Книга: Смертельные ловушки. Выживание американской бронетанковой дивизии во Второй мировой войне



Смертельные ловушки. Выживание американской бронетанковой дивизии во Второй мировой войне
Смертельные ловушки. Выживание американской бронетанковой дивизии во Второй мировой войне
Смертельные ловушки. Выживание американской бронетанковой дивизии во Второй мировой войне

Предисловие редактора русского издания

Выдержавшая за последние десять лет несколько изданий книга Белтона Купера «Смертельные ловушки» написана в стиле, крайне необычном для американского ветерана. Реалист до мозга костей, лейтенант Купер прошел от Нормандии до Эльбы с 3‑й бронетанковой дивизией Армии США. На молодого офицера произвело глубокое впечатление то, чему он был свидетелем как человек, в непосредственные служебные обязанности которого входили эвакуация и оценка возможности повторного введения в строй поврежденной бронетехники. В ходе войны автор также участвовал в полевых испытаниях новых типов американских танков, созданных слишком поздно, чтобы сыграть свою роль в этой войне. Именно это заставило Белтона Купера написать свои воспоминания в форме «взгляда снизу» на боевое применение Армией США танков в заключительной фазе Второй мировой войны в Европе. Память о том, что за ошибки в оценке тенденций мирового танкостроения и непонятную медлительность в воплощении в жизнь напрашивающихся решений были вынуждены заплатить своими жизнями многие сотни молодых американцев, была выплеснута им на страницы этой книги. Вероятно, именно поэтому она и подверглась на родине автора весьма резкой критике со стороны людей, уверенных, что любое отступление от стереотипов восхваления превосходства американской армии над любым противником является едва ли не пораженчеством. Однако я не сомневаюсь, что его мнение будет интересно многим русскоязычным читателям — в том числе и потому, что взгляд на танковые сражения Второй мировой с американской стороны является достаточно редким в мемуарной литературе. Обусловлено это тем, что роль, которую бронетанковые дивизии Армии США сыграли на поле боя, кажется не слишком значимой по сравнению с таковой для танковых соединений Советской армии и Германии.

Удивительно бодрый и трезво мыслящий для своего возраста, находящийся на пенсии Белтон Янгблад Купер, не достигший высоких чинов ветеран Второй мировой (в отставку он вышел в звании капитана), проживает ныне в маленьком городке в штате Алабама, США. Как в своей книге, так и в наших беседах в ходе работы над ее русским изданием Белтон Купер не раз стремился выразить то глубокое уважение, которое он испытывал к своим товарищам по оружию, пробивавшимся навстречу ему с другой стороны Европы, — советским солдатам. Это, несомненно, еще раз характеризует его как реалиста…

Отдельно мне бы хотелось отметить, что американское издание этой замечательной книги было выпущено при участии Стефена Амброуза — известного автора и редактора, человека, к которому я испытываю глубокое уважение. Переписываясь со Стефеном Амброузом до самой его смерти в 2003 году, я не знал тогда, что судьба предоставит мне возможность стать редактором русского издания по крайней мере одной из книг, увидевших свет при его содействии. Уверен: то, что возможность прочесть эту книгу получат теперь и тысячи русскоязычных читателей, обрадовало бы его не меньше, чем обрадовало самого автора. В заключение мне хотелось бы также поблагодарить Гарри Геймора и Роберта Форчика (США), чьи критические замечания были неоценимы в работе над русским изданием этой книги.

Сергей Анисимов

Предисловие редактора американского издания

Воспоминания Белтона Купера о его службе в 3‑й бронетанковой дивизии в годы Второй мировой войны драгоценны. Обязанности офицера связи ремонтного батальона 3‑й бронетанковой дивизии позволили автору видеть больше, чем большинству других младших офицеров. И то, чему он стал свидетелем, он описывает лучше, чем большинство других. Следуя страницам этой книги, читатель проходит через живые изгороди Нормандии и Фалезский котел к линии Зигфрида и дальше, пережив битву в Арденнах, — через Рейн, в сердце Германии.

Его рассказы наполнены яркими, живыми красками, деталями — и полны болью, страданием, ужасом и триумфом побед. Впервые я прочел воспоминания Купера еще в виде рукописи и многократно цитировал их в моей собственной книге «Граждане солдаты». Это высшая похвала, какую я только могу высказать мемуарам.

Стефен Э. Амброуз

Предисловие автора к американскому изданию

Хотя действия американских войск в Западной Европе во время Второй мировой войны описаны во множестве замечательных книг, большинство военных историков совершенно не осознают того колоссального влияния, которое оказывала на действия американских бронетанковых войск необходимость сражаться с превосходившими их технически немецкими танками. Война на европейском театре была по своей сути маневренной — это было соревнование бронетехники, доведенное до совершенства. Главным нашим оружием в этом бою был основной танк М4 «Шерман». По всем своим ключевым показателям (огневой мощи, бронированию и подвижности) «Шерман» явственно уступал более совершенным немецким танкам, с которыми сталкивался на поле боя. Это тяжкое несоответствие не только стало причиной жестоких страданий и гибели множества солдат и потерь бронетехники, но и оттянуло успешное завершение войны в Европе. Ему в основном и посвящена эта книга.

В мои обязанности входило сопровождение боевой группы в течение дня и помощь в эвакуации и ремонте поврежденной техники. Когда боевая группа становилась лагерем на ночь, нам приходилось устанавливать круговой оборонительный периметр. Почему круговой? Потому что, прорвав при наступлении фронт, группа оказывалась во вражеском тылу, практически лишенная поддержки пехоты. Также я готовил отчет о боевых потерях, куда заносились все танки и другая наша техника, подбитая за день. Этот отчет я доставлял, минуя оставленные наступающими позади немецкие части, в штаб ремонтного батальона, за 50—100 километров от расположения боевой группы. На следующее утро я возвращался в расположение боевой группы с танками и прочей техникой на замену подбитой за последние двое суток. Таким образом, пополнения поступали в боевые части в течение 48 часов после того, как последние несли потери.

С моей точки зрения, одной из величайших трагедий Второй мировой являлось то, что нашим танкистам приходилось сражаться с немцами на машинах, позорно уступавших тяжелым вражеским «панцерам». Перед высадкой в Нормандии командованию удалось убедить нас, что основной танк М4 «Шерман» — хорошая машина, вполне способная на равных состязаться с немецкой бронетехникой. Вскоре мы осознали, что дело обстоит совсем не так. Когда 3‑я бронетанковая дивизия вступила в бой, она насчитывала 232 танка «Шерман». В ходе Европейской кампании дивизия потеряла в бою 648 «Шерманов» и еще семь сотен было подбито, но после ремонта вернулось в строй. Потери, таким образом, составили 580%.

Помимо ошеломляющих потерь наших основных танков в боях, мы вынуждены были справляться и с катастрофическим износом техники в ходе повседневной эксплуатации. От места нашей высадки на берегах Нормандии, через всю Францию, вокруг Парижа, через Бельгию, через линию Зигфрида, туда и обратно в ходе немецкого контрнаступления в Арденнах, через долину Рейна, вокруг рурского котла Роуза и до Центральной Германии дивизия прошла приблизительно 2300 километров. Единственное, что, на мой взгляд, позволило части пережить сокрушительные потери и сильнейший износ оборудования, — налаженная к этому времени превосходная система полевого ремонта и снабжения. Усиленная «тяжелая» бронетанковая дивизия, подобная нашей 3‑й, насчитывала приблизительно 17 000 человек личного состава, из которых более тысячи служило в ремонтном батальоне. Если добавить к этому числу механиков из ремонтных рот двух бронетанковых и одного мотопехотного полков, а также ремонтные части трех дивизионов самоходной полевой артиллерии, батальона противотанковых самоходок, батальона зенитных орудий, саперного батальона, частей связи и прочих, также входящих в дивизию, — мы получим еще тысячу механиков. Усиленная бронетанковая дивизия насчитывала 4200 машин, включая боевую технику и автомобили. К каждой машине были приписаны водитель и помощник водителя, на плечи которых ложилось рутинное обслуживание: замена шин, траков, свечей зажигания, приводных ремней, заправка горючим и маслом. Таким образом, из 17 000 человек к ремонту техники в той или иной степени были причастны 10 400 — то есть приблизительно 61% от всего личного состава дивизии. Только сверхчеловеческие усилия этих механиков в сочетании с предельно эффективной системой материально-технического обеспечения позволили дивизии выжить в настолько суровых условиях.

Весной 1941 года, когда 3‑я бронетанковая дивизия была только сформирована, ее личный состав поступал преимущественно из юго-восточных штатов, таких как Алабама, Теннесси, Джорджия, Миссисипи, Флорида, Луизиана и Техас. Большая часть этих солдат выросла в сельской местности и имела опыт работы с сельскохозяйственной техникой вроде тракторов и культиваторов. Вторым по значению источником личного состава нам послужили штаты Среднего Запада: Иллинойс, Индиана, Мичиган, Огайо и Пенсильвания. Многие из этих призывников были родом из промышленных районов и прежде имели дело с металлообработкой. Из этих двух групп ремонтный батальон и подбирал лучших механиков, слесарей и сварщиков. Дополнительное обучение они проходили у опытных унтер-офицеров ремонтно-технической службы, многие из которых несли службу еще в Первую мировую. Более того, наиболее квалифицированные механики отправлялись в танкоремонтное училище в Форт-Ноксе или ремонтное училище службы материально-технического обеспечения на Абердинском полигоне. Перед началом боевых действий практически все наши механики имели порядка трех лет опыта работы.

В боевых условиях было практически невозможно получить замену выбывшим из строя механикам и почти так же трудно, если не еще сложнее, получить в качестве пополнения опытных танкистов. В результате перед ремонтным батальоном по необходимости вставала дополнительная задача. Мы занимались не только техническим обслуживанием, ремонтом и заменой вышедших из строя танков, но и фактическим обучением пополнений личного состава. Катастрофические потери машин и соответствующие им потери экипажей привели к тому, что в бронетанковых дивизиях не хватало толковых танкистов. Ремонтникам приходилось брать необученных рекрутов-пехотинцев, только что сошедших с парохода, и делать из них танкистов. Бывали случаи, когда весь курс обучения укладывался в несколько часов, самое большее — сутки. Такие необученные экипажи, в свою очередь, несли большие потери из-за недостатка опыта. Их гибель остается одной из великих трагедий Второй мировой, но большинство историков совершенно упускает из виду этот аспект войны. Если бы не ремонтные части и ремонтные команды бронетанковых полков, дивизия не смогла бы уцелеть и остаться действующей боевой единицей до конца войны. В этом заключается второй момент, на котором я хотел сосредоточить внимание в этой книге.

Чтобы эффективно выполнять свою работу, ремонтным ротам было необходимо действовать на позициях, расположенных максимально близко к передовой, в составе боевых групп. Эти ремроты сами отвечали за собственную безопасность, поскольку часто им приходилось обустраивать СПАМ (сборные пункты аварийных машин) и высаживать бригады, после того как оперативная группа продвинулась вперед. В каждой ремонтной роте для защиты имелось три противотанковых пушки калибра 57 мм. Их расчеты набирались из персонала ремонтных частей, прошедшего обучение в противотанковой секции штабной роты, в тылу. Эти передовые ремонтные части не только обеспечивали нашу боевую группу, но часто обслуживали и приданные корпусу пехотные дивизии. Лишенные передовой технической поддержки, эти дивизии были бы совершенно беспомощны, оставшись без оружия и машин, обслуживанием которых занимались фронтовые ремонтные части боевой группы.

VII корпус Армии США был самым мощным бронетанковым корпусом 1‑й армии, что, в свою очередь, делало его самым мощным бронетанковым корпусом во всей Западной Европе. С определенной точки зрения он во многом зависел от действий передовых ремонтных частей 3‑й бронетанковой дивизии и, таким образом, не смог бы завершить бо́льшую часть выдающихся прорывов и охватов без их помощи. Это третье и последнее, на чем я хотел бы заострить внимание читателей.



Предисловие автора к русскому изданию

22 июня 1941 года Германия напала на Советский Союз. Так началась Русская кампания — самая кровавая и разрушительная фаза Второй мировой войны. В моей личной жизни этот день также отмечен особым событием, которое привело меня к написанию этой книги. В этот день я был призван на службу в Армию США и вступил в ряды 3‑й бронетанковой дивизии в Кэмп-Полке, штат Луизиана.

К моменту поступления в армию я, как большинство американцев, практически ничего не знал о наших будущих союзниках — русских. Предыдущей весной, в мае сорокового, нас потрясла легкость, с какой немецкий «блицкриг» поставил на колени Францию. Теперь мы опасались, что и Россия быстро рухнет под натиском внезапного немецкого наступления. Но русские не позволили Германии легко вывести себя из борьбы, и уважение к ним начало расти. Новости о русских победах поддерживали нас во время обучения и тренировок. Немецкая армия терпела поражения, каких не знала с начала войны, — и наносили их русские.

Когда мы вступили в бой во Франции, наше уважение к стойкости союзников лишь усилилось. Когда сталкиваешься с ужасами войны лицом к лицу, твое восприятие времени меняется. Один английский ветеран сказал мне: «В мирное время солдат мечтает вернуться домой и строит планы на будущее. В бою солдат молится лишь о том, чтобы пережить этот день и завтра пойти в бой снова». В первые же дни сражений мы начали испытывать психологическое давление, в то время как русские и англичане воевали уже не первый год. Нас поражали стойкость и упорство союзников. Уже сама способность переносить психологическую нагрузку затяжных боев была выдающимся достижением!

Вступая на территорию врага с запада, мы знали, что русские продвигаются к сердцу немецких земель с востока. Хочу особенно подчеркнуть, что солдаты 3‑й бронетанковой дивизии не считали, будто хоть в малой степени «соревнуются» или «соперничают» с русскими солдатами за право взять Берлин. Решение о том, кто займет вражескую столицу, было принято в результате политических и военных соглашений, повлиять на результаты которых мы никак не могли. Если бы нам приказали взять Берлин, мы исполнили бы приказ, но «слава» победителей вовсе не волновала нас. Мы хотели просто разгромить врага, чтобы эта война наконец завершилась. Подозреваю, что наши русские товарищи чувствовали то же самое.

26 апреля 1945 года мы встретились с русскими в Торгау, в 80 километрах южнее Берлина. Это была первая встреча американских и советских боевых частей в ходе Второй мировой. Передовые части американской 3‑й бронетанковой и 69‑й пехотной дивизий преодолели открытую местность между реками Мульде и Эльбой и, действуя в нарушение приказа, соединились в ходе наступления с русскими частями. Эта встреча отняла у противника последнюю возможность отступить из Берлина на юг. Наши солдаты были вне себя от радости при виде русских. Союзники обнимались, плясали, менялись касками. Нам казалось, что мы встретили лучших друзей, потому что встреча с русскими солдатами значила, что для нас война в Европе окончена.

Белтон Янгблад Купер

Введение

Все военные мемуары написаны с точки зрения автора. И поскольку мой кругозор во время войны был относительно ограничен, объяснить это, я полагаю, следует с самого начала. Прежде чем попасть на фронт, в рамках обучения по программе подготовки офицеров службы материально-технического обеспечения я посещал бронетанковое училище в Форт-Ноксе. Там я не только получил основы практических знаний по ремонту и техническому обслуживанию танков и боевой техники, но и усвоил азы тактики действий бронетанковых войск. Знакомство с оперативной доктриной американских бронетанковых сил позднее, в бою, оказалось особенно ценным. Именно оно позволило мне оценить, до какой степени немецкое превосходство в технике вынуждало американских командиров импровизировать в своих тактических решениях, отступая от доктрины.

В годы Второй мировой войны в состав американской армии входили шестнадцать бронетанковых дивизий, но из этого числа лишь 2‑я и 3‑я дивизии считались «тяжелыми» бронетанковыми дивизиями. Боевой опыт доказал, что тяжелые бронетанковые дивизий способны переносить бо́льшие потери, нежели легкие, и поэтому более эффективны в крупных войсковых операциях. Вследствие этого 2‑я и 3‑я дивизии действовали единой командой, бок о бок, во всех серьезных операциях: от высадки в Нормандии и до самого конца войны в Европе.

3‑я бронетанковая возглавляла 1‑ю армию во всех этих крупных операциях. Она уничтожила больше немецких танков, нанесла врагу большие потери и захватила больше пленных, чем любая другая бронетанковая дивизия американской армии. За это отличие она заплатила тем, что потеряла больше танков, чем любая другая бронетанковая дивизия американской армии. Что касается трех боевых групп 3‑й дивизии, то из них именно Боевая группа «Би»[1] уничтожила больше всего немецких танков — и она же понесла наибольшие потери в танках. Прослужив офицером связи ремонтных частей Боевой группы Б 3‑й бронетанковой дивизии, я полагаю, что видел больше подбитых американских танков, чем любой из моих ныне живущих соотечественников.

После каждого боя ремонтные отделения выдвигались к передовой в поисках подбитых машин. Протащить заявку на танковое пополнение через штабную бюрократию было непросто, если только нам не удавалось указать координаты подбитой машины по оперативным картам, записать ее серийный номер и оценить повреждения.

Когда масштабы повреждений были определены, следовало срочно определить, возможно ли вернуть машину в строй силами ремонтных мастерских боевой группы или ее следовало бросить, с тем чтобы позднее ею занялись механики с базовых складов. В последнем случае можно было затребовать новую машину в качестве пополнения. Если машина застревала на минном поле, нам приходилось ждать, пока саперы не проделают проход для тягачей-эвакуаторов. Если мин не было, подбитый танк сразу же отправлялся на СПАМ.

День за днем заполняя отчеты о боевых потерях, я подробнейшим образом изучил все слабые места нашего основного танка, М4 «Шерман». Познакомился я и с образцами вооружения и тактическими приемами, которые использовали против нас немцы. После заката я был обязан доставить в штаб ремонтного батальона дивизии отчет о боевых потерях за день. Этот штаб зачастую размещался в пятидесяти, а то и восьмидесяти километрах от передовой. Поскольку содержавшаяся в отчетах информация, попади она в руки врагу, могла нанести нам колоссальный вред, передать ее по радио было невозможно, и приходилось перевозить ее с курьером. Отчет и другие секретные документы я прятал вместе с термитной зажигательной гранатой в фанерной коробке, размещенной на заднем сиденье моего джипа. Если бы мы попали в засаду, гранату следовало подорвать, а машину бросить в надежде, что документы уничтожит огонь.

Пространство между передовыми колоннами боевой группы и тылом дивизии носило имя «провала», а поездка через этот «провал» называлась «проходом сквозь строй». За день танковая боевая группа обходила не одну вражескую часть. И поскольку наши пехотные части, следуя за боевой группой, нередко отставали от нее на день, а то и больше, то американских солдат между передовыми частями и тылом дивизии не оставалось. Было логично считать, что любые подразделения, с которыми мы могли столкнуться на ночной дороге, будут немецкими, поэтому ехать нам приходилось с исключительной осторожностью. Мы не могли даже включить фонарик или затемненные лампы, чтобы глянуть на карту. Дорожные развилки приходилось заучивать по карте наизусть еще днем.

Мы с водителем обычно выезжали со СПАМ боевой группы после полуночи. Ветровое стекло джипа мы опускали на капот и прикрывали брезентом, чтобы оно не отблескивало под лунными лучами или в свете сигнальных ракет. На бампере была смонтирована пила из железных уголков — для защиты от проволоки, которую немцы подчас натягивали поперек дорог. Нашим солдатам на мотоциклах или в джипах такая проволока сносила головы…

Мы нашли способ передвигаться в относительной безопасности. В Европе шоссейные дороги обычно обсажены деревьями по обе стороны, и ночью, даже в облачную погоду, сквозь ветви явственно просачивается звездный свет. Мой шофер смотрел вверх под углом приблизительно 30 градусов к дороге, а я — совершенно прямо, чтобы разглядеть возможную немецкую заставу как можно раньше. Таким образом мы вполне могли держаться дороги и гнать машину на предельно возможной для джипа скорости — 105 километров в час.

Прибыв в штаб ремонтного батальона дивизии, я должен был явиться к дежурному по мастерской и передать ему отчет о боевых потерях. Я также должен был рассказать все, что мне было известно о тактической ситуации и местоположении подбитых танков и других машин. Хотя новые машины на смену подбитым поступали только через двое суток, уже тот факт, что танковый парк пополнялся каждые двадцать пять часов, позволял боевой группе поддерживать относительную боеготовность.

Чтобы еженощно в темноте преодолевать от 50 до 80 километров между передовыми позициями боевой группы и тыловым штабом рембата, я должен был четко представлять себе наше местоположение как по картографическим координатам, так и относительно других американских подразделений. Чтобы привести колонну с танковым пополнением обратно к боевой группе, я должен был представлять не только, куда направляюсь сам, но и где в этот момент находится боевая группа. Таким образом, я представлял общую тактическую обстановку в дивизии лучше, чем любой другой из младших офицеров.

Вскоре стало очевидно, что, если читать ежедневные отчеты о боевых потерях, по ним можно восстановить хронику действий боевой группы. Собранные на этом материале данные, в сочетании с моими личными наблюдениями, беседами с другими солдатами и данными из прочих документов (они перечислены в разделе «рекомендованная автором литература»), послужили основным источником информации для этой книги. Множество интересных сведений мне давали беседы с солдатами сразу по завершении той или иной операции, — конечно, если сделать поправку на склонность бойцов к преувеличениям. Сравнивая наблюдения, сделанные с разных точек зрения и полученные из многих бесед с другими солдатами, я мог составить достаточно точную картину случившегося на самом деле.

В заключение я должен сказать, что мне особенно повезло, что я смог наблюдать за действиями американской армии в Западной Европе в годы Второй мировой — и при этом выжил. На действительную службу я поступил в июне 1941 года, и наш курс в Кэмп-Полке насчитывал четыре сотни молодых офицеров. На протяжении следующих трех лет я познакомился со многими из них и с некоторыми — сошелся близко. Но из тех, кто был назначен на передовые позиции и оказался ближе моего к фронту, — будь то пехотинцы, танкисты, саперы или передовые наблюдатели артиллерии, — ни один не прошел весь путь от пляжей Нормандии до равнин Центральной Германии и не был ранен или убит. Я должен был поведать свой рассказ, потому что они этого сделать уже не смогут.

Имена и фамилии, за исключением имен высших офицеров, получивших широкую известность, были изменены.

Смертельные ловушки. Выживание американской бронетанковой дивизии во Второй мировой войне

3‑я бронетанковая дивизия в битве за Нормандию, 24 июня — 18 августа 1944 года

Смертельные ловушки. Выживание американской бронетанковой дивизии во Второй мировой войне

Контрнаступление в Арденнах, 16 декабря 1944 — 24 января 1945 г.

Смертельные ловушки. Выживание американской бронетанковой дивизии во Второй мировой войне

Замыкание Рурского котла, 30—31 марта 1945 г.

Глава 1. РАЗДУМЬЯ

Посвящается отважным солдатам 3‑й бронетанковой дивизии, отдавшим свои жизни, чтобы мы, милостью Господа Всевышнего, могли остаться в живых.

На борту танкодесантного корабля на пути к Нормандии

С несколько смешанными чувствами глядел я на спокойные воды Ла-Манша, стоя на палубе десантного корабля. Хотя волнение было незначительным, мне казалось, что тяжело груженный корабль колышется в резонанс с моим желудком. Нам советовали за два часа до погрузки принять таблетки от морской болезни, но поскольку десять дней плавания через океан я пережил безо всяких лекарств, то был уверен, что и узкий пролив я смогу пересечь без них.

Чуть раньше, когда мы только поднялись на борт десантного корабля, нас тут же проводили в офицерскую кают-компанию, где я наелся гренок с маслом и пончиков с кофе. Это явно было ошибкой, и теперь я горько пожалел о том, что принял таблетки не раньше чем мы вышли в море!

Помимо морской болезни меня мучило и глубочайшее смятение. Тревога и беспокойство перед будущим отступали перед восторгом от того, что мне предстояло принять участие в величайшей десантной операции всех времен. И в то же время я был глубоко расстроен. Глядя на заполонившие море корабли, я осознавал, что мне следовало выбрать флотскую карьеру, — но вместо этого мне предстояло служить связным офицером отдела снабжения 3‑й бронетанковой дивизии.

В первые два года обучения в колледже при Военном институте штата Виргиния я выбрал для себя в службе подготовки офицеров резерва (СПОР) курсы артиллеристов. В начале первого же студенческого года я перевелся в Мичиганский университет, чтобы исполнить свою давнюю мечту — изучать теорию военного кораблестроения и морское инженерное дело. Но поскольку курсов для офицеров флотского резерва в Университете Мичигана в это время еще не было, я согласился поступить в СПОР для армейского артиллерийско-технического и вещевого снабжения — ничего ближе к артиллерии в расписании не нашлось. Хотя занятия на курсах засчитывались как учебные часы, мне пришлось записаться и на дополнительные занятия, чтобы заработать свой диплом. К осени 1941 года в Мичиганском университете появилась программа СПОР для подготовки офицеров флота, но к этому времени я уже получил звание второго лейтенанта запаса в департаменте снабжения Вооруженных сил.

Студентам-кораблестроителям старших курсов военно-морская СПОР предлагала после выпуска мичманские посты в Бюро кораблестроения. Узнав об этом, я немедленно подал заявку, прошел, как требовалось, медкомиссию и был принят условно: формальное зачисление должно было состояться после выпуска, то есть в феврале 1942 года.

Однако во время моего собеседования с офицером из флотской комиссии обнаружилась проблема. Мне сказали, что носить одновременно армейские и флотские офицерские звания невозможно. Чтобы поступить на службу во флот, я должен был вначале уйти в отставку с армейской. Я согласился не раздумывая и попросил от него связаться с военным ведомством и запросить, чтобы меня перевели во флот. Однако все оказалось не так просто. Согласно уставу ВМФ не мог так просто потребовать моего перевода из армии — от меня требовалось вначале уйти в отставку! Однако офицер сказал, что будет рад предоставить мне рекомендательное письмо с подтверждением того, что мне предложен мичманский чин.

С этого началось мое просвещение в области правительственных бюрократических махинаций. Просто так уйти с военной службы было нельзя. Для этого следовало запросить в военном ведомстве определенные бланки, заполнить их в трех экземплярах и отослать обратно. Я подал заявку на комплект нужных бланков и принялся ждать.

В начале июня 1941 года я получил телеграмму из военного ведомства. Я жадно вскрыл ее, предвкушая радостную весть о своем переводе во флот. Но то, что я прочитал в ней, меня шокировало.

БЕЛТОНУ Я КУПЕРУ[2] ВТОРОМУ ЛЕЙТЕНАНТУ ЗАПАСА ДЕПАРТАМЕНТА СНАБЖЕНИЯ ТЧК ПОЗДРАВЛЯЮ ЗПТ СИМ ПИСЬМОМ ВАМ ПРЕДПИСЫВАЕТСЯ ЯВИТЬСЯ 22 ИЮНЯ 1941 НА ДЕЙСТВИТЕЛЬНУЮ СЛУЖБУ В 18 РЕМОНТНЫЙ БАТАЛЬОН 3 БРОНЕТАНКОВОЙ ДИВИЗИИ КЭМП ПОЛК ЛУИЗИАНА ТЧК ВЫ БУДЕТЕ ОСВОБОЖДЕНЫ ОТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЙ СЛУЖБЫ С ТЕМ ЧТОБЫ ВЕРНУТЬСЯ ПО МЕСТУ ЖИТЕЛЬСТВА В ХАНТСВИЛЛЬ АЛАБАМА К 22 ИЮНЯ 1942 ТЧК

ИСКРЕННЕ ВАШ ГЕНРИ Л СТИМСОН ЗПТ ВОЕННЫЙ МИНИСТР

Хотя я не знал тогда, что обстоятельства увеличат срок моей действительной службы и оттянут выпуск из университета до июня 1946 года, я был весьма расстроен тем обстоятельством, что мои планы создания первого в мире непотопляемого линкора только что были прикончены точным выстрелом в корму. Для меня так и осталось непонятным, почему правительство настаивало, чтобы я остался офицером снабжения в бронетанковой дивизии, в то время как ежегодно дипломы получало всего девять десятков кораблестроителей, — но целых двадцать тысяч инженеров-механиков, из которых любой мог бы занять мое место…


Было 3 июля 1944 года, и волнолом у Веймута мы миновали уже за полночь. Способность ВМС удерживать танкодесантные корабли в некотором подобии строя произвела на меня большое впечатление. Сам же я с трудом мог различить в темноте смутные очертания кораблей впереди и позади нашего собственного.

Внезапно морская болезнь скрутила меня с новой силой.



— Купер, какого черта с тобой творится? — поинтересовался один из моих приятелей.

— Рыб кормлю, черт побери! А на что это еще похоже?

Не вцепись я обеими руками в каску[3], я бы и ее пожертвовал соленым глубинам. В холодном поту осел я на палубу, ожидая следующего спазма, но тошнота, к счастью, вскоре миновала.

Пересекая Атлантику

С моей стороны было вполне естественно сравнивать путь через Ла-Манш с путешествием через Атлантический океан на борту транспорта «Джон Эриксон».

Мы отплыли из Нью-Йорка 5 сентября 1943 года в составе крупнейшего к тому дню войскового конвоя в истории Второй мировой. Нападения «волчьих стай» немецких подводных лодок на американские конвои достигли наибольшей частоты весной сорок третьего и сейчас понемногу шли на спад. Но руководство флота рисковать не собиралось: было известно, что в Норвежском море находится линкор «Тирпиц», а также несколько крейсеров и подводных лодок.

В состав конвоя входило 9 транспортов, на борт которых были погружены 3‑я бронетанковая и 101‑я воздушно-десантная дивизии, которым предстояло сыграть важную роль в битве за Нормандию и последующем прорыве, а также многочисленные отдельные подразделения артиллерии, медицинских войск и службы снабжения. Кроме них, в состав конвоя также входили 9 флотских танкеров, загруженных горючим и припасами для готовящегося вторжения, а эскорт состоял из линкора «Невада» и 9 эсминцев.

Когда наш транспорт выходил из Гудзонова пролива, я стоял на кормовой палубе вместе с двумя тысячами солдат, выбравшихся под ясное сентябрьское солнце. Глядя назад, мы могли видеть, как скрывается за горизонтом голова статуи Свободы. Этот последний взгляд на Нью-Йорк глубоко поразил меня, да и остальных солдат. Уверен, многие из нас в ту минуту гадали, когда нам доведется вновь увидеть родные берега — и удастся ли это нам вообще.

Меня разместили в одной каюте с еще пятью первыми лейтенантами. На площади в три на три метра[4] разместились две трехэтажные койки, а также втиснутые сюда же туалет и душ, в котором текла морская вода. Невзирая на тесноту, наше жилище казалось роскошным в сравнении с кубриками для рядовых — там, в трюме, койки ставили стеллажами по пять в высоту. Мне досталось место на верхнем этаже по правому борту, у закрашенного иллюминатора. Там было вполне удобно, и бессонница меня не мучила, невзирая на привычку моих приятелей-лейтенантов играть то в кости, то в покер далеко за полночь.

На пятый день плавания, на полпути через Атлантику, я крепко спал на своей койке, когда около полуночи меня разбудил грохот далекого взрыва и сразу за ним — еще двух. Спрыгнув с койки, я босиком, в своих длинных трусах, выскочил в коридор, опередив товарищей, которые едва пытались проснуться от своего почти летаргического сна, свалившего их после поздней игры в покер вчерашним вечером.

Выскочив на палубу через двойные занавеси затемнения, мы увидали на горизонте сияющий огнями корабль. Первым моим предположением (конечно, оно было не вполне логичным) являлось то, что в один из транспортов конвоя попала торпеда и капитан зажег прожектора, чтобы помочь спастись солдатам на борту. Вскоре стало очевидно, что корабль стоит на месте: конвой продолжал двигаться, и огни скрылись за кормой. Больше ни взрывов, ни чего бы то необычного не случилось, и мы понемногу разошлись по каютам, отсыпаться.

На следующее утро транспорт гудел от слухов и предположений. Солдатский «испорченный телефон» работал на полную мощность. Самое логичное предположение высказал военно-морской офицер, занимавший должность старшего артиллериста транспорта, — он заявил нам, что освещенный корабль наверняка был госпитальным судном, которое возвращалось в Штаты из Англии. Такие суда, выкрашенные в белый цвет и отмеченные красным крестом во весь борт, ночами шли с включенными огнями, чтобы не стать случайной жертвой немецких подводных лодок; более того, союзники сообщали немцам, когда такие суда выходили в открытое море. Согласно Женевской конвенции, госпитальные суда, как не участвующие в боевых действиях, имели право невозбранного прохода под защитой Международного Красного Креста.

Всякий раз, когда курсы госпитального судна и конвоя пересекались, корабли и суда конвоя расходились, чтобы дать ему дорогу. Зная об этом, командиры немецких субмарин ночами всплывали и следовали за плавучим госпиталем по пятам, маскируя шум собственных двигателей рокотом его винтов. Таким способом подводная лодка приближалась к конвою без опасности для себя, после чего могла его атаковать. Чтобы предотвратить это, военные моряки союзников взяли за правило сбрасывать несколько глубинных бомб позади каждого госпитального судна, приближающегося к конвою.


Каждому из спавших в трюмах нашего транспорта рядовых выделялось пространство объемом 60 × 60 × 180 см — причем и на него, и на его вещмешок. В этот мешок длиной в 91 см и поперечником в 46 см помещалось все личное имущество солдата. Понятно, что на своей койке солдату было тесно. Двойная загрузка транспорта означала, что 12 часов солдат проводил на койке, а следующие 12 — на палубе. И всюду, куда бы он ни подался, ему приходилось таскать за собой вещмешок, потому что вернуться на ту же самую койку могло не получиться.

Каждую из секций палубы патрулировала военная полиция (ВП). Как-то раз один рядовой выбрался на палубу, привалил вещмешок к двери служебки и устроился рядом с приятелем погреться на солнышке, пока день не подошел к концу. Но не успел он устроиться поудобнее, как к нему подошел сержант из ВП и потребовал освободить доступ к двери. Подчинившись, рядовой вместе с мешком переместился на единственное свободное к этому времени место — у поручней.

Пару минут спустя мимо прошел молоденький второй лейтенант и заметил, что солдат привалился к поручням под спасательной шлюпкой. Лейтенант заявил, что рядовой загораживает дорогу к трапу, а это не лучшая затея в случае, если корабль начнет тонуть.

— Сержант из военной полиции приказал мне перебраться сюда, — ответил рядовой, — чтобы я не загораживал двери.

— А мне плевать, что там сказал сержант, — ответил лейтенант. — Возвращайся обратно. Здесь нельзя.

Рядовой отволок свой мешок обратно к двери. Но едва успел он присесть и заговорить с приятелем, как мимо опять прошел сержант из военной полиции.

— Рядовой, я же сказал тебе оттащить свой мешок к поручням!

— Сержант, я так и сделал, но какой-то второй лейтенант заявил, что у поручней сидеть не разрешается, и отправил меня обратно.

— А мне плевать, что там говорил какой-то лейтенантишка[5]! — ответил сержант. — Я дежурный по этой палубе, и ты у меня потащишь свой мешок обратно, как я тебе говорил с самого начала.

Обозленный солдатик переполз обратно к поручням. И, как следовало ожидать, пару минут спустя второй лейтенант снова проследовал мимо.

— Рядовой, я, кажется, приказал оттащить мешок от поручней!

— Лейтенант, я так и сделал, но сержант приказал мне двигаться обратно.

Но молодому лейтенанту попала вожжа под хвост.

— Сию секунду убери этот чертов мешок от поручней! И я не собираюсь больше повторять это тебе, понял?

— Так точно, сэр!

Солдат вместе с мешком переместился обратно к двери.

— Я уже сыт по горло, — сказал он приятелю. — Если мне снова придется таскать чертов мешок, я его просто вышвырну в океан!

Очень скоро на палубе опять показался сержант из ВП. Завидев солдата с мешком у дверей служебки, он пришел в бешенство.

— Черт побери, рядовой, в последний раз приказываю убрать этот чертов мешок к поручням!

— А больше и не нужно, сержант, — отрапортовал солдат. — Это будет последний раз!

С этими словами он поднялся на ноги, подхватил свои пожитки, спокойно подошел к поручням и перебросил мешок через поручни — за борт. Сержант оцепенел. Все рядовые вокруг разразились аплодисментами под вопли: «Давай, солдат, давай, молодец!»

Тем же вечером собралось специальное заседание трибунала. Солдата судили и признали его виновным в порче казенного имущества.


Итак, я был на борту танкодесантного корабля, пересекающего Ла-Манш. Подремав недолго, я почувствовал себя намного лучше. Сколько мог видеть глаз, вокруг теснились суда. Большая часть боевых кораблей отошла на восток, к зоне высадки «Голд», или на запад — к зоне «Юта», чтобы поддержать, соответственно, британские части или наш VII корпус. Поскольку противник в зоне «Омаха» к этому моменту был оттеснен на пятнадцать километров от побережья, угрозы прямого артиллерийского огня в этом районе не было.

Танкодесантные корабли лениво кружили по волнам, ожидая сигнала приблизиться к берегу. Шел двадцать девятый день с начала высадки в Нормандии, и все бои в собственно зонах высадки уже давно прекратились. Оставалась угроза со стороны вражеских самолетов, но меня уверили, что от них мы вполне защищены.

Не прошло и нескольких минут после этого заявления, как над пляжем пронесся одинокий «Ме‑109». Хотя боевые корабли уже отошли, казалось, что сотни огромных брандспойтов плеснули текучим зенитным огнем. Струи трассеров опадали пологими дугами, тщетно пытаясь нащупать свою мишень. И все же самолет не отвернул, покуда не скрылся из виду. Позднее я выяснил, что это был самолет-разведчик, повторявший свой подвиг по несколько раз на дню. Хотя ночами в небе Англии я видел вражеские разведчики в лучах прожекторов, тот раз был первым, когда я увидал противника в настоящем бою. Фейерверк получился как на 4 июня![6]


Со своим приятелем Эрни Ниббелинком, попавшим на соседний с нашим танкодесантник, я поспорил, что первым окажусь на берегу. Все мы должны были высаживаться в секторе «Фокс-Ред» зоны «Омаха» и ждали только сигнала диспетчера зоны. Капитаны танкодесантных кораблей, похоже, сами бились об заклад, кому удастся первым достичь пляжа. Едва получив сигнал, корабли покинули строй и направились к берегу. На подходе к пляжу наш танкодесантный корабль шел с максимальным дифферентом на корму. Примерно в двухстах метрах от берега был брошен носовой якорь, после чего танкодесантник на полном ходу врезался в пляж. Поскольку на берегу десантные корабли наиболее уязвимы, все было сделано для того, чтобы разгрузиться и отойти от пляжа как можно быстрее.

Мы все собрались в трюме и готовились к высадке, прогревая моторы джипов. Днем раньше я задержался с погрузкой, насколько мог, чтобы оказаться поближе к кормовым дверям и обогнать Эрни с высадкой. Но ему, похоже, пришла в голову та же идея: когда я выехал на рампу, он был уже несколько впереди меня. Однако между рампой и линией прибоя оставалось добрых девять метров, и пересекать ее следовало вброд. Считалось, что никакой проблемы это не составляет: мы заранее подготовили машины к преодолению водных препятствий до метра глубиной. Джип Эрни первым сорвался с края рампы и… тут же ушел под воду целиком. Оказалось, что десантный корабль встал прямо перед снарядной воронкой, — и джип пришлось вытаскивать бульдозером. Нет нужды говорить, что первым до берега добрался я, выиграв пари у Эрни.

Мне казалось, что высадка была организована безупречно. На берега Нормандии в день ступало в среднем тридцать тысяч свежих бойцов и ложилось больше грузов, чем поступает в Нью-йоркский порт. При этом пляжи оставались усеяны бесчисленными выгоревшими корпусами танков, полугусеничных бронетранспортеров и другой техники, словно капризный ребенок-великан поломал и со злостью расшвырял свои игрушки.

Движение на дорогах тоже регулировалось отменно, и мы быстро покинули место высадки. Сквозь дюны бульдозерами было проложено множество подъездных дорог, выходивших на мощеную дорогу в глубине берега, — и по одной из них мы и направились. Обе обочины подъездных дорог и дороги на запад были отмечены желтой лентой. На всех поворотах и съездах стояли предупреждающие знаки: «До изгороди мин нет». Следовало быть очень осторожным, когда съезжаешь с обочины или пересекаешь любое поле, не расчищенное до того саперами. Многие джипы подрывались на минах: машины сгорали, пассажиры гибли. С опаской продвигались мы к нашему первому полевому лагерю на южных окраинах Изиньи.

Изгороди и бокажи

Южная часть полуострова Котантен — это страна бокажей. Именно отсюда происходили захватившие Англию в XI столетии норманны. Сейчас процесс пошел в обратную сторону.

В мирное время эти края имели почти сказочный вид. Прелестные, изящные, крошечные деревеньки прятались среди пологих холмов. Деревеньки были окружены полями, а поля — разграничены живописными изгородями. Эти-то изгороди и стали смертоносными капканами для американской армии.

Почвы в Нормандии плодородные, жирные, лишенные ледниковых валунов. Из-за отсутствия камня нормандские фермеры, вместо того чтобы возводить стены, разделяющие их поля (не больше трех акров каждое), разделяли их живыми изгородями и рядами деревьев. Корни глубоко вцеплялись в землю и удерживали ее от размывания. За семь веков норманнского владычества эрозия разъела почву, превратив полезащитные полосы в настоящие земляные валы высотой от почти двух до двух с половиной метров и с толщиной у основания в три — три с половиной метра. Проломить эти естественные заграждения, укрепленные корнями деревьев и кустов, не мог и танк.

Территория этих так называемых бокажей простиралась от зоны высадки «Омаха» через всю Нормандию на расстояние от 15 до 180 километров. Более труднопреодолимой преграды для высокоподвижных танковых и мотопехотных частей не могли бы придумать и немецкие генералы. Даже прославленные линии Мажино и Зигфрида выглядели рядом с ними бледно.

Но, невзирая на местность, выбор Нормандии в качестве места высадки оказался удачным. Северо-запад Франции отделяют от остальной территории страны реки Сена и Луара. Пересечь их можно только по мостам. А Нормандия и полуостров Котантен находятся на крайнем северо-западе этого региона. На протяжении полугода перед вторжением ВВС союзников систематически бомбили все мосты через Луару и Сену. Ночами немцы восстанавливали сообщение, а на следующий день самолеты союзников разрушали их вновь.

В то же самое время массированным бомбардировкам подвергался район Па-де-Кале, а в устье Темзы происходило ложное сосредоточение сил. Такая уловка, очевидно, сработала: Гитлер был убежден, что основным плацдармом вторжения станут окрестности Па-де-Кале, даже после того, как высадка в Нормандии состоялась. От мысли, что десант в Нормандии — это отвлекающий маневр, он отказался только в вечер перед прорывом у Сен-Ло. Лишь тогда он позволил бросить в бой танковые дивизии, сохраняемые в резерве в ожидании высадки десанта у Па-де-Кале. К счастью для союзников, это решение запоздало.


Спланирована и выполнена операция «Оверлорд» («Властелин») была блистательно. Согласованность действий военно-морского флота, сухопутной армии и военно-воздушных сил была безупречной. Снабжение всем необходимым было отлично скоординировано. Было несомненным, что огромное внимание было уделено решению даже самых незначительных проблем. Перед днем «Д» всем командирам взводов раздали брошюрки под названием «Invade Mecum» («вторгайся со мной»). В них содержались подробные планы всех деревень и поселков в Нормандии с указанием самых важных строений — дома мэра, муниципалитета, телефонной станции и коммунальных служб. В некоторых случаях указаны были даже имена мэра и директора коммунальных служб. Такие буклеты оказались для боевых частей бесценным источником информации.

И невзирая на все планирование, невзирая даже на то, что и в Англии есть живые изгороди, колоссальный оборонительный потенциал бокажей каким-то образом остался незамечен. Если даже отделы G2 и G3[7] и были осведомлены о нем, до боевых частей, которым приходилось преодолевать эти чудовищные препятствия, информация не дошла. Живые изгороди Нормандии стоили американцам немало крови и разбитых танков.


Первый лагерь нашего ремонтного батальона был разбит в полях, примерно в полутора километрах южнее Изиньи. Машины по одной съезжали с дороги между двух желтых меток и выстраивались по окружности поля. Нам пришло в головы, что живая изгородь может послужить отличным укрытием. Тогда мы еще мало понимали, как дорого обойдется нам подобный камуфляж.

Все жутко боялись мин, особенно противопехотных. С течением времени у нас, однако, развилось некое шестое чувство, предупреждающее об опасности.

Под покосившимся навесом у живой изгороди в углу поля, куда мы заглянули, нашли убежище молодая француженка и ее маленький сын. Они бежали из Изиньи, когда начался бой, и с тех пор скрывались здесь. Исхудавшие, они были, однако, вполне здоровы. Мы накормили обоих и передали их военной администрации, которая занималась эвакуацией беженцев. Эти французы — первые встреченные мною — поразили меня жизнестойкостью и способностью прилаживаться к самым примитивным условиям.

Боевая группа А: бой у Вилье-Фоссара

Не успели мы обустроиться, как нас вызвали на инструктаж по тактике, которую немцы, скорей всего, используют против нас среди живых изгородей. Противник полностью окружал телефонным проводом периметр нескольких расположенных близко друг к другу полей. Будучи выбит с одного поля и отступив на следующее, он мог в любом месте подключиться к кабелю и немедленно вызвать минометный огонь на только что оставленный участок. Способность врага практически мгновенно вызывать артиллерийский и минометный огонь сокрушительно действовала на нашу пехоту и танки, только что отбившие очередное поле.

При французской деревне Вилье-Фоссар, на юго-востоке от Эреля на реке Вир, немцы почти на три километра продвинулись в зону ответственности 29‑й дивизии. Боевой группе А (БгА), прибывшей на десять дней раньше Боевой группы Б, было приказано захватить Вилье-Фоссар и ликвидировать немецкий «клин». После трех лет подготовки дивизия впервые вступила в бой.

Боевая группа делилась на три оперативных, причем каждая из последних включала в себя усиленный танковый батальон и части пехотной и артиллерийской поддержки. Атака началась утром 29 июня; две опергруппы наступали параллельно вдоль дороги, по обе ее стороны, третья оставалась в резерве. Каждой из атакующих групп было придано по бульдозерному танку[8] для прорыва через живые изгороди. Вначале обе группы продвигались бойко, но вскоре они попали под шквальный огонь легкого стрелкового оружия, минометов и противотанковых средств немецкого усиленного пехотного батальона. Два бульдозерных танка были подбиты в самом начале операции, и единственным способом прорваться через живые изгороди стало использование взрывчатки.

Тогда мы впервые столкнулись со смертоносным сочетанием бокажей и немецкого оружия ближнего боя — панцерфаустами. Применяемые одиночными и даже не слишком подготовленными бойцами, панцерфаусты были идеальным оружием для боя в тесноте бокажей. После того как две дюжины танков были выведены из строя, стало ясно, что единственный способ преодолеть живую изгородь — это заложить под нее взрывчатку и подорвать огромный по ширине участок, чтобы могли проехать оставшиеся танки. Взрыв, само собой, подсказывал немцам, где появится противник, и те могли сосредоточить огонь на этих участках — с убийственной эффективностью.

Два дня жестоких боев потребовалось БгА, чтобы выполнить боевую задачу и отступить. Группа потеряла 31 танк, 12 других машин и 151 человека — тяжелые потери для подобной операции, — но полученный командованием опыт в следующих сражениях спас множество жизней и немало танков.

При разборе этой операции командующий дивизией генерал Лерой Уотсон выказал озабоченность не только нашими потерями, но и тем, что на поле боя было оставлено несколько подбитых танков. Хотя в распоряжении ремонтников 32‑го бронетанкового полка имелся бронированный эвакуатор Т2[9], генералу дали понять, что часть подбитых танков оказалась за линией фронта, а другие — на ничейной земле между нашими позициями. Сгоревшие, они не подлежали восстановлению, и рисковать жизнями солдат ради того, чтобы их отбить, не стоило. Полковник Джозеф Коуи, увидев в этом возможность увеличить престиж ремонтного батальона, заявил генералу, что если бронетанковые полки не могут вытащить танки при помощи своих Т2, то этим займутся его ремонтники.

Коуи, выпускник Вест-Пойнта, очевидно, показал себя во время учебы достаточно хорошо, чтобы попасть в службу снабжения. Он немало этим гордился и, видимо, был крайне озабочен тем, что его менее толковые однокурсники, попавшие в пехоту и артиллерию, продвигались теперь по службе значительно быстрее его. Эвакуацию подбитых танков он рассматривал как возможность показать, на что способны снабженцы.

Поскольку в ремонтном батальоне эвакуаторы Т2 не состояли, Коуи отправил на задание танковый буксир М25 — тяжелый шестиколесный полноприводный тягач[10]. Вероятно, ни одна другая машина не подошла бы для этого хуже. Вместе со своей маленькой оперативной группой полковник отправился по дороге Изиньи — Вилье-Фоссар: впереди М25, за ним джип с полковником, еще одним офицером и шофером, и 3/4‑тонный грузовик для перевозки боеприпасов, где сидела ремонтная бригада.

Если не считать минут тяжелых боев, над передовой обычно стояла глухая тишина. Так было и в тот день. Когда кавалькада подкатила к последнему блокпосту, рев 250‑сильного мотора М25 вызвал немалое смятение. На КПП колонну остановил рядовой-пехотинец, который предупредил, что впереди противник.

В этот момент из живой изгороди выполз грязный, растрепанный солдат с автоматом Томпсона в руках.

— Какой дурак подсказал тебе притащить сюда этого урода?! — заорал он на водителя.

Полковник выпрыгнул из джипа и подошел к кабине тягача:

— Это я приказал, черт побери!

— А ты что за хрен?! — взвыл молодой боец, нервным движением передергивая затвор своего «томпсона».

Камуфляжная сетка на каске не закрывала его знаков различия — он был капитаном. Было заметно, что он нервничает: его часть только что побывала под сильным минометным обстрелом. И он был в ярости от того, что какой-то олух пригнал к нему огромный, шумный тягач, навлекая очередной обстрел и рискуя жизнями людей только для того, чтобы эвакуировать никому не нужные сгоревшие танки.

— Я полковник Коуи, 3‑я бронетанковая дивизия, и я прибыл эвакуировать наши танки!

С безучастным выражением на лице капитан направил дуло автомата прямо на полковника.

— Даю тебе пятнадцать секунд на то, чтобы развернуть свою таратайку и убраться отсюда. Если ты этого не сделаешь, я вышибу тебе мозги.

Полковник, с которым никогда прежде не разговаривали в таком непочтительном тоне младшие офицеры, скомандовал разворачивать колонну и уезжать. Уже по дороге в Изиньи Коуи осознал, какой спектакль устроил, и сообразил, что капитан поставил на риск подвергнуться суду военного трибунала против шанса быть убитым в бою. Коуи был так унижен, что ни разу потом не упомянул произошедшее, но многие считали, что этот случай спас жизни многих офицеров и солдат нашего ремонтного батальона.

Глава 2. ПЕРВЫЕ БОИ

Действия Боевой группы Б при Эреле, Пон-Эбере и на Вентских высотах

Восьмого июля, после обеда, мой непосредственный командир майор Арлингтон, начальник мастерской ремонтного батальона, приказал мне прибыть к 17.00 в штаб Боевой группы Б (БгБ). Каждое подразделение боевой группы имело своего офицера связи, и нас, вместе с офицерами штаба, собрали на инструктаж у командующего БгБ генерала Боуна.

В кратком вступительном слове генерал известил нас, что мы готовы применить к делу долгие годы боевой подготовки. По его мнению, войска находились в полной готовности, боевой дух был на высоте, а оснащение можно было считать превосходным. Я с некоторой тревогой вспомнил катастрофические потери, которые БгА понесла в первом же бою. Однако к нам только что поступило несколько новых танков М4А1 с орудиями калибра 76 мм, которые, по моему мнению, должны были лучше показать себя против немецкой бронетехники. Во всяком случае, они должны быть более эффективны, нежели короткоствольные 75‑мм пушки М2.

Разведка доложила о перемещениях противника и представила данные о германских позициях вдоль реки Вир, а также к югу и северу от Эреля. Затем отдел ОБП проинструктировал нас относительно общего плана операции. Как оказалось, линия фронта к северу и западу от Сен-Ло (ключевым центром связи между подразделениями 7‑й армии вермахта) была крайне извилиста, и перед собственно штурмом города следовало захватить определенные высоты в его окрестностях. Захватить Сен-Ло было критически необходимо, чтобы вырваться из Нормандии.

Оперативный план требовал в первую очередь занять высоты к северо-западу от города. 30‑я дивизия уже начала атаку этим утром, переправилась через Вир близ Эреля и, продвинувшись почти на три километра, заняла оборонительные позиции вокруг деревни. Боевая группа Б должна была переправиться через Вир в ночь на 9 июля и встать лагерем за позициями дивизии, прежде чем предпринять наступление на рассвете. Предполагалась, что эта операция несколько спрямит линию фронта и позволит 1‑й американской армии штурмовать Сен-Ло с более удобных позиций.

После инструктажа я доложил об услышанном майору Арлингтону. Примерно к восьми часам вечера на дороге Изиньи — Сен-Ло начали выстраиваться автоколонны. Группа офицеров связи формировалась сразу же за штабной колонной.

Наступление более походило на дорожную пробку: то встали, то поехали. По мере того как мы продвигались вперед по дороге и колонна прирастала, поддерживать уставной интервал между машинами становилось невозможно. К этому времени мы уже привыкли, что наши батареи периодически открывают огонь по немецким позициям. Чем ближе мы подъезжали к перекрестку с дорогой от Эреля на Ле-Дезер, расположенному в восьми километрах южнее Изиньи, тем сильнее становилась пальба.

Внезапно послышался нарастающий гул и три взрыва — немецкие снаряды рвались в роще приблизительно в девяноста метрах справа от нас. До этой минуты стрельба велась только с нашей стороны; теперь война повернулась и иной стороной. Под артогнем оказались мы сами.

Добравшись до перекрестка, колонна повернула направо, в направлении Эреля. Артиллерийский огонь противника становился все более мощным, впрочем, я не уверен, целились ли в нас или в пехоту. Так или иначе, а колонна, то растягиваясь, то сжимаясь на манер аккордеона, продвигалась к эрельскому мосту.

В какой-то момент я обнаружил себя во главе группы связи, прямо за принадлежащим БгБ полугусеничным бронетранспортером медицинской службы с красным крестом на борту. Я рассудил, что, если держаться к нему поближе, будет надежнее. Несмотря на все усиливающийся артиллерийский огонь противника, меня странным образом успокаивал дневной инструктаж, согласно которому БгБ должна была вступить в настоящий бой только следующим утром.

На подъездах к мосту, в сотне метров от окраины Эреля, мы проехали мимо старого трактира. Дом горел, на широком дворе, поблизости от брошенного джипа, валялись обнаженные тела двоих молодых американских солдат. Похоже было, что они укрылись от обстрела во дворе трактира, но снаряд ударил в стену дома, и взрывную волну отразило прямо на них. Удар вышвырнул обоих из машины и сорвал с них одежду. Страшно обожженную кожу покрывали багряно-черные пятна. Отсветы пожара плясали на телах, превращая их в сюрреалистически раскрашенные куклы. Отвернувшись, я заметил, что Смита, моего шофера, тоже мутит. Этим солдатикам даже в смерти не досталось хоть капли человеческого достоинства. Меня захлестнули омерзение и почти нестерпимая тоска. Мы оба (и я, и шофер) в ту минуту чувствовали себя очень смертными…

Прямое попадание немецкого снаряда снесло часть одного из пролетов каменного моста через Вир. Танки и полугусеничные бронетранспортеры по-прежнему шли через мост, но колесные машины пересекали реку по наплавному мосту в сотне метров ниже по течению. Перебравшись через мост, мы снова присоединились к танковой колонне, но военные полицейские пропускали машины по одной, загоняя их в интервалы между тяжелой техникой. Поэтому грузовик медицинской техники мне пришлось пропустить вперед. Когда нам дали наконец отмашку, перед нашим джипом оказался приписанный к штабу БгБ средний танк. Не уверен, к лучшему оно было или к худшему.

Колонна двигалась по узкой дороге, огибавшей с севера невысокий холм в центре городка. По обе ее стороны барьерами воздвигались живые изгороди. И стоило нам въехать в этот коридор, как воцарился кромешный ад. В тот момент мы не знали, что, как раз когда мы начинали переправу, немцы контратаковали к северу и к югу от города. Покуда колонна протискивалась узкой дорогой, мы находились между американскими и немецкими позициями: противник скрывался за живой изгородью с севера, наши — с юга.

По счастью, насыпи в основании живых изгородей были высоки, и стрельба велась в основном над нашими головами. Колонна медленно змеилась вверх по склону холма. Внезапно над башней переднего танка просвистел немецкий снаряд, который разорвался, врезавшись в ствол дерева по другую сторону живой изгороди. Хотя верхний башенный люк был открыт, командир танка не пострадал, поскольку был укрыт башенной броней с головой.

Хотя дело было ночью, на проселочной дороге, большая часть окрестных домов полыхала, и огни пожаров позволяли кое-как оглядеться. Мы не рисковали включать даже светомаскировочные фары, и приходилось быть очень осторожными, чтобы не столкнуться со впереди идущей машиной. Нам было проще: танк, за которым мы следовали, был так велик и шумен, что держаться от него на безопасном расстоянии было нетрудно. Зато нам приходилось быть внимательным, чтобы не позволить лейтенанту Фостеру, офицеру связи из 23‑го бронетанково-инженерного батальона, протаранить наш джип своим.

Когда мы добрались до вершины холма, военный полицейский указал нам участок по левую руку от дороги, где оказался лагерь штаба Боевой группы Б. На каком основании квартирьер выбрал именно его, было непонятно: обращенный к противнику пологий склон холма находился под прямым обстрелом немецкой артиллерии. Вдобавок это был сад: вражеские снаряды рвались в ветвях, осыпая землю ливнем смертоносных осколков.

Мой шофер, Смит, остановил машину на самом краю участка. Выбравшись наружу, мы принялись окапываться. Кремнистый известняк под ногами с трудом поддавался лопате, но мы рыли изо всех сил — саперной лопаткой, киркой и даже собственными касками. Всякий раз, как слышался вой летящего снаряда, мы ныряли головами в окоп. Должно быть, мы походили в те минуты на пару страусов, уткнувшихся клювами в песок и выставивших в воздух зады.

Уже позднее мы узнали, что немцы в ту ночь исхитрились взгромоздить 75‑миллиметровую противотанковую пушку PAK 41 на церковную колокольню в четырехстах метрах от нашего лагеря[11]. А поскольку колокольня была выше нашего холма, противник мог стрелять по нам прямой наводкой. Если бы не покров темноты, весь штаб БгБ был бы стерт с лица земли.

За два часа тяжелого труда мы со Смитом выдолбили себе окоп на двоих: шириной почти в метр, длиной почти в два, а глубиной — сантиметров в тридцать — тридцать пять: то есть достаточно большой, чтобы защитить не только наши макушки, но и задницы. Ближе к рассвету один из наших танкистов засек пушку на колокольне и вывел ее из строя одним выстрелом. После этого интенсивность обстрела заметно снизилась.

На восходе солнца БгБ выдвинулась вперед и атаковала по расходящимся направлениям. По мере того как боевые части продвигались на юг, артиллерийский огонь на нашем участке в значительной мере стих. Мы выбрались из окопа и огляделись. Под живой изгородью рядом с нами лежали двое погибших пехотинцев из 30‑й дивизии — убитых, очевидно, прошедшей ночью. Мы кликнули санитаров, но тем оставалось только вызвать похоронную команду, чтобы та убрала тела.

Я занялся поисками майора Дика Джонсона, командира ремонтной роты 33‑го бронетанкового полка. Как старший офицер службы снабжения в боевой группе, он в первую очередь нес ответственность за немедленную эвакуацию нашей подбитой техники. Мне же по должности полагалось согласовывать с ним действия службы снабжения. Здоровяк-майор отличался хорошим чувством юмора и заслужил глубокое уважение подчиненных своей компетентностью. Я прошелся по лагерю, окликая майора по имени, и вдруг услышал голос из-под легкого танка:

— Купер, где вы там?

Я заглянул под танк. Майор лежал, закутавшись в спальник, рядом с танкистами.

— Майор, какого черта вы там делаете?

— Заполз сюда вчера, когда пытался укрыться от тех снарядов, которые рвались в воздухе. А вы как думали?

Взглянув на танк, я увидел, что на его лобовой плите висит 45‑килограммовый заряд тола, приспособленный для прорыва живых изгородей.

— Вы не заметили, — спросил я, — что на этом танке укреплен заряд для подрыва бокажей?

— Если бы его задело осколком, нас бы всех разнесло в клочья! — пробормотал майор, поспешно выползая из-под танка. — Черт, если бы я ее заметил, на милю бы сюда не подошел!

Первый сборный пункт аварийных машин (СПАМ) мы организовали на южном склоне того же холма, у дороги, проходившей через Эрель в направлении шоссе Сен-Жан-де-Дэ. К 9.00 тягачи-эвакуаторы Т2 ремонтников 33‑го полка начали подвозить первые танки, подбитые в начале боя. Первой жертвой оказался средний танк М4, при этом тело одного из танкистов так и оставалось внутри. По словам выживших членов экипажа, их подбили на шоссе. Немецкие артиллеристы, судя по всему, не стали стрелять, покуда танк не приблизился к ним буквально на полсотни метров, после чего всадили в танк два 75‑мм бронебойных снаряда из противотанковой пушки PAK 41. Заметить настолько приземистую пушку было почти невозможно, покуда не наедешь на нее… Первый снаряд перебил ведущий вал М4, обездвижив танк. Второй ударил по касательной в лобовую броню башни над головой стрелка, убив его на месте.

Избегая смотреть на тело в башне, я вскарабкался на нее, чтобы оценить причиненный танку ущерб. Второй снаряд попал в башню на вершине большой кривизны, где толщина брони составляла от 63 до 88 миллиметров, а угол падения снаряда на броню составлял не более 15°. На офицерских курсах нас учили, что критический угол составляет 38°, если он ниже — снаряд обычно рикошетирует. Особенно верно это было по отношению к снарядам американских танковых пушек М2, с их низкой начальной скоростью.

Осмотрев лобовую часть танка, я обнаружил, что первый снаряд попал в главную передачу — тяжелый броневой короб, содержавший в себе трансмиссию и дифференциал, соединенный с гусеницами. Снаряд попал прямо в вершину короба главной передачи в точке, где толщина брони была максимальна, составляя приблизительно 115 миллиметров. Он пробил броню, прошел через 30‑сантиметровый слой машинного масла (значение вязкости которого составляло 50), перерубил стальной карданный вал толщиной в 140 миллиметров, затем прошел еще через 20 или 25 сантиметров машинного масла и пробил 25‑миллиметровую броневую плиту, защищающую отделение водителя танка сзади. К этому времени он потерял всякую пробивную силу и уткнулся в пол под сиденьем — между ногами у водителя. Поскольку снаряд был бронебойный, он даже не взорвался. Что касается второго снаряда, то хотя он и срикошетировал, силы его удара оказалось достаточно, чтобы проломить в броне щель шириной в семь сантиметров и длиной около двадцати пяти. Стрелка убила взрывная волна, которая прошла прямо через его смотровую щель. Стало ясно, что починить танк в полевых условиях не удастся — следовало выточить новые опоры. Машину пришлось оттаскивать в ремонтную роту.

Пороки танка М4 «Шерман»

К этому времени на СПАМ поступило уже немало танков с разнообразными повреждениями. Те, что были эвакуированы из колонны, шедшей по шоссе Сен-Жан-де-Дэ — Сен-Ло, пострадали в основном от противотанковых орудий и огня танков противника; те же, что поступали с направления Эрель-Пон-Эбер, были, как правило, подбиты немецкими противотанковыми гранатометами — панцерфаустами. Они легко пробивали броню наших танков, невзирая на ее усиление напротив сиденья водителя и снарядных полок по бокам. Становилось очевидно, что панцерфаусты мощнее наших, американских, «базук».

По мере того как на СПАМ поступали подбитые танки и бронемашины, как выносили из них растерзанные, изувеченные тела, ужас войны понемногу пропитывал меня. Когда танкист оказывался на пути взрывной волны, порою тело, а особенно часто — голова, взрываясь, разбрызгивали кровь, мозги и ошметки мяса по всему боевому отделению. Зрелище было ужасающее… Ремонтным бригадам приходилось залезать внутрь и убирать останки. Части тел старались по возможности собирать вместе и складывали их под навесом, чтобы передать похоронным командам. Потом крепким моющим средством, дезинфектантом и водой боевое отделение танка отмывали, как могли, чтобы забраться внутрь танка для проведения ремонта.

Часто град осколков пробившего броню снаряда перерубал электрические провода, невзирая на броневую оплетку. От короткого замыкания танк мог загореться. Если экипаж успевал, прежде чем выпрыгнуть, рвануть скобу огнетушителя, пламя быстро гасло, и внутренности машины не выгорали полностью. Если же этого не было сделано, то танк выгорал изнутри дотла; от страшного жара броня «отпускалась», теряла закалку, и восстановить машину было уже невозможно.

После окончания ремонта боевое отделение танка заново красили, но, невзирая на это, порою запашок смерти пропитывал всю машину. Тогда новые экипажи опасались брать выделенный им танк, суеверно опасаясь разделить судьбу погибших в нем товарищей.

…Увидав нарастающие потери боевой техники, я осознал, что наши танковые войска стали жертвой чудовищного обмана со стороны нашей же службы снабжения. На летних курсах, проводившихся на Абердинском полигоне в 1939 году, я узнал, что общий годовой бюджет на разработку новых танков составлял на тот момент всего 85 000 долларов. Мне казалось, что за прошедшие пять лет колоссальная конструкторская и промышленная мощь Соединенных Штатов должна была полностью восполнить это отставание! Однако изоляционистский Конгресс межвоенного периода полностью уничтожил технический потенциал армии, и в особенности — танковых войск. Немногие инженеры, наделенные в достаточной мере воображением, чтобы выдавать новые идеи, вскоре упирались в бюджетный потолок.

В начале тридцатых талантливый молодой инженер по имени Джон Уолтер Кристи создал абсолютно новую модель подвески и шасси. Его конструкция включала оригинальную торсионную подвеску опорных катков, поддерживавших гусеничные траки. Такая подвеска могла гасить гораздо более сильные колебания и потому давала большую плавность хода по пересеченной местности, чем подвеска на спиральных пружинах, использованная на наших танках М4. Кроме того, гусеницы легко снимались, и танки Кристи могли двигаться по асфальтированным дорогам, как колесные машины, на скорости до 100 километров в час. Для своего времени это была новаторская концепция, а инженеров с Абердинского полигона сдерживало не столь радикально настроенное начальство, предпочитавшее не раскачивать лодку.

Разочарованный отсутствием интереса со стороны американцев, Кристи отправился со своим изобретением в Россию, где колоссальные преимущества его системы были признаны, а сама подвеска — принята на вооружение. Эта система также была успешно использована и в конструкции многих немецких танков эпохи Второй мировой. Помимо большой плавности хода, опорные катки подвески Кристи могли перекрываться, что позволяло увеличить ширину траков. В результате увеличивалась площадь опоры и падало давление на грунт, что позволяло немецким танкам преодолевать болотистые участки с большей легкостью, нежели американским. В нескольких сражениях этот недостаток нашей техники оказывался критическим. Лишь в самом конце войны мы осознали свою ошибку и начали использовать подвеску Кристи на новых М4, М26 и всех последующих моделях танков[12].

Нам всегда твердили, что, невзирая на все недостатки М4, это все же неплохой танк, вполне сравнимый с немецкими моделями, с которыми мы столкнемся в Северной Европе. И в Штатах, и в Англии нам доводилось читать множество отчетов службы снабжения о немецкой бронетехнике — в основном о танке PzKpfw IV, который мы обычно называли просто «четверкой». Первоначально на «четверке» стояла короткоствольная пушка, сходная с 75‑миллиметровой М2 наших «Шерманов»; начальная скорость ее снаряда составляла 460 метров в секунду. Затем ее сменила длинноствольная пушка KwK41 того же калибра, с гораздо более высокой начальной скоростью снаряда (915 метров в секунду). «Четверка» была танком небольшим и невысоким, и весила она всего 22 тонны, в то время как наши М4 тянули на 37,5 тонны. Вертикальный лист лобовой брони «четверки» имел толщину 100 миллиметров[13], а гусеницы были шире, чем у М4, что позволяло «четверкам» легче проходить по мягкой земле, чем нашим «Шерманам».

В то же время мы начали получать средние танки М4А1, оснащенные длинноствольной 76‑мм пушкой с дульной скоростью 810 метров в секунду. Учитывая, что проникающая способность снаряда пропорциональна квадрату его начальной скорости, даже «четверки» превосходили оба типа «Шерманов» по огневой мощи. Когда же мы столкнулись с немецкими «Пантерами» PzKpfw V, имевшими 52 тонны веса за счет 88‑миллиметровой лобовой брони, наклоненной под углом в 38° (сравните с 63 миллиметрами и 45° у М4), огневое превосходство противника становилось сокрушительным. А ведь пушка на «Пантере» стояла еще более мощная — 75‑мм KwK42 с дульной скоростью снаряда 1000 метров в секунду. Миф о том, что наши танки хотя бы отдаленно сравнимы с немецкими, был развеян полностью. Мы осознали, что сражаемся с немецкой бронетехникой, которая намного превосходит все, что мы можем ей противопоставить. В результате множество молодых американцев погибнет на поле боя…

Положение еще более усугубляли стратегические решения, принятые ранее. Прибыв в январе 1944 года в Англию, генерал Эйзенхауэр собрал часть командиров дивизий и штабных офицеров в Тидворт-Даунс — на главном базовом складе бронетанковой техники на европейском театре военных действий, где должна была пройти демонстрация всех образцов новейшей военной техники. Эта операция получила кодовое название по фамилии полковника снабжения с Абердинского полигона, приехавшего руководить проведением этой демонстрации.

Собралось множество старших офицеров американской, британской и канадской армий, не говоря о немалом числе других полевых офицеров[14] в чинах до полковника. Ремонтный батальон 3‑й бронетанковой дивизии квартировался в Кодфорд-Сент-Мэри, неподалеку от Тидворт-Даунс, и нескольких наших механиков отрядили на демонстрацию для обслуживания бронетехники, они и рассказали нам об увиденном. Когда пятьдесят лет спустя я посетил Тидворт-Даунс, местный архивист сообщил мне, что никаких воспоминаний об этой демонстрации не сохранилось, исключая запись о том, что она имела место.

Первыми были продемонстрированы образцы вооружения пехоты, включая ручное стрелковое оружие, пулеметы и минометы. В особенности впечатляло сравнение огневой мощи винтовки М1 «Гаранд» с немецким «маузером» времен еще Первой мировой[15]. Некоторую тревогу вызывало то, что наши пулеметы винтовочного калибра, тоже ровесники Первой мировой, существенно уступали немецким по скорострельности; однако ничего подобного нашему тяжелому пулемету калибра 12,7 мм у немцев не было. 60‑мм и 81‑мм минометы также были вполне сравнимы с немецкими аналогами, а химический миномет калибра 107 мм являлся превосходным оружием для постановки дымовых завес при помощи снаряженных белым фосфором мин.

Затем демонстрировали артиллерию. Хотя за отсутствием стрельбища подходящего размера показать орудия в действии не удалось, наблюдатели увидели остальные стороны работы с ними, в особенности подготовку их к бою и взятие на передок. 105‑мм, 155‑мм, 8‑дюймовая (203‑мм) и 240‑мм гаубицы, 155‑мм нарезное орудие «Длинный Том» и 8‑дюймовая пушка современных конструкций[16] были полностью моторизованы и оснащены пневматическими шинами для скоростной перевозки по шоссейным дорогам. В общем, наша артиллерия ничем не уступала немецкой, а то и превосходила ее, поскольку противник все еще во многом полагался на гужевые упряжки.

В конце концов дело дошло до бронетанковой техники. Вначале были продемонстрированы самоходные орудия. Отличным оружием оказалась М7 — 105‑мм гаубица на переработанном шасси танка М3, оснащенная турельным пулеметом калибра 0,50 дюйма (12,7 мм). На шасси среднего танка М3 базировалась и модель М12, оснащенная вместо гаубицы 155‑мм нарезным орудием системы «GPF» времен Первой мировой. Хотя по начальной скорости снаряда это орудие уступало новым «Длинным Томам», оно на деле доказало свою исключительную эффективность. Надо отметить, что оснащенный самоходками М12 991‑й дивизион полевой артиллерии оставался в составе 3‑й бронетанковой дивизии на протяжении всей Европейской кампании.

Далее последовали образцы противотанкового оружия. Маленькую 37‑мм противотанковую пушку, уже устаревшую, понемногу заменяли на 57‑мм пушку, тем не менее также уступавшую немецким PAK 41. Было показано также 90‑мм орудие двойного назначения. Первоначально эта модель разрабатывалась как зенитная пушка, но, помимо этого, ее можно было перевести в горизонтальное положение и использовать как противотанковую. В этом отношении она походила на немецкую 88‑мм пушку, однако уступала немецкому аналогу по начальной скорости снаряда и была не так эффективна в качестве противотанковой.

И наконец — танки. Вначале был показан легкий танк М5, имевший всего 38 миллиметров лобовой брони, наклоненной под углом 45°, и 25 миллиметров брони по бортам. Из вооружения на нем стояли 37‑мм противотанковая пушка в башне, два пулемета винтовочного калибра и крупнокалиберный зенитный пулемет. Два мотора «кадиллак» приводили в движение гидромеханическую трансмиссию; двигательная установка придавала танку значительную подвижность.

М5 был неплохим, быстрым легким танком (хотя и слишком легким, чтобы вступать в бой с немецкими) и уже считался устаревшим. Заменить его должен был танк М24, но производство его в США только начиналось, и первые образцы нам предстояло получить уже на полпути через Европу. Вместо самих этих танков наблюдателям показали кинохронику. По размерам М24 стоял между М5 и немецкой «четверкой», но имел более широкие гусеницы, чем оба этих танка, весил приблизительно 20 тонн и был первым американским танком, оснащенным подвеской Кристи. Его броневая защита была лучше, чем у М5, а пушка имела калибр 75 мм. Все же начальная скорость снарядов этой пушки была слишком мала, чтобы они были действенны против немецких танков.

Следующим был продемонстрирован наш основной боевой танк М4. «Шерман» имел 63 миллиметра лобовой брони, наклоненной под углом 45°, и от 38 до 51 миллиметра — по бортам и на спонсонах. Башня имела от 75 до 102 миллиметров лобовой брони, 51 — боковой, а толщина маски пушки достигала 127 миллиметров. Помимо орудия танк оснащен был двумя пулеметами винтовочного калибра: один — на шаровой опоре перед помощником водителя и второй — в башне, спаренный с пушкой. Кроме того, на башне стоял крупнокалиберный зенитный пулемет. На танке была установлена короткоствольная 75‑мм пушка М2, имевшая начальную скорость снаряда 625 метров в секунду. Узкие гусеницы М4 давали высокое давление на почву — около полукилограмма на квадратный сантиметр. Теоретически примерно такое же давление создавали башмаки человека, идущего по мягкой земле; считалось, что везде, где может пройти солдат, проедет и танк. Однако удельное давление гусениц немецких танков было почти вдвое ниже.

Затем показали модель М4А1 — по сути дела, тот же М4, но оснащенный более совершенной пушкой калибра 76 мм (имевшей более высокую начальную скорость снаряда) в соответственным образом переделанной башне. Эта модель была значительно лучше первоначального варианта «Шермана», но его орудие все же уступало немецкой KwK41. К моменту высадки в Нормандии М4А1 составляли 10—15% наших танковых сил, но затем почти все пополнения осуществлялись за счет моделей с 76‑мм пушкой.

Опыт боев в Северной Африке заставил нас запоздало признать, что броневая защита М4 и М4А1 недостаточна. Поэтому по договоренности с британской армией на главной базе снабжения в Варминстере все наши танки М4 должны были подвергнуться доработке: снаружи, напротив трех снарядных полок, наваривались дополнительные бронепластины толщиной в 25 миллиметров, и такие же, но толщиной в 6 миллиметров — изнутри спонсонов и под башней. Помимо этого, на лобовой броне были добавлены 51‑мм броневые «заплаты» над смотровыми щелями водителя и помощника водителя. Поступавшие с американских заводов новые танки получали все эти усовершенствования еще до отправки в Англию.

Следующий экспонат вызвал настоящую бурю споров, противопоставив чин и звание знаниям и опыту, а зашоренное восприятие тактической доктрины — гибкому подходу к новым, меняющимся условиям. Только что разработанный тяжелый танк М26, известный как «Першинг», был готов к производству. Доставить в Англию действующий образец модели к этому времени не получилось, но о нем продемонстрировали документальный фильм. Танк был досконально проверен и одобрен комиссиями со стороны как службы снабжения, так и бронетанковых войск. Центр танкового производства в Детройте был готов запустить модель на конвейер немедленно, как будет получено согласие Верховного Командования Союзных экспедиционных сил (ВК СЭС). В связи с важностью этого проекта Управление военного производства присвоило ему высокий приоритет, и уже разработан был график, позволяющий доставить «Першинги» в распоряжение экспедиционного корпуса ко времени вторжения.

М26 был первой совершенно новой моделью танка, которую мы создали. Вместо того чтобы по частям модифицировать старые образцы, сохраняя их прежние недостатки, М26 создавался «с нуля». Танк весил 47,5 тонны. Лобовая броня толщиной в 102 миллиметра была наклонена под тем же углом 45°. По бортам танк имел около 50 миллиметров брони, на башне — 152 миллиметра и маску пушки толщиной 127 миллиметров. Танк был вооружен пушкой М3 калибра 90 мм с начальной скоростью снаряда 870 метров в секунду, оснащенной дульным тормозом и специальной противооткатной системой. Вооружение танка дополняли спаренный с пушкой пулемет винтовочного калибра в башне и зенитный калибра 12,7 мм — на башне. Двигатель мощностью 550 лошадиных сил соединялся с гидромеханической трансмиссией. Двойные опорные катки новейшей торсионной подвески системы Кристи поддерживали широкие гусеницы, которые снижали удельное давление танка на грунт почти вдвое по сравнению со старым М4 и позволяли ему сравняться с немецкими танками по проходимости на мягкой, болотистой почве.

Удельная мощность М26 составляла приблизительно 12 лошадиных сил на тонну, в то время как М4 — только 10; на пересеченной местности и крутых склонах это придавало новой модели большую скорость и маневренность. Большая длина гусениц позволяла ему преодолевать более широкие окопы. Одним словом, М26 превосходил своего предшественника по всем параметрам. Хотя по начальной скорости снаряда он уступал немецким танкам PzKpfw V «Пантера» и PzKpfw VI «Королевский Тигр», на тот момент «Першинг» несомненно являлся нашим лучшим танком.

Полевые офицеры и боевые командиры, которым приходилось сталкиваться с немцами в Северной Африке, встретили появление М26 с восторгом. Бригадный генерал Морис Роуз, командир БгА 2‑й бронетанковой дивизии, которая на Сицилии первой встретилась в бою с немецкими «Тиграми», был убежден, что мы обязаны поставить М26 на вооружение как можно скорее. Однако старший офицер бронетанковых сил на европейском театре военных действий — генерал-лейтенант Джордж Паттон, возглавлявший американские войска в Северной Африке и на Сицилии, отнесся к М26 без энтузиазма. Паттон (без сомнения, наилучший знаток военной истории во всей американской армии и ярый приверженец устава) буквально воспринял доктрину действий бронетанковых войск и именно на ее основании критически отнесся к новому танку. Он заявил[17], что, согласно доктрине, машины в составе бронетанковой дивизии должны не вступать в прямое столкновение с противником, а по возможности обходить его и атаковать цели в тылу врага. Следует отметить, что доктрина требовала разделять бронетанковые силы на две группы. Батальоны тяжелых танков Резерва Главного Командования (РГК) полагалось придавать пехотным дивизиям для прорыва вражеских укреплений. Бронетанковым же дивизиям предписывалось наносить глубокие удары за линию фронта с целью уничтожения вражеской артиллерии и резервов, а также нарушения снабжения. По мнению Паттона, поскольку легкому «Шерману» требовалось меньше горючего, чем «Першингу», этот танк должен был оказаться быстрее, маневренней — и, значит, он лучше сможет выполнить поставленные перед бронетанковыми дивизиями задачи.

Паттон верно предполагал, что расход горючего более легкими «Шерманами» будет ниже, но при этом он не понял, что тяжелый «Першинг» имеет бо́льшую удельную мощность, маневренность, броневую защиту и огневую мощь. В способности танковых батальонов РГК в сотрудничестве с пехотой прорывать вражеские позиции он, очевидно, сомневался, и не зря: батальоны РГК так и не удалось укомплектовать тяжелыми танками, пригодными для эффективного выполнения их боевой задачи, а пехота не обучалась совместным действиям с подразделениями танковой поддержки.

Спорить с Паттоном, человеком упорным, несгибаемым и крайне самоуверенным, было исключительно сложно. Его карьера как профессионального военного была долгой и славной. В Первую мировую он командовал американскими танковыми войсками и, по рассказам свидетелей, не раз выезжал в бой на броне легкого танка. Командуя 2‑й бронетанковой дивизией в годы ее создания, он превратил ее в первоклассное подразделение. Ему удалось вырастить группу превосходных офицеров, следовавших за своим командиром с почти сектантской преданностью. Первоначальный офицерский состав 3‑й бронетанковой дивизии перешел в нее как раз из 2‑й, и многие из служивших под началом Паттона офицеров принесли на новое место его страсть к перфекционизму и боевой эффективности. Участие в операциях в Северной Африке и на Сицилии делало Паттона старшим по званию офицером, имевшим опыт командования крупными танковыми силами в бою.

Генерал Роуз и остальные полевые командиры выступили против Паттона, утверждая, что тяжелый танк М26 следует пустить в производство. Опыт боев на Сицилии и в проходе Кассерин в Северной Африке убедил их в превосходстве немецкой бронетехники и необходимости противопоставить ей наш собственный тяжелый танк. Паттон, однако, продолжал отстаивать свою точку зрения, не считая для себя зазорным поспорить. Он настаивал, что нам следует отложить производство «Першингов» и сосредоточиться на «Шерманах».

В конце концов чин и звание возобладали над сопротивлением более опытных командиров, и решено было поддержать точку зрения Паттона[18]. ВК СЭС немедленно известило Вашингтон, что производство средних танков М4 является первоочередным, а приоритет М26 понижается. Это решение оказалось одним из наиболее неудачных за всю историю Второй мировой. Его воздействие на ход надвигающегося сражения за Западную Европу оказалось катастрофическим.

Снайперы на ветвях

К полудню 9 июля к нам поступила очередная партия подбитых танков. Ремонтные команды едва успели приступить к работе, как послышался внезапный хлопок, потом звонкое «бздынь!» и жужжание. Все разом залегли. Было понятно, что мы попали под снайперский обстрел. Боевая группа А уже потеряла несколько человек от огня снайперов, и мы знали, что, отступая, немцы обыкновенно оставляли за собой стрелков, чтобы задержать наше продвижение.

Хотя теоретически механики из ремонтных команд были вооружены винтовками, на самом деле большинство на время работы бросало оружие в грузовиках. Стоило кому-то вскочить и метнуться в сторону машины, чтобы добыть оружие, как снайпер снова открывал огонь. В конце концов мы определили, что стрелок засел на дереве по другую сторону дороги, хотя указать точно, где именно, никто не смог. Высокие нормандские сосны были увешаны роскошными гроздьями омелы — растущего на ветвях растения-паразита. Деревьев и куп омелы на них было так много, что разглядеть в ветвях замаскированных снайперов было нелегко.

Под очередной выстрел из-за поворота со стороны шоссе Сен-Жан-де-Дэ — Ле-Дезер выехал полугусеничный бронетранспортер из 36‑го мотопехотного полка. Завидев, как машут руками прижавшиеся к земле механики, и услышав их крики, пехотинец за крупнокалиберным турельным пулеметом на крыше бронемашины сразу же понял, что происходит. Развернув пулемет, он дал короткую очередь по верхушке сосны. Крона словно взорвалась; наземь посыпались ветки, омела и снайпер. Вездеход при этом даже не затормозил.

После произошедшего снайперский огонь на какое-то время прекратился, и работа продолжилась. Но редкие выстрелы изредка слышались на протяжении всего дня. Снайперы унимались, только когда к сборному пункту приближались резервные части пехоты. Привыкнуть к тому, чтобы находиться под огнем, мы так и не сумели; оставалось только сносить его и продолжать работу.

К середине дня СПАМ почти заполнился танками и прочими подбитыми машинами. Хотя по временам к нам поступали грузовики или джипы, в первую очередь ремонту подлежали боевые машины — в особенности средние танки. Чтобы справиться со все усиливающимся потоком техники, нам пришлось расширить СПАМ на соседнее поле.

Тем временем рота «Би»[19] приписанного к Боевой группе Б ремонтного батальона выдвинулась на позицию в восьмистах метрах за рекой, южнее Эреля. Рядом со СПАМ находилось большое поле, и майор Джонсон сообщил мне, что хотел бы перевести лагерь роты «Би» туда.

Проезжая на джипе по прифронтовой дороге, я размышлял о случившемся за последние сутки. До того я был слишком занят, чтобы думать. Нескончаемый поток потрясений и ужасов оглушает рассудок, и тот просто переходит в другой режим работы, — когда все чувства немеют и мозг остается безучастен ко всем последующим событиям. Обычно мысли текут на трех разных уровнях сразу: о прошлом, о настоящем, о будущем. В подобных же обстоятельствах первыми отмирают рассуждения о будущем, и по мере того как расплывается прошлое, настоящее превращается в последовательность бессвязных событий. Я решил, что таким способом природа подавляет в нас тревожность и дает предохранительный клапан, позволяющий нам сохранить здравый рассудок. А ведь мне было ясно, что мне еще повезло по сравнению с пехотинцами, танкистами, артиллеристами и саперами, которые переживают куда больше непрерывных потрясений куда более долгое время. Им я искренне сочувствовал.

Я хорошо запомнил, как один солдат из 2‑й бронетанковой дивизии, сражавшейся с немцами в Северной Африке, определял разницу между американцами, лишь недолгое время пробывшими в бою, и англичанами, которые воевали два года: американцы дрались сегодня, чтобы завтра отправиться домой, а британцы дрались сегодня и молились, чтобы выжить и завтра драться снова. Полагаю, рано или поздно всякий солдат начинает смотреть на жизнь с этой точки зрения — если проживет достаточно долго…


К этому времени саперы перекрыли пролом в арке моста временным полотном, которое могло выдержать колесную технику. Когда я переезжал мост, навстречу мне по обе стороны дороги в колонну по одному маршировала очередная пехотная рота. Судя по чистым мундирам и чисто выбритым щекам, эти юноши впервые шли в бой. На юных лицах мешались восторг и тревога. Мне стало интересно — о чем они сейчас думают? Кажется, что для того, чтобы двинуться в бой, зная, что шанс уцелеть для тебя очень невелик, человеку требуется внутренняя сила, которую может дать только вера. Невзирая на ужас, боец находит в себе отвагу справиться со страхом и действовать, и действие позволяет ему выжить. Помню, я прочел где-то: «Отвага — это отмолившийся страх»[20].

Перебравшись через реку, мы проехали еще с километр по дороге, свернули направо, на проселок, и наконец въехали на вершину холма, где разместилась рота «Би». По обе стороны дороги на полях валялся дохлый скот; туши вздувались под жарким солнцем и воняли.

Я сразу же направился к капитану Рокмору, командиру ремроты Б нашего ремонтного батальона. Рок, как его прозвали, был высокий, тощий южанин с ленивым взглядом, ленивым говорком и тонким, острым чувством юмора.

— Рассказывай, Купер, — потребовал он. — Что за чертовщина там у вас творится?

Я объяснил ему, что потери техники очень велики и Дику Джонсону требуется помощь. Мы склонились над картой, и я показал ему поле, которое Дик выбрал под лагерь для роты «Би». Рок согласился и заявил, что с рассветом готов будет перебазироваться туда. К этому времени уже смерклось, и я решил переночевать в лагере роты «Би».

Смит, мой шофер, припарковал джип у живой изгороди и начал рыть окоп. Я взял лопату и присоединился к нему. Распаханная земля там была куда мягче, чем за рекой у Эреля. А копать тем более легко, когда на тебя не сыплются снаряды!

На двоих мы вырыли окоп размером примерно полтора на два метра и сантиметров шестьдесят в глубину. Сверху мы набросали срезанных веток, накрыли сложенными полупалатками и забросали землей: посередине слоем толщиной почти полметра, по краям, конечно, намного тоньше. С одного края мы оставили узкий лаз. Прямого попадания снаряда наш окоп, конечно, не выдержал бы, но от осколков он должен был нас защитить.

Предыдущей ночью, когда мы на холме у Эреля попали под обстрел, вокруг рвалось немало снарядов, и я по опыту заключил, что на курсах по обезвреживанию бомб на Абердинском полигоне в январе 1943‑го нас учили верно: покуда остаешься ниже конуса взрывной волны, у тебя неплохие шансы выжить. Но помимо обстрелов, немцы ночами сбрасывали с самолетов и большие контейнеры, из которых высыпались бомбы-бабочки — небольшие, с ручную гранату размером. Солдаты, спящие в открытых окопах, были перед ними беззащитны. В Изиньи от бомб-бабочек пострадало несколько солдат ремонтного батальона.

Мысли о реальности боя

Мы со Смитом заползли в окоп и раскатали спальные мешки. Я снял ботинки и каску, накрыл каской пистолет и расслабился. По мерному дыханию шофера я понял, что Смит отключился мгновенно, — а вот мне не спалось. Меня обуревали разом восторг, волнение и страх. Я вспоминал, как шагали навстречу своему первому бою по дороге молодые солдаты, потом начинал размышлять, как буду завтра вести ремроту Б к пункту сбора техники. А что будет дальше? Меня охватывали отчаяние и нестерпимое беспокойство. Когда я вспоминал двоих убитых взрывом солдат рядом с брошенным джипом, на глаза наворачивались слезы. Меня охватывало сомнение — хватит ли мне сил и смелости бог весть как долго сносить все это?

В этот момент я попытался окинуть взглядом свою жизнь и свои идеалы, и в особенности — мою веру. Вспомнились уроки в воскресной школе, когда я еще ребенком приходил в методистскую церковь Хантсвилля. Вспомнилось, как заучивал двадцать третий псалом[21]. «Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться», — ясно послышалось мне, и я разрыдался, продолжая шептать про себя: «Если я пойду и долиной смертной тени, не убоюсь я зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня».

Потом на меня снизошло спокойствие. Слезы иссякли, и я закончил псалом. Что-то случилось со мной — нечто для меня не вполне понятное, но тем не менее реальное. Меня окутал, как сказано в епископальном требнике, «покой, превосходящий всяческое понимание». Теперь я знал, что мне под силу исполнить требуемое. Я знал, что нас ждут страшные времена; меня не оставит страх и не обойдут стороной страдания и терзания. Но я понимал также, что смогу выдержать все. Те минуты наложили отпечаток на всю мою дальнейшую жизнь.

Новые потери

На следующее утро за время поездки обратно в Эрель не произошло ничего примечательного. Рота «Би» перебралась к пункту сбора техники и немедленно приступила к работе. Весь день не останавливался поток подбитых танков и другой техники. Вдобавок команды эвакуаторов Т2 ремонтной роты 33‑го полка докладывали, что часть танков под вражеским огнем загорелась и восстановлению теперь не подлежала. Выгоревшие корпуса команды тягачей обходили и вытаскивали в тыл только те, что имели шанс на ремонт и возвращение в бой.

У Пон-Эбера, на проселке вдоль реки, под фланкирующий огонь попал целый танковый взвод — пять машин из 33‑го бронетанкового полка. Первым немцы выбили замыкающую машину, отрезав путь к отступлению, затем — ведущую, а потом сосредоточили огонь на трех оставшихся. Наши танкисты пытались отстреливаться, но были сокрушены немецкой противотанковой артиллерией.

Немцы окопались в густых зарослях бокажей, а пехота не могла наступать достаточно быстро, чтобы выбить их оттуда. Всякий раз, когда танки отрывались от пехотного заслона, они оказывались открыты для губительного фланкирующего огня противотанковых пушек и панцерфаустов. Немцы не прекращали огня до тех пор, пока все танки не загорались; им было известно, что выгоревшая машина восстановлению не подлежала. Тем членам экипажей, кому повезло больше, удавалось пробраться мимо немецких позиций вдоль проселка обратно к своим.


По мере того как наши потери все более увеличивались, становилось понятно, что пора забыть об инструкциях и действовать совершенно новым образом. Все прогнозы отдела снабжения основывались на оказавшемся неверным предположении, что во время высадки на континент потери боевой техники (в особенности танков) резко упадут после первых дней боев. Из-за этого количества запасных частей в дивизионном резерве было совершенно недостаточным. Хотя запасными частями было загружено 54 2,5‑тонных грузовика ремонтного батальона, не считая неопределенного количества машин в ремонтных ротах отдельных танковых подразделений, этого было мало. Первоначально необходимый объем запчастей для бронетанковой дивизии определялся по тем данным, что предоставляли строевые офицеры танковых частей. И если Паттон мог столь поразительным образом ошибиться в отношении тяжелых танков, неудивительно, что строевые офицеры недооценили потребность в запчастях в боевых условиях.

Основанная на этих предположениях инструкция гласила, что для ремонта техники пользоваться следовало только резервными запчастями, которые ремонтная команда имела в своем распоряжении, при необходимости пополняя их запас из приписанной к боевой группе ремонтной роты. Машины, которые отремонтировать было невозможно из-за отсутствия запчастей, следовало не разбирать на запчасти для менее пострадавших, а оставлять на СПАМ для эвакуации в ремонтные мастерские армии.

В полевых условиях ремонтникам почти сразу же стало понятно, что следовать инструкции и не снимать запчасти с сильно поврежденных танков — смерти подобно. Иначе невозможно было достаточно быстро починить и вернуть в строй остальные машины. Техперсонал живо договорился отправить инструкцию в топку и сосредоточиться на том, чтобы любыми средствами и как можно быстрее вернуть в строй как можно большее число единиц техники. Один танк в бою стоил куда большего, чем два — в застывшей очереди на запчасти. Да и даже будь у нас вдвое больше грузовиков с запчастями, этого не хватило бы, чтобы обеспечить ремонт всех подбитых в боях танков.

Вдобавок категорически не хватало людей, чтобы заниматься канцелярской работой по поиску нужных запчастей. Было очевидно, что наилучшим источником последних являются вышедшие из строя машины. Таким образом, если танк получал попадание в погон башни (то есть в щель между башней и корпусом), то как башня, так и корпус получали повреждения, которые невозможно было устранить в полевых условиях. Тогда машину немедленно списывали, и ее трансмиссия, мотор, орудие и прочие детали шли на восстановление других машин. Решения подобного рода принимались на самом низком уровне — командирами ремвзводов, как тому и следовало быть, — и порядок этот шел на пользу всей дивизии.


Поскольку жили мы по «двойному британскому летнему времени» (которое на семь часов обгоняло восточное стандартное[22]), темнело только к половине двенадцатого ночи, что давало нам почти 18 часов светлого времени суток для работы. Вдобавок некоторые ремкоманды закрывали корму танков полунавесами, чтобы и после заката чинить вышедшие из строя моторы. Работа шла круглые сутки, и механики засыпали, едва им выдавалась свободная минута. Они знали, что только работой они могли поддержать своих товарищей на передовой — пехотинцев и танкистов.

После наступления темноты работать под брезентовыми навесами приходилось особенно осторожно. Малейший отсвет мог привлечь внимание низколетящего немецкого самолета-разведчика за несколько километров. Они всегда появлялись после заката, разведывали наши позиции (особенно в тылу, где шли ремонтные работы) и при малейшем признаке деятельности сбрасывали бомбы-бабочки.


В конце дня мы с майором Джонсоном и капитаном Рокмором собрались, чтобы составить список поступивших на СПАМ машин, запрос в рембат на запасные части и отдельно — список машин, не подлежащих восстановлению и разобранных на запчасти. Кроме того, экипажи тягачей-эвакуаторов Т2 подавали нам списки танков и любых других машин, оставленных на поле боя из-за серьезных повреждений, исключавших их восстановление. В списках указывались индивидуальный номер машины («W‑номер»), ее координаты согласно карте и по возможности — краткое описание повреждений. По этим данным я составил наш первый отчет о боевых потерях, содержавший сведения слишком секретные, чтобы передавать их по радио. В число основных обязанностей офицера связи входила обязанность лично доставлять подобные отчеты в тыл, командиру рембата.


Было уже за полночь, когда мы со Смитом в полной темноте двинулись по дороге на Изиньи, чтобы доставить в штаб отчет о боевых потерях. Ехать пришлось, не включая фары, — даже затемненные «кошачьи глазки» могли навлечь на нас опасность. По счастью, военный полицейский перед мостом помог нам направить джип по центру дорожного полотна, чтобы мы ненароком не съехали со временного настила над проломом.

За мостом мы свернули к перекрестку с дорогой Изиньи — Эрель, находящемуся приблизительно в двух с половиной километрах впереди. Других машин видно не было, и мы держались середины дороги. Но на следующем перекрестке нас остановили двое военных полицейских. Они спросили, куда мы направляемся, — я объяснил, что в тыловое хозяйство дивизии. Старший из военных полицейских, капрал, объяснил, что ему приказано всех проезжающих через пост предупреждать, что немцы высадили воздушный десант где-то между Изиньи и перекрестком. Последний конвой со стороны Изиньи миновал пост 45 минут назад, еще до сообщения о десанте. Когда будет возвращаться в город следующий конвой — неизвестно.

Мы со Смитом решили обождать полчаса на случай, если в сторону Изиньи пойдет другой конвой, а тем временем обсудили план действий. Если вдоль дороги засели немецкие парашютисты, первой их целью будет захватить какую-нибудь американскую машину, чтобы получить средство передвижения. Скорей всего, они попытаются перегородить дорогу и захватить джип вместе с нами — то есть нетронутым. Заднее сиденье машины было снято заранее; вместо него стоял фанерный короб с документами — отчетом о боевых потерях, картами и прочим. Рядом с коробкой крепилась термитная граната. При угрозе плена я должен был сорвать чеку с гранаты, чтобы поджечь бумаги, и оставить джип.

Мы подождали немного и, не дождавшись конвоя, решили рискнуть и проехать «сквозь строй» — это было название, которое мы дали широкой, доходящей до 65—80 километров, полосе между передовой и дивизионными тылами. От перекрестка до батальонного лагеря у Изиньи было километров пятнадцать, и дорога здесь была прямая и узкая, обсаженная деревьями с обеих сторон. Мы гнали по середине дороги на максимальной скорости — для джипа, даже со снятым регулятором, она не превышает 105 километров в час. Чтобы не съехать с дороги, Смит следил за небом над деревьями, задрав голову, а я смотрел вперед и по сторонам на случай, если смогу заметить неладное. Вскоре наши глаза привыкли к темноте. Поразительно, как многое можно увидать даже в безлунную ночь! Мы уже не опасались столкнуться на дороге со встречным американским грузовиком — только с немецкими десантниками.

Километров через восемь я заметил впереди, в четырехстах метрах от нас, огонек в темноте: он неторопливо качался вверх-вниз, точно семафор на железной дороге. Смит притормозил, а я снял с предохранителя свой карабин калибра 7,62 мм, который заранее снял с его креплений на скобах над ветровым стеклом. Мы понимали, что ни один американский солдат не окажется настолько глуп, чтобы зажечь фонарик в здешних местах; мы даже сигарету ночами опасались закурить, не забравшись перед этим в крытый окоп! Значит, немцы.

По счастью, мы заранее обсудили, как нам быть в таком случае. Смит должен был сбавить ход, и если он будет уверен, что дорога впереди свободна, то я открою огонь, а он даст по газам, чтобы побыстрее удрать от противника. Если же дорога перекрыта, то он загонит джип в канаву на обочине, я рвану чеку термитной гранаты, и мы попытаемся уйти от погони полями, через живую изгородь.

Когда мы подъехали к источнику света поближе, тот погас. Я различил впереди очертания грузовика «Дженерал Моторс». Было ясно, что немцы тормознули грузовик, водителя убили, а теперь хотят захватить и джип! В темноте под бортом грузовика копошились смутно видимые фигуры. Когда одна из фигур неторопливо направилась к джипу, я понял, что противник тоже нас едва видит. Я неторопливо поднял винтовку к плечу и приготовился спустить курок.

И вот, когда до смутной фигуры оставалось шагов пять, я услышал:

— Эй, са-алдат, у тя-а дамкрата не на-айдется?

Такого тягучего южного акцента никакой немец изобразить не сумел бы.

— Какого черта ты тут фонарем размахиваешь, рядовой? — поинтересовался я. — Ты что, не понимаешь, что немцы десант высадили рядом с дорогой?

— Первый раз слышу! — ответил тот.

Солдат объяснил, что у их грузовика лопнула шина, а домкрата не нашлось, — должно быть, еще на десантном корабле они сменяли его у моряков на тушенку.

— Сэр, это вы что говорите — что фрицы парашютистов нам под бок сбросили?

Я не успел ответить, как солдат окликнул своего напарника; они запрыгнули в кабину, и грузовик сорвался с места, несмотря на лопнувшую шину. А меня пробил холодный пот при мысли, что я только что едва не пристрелил американского солдата.

* * *

Получив первый отчет о боевых потерях, майор А. К. Аррингтон был потрясен.

— Немцы перемалывают наши М4 на фарш, — заявил он. — Никакого проку от них. Купер, передайте капитану Рокмору, чтобы он забыл об инструкциях и пустил на запчасти подбитые машины, лишь бы СПАМ работал.

Он рад был услышать, что капитан уже занялся этим по собственной инициативе. Аррингтон передал отчет капитану Тому Сембере, дивизионному офицеру снабжения, и немедленно занялся поиском запчастей.

Поразительно, насколько быстро менялся порядок действий, едва подразделение вступало в бой! Бюрократия вылетала в окно, запчасти выдавались по устному распоряжению. На моих глазах проявлялась та особенность американской армии, в существование которой я никогда не поверил бы. Невзирая на глубокий бюрократизм и регламентацию в мирное время, в полевых условиях она признает и использует личную инициативу. Эта гибкость в годы Второй мировой являлась одной из самых сильных сторон Армии США.

На следующий день, 11 июля, я вернулся на СПАМ во главе небольшого конвоя, груженного запчастями. Самой дефицитной деталью оказались свечи зажигания. Я собрал все, что мог выклянчить, одолжить или украсть, и привез с собой.

На большей части танков М4 стояли звездообразные (радиальные) райтовские девятицилиндровые моторы R975 с воздушным охлаждением. Всякий раз, когда двигатель заводили, мотор обыкновенно давал выброс пламени из глушителя, выдавая грохотом расположение подразделения и навлекая на него вражеский огонь. Поэтому, занимая укрытие в живой изгороди, большинство водителей старались не глушить мотор, а переводить его на самые малые обороты.

Радиальные моторы воздушного охлаждения достались нам в наследство со времен Депрессии. Недостаточное финансирование заставило отдел снабжения использовать на танках лишние радиальные движки с самолетов — менее подходящего для этой цели мотора они не могли бы выбрать, но к началу войны ничего другого в достаточном количестве достать было невозможно. Разработанный для постоянных высоких скоростей движок имел слишком широкий зазор между стенками цилиндров и поршнями. Когда мотор работал на высоких оборотах, зазор уменьшался, и двигатель вел себя прилично. На танке же, где высоких оборотов не требовалось, излишний зазор подсасывал горючее и свечи загрязнял нагар.

В каждом моторе было девять цилиндров, на каждый цилиндр приходилось две свечи. Это означало, что всякий раз, как мотор выходил из строя, приходилось заменять 18 свечей. Если даже бои среди живых изгородей никак не были предусмотрены планом операции, неудивительно, что и потребность ремонтных мастерских в запасных свечах была весьма занижена.

Помимо доставленных с батальонного склада, мы сняли все свечи с танков, не подлежавших восстановлению. На ремонтных машинах стояли небольшие пескоструйные машины для прочистки свечей, и работали они круглые сутки, но у нас скоро кончился подходящий для них песок. Пришлось отправлять людей на морской берег за песком. Его пришлось, правда, вначале сушить и просеивать, — но это спасло положение.

Немецкая контратака: танки и пехота среди живых изгородей

Тот же день — 11 июля — стал одним из критических моментов битвы за Нормандию. Немцы начали массированную контратаку вдоль дороги Сен-Ло — Сен-Жан-де-Дэ в попытке захватить Карантен и Изиньи и рассечь 1‑ю армию[23]. Если бы эта операция увенчалась успехом, VII корпус оказался бы совершенно отрезан от зоны высадки «Омаха», а немцы смогли бы отбросить всю 1‑ю армию назад к побережью. Результат был бы катастрофическим. Боевая группа А[24], приданная 9‑й пехотной дивизии, прекрасно показала себя в обороне Сен-Жан-де-Дэ против наступающих танков и воздушного десанта. Бои оказались настолько ожесточенными, что БгА ввела в бой даже несколько самоходных 155‑мм орудий М12 из состава 991‑го дивизиона полевой артиллерии.

Для подавления пехоты немцы использовали штурмовое орудие, известное под названием «Ягдпантера», — оно оснащалось пушкой с казематной (то есть устанавливаемой не во вращающейся башне) установкой за 150‑мм лобовой броней. С поддержкой «Пантер», защищенные с флангов десантниками и пехотой, «Ягдпантеры» превращались в страшную силу. Лобовая броня наступающих почти непрерывным потоком штурмовых орудий была почти неуязвима для снарядов наших «Шерманов».

Был случай, когда немецкий танк, проломив живую изгородь, натолкнулся на М12. Его 155‑мм пушка «GPF» уже была наведена на пролом. Снаряд ударил танк в основание башни и обезглавил с одного выстрела — башню снесло вместе с пушкой, и танк застыл на месте. В другом эпизоде подполковник Берри, командир 67‑го батальона самоходной артиллерии, забрался в один окоп с передовым наблюдателем и лично направлял огонь своей части на немецкие танки, наступающие на перекресток дорог Сен-Жан-де-Дэ и Эрель.

Пожалуй, одним из самых эффективных видов нашего противотанкового оружия оказалась 105‑мм гаубица на шасси М7. Хотя при прямом попадании в лобовую броню 105‑мм снаряд не мог остановить танк, при падении сверху под значительным углом он с высокой вероятностью пробивал легкую горизонтальную броневую защиту немецких танков. Оказалось, что немецкие конструкторы усилили лобовую и бортовую броню, но сверху в отдельных местах «Пантеры» и «Тигры» прикрывало не более 6 миллиметров стали[25]. Гаубичные снаряды под высоким углом врезались в верхний броневой лист, прошивали его и взрывались внутри, разом убивая весь экипаж.

Если танк попадал под достаточно сильный артиллерийский огонь, осколки выкашивали пехотный заслон вокруг него, и танк замедлял ход. Поскольку обзор у находящегося внутри танка экипажа был незначительным, в наведении на цель танкисты весьма зависели от сигналов пехоты. Если же пехоты рядом нет, танк замедляет ход и продвигается осторожно, а то и останавливается вовсе. Хотя, по табличным данным, самоходная гаубица М7 имела максимальную скорострельность 4 выстрела в минуту, опытные артиллеристы могли выдать и 10 выстрелов за минуту. Восемнадцать орудий, сосредоточив огонь на одной мишени, могли выпустить по ней за минуту 180 снарядов — 3 снаряда в секунду. Именно сочетание огня 155‑мм самоходок 991‑го дивизиона с огнем танков и остановило продвижение немцев.

В это же время оперативные группы Боевой группы Б под командованием подполковника Лавледи у Пон-Эбера и полковника Ройсдена — у Вентских высот отбивали яростную контратаку немцев на юге. В отчаянных попытках отбить высоту 91 на Вентских высотах противник бросил в бой свежую дивизию «Panzer Lehr», оснащенную новой техникой и полнокровную в отношении личного состава. В конце концов ценой тяжелых потерь оперативная группа Ройсдена захватила высоту 91, но была выбита оттуда яростными атаками немецких танкистов. Перегруппировавшись, понесшая тяжелые потери оперативная группа в конце концов отбила высоту 91 снова.

В те часы выстрел снайпера убил молодого водителя в машине полковника Ройсдена; говорят, что полковник сел рядом и разрыдался. В бою солдат, невзирая на чины и звания, часто связывает тесная, сердечная дружба, и проявление чувств у нас не считалось слабостью — скорее, признаком человечности и отваги…

Во второй раз отбив высоту 91, оперативная группа Ройсдена оказалась в окружении подразделений дивизии «Panzer Lehr». Только 16 июля 30‑я пехотная дивизия прорвала кольцо и вызволила их, на чем немецкое наступление и закончилось. Обе боевые группы вернулись под управление штаба дивизии, а дивизия, в свою очередь, была приписана к VII корпусу.

Во время перегруппировки ремонтные роты дивизии работали не покладая рук. Взамен выведенных из строя поступали новые танки. К этому моменту только безвозвратные потери танков М4 «Шерман» составляли 87 единиц — не считая тех, что после ремонта вернулись в бой. Платить такой ценой за восемь километров отбитой у противника земли было, очевидно, немыслимо, и нести подобные потери дальше — тоже. Потрясение от потерь нашей и соседних дивизий усугублялось осознанием той грандиозной ошибки, которую в январе совершил Паттон на полигоне у Тидворт-Даунс. В Вашингтон были немедленно отправлены запросы с просьбами отменить это решение и по возможности быстрее доставить на европейский театр военных действий тяжелые танки М26.


Помимо танков и другой техники мы потеряли все девять самолетов-корректировщиков L5 «Каб», приписанных к дивизионам полевой артиллерии[26]. Каждый дивизион располагал тремя такими самолетами, которые разведывали вражеские позиции и корректировали огонь артиллерии. Конструкция этих машин требовала от пилотов лететь слишком низко над самой передовой, что делало их уязвимыми для огня стрелкового оружия.

Пилоты-корректировщики, которым обещали новые машины, потребовали дополнительных защитных мер. Едва ли не больше всего солдаты боялись ранений в паховую область. Из нарезанной с немецких бронемашин 6‑мм брони мы сварили для каждого самолета по два ковшеобразных сиденья, прикрывающих поясницу, ягодицы, пах и верхнюю часть бедер. Каждое весило килограмм под тридцать пять. Пилоты и корректировщики приняли их с благодарностью, и их боевой дух после этого немало поднялся. В конце концов пилоты приучились пролетать вдоль передовой на высоте трехсот метров и на таком же расстоянии от нее над нашими позициями. Сохраняя такую дистанцию, они могли корректировать огонь, находясь при этом вне основной сферы зенитного огня.

Газовая атака

В это же время произошло еще одно событие, которое могло иметь катастрофические последствия и весьма сильно повлияло на тактическую ситуацию. Однако я не видел, чтобы о нем упоминалось в какой бы то ни было книге или статье, за исключением истории 3‑й бронетанковой дивизии.

Ранним вечером 21 июля, еще до захода солнца, мы приехали в расположение батальонного штаба и увидали, что часовой в противогазе крутит ручной трещоткой — это был сигнал газовой атаки. Мы с водителем тут же достали свои противогазы из багажника и натянули. По всему лагерю механики бросали инструменты и бежали за сложенными в трейлере у штаба ремонтной мастерской противогазами: туда их собирали из подбитых и покинутых танков и бронемашин, чтобы потом вновь раздать солдатам.

Запас противогазов расхватывали, покуда не осталась только одна маска. В этот момент в трейлер с разных концов вбежали двое. Одним был лейтенант Рид, великан 193 сантиметров ростом и весом в 113 килограммов (мы прозвали его «Здоровяк Рид», как в комиксе «Терри и пираты»[27]). Вторым был майор Аррингтон — 173 сантиметра и от силы 73 килограмма. Оба жадно глянули на противогаз. В точности никто не знает, что подумал каждый из них, но противогаз достался лейтенанту, а майор вышел из трейлера с пустыми руками.

К счастью, газовая тревога оказалась ложной. Оказалось, что в расположении тыла батальона упал немецкий дымовой снаряд с белым фосфором; кто-то из часовых принял дым за ядовитый газ и поднял тревогу. Панику подхватили остальные часовые, и она быстро охватила все вокруг. К закату все успокоилось, но нервозность осталась, и все старались пристроить противогаз под рукой на ночь.

На случай если противник будет использовать горчичный газ[28], к ремонтным ротам было приписано по три грузовика для проведения обеззараживания. На них возили деревянные емкости с водой и несколько бочек с хлорной известью: смесью хлорной извести с водой полагалось обрызгивать зараженные машины. Разлагаясь, известь выделяла свободные радикалы хлора, которые соединялись с молекулами горчичного газа, обезвреживая его. Из-за ложной тревоги водители этих машин тем вечером особенно тщательно проверили свой груз, а один из них даже откупорил бочку с хлорной известью, чтобы проверить, что там достаточно химиката.

На ночь расчет грузовика устроился в окопе рядом с машиной. А ближе к ночи над лагерем сгустился плотный туман. Очевидно, влага попала в открытый барабан, и оттуда начал понемногу выделяться хлор. Поскольку этот газ тяжелее воздуха, то, перехлестывая через край бочки, он скатывался по бортам грузовика в окоп. Водитель, проснувшись, уловил запах хлора… Понятно, что в последующих событиях немалую роль сыграла паника предыдущих часов. Водитель от ужаса заорал и потерял сознание. Его проснувшийся помощник, находившийся в том же окопе, увидал обмякшее тело товарища, почуял хлор и посчитал водителя мертвым. Потеряв от ужаса всякое соображение, он заорал во всю глотку:

— Газ! Газ!

Последовавшее было кошмаром. Другие солдаты просыпались и тут же поднимали тревогу. Кто-то делал три выстрела в воздух, часовые вновь гремели трещотками. «Газ! Газ! Газ!» — орал какой-то радист.

В считанные секунды тревога распространилась по всему плацдарму 1‑й армии, и началось столпотворение. Солдаты выпрыгивали из окопов и с воплями метались в темноте в поисках противогазов. Если бы немцы знали, что происходит, они могли бы обрушиться на совершенно дезорганизованную армию. Лишь через некоторое время, когда газоиндикаторные наклейки часовых не поменяли цвет, как должны были при соприкосновении с отравой, солдаты начали понимать, что тревога вновь оказалась ложной.

Как могла дисциплинированная, хорошо обученная армия поддаться подобной внезапной истерии? Быть может, потому, что это поколение молодежи выросло на страшных рассказах о газовых атаках Первой мировой?

До сего дня никто в точности не знает, насколько та паника могла повлиять на оборонительные возможности армии. На следующее утро командующий Боевой группой Б генерал Трумен Будино созвал на совещание всех командиров подразделений. Он выказал свое изумление и ужас, вызванные потерей дисциплины в войсках. За все годы службы в армии он не видел ничего подобного — и не собирался в будущем ничего подобного терпеть! Генерал Будино передал офицерам прямой приказ командующего 1‑й армией генерала Омара Брэдли, который вкратце звучал следующим образом:

Ввиду событий предыдущего вечера я заключаю, что даже реальная газовая атака со стороны немцев принесла бы меньше урона нашим войскам, нежели вызванная газовой тревогой паника. Посему вам приказано довести до сведения всего личного состава, что с сего момента газовую тревогу поднимать категорически запрещается даже в случае действительной газовой атаки. Трещотки и прочие сигналы газовой тревоги следует собрать. Газоиндикаторные наклейки часовых разрешается оставить как средство индивидуальной защиты. Каждый солдат обязан застрелить на месте любого, кто пытается поднять газовую тревогу, вне зависимости от обстоятельств.

Более сурового приказа на моей памяти не отдавал ни один командующий армией. Не уверен, что у генерала Брэдли были полномочия отдать такое распоряжение, но в то время оно было полезно и, пожалуй, необходимо. Во всяком случае, мы все приняли его к сведению, и больше газовых тревог с той поры не было.

Глава 3. ПРОРЫВ

Подготовка: резаки

Следующие несколько дней были потрачены дивизией на перегруппировку. Новые пополнения вливались в состав частей, а ремонтный батальон продолжал трудиться круглые сутки, пытаясь дочинить еще не тронутые машины. Вдобавок прямо из Тидворт-Даунс на плацдарм начинали поступать новые танки и другая техника.

Прежде чем отправиться в боевые части, новые машины нуждались в переоснащении на ремонтной базе. Теоретически бронетехника доставлялась нам полностью укомплектованной, однако часть оборудования поступала в отдельных ящиках и упаковках — и тогда его приходилось вытаскивать, чистить и устанавливать. Все это можно было бы сделать и на базовом складе, что сберегло бы ремонтным командам немало времени. Однако поскольку складские рабочие не всегда были знакомы с танковым оснащением и его особенностями, то в каком бы состоянии ни поступили к нам машины, перед отправкой на передовую их все равно приходилось проверять. Нередко к рембату приписывали в помощь и танковые экипажи — только опытные танкисты знали, куда и что положено установить.

22 июля, после обеда, майор Аррингтон приказал мне, остальным двоим офицерам связи (лейтенанту Ниббелинку из БгА и лейтенанту Линкольну из боевой группы Р (БгР), а также лейтенанту Лукасу из штабной роты вместе с ним пронаблюдать за демонстрацией нового образца техники на соседнем поле. Явившись на место, мы сразу обратили внимание на группу старших офицеров, столпившихся вокруг легкого танка М5. Судя по красным меткам на бортах джипов, там собралось несколько генералов. Когда мы выбрались из джипа и подошли к собранию высоких чинов, я невольно съежился — думаю, мои товарищи-лейтенанты испытывали то же самое. На демонстрацию явились командующий нашей дивизией генерал-майор Уотсон, бригадные генералы Хики из БгА и Будино из БгБ, а также большая часть штаба дивизии.

Стоявшего в центре группы рослого офицера в «куртке Эйзенхауэра» было легко узнать. Говорили, что его украшает больше звезд, чем любого другого генерала в армии: три на тропическом шлеме, по три в петлицах и по три — на погонах. Демонстрацию посетил сам генерал Паттон, и лишь потому, что 3‑я армия еще не была сформирована, его присутствие в Нормандии оставалось тайной.

Исполненный сурового обаяния, Паттон, с его пронзительным взором, являл собою образ идеального солдата. Его манера появляться всюду в бриджах, начищенных до блеска сапогах для верховой езды и с двумя пистолетами (с рукоятками из слоновой кости) на поясе с блестящей медной пряжкой побуждала некоторых считать его модником, но она составляла часть его магнетизма. Перед Паттоном невозможно было не благоговеть; его внешность и выправка совершенно подавляли собеседника. Многие из офицеров нашей дивизии, служившие прежде под его началом, относились к Паттону как к полубогу. Подчиненные по-разному воспринимали его решительную натуру и суровость в дисциплинарных вопросах: они или ненавидели Паттона всеми фибрами души, или готовы были молиться на следы его сапог.

Пронаблюдать мы пришли за испытаниями нового навесного приспособления на танк М5, предназначавшегося для прорыва живых изгородей. До этого момента танк мог преодолеть изгородь, только следуя за бульдозерным танком, — а таких в дивизии было всего четыре.

Концепция резака пришла в голову молодому солдату из соседнего саперного батальона[29] из юношеских его воспоминаний, когда он в деревне сносил бульдозером зеленые насаждения. Устройство представляло собой стальной брус, к нижнему краю которого были под прямым углом приварены заостренные шипы 25—30 сантиметров длиной. Сварная конструкция крепилась на буксировочных серьгах на нижнем листе лобовой брони, прикрывавшем коробку передач. Прежде танк при попытке протаранить живую изгородь только вставал на дыбы, поскольку туго сплетенные корни укрепляли основание ограды. Теперь же шипы в основании нового резака впивались в их массы, не позволяя танку заваливаться на корму и в то же самое время подрубая часть скрепляющих изгородь корней, а инерция танка сносила участок изгороди целиком.

Опыт удался превосходно с первой же попытки: танк безо всякого труда одолел изгородь. Перспективы были очевидны: вместо того чтобы дожидаться бульдозерных танков, теперь было возможно прорывать живые изгороди сразу во многих местах. Когда Паттон довольно кивнул, мы поняли, что дело пойдет. Генерал Уотсон вызвал полковника Смита, начштаба дивизии, и приказал разработать план по немедленной установке резаков. Полковник Смит и отдел оперативной и боевой подготовки подсчитали, что дивизии потребуется 57 подобных приспособлений. И, поскольку на следующий день назначено было большое наступление, требовались они безотлагательно.

Полковник Коуи, хотя он не имел ни малейшего понятия, сколько человеко-часов потребует сварка и установка одного резака или хотя бы когда мы сможем добыть достаточно стали, заверил генерала Уотсона, что к семи часам завтрашнего утра его люди соорудят и поставят 57 резаков. Планы завтрашнего наступления строились на этом скоропалительном обещании. Всем было понятно, что решительность полковника пришлась генералу Паттону по душе, но выполнять его обязательства предстояло низшим чинам.

Полковник Коуи подошел к нам и поинтересовался у майора Аррингтона, сколько в нашей дивизии имеется сварочных аппаратов. Аррингтон ответил, что 42 — включая и те, которыми располагал ремонтный батальон, и те, что остались за ремонтными командами в боевых частях. Коуи пообещал, что полковник Смит передаст все аппараты нам. Дальнейшие события могли послужить примером тому, как следует осуществлять план в самых неблагоприятных условиях. Под базу переоснащения мы заняли несколько брошенных гаражей в Сен-Жан-де-Дэ. Пробоины в крышах заткнули снятым с грузовиков брезентом; им же занавесили дверь для затемнения. Начальником производства назначили уорент-офицера[30] Дугласа, на гражданке — опытного, дипломированного сварщика.

Отведя нас в сторону, майор Аррингтон отдал отдельные распоряжения. Лейтенант Линкольн должен был отогнать конвой грузовиков с резаками и горелками в зону высадки «Омаха» и вывезти с берега по возможности больше немецких стальных надолбов. Лейтенант Лукас должен был возглавить другой конвой — до Шербура, где ему следовало вывезти все швеллеры и двутавры от 102 до 305 миллиметров шириной со складов крупного сварочного цеха на южной окраине города. И то и другое следовало доставить в Сен-Жан-де-Дэ как можно скорее. Мне майор Аррингтон поручил связаться с майором Джонсоном, офицером по автотранспорту 33‑го бронетанкового полка, и попросить его, чтобы все танки его части прибыли в Сен-Жан-де-Дэ к 23.30. Машины 33‑го полка должны были пойти по конвейеру Б, а 32‑го бронетанкового — по конвейеру А, в другом здании, и прибыть на место им следовало только к полуночи.

К тому моменту, когда первые танки 33‑го полка добрались до Сен-Жан-де-Дэ, все было уже организовано. В гаражах установили переносные электрогенераторы «Онен», чтобы обеспечить сварщиков освещением. Поблизости дежурили дополнительные машины 486‑го зенитного батальона — для прикрытия от немецких самолетов на случай, если те заметят отсветы дуговых разрядов от сварки.

Чертежей у Дугласа не было; уорент-офицер просто набросал эскизы на листках из блокнота и раздал их рабочим. Одна группа вырезала части и сметывала их вместе. Сварщики завершали работу, после чего уже другая группа крепила резаки на буксировочных скобах танков. Тем временам Дуглас и его команда доработали конструкцию, прибавив к ней плужники на боковых шипах, — это помогало прорываться через изгородь еще быстрее.

Сварщики работали всю ночь и к рассвету успели изготовить и установить целых семь резаков, и еще несколько было недоделано. В итоге оказалось, что на один резак уходило 40 человеко-часов труда. Это значило, что 40 сварщиков могли делать в среднем один резак в час, хотя производство тормозилось тем фактом, что среди резаков не нашлось бы двух вполне одинаковых.

К счастью, туман и облачность задержали бомбардировку, и наступление отложили на двое суток. Сварщики продолжали работать круглосуточно, без перерывов. Некоторые трудились так долго и усердно, что временно слепли от пламени дуговой сварки, и их приходилось сменять. Потерянное от перенапряжения зрение возвращалось к ним лишь со временем.

Планирование операции «Кобра» и прорыв у Сен-Ло

На совещании офицерского состава БгБ генерал Будино обрисовал положение перед началом операции «Кобра». Военная разведка донесла, что за день до того произошло покушение на жизнь Гитлера. Хотя подробности оставались невнятны, было известно, что взорвалась бомба, однако сам Гитлер избежал серьезных ранений.

Я поразился тому, что информация достигла нас так быстро. Я тогда и понятия не имел, что англичане в ходе операции «Ультра» раскололи немецкие шифры. Генерал Будино предупредил нас, что, хотя некоторые полагали, что покушение на жизнь Гитлера могло быть началом мятежа в рядах немецкого генералитета, уверенным в этом быть невозможно и рассчитывать на подобный ход событий не стоит.

Начальной целью операции «Кобра» (такое название получил план) было нанести сокрушительный удар по передовым позициям немецкой армии и одновременно — по тылам, чтобы разгромить резервы противника. Опыт боев в Нормандии ярко продемонстрировал, что атака сквозь ряды живых изгородей быстро захлебывалась. Наступление теряло темп, позволяя противнику контратаковать растянувшиеся, наиболее уязвимые в этот момент части. Чтобы наступление увенчалось успехом, необходимо был подавить боевые возможности немецких резервов.

Начальный прорыв должен был совершить VII корпус 1‑й армии под командованием генерал-майора Джозефа Коллинза (по прозвищу «Разящий Джо») — крайне решительного офицера, который блестяще показал себя в боях на тихоокеанском театре военных действий. В Нормандии он уже успел продемонстрировать свой напор во время стремительного захвата Шербура. Ему были приданы 1, 4, 9 и 30‑я пехотные дивизии (все четыре — первоклассные части), а также 2‑я и 3‑я бронетанковые, единственные во всей армии США «тяжелые» бронетанковые дивизии, оснащенные по усиленному штату. Кроме того, в состав VII корпуса были включены несколько дивизионов корпусной и армейской артиллерии.

390 танков в составе тяжелой бронетанковой дивизии по огневой мощи равнялись тридцати артиллерийским дивизионам. Если прибавить к ним три наших собственных дивизиона артиллерии, два приданных и 703‑й противотанковый дивизион, наша общая огневая мощь соответствовала 36 артиллерийским дивизионам. 2‑я бронетанковая дивизия имела равную силу, и, учитывая 12 артиллерийских дивизионов каждой из четырех пехотных дивизий и дополнительные части корпусной и армейской артиллерии, VII корпус мог сосредоточить огневую мощь девяноста артиллерийских дивизионов на крайне узком участке фронта.

9‑я и 30‑я пехотные дивизии сосредоточились на пятачке вдоль северной части дороги Перье — Сен-Ло, а 1‑я и 4‑я пехотные дивизии их поддерживали. В то же время обе бронетанковые дивизии (2‑я и 3‑я) сосредоточились в Буа-дю-Оме — густо поросшей лесами обширной местности к северу от дороги Ле-Месниль — Сен-Жан-де-Дэ, приблизительно в двух с половиной километрах к северу от передовых позиций пехоты, на дороге, идущей от Перье на севере через линию фронта на Сен-Ло. Основным направлением наступления должно было стать шоссе, проходящее через позиции пехоты в направлении Мариньи.

Главной целью огневой подготовки была выбрана узкая полоса длиной около 8200 метров и шириной примерно 900 (то есть на 450 метров в обе стороны от обочин), проходящая вдоль дороги на юг. Помимо артиллерийского обстрела, 8‑я и 9‑я воздушные армии должны были подвергнуть ковровой бомбардировке этот участок, а также его продолжение на восток от Мариньи до Каниси еще на шесть с лишним километров. На тот момент это должна была быть величайшая воздушная бомбардировка в истории войны — и первый случай, когда бомбардировка вместе с артиллерийским обстрелом и огнем пехоты были бы сосредоточены на столь малой площади.

И словно бы возложенная на военно-воздушные силы задача — сосредоточить такую бомбовую нагрузку на столь тесном пятачке — была недостаточно сложной, на них возлагалась и дополнительная ответственность — по возможности не задеть дорогу, уходящую от передовой на юг, в сторону Мариньи. Воронки от разрывов на дороге замедлят торопливое продвижение танковых колонн и следующих за ними моторизованных частей.

Из-за низкой облачности наступление пришлось задержать на три дня. Наконец, хотя в воздухе еще висели легкий туман и морось, метеорологи ВВС заверили нас, что небо прояснится к утру, к началу наступления. Той ночью вся дивизия сосредоточилась на крошечном пятачке в Буа-дю-Оме. Танки, бронетранспортеры, самоходки и автомобили стояли бампер к бамперу — 4400 машин, вопреки всему, чему нас учили, втиснутых на площадь чуть более двух с половиной квадратных километров. Риск оправдывало только то, что в дневное время немецкие Люфтваффе мало тревожили нас, а сосредоточить силы подобным образом пришлось бы в любом случае, чтобы провести наступление достаточно быстро.

Опасности курения в окопе

Ремроту Б и капитана Рокмора перевели в БгР, а к боевой группе Б приписали ремроту «Си» под командованием капитана Сэма Оливера. Смит, мой шофер, вернулся в противотанковую секцию штабной роты, а я получил нового водителя — Вернона, из роты «Си». Этот долговязый мальчишка из Теннесси приглянулся мне тем, что весьма гордился чистотой и полной исправностью своей машины.

Ремрота «Си» встала на ночь лагерем прямо перед расположением 391‑го дивизиона полевой артиллерии. Вскоре Вернон наткнулся на два вырытых бок о бок, совершенно нетронутых немецких окопа; ловушек мы не обнаружили и решили, вместо того чтобы копать убежища самим, воспользоваться готовыми.

Меня несколько пугала перспектива прятаться в немецком окопе, но когда я забрался внутрь и огляделся, то был впечатлен. Полностью закрытый, если не считать узкого лаза, окоп на одного человека имел более двух метров в длину, шестьдесят сантиметров в ширину и метр двадцать сантиметров — в глубину. Пол был выровнен, а вдоль стенки тянулась канавка глубиной в ладонь — если в окоп просочится вода, она будет скапливаться там, а пол останется относительно сухим. Очевидно, у немцев, которые ночевали здесь, было время навести порядок.

Я зашвырнул вещмешок в окоп, забрался внутрь за ним следом и прикрыл вход своей полупалаткой. При свете фонарика я стянул башмаки, снял форму и, сложив, пристроил ее под голову, оставшись только в исподнем и носках. Пистолет 45‑го калибра и наплечную кобуру я накрыл каской и положил у лаза.

Вытянувшись в спальном мешке и переведя дух, я решил закурить перед сном — привычка, которую я приобрел еще кадетом в Виргинском Военном институте. Курить в комнатах после отбоя запрещалось, и всякий раз нам казалось, будто нам что-то сходит с рук. Один из двоих парней, с которыми я делил тогда комнату, Джимми Эллисон, курил, второй — Томми Опи — нет, но он присоединялся к разговору, и мы долго болтали в темноте. Мы называли это «полночный перекур». Джимми попал на флот; Томми погиб, когда служил в ВВС. Хотя жизнь кадета в ВВИ была нелегка, ее нельзя было сравнить с ночевкой в окопе: там, по крайней мере, у нас была свежая постель и ежедневный душ.

Стоявший лагерем рядом с нами 391‑й артиллерийский дивизион почти всю ночь вел редкий огонь на воспрещение. По временам немцы по звуку выстрела и вспышкам засекали позиции батареи и выпускали по ним несколько залпов. Тогда 391‑й ненадолго замолкал, чтобы вскоре загрохотать вновь. К пальбе я быстро привык. Вытянувшись, я с непередаваемым наслаждением закурил и, должно быть, тут же задремал, потому что мне снилось, будто меня клеймят раскаленным железом, как в запомнившемся мне фильме «Алая буква»[31]. Во сне я ощущал нестерпимый жар под сердцем, и мне даже казалось, что я чувствую запах тлеющей плоти.

Очнувшись, как от толчка, я опустил взгляд и увидел, что на моей груди тлеет кружок сантиметров двадцать в поперечнике. Должно быть, во сне я выронил сигарету, и от нее занялась капковая набивка спального мешка. Выскочив из спальника, я пулей вылетел из окопа и ринулся к ближайшей полевой кухне за водой. Подхватив первую же попавшуюся в темноте канистру, я помчался назад, чтобы залить тлеющий спальный мешок. Уже у самого лаза я схватился за крышку канистры — и понял, что взял канистру бензина, а не воды. Если не считать крышек, они были совершенно одинаковые.

Мало того, что бензин от огня взорвался бы, прикончив на месте меня и подпалив лес, — скорей всего, немцы открыли бы артиллерийский огонь, что привело бы к чудовищным жертвам. Я помчался обратно к полевой кухне, взял канистру воды (на этот раз проверив крышку) и вернулся, чтобы устроить потоп. Растянувшись в промокшем насквозь спальнике, я был настолько счастлив спасению от адского пламени, что без труда заснул.


Хотя ремонтные команды продолжали трудиться, не зная отдыха, к рассвету 26 июля они успели установить менее половины из планировавшихся 57 резаков. Оставшиеся танки еще предыдущим вечером вернулись в район сосредоточения, но сварщики продолжали работать над ними. Даже после начала наступления механики везли за собой части недоделанных резаков, чтобы позднее установить их на уже намеченные для этого машины.

Те резаки, что уже были пущены в ход, показали свою действенность и помогли снизить потери наших танков. Немцы не могли более предсказывать, где будет прорвана живая изгородь, — резаки были закреплены на защищающей трансмиссию броне так низко, что вражеские танкисты не могли разглядеть сквозь изгородь, на каких танках они стоят, а на каких — нет. В целом проект продемонстрировал изобретательность американского солдата и его способность к импровизации.


На заре 26 июля в воздухе еще висел легкий туман, но вскоре он растаял под солнцем, и мы поняли — день будет ясный. Пехоте и бронетанковым частям раздали зеленые люминесцентные полотнища для опознания передовых частей и танков взамен красных, которыми пользовались вначале, — их можно было спутать с красными нацистскими флагами, под которыми, бывало, шли в бой немецкие танкисты[32].

Рота снабжения трудилась не покладая рук, чтобы обеспечить снарядами все танки и артиллерийские батареи. Танки и самоходки М7 заполняли свои снарядные укладки, чтобы, когда начнется наступление, иметь полный боекомплект. Все, что не влезало, складывали на грунт и расстреливали при артподготовке. Тем временем начавшийся ночью редкий огонь на воспрещение продолжался.

Бомбардировка

Артподготовка началась в десять часов утра — за полчаса до начала воздушного налета. Туман совершенно рассеялся. Поскольку даже в идеальных условиях бомбежка настолько лесистой местности — задача непростая, их бомбардирам могло пригодиться любое преимущество.

Самолеты-разведчики L5 «Каб» сновали вдоль линии фронта на высоте около трехсот метров. Полагаю, и наводчики, и пилоты чувствовали себя намного увереннее на бронированных сиденьях. Первоочередными мишенями считались вражеские противотанковые батареи, и в особенности — немецкие универсальные 88‑мм пушки.

Первое звено бомбардировщиков B‑26 прошло над нами на высоте чуть более 3000 метров. Эскадрильи двигались в тесном строю колонны эскадрилий с интервалами от 800 до 1200 метров. Эта колонна серой лентой протянулась через все небо, до самого горизонта. На ум мне пришли слова царя Леонида перед битвой в Фермопилах: когда ему сказали, что бессчетные стрелы персов закроют солнце, он ответил лишь: «Тем лучше. Будем сражаться в тени».

Непрерывный гул моторов перекрывался лишь грохотом артиллерийских залпов и чудовищными разрывами на земле. Немногие уцелевшие после артподготовки зенитные 88‑мм орудия открыли огонь по самолетам ведущего звена, когда те пролетали над своей целью. Три самолета в головной эскадрилье получили попадания — и казалось, что они просто развалились в воздухе. Но торжество противника оказалось недолгим. Самолеты-разведчики тут же засекли вспышки выстрелов, и на них немедленно была обрушена вся огневая мощь девяноста дивизионов полевой артиллерии. Пушки были уничтожены в несколько секунд. С этого момента, стоило немецкому противотанковому или зенитному орудию открыть огонь, его немедленно уничтожали.

Невзирая на всю подготовку, не обошлось без ошибок. Пилоты перепутали дорогу Буа-дю-Оме — Пон-Эбер с дорогой Перье — Сен-Ло, которая и была мишенью. Очевидно, пыль и вздымаемые взрывами обломки засыпали часть сигнальных полотнищ. В результате часть бомб оказалась сброшена по нашу сторону фронта: 9‑я пехотная дивизия потеряла около шестисот человек. Одна бомба упала в расположение нашей 3‑й бронетанковой дивизии, но серьезного ущерба не нанесла. Генерал-лейтенант Лесли Макнейр, командующий сухопутными вооруженными силами, прибыл из Вашингтона в Нормандию, чтобы пронаблюдать за ходом операции; бомба попала в его окоп на Вентских высотах. Макнейр оказался самым высокопоставленным из погибших в бою американских офицеров за время Второй мировой…

На то, чтобы отбомбиться, девяти сотням средних бомбардировщиков B‑26 первой волны потребовалось больше часа. Но если их атака показалась нам впечатляющей, то мы ошибались. По пятам за средними бомбардировщиками последовали тысяча семьсот высотных бомбардировщиков B‑17 и B‑24 из состава 8‑й воздушной армии, шедших на высоте около шести тысяч метров. К этому времени зенитная артиллерия противника была практически уничтожена и почти не вела огонь. А поскольку английские аэродромы отделяло от их цели менее тысячи километров, то самолеты могли взлететь с полной бомбовой нагрузкой (от шести до восьми тонн) за счет экономии на топливе.

Каждый бомбардировщик нес 227‑килограммовые фугасные и 68‑килограммовые осколочные бомбы. Взрыв фугасной бомбы оставлял после себя воронку глубиной 4,5—6 метров и вдвое больше в поперечнике. Требовалось не так уж много фугасов, чтобы полностью перепахать небольшое поле. Прямое попадание фугаса разносило танк на куски; разорвавшись в пяти-шести шагах от него, бомба срывала с танка гусеницы и переворачивала. В небольшом городке вроде Мариньи один фугас мог снести целый квартал, и после бомбардировки от Мариньи остались только развалины. Когда американские войска вошли наконец в город, с трудом можно было определить, где раньше проходили улицы.

68‑килограммовая осколочная бомба имела тяжелый стальной корпус с насечками наподобие ручной гранаты, при взрыве он разлетался множеством небольших, смертоносных осколков. За два часа бомбардировки фугасные и осколочные бомбы с B‑17 уничтожили в зоне поражения все… Даже в районе нашего сосредоточения в Буа-дю-Оме, за полтора километра от передовой, мы чувствовали, как вздрагивает при каждом взрыве земля.

И только затем показались семьсот истребителей P‑47. Перед ними стояла задача прикрывать фланги уходящих в прорыв бронетанковых дивизий, покуда пехота не займет отбитую у врага территорию.

В целом 3300 самолетов в течение трех часов сбросили 14 000 тонн бомб. До самой Хиросимы эта бомбардировка оставалась самой мощной в истории войны.

Новые задачи ВВС

Результаты бомбардировки были очевидны и сокрушительны. ВВС и артиллерия сровняли с землей все вдоль дороги южнее Буа-дю-Оме до самого Мариньи. В некоторых местах пострадало дорожное полотно, но в целом шоссе осталось вполне проходимым и для колесной техники.

Стоило завершиться бомбардировке и стихнуть пушкам, как вперед двинулась пехота. 9‑я пехотная дивизия — по правую сторону дороги и 30‑я — по левую преодолели за первые 45 минут около 800 метров: в ходе обычных боев среди живых изгородей это была бы задача нескольких дней. Сразу же за ними в прорыв устремились две бронетанковые дивизии со своим пехотным прикрытием. Истребителям-бомбардировщикам P‑47 9‑й воздушной армии, помимо их обычной роли авиации непосредственной поддержки, предстояло исполнить уникальную миссию — удерживать и охранять фланги бронетанковых частей.

3‑я бронетанковая дивизия наступала справа от дороги вместе с 1‑й пехотной, в то время как 2‑я бронетанковая и 4‑я пехотная — слева. В наши задачи входило занять Мариньи, оттуда двинуться на юго-запад и захватить высоты к северу от Кутанса, в 28 километрах от зоны сосредоточения и почти у основания полуострова Котантен. Задачей этого молниеносного удара был полный охват прикованного к берегу в 13—16 километрах севернее Кутанса левого фланга немцев, что должно было завершить первый этап наступления.

Ремрота «Си» следовала по пятам за наступающими через прорыв частями БгБ. За северной границей зоны бомбежки пейзаж походил на лунный. Воронки от бомб накладывались одна на другую, местами живые изгороди были снесены на всем своем протяжении. Проехав с полтора километра, мы натолкнулись на вкопанный когда-то на обочине в качестве противотанковой огневой точки немецкий танк-«четверку»: разрыв 227‑килограммового фугаса выворотил танк из земли и перевернул его днищем кверху.

Проехав еще немного, мы свернули с дороги и разбили первый полевой лагерь в зоне бомбардировки. Первое относительно ровное поле нашлось прямо перед позициями 391‑го артиллерийского дивизиона, который вел обстрел Мариньи. Наши машины выстроились по краю поля, вдоль изгородей, и мы немедленно принялись окапываться и разворачивать зеленые опознавательные полотнища.

Но пока мы разбивали лагерь, нас засекла группа немецких танков и пехоты, переждавшая бомбардировку за границей зоны поражения и теперь зашедшая нам во фланг. Мы еще рыли окопы и устанавливали на позиции 57‑мм противотанковую пушку, когда заметили немецкие танки на соседнем поле. Против «Пантеры» у 57‑миллиметровки не было ни единого шанса. Кроме пушки, мы располагали бронемашиной разведки с крупнокалиберным пулеметом на крыше и полудюжиной зенитных пулеметов того же калибра на грузовиках. Механики же были вооружены только винтовками М1 калибра 7,62 мм и готовы были драться как черти.

В этот момент командир артиллерийской батареи, видно, понял, что ни его гаубицы, ни наша 57‑мм пушка с «Пантерой» не справятся. Он вызвал офицера связи с ВВС и потребовал нанести по немцам удар с воздуха. Не прошло и минуты, как два P‑47 пронеслись над верхушками деревьев. Поскольку заходили они с востока, им пришлось сбросить бомбы еще до того, как они пролетели над нашими позициями на высоте метров в сто или сто пятьдесят. Бомбы пролетели прямо над головами механиков ремроты. Казалось, что они воткнутся в землю прямо в нашем лагере (так что все мы попрятались по недоотрытым еще окопам), но они взорвались на соседнем поле.

Самолеты с воем промчались над нашими головами, обгоняя четыре сброшенные 227‑килограммовые бомбы, и открыли огонь из своих восьми крупнокалиберных пулеметов. Должно быть, немцы как раз собрались подорвать живую изгородь заложенным под нее зарядом, когда бомбы обрушились на них, потому что взрыв был колоссальный. Столб дыма и пламени вознесся к небесам метров на сто пятьдесят; во все стороны разлетались катки, траки, каски, рюкзаки и винтовки. Живая изгородь между нами и немецкими танками отчасти заслонила нас от взрывной волны, но верхушки деревьев снесло начисто.

Наша рота никак не пострадала, если не считать погнутых дуг тентов на грузовиках, но я продолжал копать, опасаясь, что уцелевшие немцы все же попытаются напасть. Но если кто-то из отряда уцелел, с ними вскоре разделалась 9‑я пехотная — ее бойцы нагнали нас, прикрыли с фланга и заняли окрестности.

Помню, как в Англии перед началом вторжения мы дразнили летчиков-истребителей мальчишками, которым еще бриться рано. К тому времени ВВС снизили возрастную планку для офицеров летного состава до восемнадцати лет, рассудив, что только юноши достаточно энергичны и решительны, чтобы стать отличными пилотами. Парни старше двадцати пяти считались уже недостаточно безрассудными, чтобы летать на истребителях… В тот день я понял, насколько это было верно. Благодаря парням из 9‑й воздушной армии бойцы роты «Си» ремонтного батальона и одной из батарей 391‑го артиллерийского дивизиона выжили.

Операция «Запальная свеча»

От майора Джонсона я получил сообщение, что несколько танков Боевой группы Б застряли на полпути между Мариньи и Кутансом оттого, что у них загрязнились моторные свечи. Ожидание на холостом ходу перед наступлением сказалось на моторах. Я тут же насыпал в две пустые коробки из-под пайков все свечи зажигания, какие мы только могли выделить. Хотя я не знал в точности, где остановились танки, мне было известно, каким маршрутом они двигались.

Мой водитель Вернон объехал Мариньи по окружной дороге вслед за остальными силами БгБ — в городе еще шел бой. Война научила меня не напрашиваться на неприятности — их и без того хватает на всех. Проезжая по шоссе, мы видели вокруг уже примелькавшийся нам «боевой мусор» — так мы стали потом называть совокупность стреляных танковых гильз и листов бумаги, с подбитыми немецкими машинами, телами немецких солдат тут и там… Это подтверждало, что мы на верном пути.

Примерно на полдороге до Кутанса мы подъехали к лежащему под холмом городку Кампрон. Если верить карте, здесь колонна БгБ должна была свернуть направо и двинуться северной дорогой, по самой городской окраине. Ближе к городу я услышал редкие винтовочные выстрелы, а когда мы готовы были уже въехать в город, раздался такой гром, словно по нам стреляли из танка. Вернон дал по тормозам, джип занесло. «Уносим ноги!» — заорал я. Развернувшись, мы на полном ходу домчались до вершины холма и укрылись по другую его сторону, за самой верхушкой. Я достал полевой бинокль, чтобы приглядеться.

Было похоже, что немецкая «четверка» заехала в дом и вела оттуда огонь по нашим пехотинцам на другой стороне улицы. Я решил выждать и посмотреть, чем закончится бой. Вскоре пушка умолкла, и я предположил, что танк подбит, но отчаянная стрельба из автоматов и винтовок продолжалась. Я предпочел дождаться, пока стихнет и она. Покуда я лежал за гребнем холма и разглядывал городишко в бинокль, подъехал еще один джип и остановился за нами. Я было решил, что вышедший из него мужчина в полушинели — офицер, но потом разглядел на его плече нашивку военного журналиста.

— Что там происходит? — спросил он, присев со мной рядом.

— Черт его знает, — признался я.

— Но вы же только что въехали на этот холм по дороге из города.

— Я не стал задерживаться там настолько, чтобы разбираться.

Я объяснил ему, что везу груз запальных свечей нашим танкистам по другую сторону Кампрона и двинусь с места, как только стрельба утихнет. Журналист поинтересовался, нельзя ли ему поехать со мной.

— Ради бога! — ответил я.

Очень скоро огонь почти утих, и я решил, что нам пора двигаться. Как раз в это время по дороге мимо нас проехала бронемашина из 36‑го мотопехотного пока, и мы решили последовать за ней.

Журналист внезапно забеспокоился и после долгих мучений обернулся ко мне:

— Лейтенант, вы езжайте, везите ваши свечи, а я, пожалуй, вернусь в расположение батальона — гляну на карту, оценю общую картину…

Так я впервые столкнулся с выражением «общая картина».

Пока мы тащились за бронемашиной вниз с холма, стрельба в Кампроне продолжала затихать. Мы спокойно проехали через городок, нашли, сориентировавшись по карте, дорогу на запад и двинулись дальше. Еще через полтора километра, за очередным холмом, мы натолкнулись на танковую колонну, только что ведшую тяжелый бой. Дорога была усеяна телами и подбитыми немецкими машинами. Тело обнаженного по пояс молодого немецкого солдата лежало у обочины на носилках — должно быть, там его бросили свои же медики. Некоторые из раненых, особенно те, что потеряли много крови, в предсмертных муках приобретали восковую бледность, переходящую затем в цвет пыли. Этот светловолосый парень с кожей цвета слоновой кости походил на восковую фигуру.

Ремонтники 33‑го полка были рады моему прибытию и, не теряя времени, принялись менять свечи в танковых моторах. Загрязнившиеся они вернули мне, чтобы я отвез их на очистку в пескоструйной машине. Потом колонна двинулась дальше, чтобы занять высоты к северу от Кутанса. Оттуда они могли контролировать все проселки вокруг города, покуда пехота берет сам город. С этого места для дивизий Паттона открывалась дорога на юг — к Авраншу и Брестскому полуострову.

Уроки операции «Кобра»

Первая фаза операции «Кобра» завершилась полным разгромом левого фланга немецкой армии. Это позволило 1‑й армии продвинуться на юг, расширить прорыв и произвести охват немецких сил южнее Сен-Ло.

Различие между этим наступлением и предшествующими операциями в зоне бокажей, южнее Эреля, было поразительным. Ранее нашим войскам потребовалось двенадцать дней, чтобы продвинуться на тринадцать километров. Мы потеряли 87 танков, включая подбитые во время боев у Вилье-Фоссара. В первой фазе операции «Кобра», начиная с утра 26 июля и по 28 июля, дивизия преодолела 27 километров до Кутанса, потеряв всего лишь две машины.

Это стало поучительным уроком. Резаки, хотя в нашем распоряжении их было вдвое меньше необходимого, позволяли прорывать живые изгороди во многих местах одновременно и неожиданно для противника. Кроме того, мы получили урок практически безупречного взаимодействия ВВС, пехоты, артиллерии и бронетанковых сил. Подавляющая огневая мощь позволила полностью уничтожить вражеские войска в области прорыва и нейтрализовать его резервы. Таким образом, фланги наступающих оказались в безопасности на достаточное время, чтобы обеспечить успех прорыва бронетанковых частей.

Прорвав укрепленный фронт и выйдя на оперативный простор, бронетанковая дивизия оказывается в своей среде. Здесь она может продвигаться в быстром темпе, обходя очаги сопротивления и сводя к минимуму собственные потери. И наоборот — потери нарастают, когда танки теряют темп и продвигаются медленно. Операция «Кобра» останется в военной истории как один из лучших образцов идеально спланированной и осуществленной общевойсковой операции.

Глава 4. ФАЛЕЗСКИЙ КОТЕЛ

Прорыв углубляется

Теперь операция «Кобра» вошла во вторую фазу. 1 августа была создана 12‑я группа армий под командованием генерала Омара Брэдли. Она состояла из вновь организованной 3‑й армии генерала Джорджа Паттона и 1‑й армии под командованием генерала Кортни Ходжеса. 21‑я группа армий, состоявшая из 2‑й Британской и 1‑й Канадской армий, оставалась под началом генерала Монтгомери. Покуда британская 21‑я группа армий усиливала нажим с севера на германские силы в районе Байо-Кан, американская 12‑я группа армий продвинулась далеко вперед через прорыв в районе Сен-Ло и теперь сменила направление удара с целью охватить весь левый фланг немецкой 7‑й армии.


К тому моменту, когда пехота входила в Кутанс, БгБ получила приказ оставить высоты и вернуться к Кампрону. Там она помогла 1‑й пехотной дивизии уничтожить немецкий опорный пункт, а затем направилась на юг, в направлении Серизи-ла-Саль. Тем временем БгА, наступая несколько восточнее, обошла укрепленный немцами городок Монпиншон. Боевая группа установила заставу на дороге севернее Монпиншона, в то время как подразделения 2‑й бронетанковой дивизии развернулись влево и к югу от позиций БгА и перекрыли дорогу южнее Ронсея. Этим они отрезали путь к отступлению внушительной немецкой колонне, включавшей полсотни танков и самоходок, а также пехоту, артиллерию и немало обозных упряжек.

Командиры американских танковых частей вызвали поддержку с воздуха. Налетевшие P‑47 с бреющего полета засыпали всю колонну бомбами и начали штурмовку. Если немцы пытались покинуть машины и бежать через поля, их настигал шквальный пулеметный огонь с высоты. Ведшийся со стороны позиций обеих дивизий огонь танковых орудий, артиллерии и пулеметов довершил чудовищный разгром противника. Дорога осталась усыпанной танками, самоходками, бронемашинами. Многие горели, другие остались брошены экипажами в отчаянной попытке избежать огня завывающих штурмовиков. Немецкие танкисты не успевали покинуть свои машины — их обгорелые тела свисали из люков, будто обугленные куклы. На дороге и в полях по обеим ее сторонам лежали разбросанные тела немецких солдат. Погибло много лошадей: привязанные к горящим телегам, они не могли скрыться. Во многих местах вдоль дороги пришлось пускать бульдозерные танки, прежде чем по ней вновь смогли двинуться наши колонны…

После воздушного налета БгБ направилась на юг к следующей цели — высотам к западу от Вильдье-лез-Поль. Перед отступающими немецкими силами мы имели подавляющее преимущество. Пережившие первоначальную бомбардировку части в первой фазе наступления были выбиты со своих позиций. Рассеявшись на небольшие отряды, они отходили на юг и восток со всей возможной быстротой, стремясь избежать надвигающейся лавины войск союзников. Пользуясь полным превосходством в воздухе в дневное время, наши P‑47 вели разведку впереди наступающих колонн и докладывали на землю о передвижениях и позициях немецких частей. Это позволяло колоннам бронетехники (пехота ехала на танковой броне) перехватывать отступающие вражеские части. Для пехотной колонны нет ничего более губительного, нежели попасть на открытой местности под удар танков. В таких случаях танки открывали огонь фугасными снарядами: ударившись о землю посреди колонны, они подскакивали на высоту в метр, прежде чем взорваться. В столкновении пехоты и бронетехники подавляющая огневая мощь танков становилась очевидна. Во многих случаях наши танкисты просто обгоняли немцев, преграждали им дорогу, а затем вызывали удар с воздуха. В этой идеальной для действий танковой армии ситуации раз за разом подтверждалась катастрофическая для противника эффективность сочетания мобильности, огневой мощи и внезапности.


Помимо 75‑мм и 76‑мм танковых пушек нас поддерживала потрясающая огневая мощь сосредоточенного пулеметного огня. Наши пулеметы винтовочного калибра (частью с водяным охлаждением, частью — с воздушным) находились на вооружении со времен Первой мировой. Скоростью стрельбы (около шестисот выстрелов в минуту) они значительно уступали аналогичным немецким, зато были надежны и удобны в обращении. Как ствол, так и затворный механизм можно было заменить за пару минут. У немцев стандартным пулеметом винтовочного калибра был MG‑42, новая модель со значительно более высоким темпом стрельбы — 1200 выстрелов в минуту. При всех достоинствах конструкции допуски при изготовлении деталей были так малы, что ствол и затворный механизм не являлись взаимозаменимыми. По этой причине ситуация с запчастями у немцев была намного более тяжелой, чем у нас: во многих случаях им было проще заменить пулемет целиком только потому, что ствол отработал свое. А ничего похожего на наш крупнокалиберный пулемет у немцев просто не было[33]. Если тяжелая пуля попадала в торс мишени, гидравлический удар буквально рвал тело в куски, а попадания в голень или предплечье было достаточно, чтобы оторвать руку или ногу. Немцев это оружие приводило в ужас.


Командующий нашим корпусом, «Разящий» Джо Коллинз, максимально эффективно пользовался своими дивизиями. Словно гроссмейстер, он продвигал ключевые фигуры, загоняя в ловушку пешки противника. Боевая группа Б вместе с отдельными подразделениями 4‑й пехотной дивизии заняла высоты к западу от Вильдье-лез-Поль, обошла город, переправившись через Сену, и двинулась на юг, в направлении Сен-Круа. Боевая группа А и части 1‑й пехотной дивизии захватили Мортен и, передав его под контроль 1‑й дивизии, по широкой дуге двинулись на юг. Заняв Сен-Круа, БгБ направилась в Реффювель, где ей даны были сутки на отдых и ремонт техники.

Впервые с 8 июля с передовой снята была боевая группа целиком. Согласно предписаниям, двигатели танков «Шерман» требовали проверки через каждые сто часов работы. Многие танки уже выработали этот ресурс, и число их было бы еще выше, если бы не потери — немалая часть наших средних танков была совершенно новой. Невзирая на то что в наступлении воевать было легче, всякий раз, стоило нам натолкнуться на немецкие танки, потери возрастали. Регулярная проверка двигателей даже в тепличных гарнизонных условиях отнимала немало времени — от шести до восьми часов. В полевых же условиях, на голой земле и с ограниченными техническими возможностями, она занимала еще больше.


К вечеру 5 августа рота «Си» ремонтного батальона встала лагерем в восьмистах метрах к востоку от Реффювеля. За три дня до этого Жювиньи и Реффювель — две деревушки, разделенные едва пятью километрами полей, — были полем жестокого боя.

Поскольку мы уже знали, что на ремонт техники роте будет выделено не меньше суток, Вернон, мой шофер, пристроил джип под самой живой изгородью и выбрал удачное место для окопа на двоих. Отрыть даже в мягкой земле окоп размером полтора на два метра и 60 сантиметров в глубину заняло у нас больше часа. Вернон дошел до полевой кухни и приволок для нас обоих ящик пайков «десять в одном»[34] — двоим едокам его хватало на пять дней — и вдобавок коробку пайков «К», которой нам должно было хватить надолго. При Верноне нам всегда было что пожевать!

В полевых пайках встречалось только два вида мяса: тушенка и колбасный фарш «Спам»[35]. Почти каждый пехотинец успел съесть больше «Спама», чем хотел бы, — должно быть, именно поэтому после окончания войны многие так его ненавидели. Кроме того, в пайки входили консервированные овощи, консервированные фрукты, печенье, кофе, туалетная бумага и сигареты. Временами к ним добавлялась приблудная французская курица или яйца — это было почти так же здорово, как вернуться в штабную роту, к полевой кухне.

На следующее утро, когда мы уже готовы были сняться с места, в лагерь въехал джип с опознавательными знаками военной полиции (ВП). Вместе с офицером ВП водитель привез француза-крестьянина и его молоденькую дочку. Офицер заявил сержанту Фоксу, что хочет видеть командира роты. Когда появился капитан Оливер, военный полицейский объяснил, что девицу прошлой ночью изнасиловали солдаты — возможно, из нашей роты. Ферма француза стояла в поле прямо по другую сторону живой изгороди. Мадемуазель заявила, что, когда она вышла в хлев приглядеть за скотиной, на нее набросились несколько американских пехотинцев, завалили в стог и изнасиловали толпой.

Капитан Оливер приказал сержанту Фоксу выстроить весь личный состав роты. Капитан военной полиции вместе с крестьянином и девушкой не спеша проехали на джипе вдоль строя, время от времени притормаживая, чтобы приглядеться к тому или иному солдату. Девушка пыталась признать насильников. Все здорово перетрусили: в американской армии изнасилование считается тяжелым преступлением и карается смертью!

После осмотра джип вернулся к голове колонны, а капитан Оливер бурно заспорил о чем-то с фермером и его дочкой. Было похоже, что мадемуазель, ко всеобщему облегчению, не смогла опознать своих обидчиков. Позднее среди рядовых прошел слух, будто француженка по доброй воле обслужила нескольких солдат в обмен на сигареты и шоколадные батончики, а про насильников начала кричать, когда их застукал папаша.

Битва за Мортен

33-й бронетанковый полк и его ремонтная рота встали лагерем поблизости, в Реффювеле. Начались ремонтные работы, и с утра механики сняли со многих танков кормовой броневой лист и выложили на грунт снятые моторы. Экипажи танков помогли механикам с переноской тяжестей, а потом передали эстафету ремонтникам, чтобы насладиться кратким, но вполне заслуженным отдыхом.

Я был у майора Джонсона, когда около десяти часов утра пришел приказ — немедленно сворачивать ремонтные работы и как можно скорее вернуть танки в боевую готовность. Выяснилось, что стоило 1‑й дивизии передать контроль над Мортеном 30‑й пехотной, как немцы предприняли мощнейшую контратаку. Полковые боевые группы 30‑й дивизии оказались полностью отрезаны, и нашей Боевой группе Б было приказано немедленно идти на выручку.

Воцарилась суматоха. Надо было вновь спешно собрать полуразобранные для техосмотра двигатели и установить их назад в моторные отделения. После этого нужно было установить на место снятую броню. Усталые экипажи возвращались по местам, озлобленно ворча. Но они понимали, что товарищей-пехотинцев надо спасать. К полудню все танки были полностью собраны и готовы к движению. Наши механики установили мировой рекорд по сбору и установке танковых моторов и скоростной подготовке машин к бою!


Наступление столь массированное, как прорыв у Сен-Ло, требует определенной доли рассчитанного риска. Рано или поздно противник упрется и предпримет контратаку. Когда и где именно это произойдет — заранее не сказать. Жребий был брошен 6 августа. В этот день немцы, сконцентрировав танковые силы и мотопехоту под Мортеном, нанесли удар на запад, через Жювиньи и Реффювель на Авранш, с целью разделить силы 1‑й и 3‑й армий и перерезать линии снабжения последней. Генерал Брэдли приказал всеми наличными силами отбить у противника и удержать Мортен.

Непосредственной целью Боевой группы Б было деблокировать отрезанные подразделения 30‑й дивизии. Для этого нам необходимо было пересечь широкую долину между двух холмов и отбить у немцев высоты на другом ее краю. Кроме БгБ в штурме участвовали части 2‑й бронетанковой дивизии и пехота. Нас встретили убийственные артиллерийские залпы и огонь танков двух немецких танковых дивизий. Немецкие танки вели огонь прямой наводкой, кроме того, их поддерживала пехота. Один «Шерман» получил прямое попадание 155‑мм фугасным снарядом в лобовую броню, в 12—13 сантиметрах над клепаным швом, где коробка главной передачи (тяжелый литой короб сложной формы, в котором находились дифференциал, ведущие оси, звездчатые шестерни и трансмиссия) крепилась к броне. Стенки короба имели 102 миллиметра в толщину в точке максимальной кривизны и около 60 — там, где крепились к лобовой броне. От взрыва броня прогнулась внутрь сантиметра на три, сорвав заклепки; при этом шов разошелся на протяжении 30—35 сантиметров. В результате взрывная волна прошла прямо в боевое отделение и вывела из строя экипаж.

На открытой местности, как в тот раз, наши танки не могли противостоять огневой мощи немецких машин и не могли справиться с их мощной броней. Когда потери танков начали нарастать, наши войска затребовали поддержки с воздуха. 9‑я воздушная армия уже выдыхалась, и на выручку нам пришли Королевские ВВС.

Звено «Тайфунов» промчалось на бреющем полете над долиной, обстреливая ракетами немецкие танки и пехоту на гребне холма. В сочетании с массированным артиллерийским и танковым огнем, а также обстрелом из стрелкового оружия атака с воздуха затормозила и в конце концов остановила немецкое контрнаступление. Боевая группа Б и ее пехотный заслон прорвались в конце концов к попавшему в окружение полку 30‑й дивизии.

Вся долина была усеяна выгоревшими остовами танков и бронетранспортеров. Когда мы смогли наконец доставить на место эвакуаторы, механики из ремроты работали круглыми сутками.


В ходе той операции команда эвакуаторов наткнулась на лежащий рядом с одним из наших танков сбитый британский истребитель. Было похоже, что немцы подбили самолет выстрелом с земли; пилот совершил аварийную посадку, но истребитель перевернулся и глубоко зарылся хвостовым оперением в землю. Один из механиков ремроты доложил сержанту, что из кабины свисает вниз головой все еще висящее на ремнях тело пилота. Вокруг машины стоял сильный запах протекающего из разбитых баков топлива. Однако, когда похоронная команда погрузила тело молодого английского лейтенанта на носилки, они внезапно обнаружили, что пилот еще жив. Он провисел головой вниз несколько часов и выжил буквально чудом. В моторном отделении пробило топливопровод, и горючее протекало в кабину, заливая кресло, по спине лейтенанта, по волосам и капало на землю. С ног до головы лейтенант был залит топливом; на шее и руках у него уже начали проявляться красные пятна химических ожогов от авиационного бензина.

Медики тут же притащили несколько одеял и, уложив летчика на живот, срезали с него пропитавшуюся бензином форму. Его спина, ягодицы и бедра были обожжены едва ли не до мяса. Юноша постепенно приходил в сознание, но было очевидно, что он страдает от боли. Едва санитары отнесли его на безопасное расстояние от самолета, он попросил закурить. «Черт, — заметил по этому поводу один из зрителей, — я знал, что Лайми[36] — крепкие ребята, но это бьет все рекорды!»

Тот молодой пилот рисковал жизнью, спасая наших танкистов, и наши солдаты чувствовали себя в глубоком долгу перед ним, в особенности потому, что он не был американцем. Среди солдат союзников подобное братство было обычным делом.

Когда санитары уносили пилота, к ним подошел тощий, изможденный военный журналист. Не думаю, чтобы кто-то его узнал тогда; много лет спустя, читая его книгу «Храбрецы», я понял, что это был сам Эрни Пайл[37]. Тот случай он описал в таких подробностях, что определенно был ему свидетелем.


Пока работа над подбитыми танками была в полном разгаре, мы составили список «W‑номеров» (индивидуальных номеров), повреждений и положения на картах для всех танков и прочей бронетехники, не подлежащей ремонту и брошенной на поле боя. Этот список мы подавали в дивизионную службу снабжения с тем, чтобы как можно скорее получить пополнение. Тем временем механики отчаянно торопились как можно быстрее и вернее вернуть в строй остальные машины. Если танк не выгорал дотла, мы, как правило, могли его починить.

Когда снаряд пробивал танковую броню, в боевое отделение обычно врывался фонтан раскаленной пыли. Любой член экипажа, оказавшийся на его пути, погибал мгновенно. Уцелевших убивали рикошетящие от стенок боевого отделения осколки… Иногда, при выстреле с небольшого расстояния, снаряд пробивал бортовую броню и прошивал танк насквозь, не разорвавшись внутри. Тогда экипажу везло больше: уцелевшие избегали дождя рикошетящих осколков.

Врывающиеся внутрь танка раскаленные осколки рвали проводку, вызывая короткие замыкания. Часто танк загорался от дуговых разрядов. Внутри боевого отделения имелись ручные огнетушители и главный рычаг, с помощью которого можно было заполнить танк углекислым газом, но попадание в боевое отделение обычно приводило к гибели или тяжелым ранениям большинства танкистов, а покидающим танк обычно не хватало времени запустить огнетушители. Кроме того, испарения масла и бензина, а также краска, обивка сидений, электроизоляция и прочие горючие материалы приводили к тому, что вспыхнувшее пламя было трудно потушить.

Попадание в баки для горючего или двигатель тоже вызывало пожар. Стоило заняться бензину или боекомплекту, как танк взрывался. Открытый люк в башне действовал наподобие печной трубы, и пламя достигало такой температуры, что броня теряла закалку, так что восстановить машину было уже невозможно.

Если танк подрывался на мине, часто броня на днище прогибалась до такой степени, что корпус не подлежал ремонту. В таких случаях, если башня не слишком страдала, ее можно было снять и переставить на целый корпус. Если башня получала попадание в цапфу крепления (при этом заклинивало механизм, поднимающий пушку), починить ее было нам не под силу, зато ее можно было снять целиком и поменять на другую. Однако если танк получал попадание в погон башни, шаровые опоры в основании башни гнулись — и списывать приходилось танк целиком.

Один из наших сварщиков нашел внутри танка снаряд. Угольной дуговой лампой он срезал наконечник и воспользовался им как затычкой, чтобы заварить оставленную этим же снарядом пробоину. Потом он зашлифовал заплату с обеих сторон, и, когда мы заново покрасили танк, отыскать пробоину было почти невозможно. Мне всегда казалось, что метод, когда снаряд одновременно служит заплатой, — истинная насмешка войны. Со стороны сварщика требовалась недюжинная сноровка, чтобы зашлифовать и тем самым замаскировать заплату, поскольку танкисты не любили получать из ремонта подбитые танки, особенно если они подозревали, что прежний экипаж погиб в бою. Несмотря на это, свой собственный старый танк мечтали получить обратно все — из сентиментальных соображений.

Достаточно скоро вышедшие из строя машины были или отремонтированы, или заменены на новые, и ремонтная рота «Си» направилась на юг, чтобы присоединиться к Боевой группе Б близ Горрона и Майена.

На северо-запад, к Фалезу

Как только немецкий прорыв у Мортена был ликвидирован, вновь пришел наш черед. Бросив все наличные резервы в контратаку у Мортена, противник слишком растянул свои силы. ГШ СЭС без промедления воспользовался этим шансом, и генерал Эйзенхауэр приказал 12‑й группе армий под командованием Брэдли двинуться вперед, в глубь вражеской территории. Тем временем 21‑я группа армий Монтгомери должна была начать массированное наступление в районе Комон-Фалез и продвинуться на юг до соединения с 12‑й группой армий, загнав тем самым в котел немецкие 7‑ю и 5‑ю танковые армии.


11 августа, во второй половине дня, я выехал со СПАМ на юг, пытаясь нагнать БгБ. Я знал, что боевые части продвигаются через Сен-Илер-дю-Аркю на Горрон и дальше — на Майен, но не имел представления, как далеко они забрались. Горрон и Майен, серьезно пострадавшие от бомбардировок и артиллерийского и танкового огня, представляли собой важные дорожные узлы, а везде, где немцы пытались удержаться, разгорался бой.

3‑я бронетанковая дивизия возглавляла наступление VII корпуса и должна была продвигаться быстро. Корпус растягивался, и я понял, что линии снабжения становятся уязвимы. Изредка нам попадались на пути моторизованные части пехоты или артиллерии, но по большей части мы с Верноном в полном одиночестве гнали на полном ходу по дороге. На въезде в Горрон нам пришлось притормозить, выбирая дорогу через развалины. Заодно мы хотели попытаться выяснить, какой дорогой двинулась дальше наша боевая группа.

Многие дома рухнули от бомбежек и пожаров. Когда мы медленно объезжали развалины, Вернон внезапно присвистнул и крикнул: «Ко мне, ко мне!» Из-под обугленных, дымящихся балок вылетел серый комочек, подлетел к нашему джипу, запрыгнул Вернону на колени и принялся облизывать ему лицо. Это был щенок жесткошерстного терьера, едва в 30 сантиметров в холке и без ошейника. Я решил, что ему было, должно быть, около трех месяцев, и, судя по всему, он уже довольно давно бродил по руинам.

Вернон захотел оставить щенка в качестве нашего талисмана. На это я заметил, что сейчас, когда мы пытаемся нагнать наступающую БгБ, нам только собаки не хватало для полного счастья. Мы решили, что местное население скоро вернется в деревню — прошло уже шесть часов с тех пор, как отсюда вышибли немцев. Штатские обычно прятались по лесам, покуда не кончится бой, а затем возвращались, чтобы посмотреть, что осталось от их домов. Разочарованный Вернон опустил щенка на землю, потрепал его на прощание по спине, и вскоре он скрылся в облаке пыли.

Изучив карту и приглядевшись к следам танковых траков на засыпанных обломками улицах, я сумел наконец определить, какой дорогой направилась дальше боевая группа. Мы выехали на шоссе, и упрямо молчавший Вернон дал полный газ.

Мы отъехали от города на четыре сотни метров, когда я случайно глянул в зеркальце заднего вида и заметил, как по дороге за нами следом скачет серый комочек. Я не мог не смягчиться и проорал: «Вернон, тормози свой гребаный джип!»

Изрядно разогнавшийся щенок преодолел последние несколько шагов до машины одним прыжком. Вернон подхватил его в полете, словно футбольный мяч в воротах.

— Ну, пожалуй, талисман нам пригодится, — согласился я, покуда Вернон тискал щенка. — Но на твою ответственность.

— Не волнуйтесь, лейтенант, я хорошо о нем позабочусь!

Оказалось, что «о ней», после чего Вернон окрестил щенка Сучкой. Он посадил терьера на заднее сиденье, рядом с моей коробкой карт, и мы вновь двинулись в путь.

По дороге на Майен мы не встретили ни единого американца. Я понял, что мы попали в так называемый провал между боевой группой и следующими за ней тыловыми частями. Я знал, что БгБ наступает быстро, а чем быстрее двигался фронт, тем шире становился «провал». Я не знал, взяли мы уже Майен или БгБ обошла город и двинулась дальше; и в любом случае мне не хотелось въезжать в Майен посреди ночи.

Начинало смеркаться, и я посчитал разумным поискать место для ночлега. По левую руку от дороги мы заметили небольшое поле, рассеченное пересохшим ручьем. Оба берега поросли тополями и обсажены были густым кустарником. Мы решили, что это место вполне подойдет для лагеря.

Вернон нашел в изгороди проход, где через ручей переправлялись фургоны, и выехал в сухое русло. Ровное песчаное дно шириной в пять шагов лежало на метр с небольшим ниже уровня земли. Маскировка была идеальная: берега скрывали целиком и машину, и все наши пожитки. Случайный прохожий не смог бы нас заметить.

Я раскатал спальные мешки и рядом с каждым положил карабин. Перекусить мы решили пайками типа К: час был поздний, и мы слишком устали, чтобы возиться с котелком. Такие пайки поставлялись в водоупорных коробочках трех видов: на завтрак, на обед и на ужин. Коробочка к завтраку содержала небольшую банку холодного омлета с кусочками бекона — довольно вкусно, если привыкнуть. На обед полагалась банка чеддера, а на ужин — банка тушенки. К консервам прилагалось сухое печенье с большим содержанием белка, кофе, сухое молоко, сахар, сигареты и туалетная бумага.

Вернон скормил Сучке банку тушенки. Изголодавшийся щенок проглотил ее мигом. Костер мы решили не разводить и запили ужин водой вместо кофе. Чего я делать точно не собирался, так это курить в спальном мешке: этот урок я усвоил в Буа-дю-Оме.

Подозреваю, что у каждого солдата на каком-то этапе развивается собственный бзик — у меня у самого их было изрядно. Вернона же преследовала навязчивая идея, что немцы подберутся к нам ночью и швырнут гранату в окоп. Пока мы находились в тылу, за линией постов, мне легко было убедить его, что это маловероятно, но теперь, когда мы оказались одни посреди поля, дело было иное.

Я внезапно оценил по достоинству присутствие собаки. Сучка оказалась необычайно понятливой, охотно выполняла команды, а положение дел воспринимала почти инстинктивно. В наш лагерь она вписалась идеально. Вернон положил ее между нашими спальными мешками; собачонка притиснулась к нему, и мы все задремали.

Растолкал меня Вернон.

— Лейтенант, там, в кустах на другом берегу, кто-то есть.

Похоже, что первой шум услышала Сучка и, вместо того чтобы залаять, растормошила водителя.

Я напряженно прислушивался. Вдруг раздался треск, словно бы кто-то шагнул по сухой траве. Я сунул руку под свернутую куртку, служившую мне подушкой, достал свой пистолет, осторожно передернул затвор и загнал патрон в патронник. Вернон снял с предохранителя карабин.

Треск послышался снова. Если бы нас застал немецкий патруль, несколько солдат в темноте шумели бы громче. А вот двое-трое отставших от части солдат могли бы, заметив нас с вечера, попытаться нас прикончить. С другой стороны, в темноте им было труднее разглядеть нас, чем нам — их.

Некоторое время мы прислушивались, затаив дыхание, но ничто не нарушало тишины. Я уже начал подумывать, что это просто упала подгнившая ветка. Пытаясь убедить не то Вернона, не то самого себя, я прошептал, что ничего особенного не заметил, и лег снова, не выпуская пистолета из рук, и уже начал задремывать снова, когда Вернон вновь толкнул меня. Пробудившись от полудремы, я вновь отчетливо услыхал треск. Но теперь он раздавался все реже, пока не затих совсем. В конце концов мы от усталости заснули оба.

Когда я проснулся, заря едва занялась. Сучка спала, забравшись Вернону под локоть и пристроив морду у него на лопатке, а он обнимал ее правой рукой. В лучах утреннего солнца мой водитель был похож на мальчика с плюшевым мишкой. Я порадовался про себя, что мы взяли собаку с собой…

Что за ужас творит война! Она поглощает молодежь в расцвете юности и позорит, унижает, уничтожает последние остатки достоинства, порой убивает или чудовищно калечит. Но даже уцелевшие, они никогда не станут прежними…

Я уже распаковал два пайка и забросил в кузов джипа свой спальник и обе винтовки, когда Вернон проснулся.

— Лейтенант, вы поняли в конце концов, кто это шумел ночью?

— Нет, Вернон. Я как заснул во второй раз, так больше ничего и не слышал.

Водитель мой встал, потянулся и отошел шагов на двадцать вниз по сухому руслу, чтобы облегчиться.

— Лейтенант! — внезапно окрикнул он. — Нашел!

В камышах на берегу устроила гнездо здоровенная гусыня с выводком. Стоило ей шевельнуть крылом, как камыши начинали шуметь. Сейчас гусыня спала, и мы ее не стали тревожить.

Мы двинулись в путь и вскоре наткнулись на ремонтную роту БгБ на западной окраине Пре-эн-Пайл.

Генерал Роуз принимает командование

К 12 августа все части нашей дивизии вернулись в распоряжение штаба вновь назначенного дивизионного командира — генерала Мориса Роуза. До этого генерал Роуз командовал одной из боевых групп 2‑й бронетанковой дивизии и блестяще проявил себя в Северной Африке, а затем в Нормандии.

Боевая группа Б при Мортене вынесла на себе основную тяжесть боев и понесла тяжелые потери. В жестоком сражении в окрестностях города четыре оперативные группы БгБ вместе с частями 2‑й бронетанковой дивизии и при поддержке пехоты столкнулись с тремя немецкими танковыми дивизиями и одной пехотной. Своевременная помощь 9‑й воздушной армии и Королевских ВВС позволила в конце концов остановить и отбросить противника, но лишь ценой больших жертв. Одна только оперативная группа Хогана потеряла 23 танка и множество экипажей. Потери немцев тоже были велики. Их 116‑я танковая дивизия потеряла почти половину своего состава, 85‑я дивизия была серьезно обескровлена, как и 2‑я танковая дивизия и 117‑я панцергренадерская дивизия СС. Цель была достигнута — мы не позволили немцам прорваться к Авраншу и рассечь наши 1‑ю и 3‑ю армии.

Покуда дивизия перегруппировывалась у Пре-эн-Пайл, к нам поступало пополнение, а ремонтные части и отдел снабжения вновь трудились круглые сутки, чтобы починить или заменить все подбитые танки и бронемашины. К 12 августа численность личного состава была восстановлена на 91% среди офицеров и на 96% — среди рядового состава. Численность артиллерийских орудий была доведена до 100% штатной, танков — до 94%, прочей техники — в среднем до 98%. Вновь проявила себя впечатляющая система снабжения американской армии. Итак, побывав под огнем, дивизия опробовала свои силы. Невзирая на тяжелые потери, мы усвоили бесценные уроки сражений.

…В начале боев в Нормандии командующий офицер обычно ехал в головном танке колонны. Как правило, головной танк оказывался подбит первым. Если при этом офицер погибал, а его танк был выведен из строя, взвод терял не только командира, но и радиосвязь с ротой. Теперь взводные командиры обычно занимали третью позицию от начала колонны, что позволяло им лучше координировать действия взвода и поддерживать связь с командиром роты. Если ведущий танк к концу дня оказывался цел, он перемещался в хвост колонны, а его место занимал следующий.

Кроме того, командиры взводов усвоили, что не стоит атаковать в лоб укрепленные немецкие позиции, усиленные танками и противотанковыми орудиями. В таких случаях следовало вызвать артподдержку, а затем попытаться обойти противника с фланга. Этот способ полностью соответствовал доктрине действий бронетанковых сил, однако потребовалось немало тяжелых жертв, чтобы некоторые офицеры его освоили.

В других случаях танковая колонна наталкивалась внезапно на немецкую заставу и попадала под сокрушительный огонь противотанковых средств. Бывало, что немцы пропускали часть колонны вперед и открывали огонь с флангов, по более уязвимым бортам танков. Раз за разом реальность напоминала нам, что у нас нет тяжелого танка, способного сравниться с немецкими[38]. Из-за этого бессмысленно страдало и гибло множество американских солдат.

Фалезский котел замкнут

В тот же день, 12 августа, наступление при Сен-Ло вошло в третью, заключительную фазу. Левый фланг немецких сил был разбит, 3‑я армия генерала Паттона, почти не встречая сопротивления, углублялась все дальше на территорию противника. 1‑я армия, забравшись далеко на юг, повернула теперь на запад, чтобы додавить уже разбитые части на фланге немцев. Немецкая 7‑я армия пыталась при этом отступить со всей возможной скоростью по дорогам между Конде-сюр-Нуаро и Аржантаном. Затем американская 1‑я армия получила приказ повернуть на север, а британская 2‑я и канадская 1‑я армии двинулись на юг в попытке соединиться и отсечь немцам путь к отступлению.

Ранним утром 13 августа получивший пополнение VII корпус развернул наступление на север, возглавленное силами 3‑й бронетанковой дивизии. Предполагалось, что мы встретим британские силы, наступающие от Тери-Аркура и из района Кана. Боевая группа А заняла правый фланг, нашей группе Б достался левый. Впрочем, случалось, что оперативные группы БгА и БгБ менялись местами.

К этому времени, углубившись почти на 160 километров в глубь вражеской территории, мы уже настолько отдалились от плацдарма, что миновали район наиболее густых бокажей. По открытой, танкопроходимой местности корпус продвигался довольно быстро. 2‑я бронетанковая дивизия и ее пехотное прикрытие заняли левый фланг. Мотопехотные же дивизии, совершая короткие марши, одна за другой занимали опорные пункты, оставленные танкистами в тылу.

Это был классический образец танковой операции. Ситуация непрерывно менялась, и почти невозможно бывало определить заранее, где находятся свои и вражеские части. В дневное время огромное преимущество нам давало превосходство в воздухе: немцы не могли засекать наши позиции с самолетов, в то время как мы неплохо представляли себе местоположение их частей. Но сопротивление противника, вначале незначительное, усиливалось по мере нашего продвижения на север — немцы стремились предотвратить окружение 7‑й армии.

Миновав Карруж и Ран, мы встретили отчаянное противодействие немцев и вдобавок столкнулись с неожиданной проблемой. Будучи скорее политического свойства, нежели военного, она оказалась для полевых частей совершенно непредвиденной. Генерал де Голль настоял, чтобы в битве за Францию приняли участие французские части. С первого взгляда эта мысль казалась привлекательной, поскольку поляки и представители других европейских стран уже некоторое время воевали в составе британских и американских армий. Однако ввести в бой целую дивизию, не успевшую провести учения вместе с британскими и американскими войсками, оказалось не так просто, как сработаться с небольшими подразделениями европейцев в составе союзных частей.

2‑я бронетанковая дивизия французской армии не принимала участия в высадке в Нормандии. Она появилась внезапно на дороге между Пре-эн-Пайлом и Раном — верховное командование, вероятно, знало об этом заранее, но полевые войска, как правило, не были осведомлены об этом и при встрече с французами здорово удивлялись. Дисциплина наших союзников на марше была отвратительной — колонны французских бронетранспортеров растянулись по всей дороге, машины останавливались, не съехав на обочину, и преграждали проезд нашим подкреплениям и передвижным мастерским. Это замедлило продвижение Боевых групп А и Б, которые пытались прорваться вперед прежде, чем немцы укрепят заслоны на дорогах.

В конце концов генерал Коллинз приказал командующему французской дивизией убрать своих солдат с дороги и расчистить путь для наших ребят. Я пишу это не в порицание французским солдатам — уверен, они были отважными и упорными бойцами, стремившимися принять участие в освобождении своей родины. Приказ генерала всего лишь подчеркнул, что на уровне высшего командования было принято глупейшее решение. Впоследствии французская 2‑я бронетанковая дивизия отлично показала себя, войдя в состав 1‑й французской армии под командованием французского генерала и получив свои собственные средства связи.

Бои между Раном и Фроментелем становились все более ожесточенными по мере того, как немцы, в попытках предотвратить окружение 7‑й армии, бросали в бой элитные части. Покуда БгА наступала по автостраде на Ран, БгБ продвигалась параллельным маршрутом в направлении высот к юго-западу от Фроментеля. Обе боевые группы по возможности обходили стороной очаги серьезного сопротивления. Вечерами боевые части покидали дорогу, чтобы обустроить оборонительные позиции, внутри периметра которых всю ночь трудились медики и механики. К рассвету немцы успевали взять лагерь в сплошное кольцо, так что на следующее утро, чтобы наступать дальше, нам приходилось прорываться с боями. После взятия Рана обе боевые группы продолжили наступление на север.

Дорога между Раном и Фроментелем типична для французской глубинки — почти прямая аллея, обсаженная с обеих сторон тополями. Немцы рубили деревья в шахматном порядке по обе стороны дороги, образуя засеку глубиной местами до ста метров. По обочинам они разбрасывали теллер-мины[39], а заставы прикрывались огнем противотанковых средств и пулеметов. Группы «Пантер» патрулировали местность, прикрывая их фланги. Был случай, когда несколько танков спряталось в пещере: они выезжали на открытое место только для выстрела и тут же давали задний ход, отчего засечь их было непросто.

К этому времени немцы уже впали в отчаяние, и некоторые подразделения СС начали опускаться до зверств. Бойцы одного из подразделений СС просочились на позиции 703‑го противотанкового батальона и захватили в плен командира взвода и четверых солдат. Одному солдату-саперу удалось сбежать. Вскоре мы обнаружили тела четверых пленных: молодого офицера и троих рядовых хладнокровно расстреляли. Это привело наших парней в бешенство, и пленным эсэсовцам пришлось позже жестоко поплатиться за это преступление.

Битва за Фроментель выродилась в ряд жестоких, но изолированных стычек между совершенно отделенными друг от друга частями на «плывущем» фронте. В некоторых случаях бои шли на крайне малой дистанции. Одна наша самоходка подбила две «Пантеры» с расстояния в два десятка метров! Командир самоходного орудия выбрался из машины и пытался вытащить своей экипаж из горящего танка, но был убит осколком, когда на «Пантере» начал рваться боекомплект. Что ж, даже в жестоком бою всегда найдется место милосердию…

От безысходности немцы дрались яростно и храбро, и некоторые фанатики до конца отказывались сдаваться. Наши танки натолкнулись на отбившуюся от своих группу гитлерюгенда из состава 1‑й танковой дивизии СС «Адольф Гитлер» — элитной части, служившей одно время личной охраной Гитлера. Один из наших командиров сообщил, что мальчишки отказались сложить оружие. Их фанатичное, отчаянное сопротивление привело только к тому, что их пришлось выбивать с позиций танковым огнем и в конце концов давить гусеницами в окопах. От этой мясорубки танкистам делалось дурно…

Ситуация во Фроментеле менялась настолько быстро, что трудно было сказать, какие части города удерживают немцы, а какие уже заняты американцами. Это затруднило ориентировку для бомбардировочной авиации, и дважды БгА пришлось отходить с занятых позиций, когда ее по ошибке начинали бомбить P‑38[40]. В конце концов, после нескольких неудачных попыток, боевая группа заняла город. Хотя к этому времени мы уже рассчитывали встретить передовые части 21‑й группы армий, возглавлявшая наступление 1‑я канадская армия задержалась в тяжелых боях на севере.

17 августа БгБ двинулась дальше на северо-запад и заняла высоту 214 к югу от Путанжа. В тот же день 1200 единиц немецкой бронетехники и несколько тысяч автомашин под сокрушительным огнем как британской, так и американской артиллерии и бомбардировочной авиации вырвались из котла. А утром 18 августа передовые части БгБ встретились к югу от Путанжа с канадскими танкистами. Хотя VII корпусу удалось захватить в плен около пяти тысяч немцев, а другим подразделениям — намного больше, немалая часть сил противника смогла ускользнуть. Очевидно, предчувствуя наше наступление, фельдмаршал Клюге переместил основные склады горючего на 65 километров восточнее и этим дал отступающим немцам достаточно бензина, чтобы совершить бросок через северную Францию. Тем не менее спасшиеся немецкие части потерпели сокрушительное поражение и были тяжело потрепаны.

В течение всего дня 19 августа пехота продолжала давить мелкие, изолированные очаги сопротивления. 20 и 21 августа 3‑я бронетанковая дивизия провела в лагере в югу от Рана, занятая ремонтом и переоснащением. 23‑й саперный батальон оборудовал на соседнем ручье полевую душевую. Я в тот момент не задумывался над этим, но чуть позднее подсчитал, что до того в последний раз мылся 1 июля, перед самым отъездом из Кодфорда. С той поры прошло пятьдесят дней! А некоторым моим товарищам из БгА, прибывшим во Францию раньше, пришлось обходиться без этого удовольствия больше двух месяцев. А ведь даже когда мы примерно на месяц до дня «Д» перебрались в полевой лагерь под Кодфордом, мы продолжали каждый вечер принимать душ в ангаре-времянке.

Соблюдать личную гигиену в полевых условиях в лучшем случае затруднительно. Мне удавалось почти каждый день умываться и чистить зубы, а каждые 3—4 дня бриться холодной водой, но сменного белья у меня не было, если не считать пары носков. Когда подошла, наконец, моя очередь на помывку, я снял каску, портупею, пояс-кошелек, ремень и ботинки и сложил это все в одну кучу вместе с содержимым карманов. Потом я стянул шерстяную рубашку, брюки, исподнюю рубашку, кальсоны и носки и сложил рядом с душевой в кучу грязного белья. Мне казалось, что после того, как я носил их, не снимая, 51 день, складывать одежду необязательно — ее можно просто поставить рядом.

Интендант выдал нам по куску мыла, и я с наслаждением взялся за мытье, хотя вода была ледяная. Когда мы выходили из душа, нам выдавали по чистому полотенцу защитного цвета и по комплекту чистой одежды. Мы всегда носили длинное исподнее и никогда не надевали полотняную полевую форму цвета хаки — в Северной Европе[41] даже летом вечерами бывало холодно.

Перегруппировка после Фалеза

На дороге между Раном и Фроментелем наша дивизия прошла через жестокие бои, и наши потери как в личном составе, так и в боевой технике были велики. Только на одной засеке, где немцы на сто метров в глубину перегородили дорогу срубленными деревьями, мы потеряли 18 машин, и лишь немногие удалось эвакуировать — по большинству немцы вели огонь до тех пор, пока они не загорались. Танки, которые все же удавалось вытащить с поля боя, тягачами оттаскивали на СПАМ близ Рана, где ремонтные команды лихорадочно пытались восстановить разбитую технику.

Одновременно к нам поступали пополнения — танкисты, пехота и прочие, — и их надо было ввести в состав наших частей. К этому времени боевые части и тыловые (ремонтники и интенданты) прониклись друг к другу здоровым уважением. Боевые части ежедневно рисковали жизнями на передовой, и мы были полны решимости сделать все возможное, чтобы предоставить им самое лучшее, полностью восстановленное оснащение, хотя и знали, что даже оснащенный новой 76‑мм пушкой наш танк М4А1 безнадежно уступает более тяжелым немецким машинам.


Танки М4 имели два типа силового привода механизма поворота башни — гидравлический и электрический, при этом гидравлический был удобнее в обслуживании и действовал более плавно. Подбирая первоначальный состав танков, мы приложили массу усилий, чтобы подобрать только машины с гидравлическим траверзом. И хотя большая часть этих машин уже была заменена, мы пытались продолжать по возможности пользоваться только моделями с гидравликой.

По заказу Департамента вооружений компания «Форд» использовала английский двигатель «Мерлин» производства «Роллс-Ройс», урезанный до восьми цилиндров. Получился замечательный танковый мотор мощностью 550 лошадиных сил — на четверть более мощный, чем радиальные моторы. Восьмицилиндровый V‑образный двигатель был удобнее в обслуживании, и проблем с загрязнением свечей зажигания возникало меньше. Поэтому мы при всякой возможности пытались подобрать для пополнения машины с фордовскими моторами.

Танкисты из нового пополнения, когда они приходили получать машину, даже не представляли, на что похож танк. Всякий раз, когда немцы подбивали наш танк, от одного до трех членов экипажа оказывались убиты или ранены, так что очень скоро новичков стало больше, чем ветеранов. Те призывники, кто пережил свой первый бой, сами становились ветеранами.

Техники из ремонтных частей делали все возможное, чтобы ближе познакомить новые экипажи с танками, в особенности с новым оборудованием. По мере того как число опытных танкистов продолжало уменьшаться, участие механиков становилось все более заметным. Становилось все яснее, что способность дивизии восстанавливать силы после тяжелых боев зависит в первую очередь от способности ремонтных команд тренировать свежие экипажи и готовить машины к новым сражениям.

Ответственность за эвакуацию машин с поля боя лежала на майоре Дике Джонсоне, как старшем офицере ремонтных частей в нашей боевой группе. Майор настаивал на том, чтобы эвакуация происходила с соблюдением всех правил безопасности. Большинство механиков имели от полутора до трех лет опыта работы и считались незаменимыми. Неразумно было рисковать их жизнями в попытках вытащить с поля боя выгоревшие, невосстановимые остовы танков.


В любом бою оказывалось выведено из строя несколько танков и других машин. Тогда механики из полковой мастерской на эвакуаторе Т2 выдвигались вперед, чтобы эвакуировать подбитую технику. Если поле было заминировано, саперы расчищали дорожку для тягача. Если же поле находилось под обстрелом, то мы выжидали — потеря Т2 и нескольких механиков была бы для дивизии гораздо более чувствительной, чем несколько уже подбитых танков.

Даже после начала спасательной операции противник порою возобновлял огонь, и эвакуаторам приходилось искать укрытие. Бывало, что немцы пользовались брошенными танками как приманками в надежде, что за ними приедет бригада механиков и им удастся застать наших ребят на открытом месте.

Был случай, когда я подошел к подбитому танку на склоне холма с кормы, чтобы осмотреть повреждения и записать W‑номер. Но стоило мне обойти машину кругом, чтобы оценить глубину, на которую вражеский снаряд сумел углубиться в лобовой лист танковой брони, как до меня донесся глухой хлопок, словно открыли бутылку шампанского. Я немедленно опознал его как выстрел из миномета и метнулся обратно под прикрытие танкового корпуса, прежде чем снаряд взорвался по другую сторону машины. Удар пришелся в корпус танка, а я поскорее унес оттуда ноги. Танк мы вытащили позже.

Новый командир

К 20 августа дивизия нашими стараниями вернулась в форму. Нам было приказано на следующее утро выступать в направлении Шартра и дальше — на Париж походным маршем. Это значило, что дороги уже заняты союзными войсками и мы можем ожидать разве что эпизодических стычек с противником.

Я двинулся на ночлег в штаб ремонтного батальона. Хотя к тому времени, когда я покинул расположение роты «Си», уже стемнело, я знал, что в штабе, скорей всего, смогу раздобыть горячий ужин.

Направляясь к столовой, я проходил мимо грузовика с боеприпасами и услыхал из-под навеса пьяные голоса, выводившие мотив старого негритянского спиричуэлза «Сухие кости». Я разобрал слова:

Ой, колесная ось переходит-то в вал,

Вал переходит в дифференциал,

А дифференциал переходит в кардан,

И ходим мы кругом и кругом.

Ой, кардан переходит в трансмиссию,

С трансмиссией соединен маховик,

Маховик крутит коленчатый вал,

И ходим мы кругом и кругом.

Их кости, их кости, их сухие кости,

Их кости, их кости, их сухие кости,

И ходим мы кругом и кругом.

Мне показалось, что я узнаю голоса, и, когда я заглянул под откидной борт, я обнаружил там четверых своих приятелей-лейтенантов: Ниббелинка, Линкольна, Бинкли и Лукаса. Они исхитрились где-то припрятать несколько бутылок «О‑де-Ви», крепкого нормандского коньяка, и нагрузились до бровей.

— Купер, где тебя черти носят? Только тебя и ждем. У нас такая новость!

— Я у себя в роте «Си» задницу на работе рвал, и у меня времени не было пьянствовать, как некоторым. А вот теперь — есть. Наливай!

Линкольн сунул мне бутылку, и я отхлебнул из горлышка. Мне показалось, что худшего спиртного я не пил в жизни, включая даже кукурузный самогон, который пробовал подростком в Хантсвилле.

Эрни вскинул голову и ухмыльнулся мне по-мальчишески широко.

— Слушай меня, Купер! Ты не поверишь — полковник Коуи больше не командует ремонтным батальоном! Наш новый командир — полковник Маккарти.

Коуи переводили в XX бронетанковый корпус, где он должен был служить под началом генерала Уокера — тот командовал 3‑й бронетанковой дивизией в Кэмп-Полке. Уокер был о полковнике Коуи весьма высокого мнения.

Облегчение мое было неимоверно. Неужели мы не будем более жить под постоянной угрозой со стороны безумных мечтаний Коуи возглавить получивший наибольшее число боевых наград ремонтный батальон во всей Армии США? Если новость о его переводе окажется верной, наши шансы выжить резко повышались! При всех достоинствах Коуи его проблемы брали начало в глубоком разочаровании: ведь в начале своей карьеры он окончил Вест-Пойнт одним из лучших кадетов в своем потоке.

В тридцатые годы в регулярной армии существовал обычай отправлять десять процентов лучших выпускников Вест-Пойнта в Форт-Бельвуар для обучения на военных инженеров. После двух лет в Форт-Бельвуаре десять процентов лучших из этой группы получали возможность продолжить обучение на офицеров службы технического и вещевого снабжения в Массачусетском Технологическом институте. В середине тридцатых эти молодые офицеры были элитой армии мирного времени; к началу войны программу обучения прошло всего шесть сотен человек. Остальных офицеров снабжения приходилось набирать из выпускников девяти других университетов, где имелись курсы СПОР для снабженцев.

С началом Второй мировой войны ситуация изменилась на обратную. Когда армия увеличилась вчетверо, вакансий в боевых частях стало намного больше, чем в частях снабжения. В результате многие бывшие сокурсники Коуи, которых он поначалу превосходил в звании, делали карьеру в пехоте, артиллерии или кавалерии намного быстрее своего товарища.

Боевая карьера Коуи закончилась трагически. На подъездах к дорожной заставе у Трира его остановил пехотный капитан и предупредил, что прямо за поворотом дорогу перегородили немцы. Коуи оставил его слова без внимания и приказал ехать дальше. Его джип не успел отъехать и на сотню метров, когда капитан услыхал пулеметную очередь. Он подполз к повороту и увидал выскочивший на обочину джип Коуи. Водитель был мертв, полковник — тяжело ранен: он получил несколько пуль в грудь и живот. Рискуя жизнью, капитан вытащил Коуи к своим. Полковника эвакуировали домой, в Штаты, где он после долгого периода пребывания в госпитале в конце концов оправился от ранений.

С Коуи, тогда еще капитаном, я познакомился в 1941 году, когда впервые прибыл в Кэмп-Полк. Первые несколько дней он был весьма любезен: показал мне лагерь, представил командиру роты, а потом отвел в местное бюро снабжения и познакомил с местным распорядком. Помню, что другой второй лейтенант, пробывший в лагере на пару месяцев дольше моего, предупредил меня насчет бешеного норова Коуи.

— Ты ему, наверное, просто на мозоль наступил, — ответил я. — Если с ним познакомиться поближе, он неплохой парень.

— Еще посмотришь, — ответил лейтенант.

Ждать мне пришлось недолго. Меня приписали к роте «Эй» руководить мастерской, но я понятия не имел об устройстве танков и бронемашин. Мне повезло, что мастер-сержантом в моей мастерской был Гус Сникерс. Его призвали в армию еще в Первую мировую, и во всем департаменте снабжения он был, должно быть, самым опытным мастер-сержантом.

Рота «Эй» получила приказ снять с танка М3 75‑мм орудие вместе с основанием и укрепить его на деревянной демонстрационной платформе. Танки эти были для нас внове, и никто в дивизии еще не пробовал снимать с них орудия. Как с этим справиться, придумал в конце концов сержант Сникерс.

Покуда механики трудились над орудием, я проектировал деревянный лафет. Я понимал, что он должен быть весьма прочным и тяжелым, чтобы поддерживать орудие во время учебных стрельб, и мне нелегко было подобрать брусья подходящего сечения. Задание отняло у нас больше времени, чем ожидалось.

На следующее утро в офицерской столовой капитан Коуи в окружении старших офицеров батальона за своим столом потягивал после завтрака кофе. Я выяснил, что это был местный обычай: офицеры пытались высказать командиру свою точку зрения, не забывая к нему подластиться. Я сидел за другим столом вместе с приятелями-лейтенантами, когда капитан окликнул:

— Лейтенант Купер!

— Да, сэр! — откликнулся я, подхватив кружку с кофе и шагнув к его столу. Меня захлестывал восторг от того, что я допущен к святая святых, и я понятия не имел, что случится в ближайшие секунды.

— Лейтенант, я как раз упомянул орудийный лафет, которым вы занимались, — заметил Коуи. — Он готов к пробным стрельбам?

— Нет, сэр, — ответил я. — У нас возникли трудности с получением подходящего бруса. Полагаю, он будет готов после полудня.

Коуи переменился в лице. На шее его вздулись жилы, щеки залила краска. Капитан уставился на меня пронизывающим взглядом. Веко его подергивалось. Похоже было, что ему на миг отказал дар речи. В следующий миг он взорвался:

— Лейтенант Купер, когда я задаю вопрос, я ожидаю ответа, а не оправданий! Или «Да, сэр», или «Нет, сэр»! Понятно?!

Я настолько изумился, что не смог ничего сказать. Покуда я собирался с мыслями, капитан продолжил:

— И еще — вы офицер Армии США, и вы должны не «полагать», а знать! Чтобы я больше не слышал от вас слова «полагаю»! Или знаете, или не знаете! Понятно?!

Лишь через несколько секунд я достаточно пришел в себя, чтобы слабо выдавить:

— Так точно, сэр. Понятно.

Поджав хвост, точно щенок, я вернулся к столу, где сидели мои товарищи-лейтенанты. Не слышать, о чем шла речь, они не могли, и на свое место я садился совершенно униженный. Тишина стояла оглушающая. Нарушил ее в конце концов Биссел Тревис, который и предупреждал меня насчет Коуи. Он вполне мог бы заметить «Я же тебе говорил», но вместо того сказал только:

— Не бери в голову, Купер. Он со всеми новичками так обходится, сейчас просто твоя очередь пришла. У него такая манера знакомить молодых офицеров со своим образом мыслей.

Но я знал, что Коуи только что нарушил один из главных принципов поведения офицера: никогда не выговаривать нижестоящему прилюдно. Если человек заслужил выговор — тот должен быть сделан лично и наедине между начальником и подчиненным.

Что ж, в Военном институте штата Виргиния я прошел через кадетскую «дедовщину» едва ли не более суровую, чем Коуи — в своем Вест-Пойнте. Система была отлажена специально для того, чтобы унизить человека и убедить его, что первым делом следует научиться повиноваться, а уж потом — командовать. Если хочешь стать офицером и отдавать приказы, привыкай вначале исполнять их в любых условиях.

Невзирая на свои недостатки, Коуи оказывал на окружающих скорее положительное влияние. Его потрясающую энергию и стремление в любой обстановке выполнить стоящую перед ним задачу как можно быстрее следовало бы развить в себе любому боевому офицеру. Хотя мое личное отношение к Коуи было двойственным, в целом он оказал на меня хорошее влияние, и я всегда буду ему за это благодарен.

На Париж и через Сену

На следующее утро мы двинулись на юг, через Карруж на Алансон. 7‑я бронетанковая дивизия, наши «побратимы» (ее тоже формировали в Кэмп-Полке, на основе кадров, переданных из 3‑й дивизии), продвигалась по другой дороге, чуть обгоняя нас.

Рассказывали, что, когда их передовой заслон вошел в одну из французских деревень, их встретил немецкий офицер с белым флагом. Сдавшийся в плен немец сообщил, что оставил в деревне небольшой отряд для охраны склада с химическим оружием. Он боялся, что, если его люди оставят склад и драпанут в Германию, местные жители могут выпустить отравляющий газ и возложить вину за это на немецкие войска. Офицер-разведчик сообщил об этом случае наверх, взял охрану склада в плен, а склад ОВ запер на замок. Похоже было, что наша разведка не ошиблась и немецкие войска в Северной Франции действительно имели в своем распоряжении химическое оружие.

…В тот день мне несколько раз пришлось отстать от колонны, чтобы выяснить, не нуждаются ли в помощи поломанные машины. В хвосте каждой колонны ехали передвижная мастерская и 3/4‑тонный транспортер с несколькими механиками. Когда сломанные машины разбросаны вдоль дороги на протяжении восьмидесяти километров, важно было сообщать командующему ремонтной частью о каждой аварии.

Во время обычного марша можно было оценить масштаб задачи по техобслуживанию бронетанковой дивизии. Вместе с пополнениями 3‑я бронетанковая дивизия насчитывала 17 000 человек[42] и 4200 машин. Все наше снаряжение было относительно новым и не было достаточно испытано перед тем, как его поставили на вооружение в войска. По неопытности я не вполне мог оценить потрясающий талант и умение, в избытке снабдившие нашу армию отличным снаряжением. Наши машины, пушки, снаряды и системы управления огнем были превосходны. Слабость таилась лишь в подавляющем превосходстве вражеских танков и противотанковых вооружений.

Вступив к вечеру 24 августа в Шартр, мы встретились там с отдельными частями французской 2‑й бронетанковой дивизии. На главной площади перед собором кипело празднество. Молодых французских солдат осыпали цветами, поливали коньяком и увешивали мадемуазельками со всех сторон.

Конечно, мы не только позавидовали им, но и здорово обиделись: покуда мы шли в наступление, эти ребята устроили в тылу вечеринку! Позднее выяснилось, что они ожидали прибытия генерала де Голля из Лондона. На следующий день генерал должен был вместе с французскими войсками пройти парадом через парижскую Триумфальную арку под прицелом кинокамер. Смысл этого был в том, чтобы французские учебники истории могли рассказывать грядущим поколениям школьников, как французская армия освобождала Париж, заретушировав при этом вклад американской армии.

Когда мы с Верноном въехали в деревушку Корбель на южных окраинах Парижа, уже стемнело. Мы решили разбить лагерь на деревенском лугу в центре поселка. Заметив оставленные поблизости джип разведки и пару бронетранспортеров, мы решили, что место это относительно безопасное, и впервые не стали рыть окоп, а только расстелили на лугу спальные мешки и скатки и вскоре уже крепко спали.

На следующее утро меня разбудил прелестный девичий голосок:

— Voulez-vous du café?

Я поднял голову и увидал над собой миленькую девчушку лет десяти.

— Voulez-vous du café? — повторила она.

— Уи! — ответил я на своем лучшем французском.

Мы скатали спальные мешки, и девочка отвела нас через улицу к себе домой, на тесную кухню, где за дощатым столом сидели ее родители. Оба были измождены и осунулись — должно быть, не спали всю ночь из страха, что немцы вернутся в деревню прежде, чем сюда подтянутся американские войска. Завидев нас, оба широко разулыбались. После рукопожатий мы присели за стол. Жена разлила по кружкам исходящую паром бурую жидкость.

— Ersatz café, — пояснила она.

Заменитель кофе делали из молотого обжаренного ячменя. Чтобы найти в нем сходство с кофе, требовалось изрядно напрячь воображение, но напиток был горячий и совсем неплохой на вкус.

Беседу пришлось вести частью на моем убогом французском, частью — на обрывках английского, которых девчушка нахваталась в школе. Я вскоре убедился, что большинство детей во Франции, в Бельгии и Германии лучше знают английский и другие иностранные языки, чем их сверстники в Штатах. По мере того как шел наш сбивчивый разговор, меня охватывало чувство, что это маленькое семейство — типичные представители французских горожан, за последние четыре года немало настрадавшихся от немцев. Едва ли нашлась бы во Франции семья, не ощутившая последствий войны.

Французы были искренне благодарны нам и выказали все возможное при их скромных средствах гостеприимство. Мы в ответ подарили им несколько пакетов растворимого кофе «Нестле» и сахарина. Когда мы вышли из дома и направились к нашему джипу, вслед нам долго неслось «Vive l’Amérique!» и «Vive la France!».


Передовые части дивизии уже переправились через Сену по понтонным мостам. Мы перебрались через реку утром 26 августа и помчались вслед быстро продвигавшимся вперед танковым колоннам. В деревушке Сен-Дени-ле-Гаст к востоку от Парижа наш авангард встретился с танковыми колоннами, которые форсировали реку севернее французской столицы. Путь к отступлению для немецких частей, которые избежали плена в самом Париже, был отрезан. Битва за Западную Францию и освобождение Парижа завершилась.

Глава 5. ОТ ПАРИЖА ДО СУАССОНА

Новшества тылового обеспечения

К этому времени успех высадки и наступления стал очевиден. К утру 26 июля, когда фронт был прорван к западу от Сен-Ло, общая численность союзных сил составляла около тридцати дивизий. Противостояли им 72 немецкие дивизии, сосредоточенные в тех районах, которые немцы считали наиболее подходящими для высадки.

Непрерывные бомбардировки мостов через Сену и Луару, которые начались за четыре-пять месяцев до вторжения, должны были подсказать немцам, что Нормандию изолируют от остальной территории. Но поскольку наиболее мощными эти бомбардировки были в районе Па-де-Кале, по другую сторону Ла-Манша от порта Дувр, немцы совершили ошибку. Только вечером 25 июля, перед самым прорывом у Сен-Ло, Роммель получил разрешение ввести в бой резервные танковые дивизии из района Па-де-Кале[43]. Но к этому времени остановить сокрушительный удар союзников[44] было уже невозможно.

Но союзников тревожили собственные проблемы… Решение серьезных проблем снабжения наступающих армий боеприпасами, горючим и провизией требовало значительных усилий. Невзирая на бюрократические препоны, английские и американские войска продемонстрировали исключительную способность порождать новаторские идеи. И, что еще более удивительно, руководство прислушивалось к ним. Для примера: даже собрав крупнейшую в истории армаду транспортных кораблей (более четырех тысяч), мы не могли обеспечить десантными судами все семь дивизий целиком. Но слаженными действиями и быстрым оборотом транспортов в портах Англии нам удалось в среднем высаживать в день по тридцать тысяч солдат и выгружать огромные объемы грузов. Готовые бетонные батопорты, затопленные близ берега, и понтонные мосты между ними (составлявшие вместе наплавные пирсы, известные как «Малбери») очень помогали разгружать суда в шторм.

Одной из самых сложных была проблема обеспечения войск топливом. Полная заправка всех машин одной только нашей дивизии требовала более 1 миллиона 135 тысяч литров бензина — это соответствует трем сотням грузовиков, каждый из которых везет почти четыре тысячи литров в пятигаллонных (19‑литровых) канистрах. Первоначальный план учитывал, что немцы попытаются удержать за собой порты на Ла-Манше. В отсутствие танкерных причалов следовало предусмотреть другие способы доставки больших объемов горючего, прежде чем эти порты попадут в наши руки.

Англичане соорудили огромные стальные катушки поперечником около трех метров. На эти шпули наматывались отрезки стальной трубы диаметром 102 миллиметра и длиной в 400 метров каждый. На концах труб были заранее установлены крепежные фланцы. На оси каждой шпули ставился мощный гидравлический редуктор, который превращал катушку в гигантский ворот. Редуктор, в свою очередь, устанавливали на корме мощного буксира. Один конец трубы подключали к насосной станции на берегу, и буксир выходил в воды Ла-Манша, разматывая трубопровод за собой. На катушку такого размера помещалось много километров труб.

На другом конце трубопровода инженерные войска американской армии пользовались легкими трубами того же поперечника с крепежными фланцами, но в коротких отрезках, помещавшихся в кузов грузовика «Дженерал моторс». Грузовик, не останавливаясь, медленно катился вдоль дороги, а солдаты выбрасывали отрезки трубы на землю по одной. За ними пешком следовала бригада слесарей, соединявшая фланцы. Через каждые несколько километров к трубопроводу подключали насосную станцию, чтобы поддерживать давление. Эта система снабжения горючим требовала постоянного участия тысяч грузовых автомашин.

Новшества в области вооружений

Немало новых идей, наподобие нашего резака для живых изгородей, пришло «снизу», из войск. Англичанам же удалось справиться с серьезной проблемой опасности от мин при помощи танка-тральщика. Противотанковая мина могла порвать гусеницу или даже снести опорный каток танка. Бывало, что немцы ставили мины одну на другую, и силы их взрыва хватало, чтобы пробить 25‑миллиметровый лист брони на днище танка и уничтожить экипаж. Британский танк-тральщик нес перед собой на прочных, съемных скобах широкий барабан, на который были в беспорядке наварены имевшие почти двухметровую длину обрезки тяжелых железных цепей[45]. Когда танк ехал, барабан начинал вращаться, и центробежная сила заставляла цепи с силой бить оземь. Если под удар подворачивалась мина, она обычно взрывалась, не причинив вреда танку. Как правило, танки-тральщики были вполне эффективны на минных полях, однако потеря мощности на вращение барабана ограничивала подвижность машины на сильно пересеченной или болотистой местности.

Некоторые экипажи крепили на лобовой броне своих танков мешки с песком и даже запасные траки или бревна в качестве дополнительной защиты от убийственного огня немецких противотанковых пушек. Стремление выжить подстегивало изобретательность!

Иные солдаты подкладывали мешки с песком на дно автомашин для защиты от мин, способных разнести джип-четвертьтонку на части. Хотя от маломощных противопехотных мин это могло бы спасти, мне всегда казалось, что от противотанковых мешок с песком не поможет. Наш джип мы никогда мешками не грузили — я решил, что они слишком тяжелые и будут нас тормозить, а в поездках через ничейную землю по ночам скорость была нашей лучшей защитой.

Хотя американские танки уступали немецким по огневой мощи и броневой защите, на шоссейных дорогах с хорошим покрытием они превосходили противника в скорости и подвижности. Кроме того, гусеничные траки наших танков были прочнее и позволяли развить на шоссе бо́льшую скорость. Причиной тут была конструкция самой гусеницы. На направляющем катке гусеничная лента шла вверх, огибая его, а затем, проходя дальше на первый поддерживающий каток, распрямлялась. За счет натяжения верхней ветви гусеницы передней звездочкой обеспечивалось надежное зацепление. Таким образом, гусеница целиком превращалась в механический аккумулятор. Часть энергии, затраченной на то, чтобы протянуть гусеницу, возвращалась, когда гусеница скатывалась с задней звездочки. В результате движение танка требовало меньшей мощности двигателя, оставляя резерв для маневренности. Кроме того, резиновое покрытие на траках служило амортизатором и, вместе с обрезиненными опорными катками, значительно увеличивало срок службы гусениц. Поскольку траки имели резиновое покрытие с обеих сторон, их можно было перевернуть, когда с одной из них резина стиралась. На шоссейной дороге гусеницы среднего танка М4 могли выдержать приблизительно 4000 километров (с учетом однократного переворота траков при переборке гусениц). Этим они значительно превосходили гусеницы немецких танков, которые могли прослужить не более 800 километров, после чего их металлические шплинты начинали слишком часто ломаться.

У гусениц американских танков был только один недостаток — слишком узкие, они вязли в грязи. Немецкие танки сразу создавались с широкой колеей для действий на пересеченной местности. А поскольку большая часть танковых сражений проходила отнюдь не на шоссе, общий эффект был все же в пользу немцев[46].

Помимо превосходства наших танков в скорости и маневренности на дорожном покрытии, все наши бронемашины также превосходили немецкие по мобильности. Наши самоходные орудия строились на танковых шасси, а на бронетранспортерах стояли обеспечивающие им более высокую скорость обрезиненные гусеницы с бо́льшим сроком службы. Американские бронеавтомобили развивали большую скорость и были оснащены полным приводом; при движении по шоссейной дороге с хорошим покрытием привод на передние колеса отключался. Это относилось ко всей нашей колесной технике, как с двумя, так и с тремя ведущими осями — передняя ось при необходимости переставала быть ведущей. Таким образом, передние и задние колеса не создавали сопротивления по отношению друг друга, что повышало срок службы ходовой части.

Наступление на северо-восток от Парижа

Без сомнения, огромный вклад в успехи союзников на тот момент внесла разведка. Мы тогда не знали, что англичанам удалось захватить модель немецкой шифровальной машины «Энигма» и использовать ее для расшифровки сообщений противника. Вдобавок разведке удалось добыть пакет немецких приказов, определявших маршруты отступления их войск из Нормандии в Германию. Отступать всегда непросто, а наше превосходство в воздухе не позволяло немцам продвигаться днем. И хотя большая часть немецкой 7‑й армии вырвалась из Фалезского котла, впереди ее поджидала новая опасность. Мы ворвались в сердце Франции и, обойдя Париж, помчались наперехват немецким колоннам.

Встретившись у Сен-Дени-ле-Гаст с другими танковыми частями американской армии и завершив охват Парижа, мы направились к городу Мо, расположенному на реке Марне, в восьмидесяти километрах к востоку от столицы. Именно там французская армия остановила немецкое наступление в годы Первой мировой. Вскоре нам предстояло миновать места наиболее ожесточенных сражений той войны.

Тем вечером мне пришлось доставить отчет о боевых потерях в тыл дивизии в городке Корбель, по другую сторону реки. Мы проезжали через какую-то французскую деревню, когда меня внезапно охватила тревога. Деревенская площадь была совершенно безлюдна, въезды в город были кое-как перегорожены баррикадами из телег, мебели и брошенных машин. Внезапно двери домов и лавок распахнулись, и на улицу с криками «Vive l’Amérique! Vive l’Amérique!» вывалила толпа, вооруженная мотыгами, вилами и немецкими винтовками. На ломаном английском мне кричали, что marchal на подходе. Кто такие marchal, я понятия не имел.

Наш самозваный талисман, собачка Сучка, выскочила на капот, чтобы принять участие во всем происходящем. Французские ребятишки тут же принялись целовать ее и обвешивать цветочными гирляндами. Нас с Верноном потчевали шампанским и коньяком, словно великих героев. Я был в некотором замешательстве, но вскоре выяснил, что нас просят принять командование французским гарнизоном и вступить в бой с marchal, которые находятся в трех тысячах метров от деревни. Один из французов (как я предположил — тамошний мэр) хорошо говорил по-английски. Он объяснил мне, что marchal — это местные отщепенцы-коллаборационисты. По-видимому, немцы снабдили их оружием.

Я попытался объяснить мэру, что должен доставить свой отчет о потерях на другой берег Марны, и добавил, что в полуторах километрах от деревни, у переправы, разместилась саперно-мостовая рота, и если потребуется помощь — можно обратиться к ним. Он, кажется, понял, и мы отбыли под многочисленные «Vive l’Amérique!» и «Vive la Libérations!». На следующее утро, проезжая обратно через ту же деревню, я заметил, что баррикады уже разобраны. Следов боя не было видно, и я заключил, что marchal так сюда и не добрались.

В Мо я присоединился к Боевой группе Б, и как раз в этот момент дивизия двинулась на Суассон несколькими раздельными колоннами: БгА на правом фланге, БгБ — на левом. Мы значительно продвинулись вперед, но связь между частями противника была почти утрачена, и немецкие войска стремились только отступить за линию Зигфрида. В то же время всякий раз, как мы наталкивались на части противника, будь то боевые или тыловые подразделения, те сражались отчаянно. Даже высокий темп продвижения не спасал нас от больших потерь, которые мы несли в подобных стычках.

Было очевидно, что следующим пунктом на пути отступающих будет Суассон, и мы торопились успеть туда первыми. Наша боевая группа двигалась по сельской дороге в лесах по левую руку от шоссе. Щебень вскоре сменился утрамбованной землей, и мы оказались на просеке. По мере того как мы углублялись в лес, все чаще звучали выстрелы снайперов. К тому времени, когда мы приблизились к небольшой деревне Виллер-Котре, до Суассона оставалась еще треть пути, а снайперский огонь становился сильнее. Я старался держаться как можно ближе к бронетранспортерам, которые вместе с танками постоянно поливали огнем любые подозрительные кусты. В конце концов мы выбрались к деревне из леса и за Виллер-Котре двигались уже по дороге.

Утром 28 августа дивизия с постоянными боями быстро продвигалась к Суассону. При Брене вошедшие в город отряды 486‑го зенитного батальона увидали, как от станции отходит поезд, увозя на платформах немецкий танк, несколько бронемашин и роту пехотинцев в полной выкладке. Зенитчики открыли огонь, и котел паровоза взорвался. Немецких солдат, которые пытались забраться в танк и бронемашины, косил огонь. И хотя снаряды калибра 37 мм отскакивали от танковой брони, точно теннисные мячики, экипаж немецкого танка не сумел проникнуть к своей машине через огонь.

Примерно в то же время подразделения из состава 32‑го бронетанкового полка и 54‑го полка самоходной артиллерии наткнулись в том же районе на другой состав. Тот перевозил четыре «Королевских Тигра» и еще несколько машин на платформах, а также массу грузовиков и солдат. Наши ребята прошлись по составу огнем по всей длине, не позволив немцам завести танки. Для противника эта встреча окончилась катастрофой: большинство солдат оказалось ранено или убито, а немногие скрывшиеся в лесу вскоре были взяты в плен.

Когда наши солдаты осматривали разбитые вагоны, они были очень удивлены тем, что большую часть бесценного места занимали не боеприпасы и провизия, которых так не хватало, а женское белье, помада и духи. Было похоже, что немцы постарались перед отступлением разграбить все парижские бутики. Белье, помада и духи пользовались большим спросом у молодых незамужних француженок. Печальнее всего в случившемся в Брене было то, что, если бы немцы не задержались помародерствовать, поезд успел бы покинуть станцию прежде, чем туда вошли колонны американских войск, и многие из погибших остались бы живы.

Наступление на Суассон продолжалось. Мы знали, что к северу от города расположены старые французские доты времен Первой мировой. Французы перестроили их и укрепили железобетоном, и кое-кто высказывал опасения, что немцы воспользуются этими позициями. В это же время генерал Коллинз потребовал направить отделение в Шато-Тьерри, место знаменитой битвы времен Первой мировой, занятое к этому времени частями 3‑й и 7‑й бронетанковых дивизий.

На подступах к Суассону наша дивизия столкнулась с тем, что главный дорожный мост через реку взорван, но несколько других хотя и повреждены, но проходимы. С колонной, подошедшей к мосту, ехал генерал Роуз. Хотя подъезды к мосту были частично разминированы, было неясно, безопасен ли мост для перехода танковой колонны. Генерал, не раздумывая, переехал мост и вернулся обратно (за этот и другие подвиги генерал Роуз был удостоен креста «За выдающиеся заслуги»[47]). Дивизия форсировала реку в двух местах — под Суассоном и к востоку от него — и вошла в город. После множества боев она перекрыла артиллерийским огнем ведущие на север дороги, которыми немцы пытались покинуть город.


Ранним утром следующего дня я двинулся назад в Мо, чтобы доставить в штаб ремонтного батальона отчет о боевых потерях, но в Виллер-Котре задержался, не в силах выбрать, какой дорогой двинуться. Если верить карте, передо мной лежало три пути: магистральное шоссе по левую руку от городка, лесная просека, которой мы проехали за день до того, и второе шоссе, ведущее направо.

Ехать через лес, который мы миновали вчера, я не собирался. Двоим солдатам в джипе было бы глупо рисковать оказаться под снайперским огнем. Оставалось выбрать одну дорогу из двух остававшихся.

Внезапно нас окружила толпа французов, кричащих «Vive l’Amérique!» и «Vive la Libérations!». Затем подъехал американский грузовик с, пожалуй, сотней пленных немцев, находящихся под конвоем двоих военных полицейских в кабине и сержанта ВП на мотоцикле.

Сержант подошел ко мне.

— Лейтенант, мне приказано доставить в Мо добрую сотню пленных, а я понятия не имею, куда мы заехали. Вы тут старший по званию, так что принимайте командование!

Меньше всего мне в тот момент хотелось вешать себе на шею полный грузовик пленных, когда следовало доставить отчет в штаб как можно скорее. Но я знал, что сержант прав: основной принцип, на котором держится армия, — это то, что решения должен принимать старший по званию.

— Ладно, дайте я выясню, что тут творится, — ответил я. — Мне тоже надо в Мо, так что езжайте за нами.

Сотню немецких пленных утрамбовали в открытый кузов, как сардин в банку, и им едва хватало места, чтобы уместиться стоя. Некоторые успели обмочиться, но сержант понимал, что если выпустит их, то никогда уже не загонит обратно. Особого сочувствия я к ним не испытывал, потому что наслушался историй о том, как обходились в плену с американскими солдатами.

Вернон вытащил из футляра карту и развернул ее на капоте машины. Я предположил, что немолодой, самый многословный из жителей деревни человек — это здешний мэр.

— Parlez-vous Anglais? — спросил я его.

— Non, — ответил тот.

Я, как мог, объяснил по-французски, что хочу выяснить, которая из двух дорог безопасна. Нам было известно, что немцы часто блокировали дороги после того, как по ним пройдут наши танки.

Но мэр повторял только «Non compris, non compris!». Было видно, что он ни слова не понимает из моих расспросов. Я три года изучал французский в школе и два — в колледже. «Купер, — сказал я себе, — если б ты не был такой олух и слушал, о чем говорят в классе, ты бы понял, о чем твердят тебе эти люди!»

Внезапно молодой немецкий лейтенантик нагнулся ко мне через борт грузовика и на превосходном английском заявил:

— Лейтенант, я свободно владею французским и английским и с радостью послужу вашим переводчиком… если только вы выпустите меня из машины.

Пока немец выбирался из кузова, его держали на прицеле двое конвоиров из военной полиции с винтовками и сержант с «томми-ганом»[48]. Судя по манерам и отменному английскому, лейтенант был хорошо образован — вероятно, он был из верхней прослойки среднего класса. При этом я сразу заподозрил в нем убежденного нациста.

Пленный глянул на нашу карту.

— Относительно левой дороги ничего не могу сказать, но точно могу заявить, что правая для вас в данный момент небезопасна.

Указав на невысокий, поросший лесом холм в километре за городом, лейтенант объяснил, что именно там попал в плен после жаркого боя днем раньше. По его словам, хотя американцам и удалось захватить дорожную заставу и взять в плен самого лейтенанта и часть его солдат, но по меньшей мере два танка и пара бронетранспортеров незамеченными скрылись в лесу.

Я прекрасно понимал, что наши ребята не стали бы гоняться за немцами по лесу, захватив заставу, и знал, что раньше вечера американская пехота в здешних местах не появится. Если немец не соврал, застава вполне могла вновь оказаться в руках противника.

Но говорил ли он правду? Или лгал? Я попытался поставить себя на его место. Выходило, что, если бы я, немец, направил американцев по опасной дороге и подставил под пули, у меня появился бы шанс выбраться из плена с помощью немецких войск и вновь сражаться за фюрера. Стыдно, конечно, побывать в плену у американцев, но тот факт, что я обвел их вокруг пальца, чтобы освободиться, перевешивал стыд. С другой стороны, если мы двинемся опасной дорогой и немцы нас засекут, первым привлечет на себя огонь высокая крыша грузовика. Издалека невозможно определить, что кузов набит немецкими военнопленными. Тогда у меня появится хороший шанс потерять немало людей и самому лишиться головы. С другой стороны, американский лейтенант в низко сидящем джипе может уйти от огня. Кроме того, в американском плену я, по крайней мере, находился в безопасности и имел хорошие шансы дожить до до конца войны, если мы только доберемся до лагеря…

В этот момент размышления мои прервала французская школьница лет четырнадцати, выступившая из толпы деревенских жителей. Она немного владела английским и, судя по всему, понимала мой убогий французский. Девочка подтвердила слова немецкого лейтенанта: вернувшиеся тем утром в город мужчины говорили, что немцы вновь перекрыли дорогу примерно в том месте, куда и указывал пленник. Что творится вдоль второй дороги, девочка не знала, но вроде бы за день до того ее контролировали американцы.

— Merci beaucoup, — несколько раз повторил я ей.

Решение было принято: оставалось только надеяться, чтобы оно оказалось верным. Я скомандовал сержанту сворачивать налево. Грузовик должен был держаться метрах в пятидесяти за нашим джипом, а сержант на мотоцикле замыкал колонну. Двоим конвоирам я приказал следить за моими сигналами. Если впереди нам встретится застава или другое препятствие, мы тут же должны были залечь в канаве. Водитель грузовика должен был поступить так же.

Мы поспешно расселись по машинам и уехали. К этому времени деревенская толпа уже поливала пленников бранью и демонстрировала известные неприличные жесты средним пальцем.

Дорога оказалась магистральным шоссе, асфальтированным и ухоженным, но на протяжении первых километров — довольно холмистым и извилистым. Обогнув высокую насыпь, мы двинулись вверх по склону небольшого холма, как с гребня прямо на нас глянуло орудие немецкой «Пантеры». Вернон дал по тормозам, и мы оба высыпались из джипа, ожидая, что в следующую секунду машину разнесет в клочья. Водитель грузовика, заметив это, остановился у левой обочины.

Я прихватил с собой винтовку М1 и наступательную гранату из ящика, Вернон — только карабин. Ползком мы двинулись через канаву к подножию холма. Ни выстрелов, ни рокота заведенного танкового мотора слышно не было, так что я кивнул Вернону, и мы обогнули холм, чтобы по дальнему склону через лесок зайти в тыл немецкому танку с более высокой точки гребня. Мы почти добрались до вершины, когда я заметил среди листвы танковую башню. Люк был открыт. Я взялся за чеку и уже готов был зашвырнуть гранату внутрь танка, как увидал, что корма машины почернела от гари. От «Пантеры» остался только корпус.

Неизмеримое облегчение затопило меня. С высоты холма мы не заметили никаких признаков присутствия немцев, так что бегом вернулись к джипу и дали конвою отмашку — продолжать движение. Объехав танк, мы помчались дальше на предельной скорости. Сгоревший танк был свидетельством тому, что одна из наших колонн днем раньше уже прошла этой дорогой, но я не был уверен, что немцы не перекрыли ее снова. Хотя мы вели себя предельно осторожно, я полагал, что скорость — наша лучшая защита.

Примерно на полпути между Виллер-Котре и Мо дорога на протяжении добрых двух с половиной километров шла совершенно прямо. И как раз в тот момент, когда мы въехали на этот отрезок с одной стороны, на другом ее конце появилась машина — то ли джип, то ли немецкий «Фольксваген». Мы оба, кажется, притормозили одновременно. Я взял винтовку на изготовку и скомандовал Вернону быть готовым в любой момент дать по тормозам.

Наконец мы сблизились достаточно, чтобы можно было распознать марку машины. К моему облегчению, это оказался американский джип. Какой-то майор с водителем направлялись на север и хотели выяснить у нас, что творится на дороге отсюда до Суассона. Я рассказал ему, что прошлой ночью дивизия заняла Суассон, и объяснил, какой дорогой добираться из Суассона сюда, а заодно предупредил о снайперах в лесу на просеке и о возможной засаде на западной дороге по другую сторону Суассона. Он, в свою очередь, поблагодарил меня и заметил, что дорога на Мо, насколько ему известно, свободна.

Когда мы добрались до города, я проводил сержанта и грузовик с пленными к лагерю для военнопленных в дивизионном тылу, сдал в штабе рембата отчет о боевых потерях и направился в штаб тыла доложить о возможной немецкой заставе на западной дороге. Мне сказали, что эта информация уже подтверждена, — меньше чем за час до того, как я покинул Виллер-Котре, в засаду на той самой дороге попал набитый ранеными американский бронетранспортер медицинской службы с красными крестами на обоих бортах и лобовом щите. Немцы убили всех… Только тогда я понял, как близко был от смерти.

Этот случай сильно повлиял на меня, и я вспоминаю его с чувством глубочайшего смирения. В тот день я понял, какие неожиданные повороты делает судьба и как самые незначительные, казалось бы, вещи становятся критически важными. Все годы, что я изучал французский, я полагал время потраченным зря. Но, скорее всего, именно это знание оказалось соломинкой, которая спасла жизнь мне и тем, кто оказался рядом со мной.

Несколько лет спустя судьба живо напомнила мне об этом случае. Я приехал в город Бирмингем, штат Алабама, на званый вечер в честь моей помолвки в особняке Фрэнка Диксона, бывшего губернатора штата и партнера в адвокатской конторе моего тестя. В какой-то момент я заглянул в кабинет хозяина дома, и мой взгляд мгновенно приковала карта на стене. Это была карта Виллер-Котре. Городок, судя по всему, мало изменился по сравнению с тем, как он выглядел на военной карте, которой я пользовался на фронте и которая до сих пор хранится у меня.

Я рассказал губернатору Диксону, что история его карты меня очень интересует — я едва не погиб под этой деревушкой во время войны, и мне было крайне любопытно, откуда у него эта карта. Он рассказал, что тоже столкнулся со смертью в тех местах, и указал на поле в пяти километрах от города. Там он был сбит, когда служил летчиком-наблюдателем в армейских Военно-воздушных силах[49] в годы Первой мировой. Пуля перебила ему ногу, и он сутки провалялся в воронке на нейтральной полосе, прежде чем санитары вытащили его. В результате начавшейся гангрены ногу пришлось отнять. Карта была у него в кармане, когда его сбили, и с тех пор он не расставался с нею.

Суассон и Лаон: поля сражений Первой мировой

В Суассон я вернулся к полудню того же дня и немедленно направился в штаб БгБ, разместившийся в особняке на западной окраине города. Когда я выходил с совещания офицеров связи, меня встретило крещендо зенитного огня. Штаб прикрывали от атаки с воздуха несколько бронемашин М15 и М16 из 486‑го зенитного батальона, а также крупнокалиберные пулеметы на бронетранспортерах и некоторых грузовиках, — и сейчас все они открыли огонь одновременно.

Два наших самолета-разведчика L5 «Каб» корректировали артиллерийский огонь к северу от Суассона, находясь на высоте примерно пятисот метров и менее чем в километре от нас. Глянув в небо, я увидал, как на нас пикируют самолеты, которые я принял за P‑47. Только когда расстояние уменьшилось, я опознал в самолетах ФВ‑190. Мне подумалось, что сейчас начнут штурмовать расположение штаба БгБ, но вместо этого летевшие один за другим истребители начали заход на самолеты-корректировщики.

Наши зенитчики прекратили огонь из опасения попасть по своим. Один из «Кабов» был подбит и взорвался в воздухе: полыхающие обломки рухнули на землю. Второй пилот бросил свою машину в крутое пике (из которого вывел машину, едва не врезавшись в землю) и помчался прочь над самыми верхушками деревьев. Скоростным ФВ‑190 у него на хвосте пришлось выйти из пике раньше. Вновь открывшие огонь зенитчики прикрыли последний «Каб», и немцам пришлось уходить, не успев проштурмовать штаб.

Я выбрался из укрытия и отправился поглядеть, все ли в порядке у Вернона. Кто-то подсказал мне, что в последний раз видел моего водителя, когда тот мчался к бетонной дренажной трубе, проходящей под дорогой. Там я и нашел Вернона, в пяти шагах от входа — в укрытии куда более надежном, чем то, которое досталось мне.

На следующее утро, когда сопротивление противника вокруг Суассона было подавлено, дивизия двинулась на север, к Лаону. К этому времени к Боевой группе Б присоединился штабной взвод роты «Си» ремонтного батальона, и капитан Сэм Оливер попросил меня провести роту через Суассон и встретиться с ним на противоположной окраине города.

В какой-то момент я остановил колонну на прямом участке дороги менее чем в километре за городом. Машины растянулись в обычном походном порядке. Я приказал сержанту Фоксу, чтобы тот передал всем быть начеку. Возглавляла колонну бронемашина разведки, вооруженная крупнокалиберным пулеметом, а за ней следовало 54 машины, включая три десятка грузовиков. На каждый девятый грузовик ставился крупнокалиберный турельный пулемет. Таким образом, наше вооружение составляли 7 крупнокалиберных пулеметов, противотанковая пушка калибра 57 мм и две сотни винтовок М1 в качестве личного оружия.

Мы с Верноном и одним из взводных роты «Си» стояли у машины, расстелив карту на капоте, и обсуждали дальнейший маршрут. Сучка примостилась на заднем сиденье у коробки с руководствами по эксплуатации техники. По правую руку от дороги на пологом склоне простиралось кукурузное поле; собранные початки были сложены аккуратными рядами. Внезапно спокойствие нарушили резкие щелчки снайперских выстрелов. Я припал к земле, но отдельные выстрелы уже слились в настоящую канонаду. Передвигаясь по-пластунски, мы сползли с проезжей части в придорожную канаву. Заметив это, Сучка выскочила из джипа, но не рванула к нам, вытянувшись во все свои 30 сантиметров росту, а прижалась к асфальту, волоча по мостовой пузико, переползла дорогу и уткнулась носом мне в подмышку. Мне пришло в голову, что она, должно быть, считает себя человеком.

Сержант Фокс тут же развернул пулемет и дал несколько очередей в сторону кукурузного поля. Огонь с другой стороны тут же прекратился. Справа, со стороны поля, показалась идущая наперерез нам 37‑мм противотанковая пушка на шасси 3/4‑тонного транспортера. Пушка развернулась в сторону гребня холма, и командующий расчетом сержант окликнул нас с вопросом, куда мы стреляем. Я ответил, что по нас только что вели огонь с другой стороны поля… Вскоре прибыл капитан Оливер и, заняв место в бронемашине разведки рядом с сержантом Фоксом, приказал двигаться дальше, поскольку стрельба уже утихла.

Оставив роту «Си», мы на полной скорости направились к Лаону. Через километр дорога свернула направо, вниз с холма. На обочине за самым поворотом столпилось с дюжину бойцов из французского движения Сопротивления. Они замахали мне руками, а когда джип остановился, указали на бетонный бункер времен Первой мировой, с тех пор перестроенный и укрепленный. Они просили нас выкурить из бункера пару засевших там немецких солдат.

— Сами за ними лезьте, — только и мог ответить я. — У вас тут, похоже, дюжина бойцов, и у всех — немецкие винтовки.

Между их пониманием и моим прескверным французским всегда стоял языковой барьер. В ответ я услышал только многоголосое «non compris». Я понимал, что их пугает: французы не испытывали никакого желания лезть в дот и драться там с двумя солдатами. Я — тоже. Все мы получили приказ как можно быстрее продвигаться к цели и не задерживаться на дела, с которыми легко могут справиться другие. Зачищать местность от остатков продолжающего сопротивляться противника полагалось пехоте и «Свободной Франции». На мой взгляд, ситуация была под контролем.

Я вручил одному из бойцов фосфорную гранату и объяснил, как придерживать рычаг, вырвать чеку, зашвырнуть гранату в бункер и залечь. На физиономии француза расцвела улыбка. «Oui compris, oui compris!» — проговорил он.

Боец подполз к бункеру и крикнул вначале по-французски, потом по-немецки, чтобы солдаты сдавались. Не услышав ответа, он выдернул чеку и бросил гранату вниз по лестнице. Послышался глухой взрыв, и из бункера повалил белый дым. Когда мы завели джип, двое немцев уже выбегали с воплями из бункера, подняв руки. Только тут я понял, что по нашей колонне, скорей всего, вели огонь те же «свободные французы».

В нескольких километрах к северу от Суассона мы проезжали через поле одного из крупнейших сражений Первой мировой войны. По правую руку располагалось американское военное кладбище и монумент, воздвигнутый от имени французского правительства в честь павших. Статуя высотой добрых 30 метров была высечена из белого итальянского мрамора. То была статуя Свободы, которая, склонив голову, оплакивала тело погибшего американского солдата, которое держала на руках. На постаменте, гранитной плите размером четыре с половиной на шесть метров, были высечены имена всех американцев, павших на этом участке фронта.

Через кладбище отступали отставшие немецкие солдаты, отстреливаясь от преследующих их по пятам французов. Прежде чем их окружили и схватили, над могилами разгорелся ожесточенный бой.

Много раз я вспоминал затем эту страшную насмешку судьбы: прекрасный памятник, символ жертв Первой мировой, оскверняли те, кто не смог жить в мире. В тот трагический миг я осознал, что в мире не осталось больше ничего святого.


Мы встали лагерем на большом, ровном кукурузном поле близ Лаона, на высотах за городом. Укрытием нам могли послужить только ряды убранных початков. Мы ставили технику как можно ближе к скирдам и набрасывали камуфляжные сетки на скирды и машины вместе. Вернон загнал наш джип прямо в груду початков, так что те едва не засыпали машину целиком, после чего мы расстелили спальные мешки как можно ближе к машине и отправились на боковую.

Ночь выдалась ясная, звездная, но, по счастью, безлунная. Где-то за полночь меня разбудил низкий гул. Практически над самыми нашими головами, очень низко — на высоте едва триста метров, — шла эскадрилья немецких двухмоторных бомбардировщиков Ю‑88. Выстроившись в три колонны, они шли очень тесным строем — мне показалось, что дистанция между соседними самолетами составляет всего несколько метров. Мы ждали, что в любую секунду на нас может просыпаться дождь бомб-бабочек. Большего числа немецких самолетов (их было свыше пяти десятков!) мне еще не доводилось видеть.

Казалось, что гул над нашими головами не стихнет никогда. Но наконец последний самолет скрылся за горизонтом. Час спустя бомбардировщики показались вновь, но теперь они летели обратно, на северо-запад, сильно растянувшись, и их было заметно меньше. Позже кто-то рассказывал, что эти самолеты летели бомбить Париж в последний раз и на обратном пути натолкнулись на американские ночные истребители. Оба раза нашим зенитчикам хватило соображения не открывать огонь: такая огромная группа бомбардировщиков могла бы сровнять наши войска с землей.

Я вспомнил один случай в Майене, в ночь перед тем, как мы начали марш на Шартр и Париж. Одинокий немецкий разведчик-бомбардировщик пролетел над нашими позициями и наткнулся на мощный зенитный огонь. Разницу между немецкими авиамоторами и американскими мы научились определять на слух. В тот раз мы услышали гул моторов второй машины, звучавший иначе. Внезапно зенитный огонь стих, и мы увидали, как в небе возник поток трассирующих пуль, оборвавшийся взрывом. Пылающие обломки немецкого самолета рухнули наземь. Мы и прежде слышали, что в нашем распоряжении имеется оснащенный радаром ночной истребитель, прозванный «Черной вдовой», но в тот раз мы впервые наблюдали его в действии. С той поры немецкие ночные разведчики стали появляться реже.


Разделившись на несколько колонн, наша дивизия быстро продвигалась вперед во главе VII корпуса. Было похоже на то, что информация из захваченных немецких пакетов пришлась очень кстати — противник действительно использовал Мо, Суассон и Лаон как основные пункты эвакуации. Кроме них, в приказе упоминались также Мобеж и Монс на севере, и сейчас дивизия торопилась туда.

Утром 2 сентября дивизия пересекла бельгийскую границу и двинулась через Мобеж на Монс. Предыдущим вечером мне пришлось вернуться в Суассон, чтобы доставить майору Арлингтону в тыл дивизии отчет о боевых потерях. Он сообщил мне, что к переброске на фронт готово танковое пополнение. Конвой был сформирован на следующее утро.

В моем подчинении оказались 17 танков М4, каждый — с минимальным экипажем из двух человек, грузовик «Дженерал Моторс» грузоподъемностью две с половиной тонны и 3/4‑тонный транспортер, на который уселись механики. Примерно треть танкистов составляли выжившие члены экипажей подбитых машин, места остальных занимали техники из ремчасти. Любая вышедшая из ремонта или поступившая с пополнением машина отправлялась на фронт полностью заправленной бензином и водой, с пайками для экипажа и полным боекомплектом.

Хотя механики не имели боевого опыта, любой из них умел управляться с оружием. Танкам предстояло быть распределенными поровну среди двенадцати танковых взводов рот средних танков 1‑го и 2‑го танковых батальонов 33‑го бронетанкового полка. Лишь в нескольких случаях в один взвод должно было уйти по два танка. Я упоминаю об этом потому, что рации на танках изначально настраивались на определенные частоты. Каждый конкретный танк, например, мог вести переговоры только с другими танками своего взвода и с командирской машиной. Командир взвода, в свою очередь, мог вести переговоры еще и с командиром роты, а тот — с командующими другими ротами. В случае если мы попадем в перестрелку во время перехода, об этом следовало помнить.

Я показал водителям наш маршрут на карте и предупредил, что, хотя наша дивизия уже прошла этим маршрутом, мы в любой момент можем столкнуться с немецкими колоннами. Башнер каждого танка исполнял обязанности командира машины и стоял у турельного крупнокалиберного пулемета. И хотя поддерживать между собою радиосвязь наши танки возможности не имели, их командиры могли обмениваться ручными сигналами. Когда мы выехали на Лаон, я, оглянувшись, понял, что, невзирая на неполные экипажи, 17 боевых машин являли собой силу, равную роте средних танков.

Застава у Мобежа

Всякий раз, проезжая по французским дорогам, будь то днем или ночью, я отмечал на карте места возможных засад. Через Лаон наш конвой проехал безо всяких трудностей, но дорога за городом была мне незнакома, и дальше мы двигались с большой опаской.

Ближе к вечеру я остановил колонну, не доезжая до гребня холма в километре за окраиной Мобежа, и двинулся дальше на разведку. Чуть дальше по дороге через реку был переброшен мост, но, как я выяснил, поврежденный в ходе боев. Машину он бы выдержал, но колонна 32‑тонных танков — это немного другое дело.

Я полагал, что, если в Мобеже остались немецкие войска, они еще не могли заметить танковую колонну. На вершине холма шоссе между Лаоном и Мобежем пересекало другую дорогу, соединявшую Бельгию с Северной Францией. У западного подножия холма, несколько в стороне, расстилался обширный, густой лес. По правую руку от нас простиралось открытое поле, и в двух с половиной сотнях метров за ним — роща.

Внезапно из кустов слева от нас вынырнул какой-то тип, на вид — типичный местный крестьянин. Я поднял винтовку, Вернон навел на него карабин. Незнакомец поднял руки и, подбегая к джипу, крикнул на ломаном английском:

— Мой нет бош, мой Français, мой Français!

— Parlez-vous Anglais? — спросил я его.

— Un petit, — ответил он и отчаянно замахал руками, указывая на лес внизу под холмом: — Beaucoup Boche en le bois, beaucoup Boche en le bois!

Я сообразил, что он пытается сказать мне, что в лесу много немцев. Оказавшийся бойцом местного Сопротивления, незнакомец владел английским лучше, чем я — французским. Он объяснил мне, что в лесу на западе скрывается от тысячи до трех тысяч немецких солдат, с полдюжины танков и другая техника.

Он сообщил также, что американская танковая колонна миновала Мобеж сегодня утром по дороге на Монс. Поскольку я знал, что дивизия обычно продвигалась несколькими параллельными колоннами, а в трех с небольшим километрах к западу отсюда проходит другая дорога, я предположил, что по второму шоссе также прошли наши части. Если в лесу действительно скрывались немцы, они, скорей всего, не выйдут оттуда до темноты из страха подвергнуться налету американских самолетов.

Француз рассказал мне также, где в Мобеже находится штаб движения Сопротивления, в котором можно было бы получить более подробные сведения. Спустившись с холма, я обрисовал ситуацию сержанту, а потом отправился в город, чтобы связаться с бойцами движения Сопротивления.

Проезжая через мост — новой постройки, арочный, из стального профиля, с железобетонным полотном, — я обратил внимание на оставленные взрывами снарядов оспины по левой стороне конструкции. Но, судя по всему, стальной каркас не пострадал, и я решил, что мост выдержит и наши танки.

Штаб Движения Сопротивления разместился в Центре города, в подвале рядом с ресторанчиком. Вокруг здания были расставлены часовые с немецкими винтовками. В дополнение к этим «пукалкам», которыми охрана страшно гордилась, я заметил у многих американские карабины и «томми-ганы». Большинство часовых носило американскую полевую форму — должно быть, им сбрасывали ее с самолетов.

Меня проводили в рабочую комнату. По стенам были развешаны карты, на которых отмечалось расположение всех известных штабу подразделений в округе — как вражеских, так и союзных. Особенно яркое впечатление на меня произвела командир французов — рослая, коротко стриженная и очень симпатичная блондинка. Комбинезон пехотинца сидел на ней как влитой. На жаргоне учебного лагеря Кэмп-Полк ее охарактеризовали бы как «ничего себе сладкую цыпу». Ситуацией она владела полностью и могла в точности рассказать, что и где происходит. Я также обратил внимание на то, что несколько радиостанций поддерживали постоянную связь с другими ячейками движения Сопротивления.

3‑я бронетанковая дивизия, прибывшая в Монс прошлым вечером, натолкнулась на немецкие части, совершавшие последний, отчаянный рывок в попытках отступить через Монс — одну из ключевых точек по дороге на Шарлеруа и Ахен (Аахен). Теперь дивизия с жестокими боями пыталась вырваться из окружения…

Командир сообщила мне, что, если не считать моста перед городом, нам предстоит пересечь лишь узкие ручьи и все мосты на дороге целы. Я искренне ее поблагодарил, потом вернулся к машине, и мы двинулись обратно.

Сержант Деверс встретил меня на вершине холма, откуда с замаскированной позиции наблюдал в бинокль за опушкой леса на западе. Никакого движения он не заметил и заключил, что засечь нашу колонну немцы не сумели. Я приказал ему собрать исполняющих обязанности командиров танков на инструктаж.

Нам предстояло проехать через Мобеж и двигаться дальше на Монс. Я объяснил, что отрезанная дивизия отчаянно нуждается в наших танках. Поскольку на гребне холма наши танки будут видны немецким наблюдателям в лесу, я приказал танкистам развернуть орудия налево и быть готовыми открыть огонь, если они заметят передвижение противника. Нашей целью было доставить машины на передовую, а не ввязываться в бой с изолированной группой немцев.

Мы уже готовы были тронуться с места, когда на дороге за нами, перевалив предыдущий холм, показалась колонна мотопехоты. Возглавлял ее генерал на джипе, на его погонах было по одной звезде[50]. Поравнявшись с нами, колонна остановилась.

Мне было не особенно по душе отчитываться перед какой-то высокой шишкой. А первое, чего потребовал сообщить ему бригадный генерал Уаймен, заместитель командующего 1‑й пехотной дивизией и командир 26‑й полковой боевой группы — это кто здесь главный и что мы тут делаем.

— Лейтенант Купер, сэр! — отчеканил я, шагнув к нему и по-кадетски молодцевато отдав честь. — Офицер связи отдела снабжения, Боевая группа Б, 3‑я бронетанковая дивизия.

Генерал поинтересовался, с какой стати первый лейтенант командует целой оперативной группой. Я объяснил, что перед ним не оперативная группа, а всего-навсего танковое пополнение, и мы пытаемся как можно скорее добраться до Монса, в нашу дивизию. Еще я рассказал ему о своей встрече со штабом Сопротивления в Мобеже, о группе немцев, предположительно засевших в лесу, и о положении нашей дивизии, а также добавил, что мост в Мобеж можно пересекать без опаски — я сам это только что сделал.

Генерал Уаймен спросил, может ли моя танковая группа эффективно действовать в бою. Я ответил, что машины не имеют друг с другом радиосвязи, но командиры могут общаться знаками, и при необходимости мы можем дать бой.

Уаймен приказал установить оборонительный периметр вокруг перекрестка и ждать дальнейших приказов. Он назвал мне имя командира саперного батальона, стоявшего в деревушке в полутора километрах от нас, и пообещал, что сообщит тому о нашем положении. По словам генерала, этот перекресток был достаточно важной точкой на коммуникациях корпуса, чтобы немцы могли попытаться его захватить.

Генерал заявил, что у него нет времени выбивать немцев из леса — он должен немедленно продвигаться к Монсу, на выручку нашей дивизии. Вместо этого он решил вызвать поддержку с воздуха. Обернувшись к своему адъютанту (тот уже развернул карту на заднем сиденье джипа), Уаймен отыскал позицию в лесу и передал координаты офицеру-авианаводчику в разведмашине, чтобы тот запросил по рации воздушный удар. Потом колонна двинулась дальше.

Шесть P‑47 прошлись кругом над лесом, определяя цель. Должно быть, они узнали нашу колонну — самолеты покачивали крыльями, второй раз заходя в сторону леса. Я понял, что немцам конец. Один за другим истребители с ревом заходили на цель, открывая шквальный огонь из восьми своих крупнокалиберных пулеметов. На высоте около трехсот метров они сбросили бомбы и принялись набирать высоту для второго захода.

Лес буквально вскипел огнем и дымом. В воздух взметнулись осколки металла — возможно, это были остатки немецких машин, но, учитывая расстояние, я не был в этом уверен. Из леса повалили немецкие солдаты. Они бежали на юго-запад, но вверх по холму к нам не направился ни один. Весь удар занял две минуты и состоял из шести бомб и одного-двух заходов пулеметами, но было очевидно, что противнику нанесен сокрушительный удар.

Я приказал сержанту Деверсу отогнать танки с дороги и установить круговой оборонительный периметр на дальнем склоне. Покуда мы ожидали сообщений от генерала Уаймена, к нам присоединилась еще одна подошедшая с юга колонна. Это оказался лейтенант Картер из роты «Би» и его ремонтный взвод с последнего СПАМ. Они закончили свою работу и направлялись к передовой, чтобы присоединиться к дивизии.

«Расти»[51], как прозвали Картера его товарищи-лейтенанты, был простым деревенским парнем из луизианской глубинки. Если верить его словам, он был самым настоящим ковбоем. Во всяком случае, до него я не встречал американского офицера, которому бы хватило наглости носить вместе с военной формой ковбойские башмаки.

Вопрос о том, кто из нас первым был произведен в офицеры — Расти от Линейного центра боевой подготовки (ЛЦБП), или я — через СПОР, оставался спорным. В целях определения старшинства считалось, что действительная служба для офицера начиналась в тот день, когда он являлся в штаб дивизии. Я на службу явился утром 22 июня 1941 года, Расти — в тот же день к обеду. До первых лейтенантов нас повысили в один и тот же день, одним и тем же приказом. В результате мы с Расти постоянно по-дружески препирались, кто из нас выше по званию.

Взвод Расти встал лагерем внутри кольца наших танков. Помимо ремвзвода с ним прибыли экипажи нескольких отремонтированных машин. Всего под его командованием находилось шестьдесят человек плюс бронетранспортер М15 с 37‑мм зенитной пушкой и спаренными с ней двумя крупнокалиберными пулеметами и два бронетранспортера М16, каждый из которых нес четыре крупнокалиберных зенитных пулемета. Каждая бронемашина имела полный экипаж и была полностью загружена боеприпасами, топливом и пайками. Разумеется, что взвод Расти пришелся нам очень кстати.

Около трех часов дня я получил от генерала Уаймена личное сообщение, в котором тот вкратце обрисовал ситуацию. 26‑я полковая боевая группа генерала вместе с 3‑й бронетанковой дивизией вела тяжелые бой под Монсом. Было высказано предположение, что немцы попытаются обойти город с юга. Мы должны были быть готовы пресечь продвижение частей нескольких немецких дивизий — возможно, семи.

К юго-западу от нас находилась 18‑я полковая боевая группа, которая должна была пересечь шоссе примерно в трех километрах к западу от нашего перекрестка между полуночью и рассветом. Мне приказано было подготовить позиции вокруг перекрестка и удерживать их любой ценой. Если к девяти часам утра от Уаймена не поступит иных указаний, мне следовало предполагать, что ситуация разрешилась, и спокойно выдвигаться к Монсу. Такое же сообщение получил майор, командовавший саперным батальоном в соседней деревне.

Принимать на себя ответственность за всю группу мне не слишком хотелось, но я знал, что кто-то должен был это сделать, и полагал, что подготовка и боевой опыт дают мне преимущество перед Расти. Наша бесконечная дружеская перепалка о старшинстве так и осталась дружеской — когда я обрисовал ему ситуацию, Картер, не раздумывая, ответил:

— Купер, командование на тебе. Что мне делать?

Боевые части семи дивизий могли насчитывать тридцать пять, а то и сорок тысяч человек. Мне доводилось слышать о пехотных батальонах, переходивших под командование лейтенантов, когда все старшие офицеры оказывались убиты, но я не знал случая, чтобы офицер техслужбы в подобных условиях командовал оперативной группой. Вот тогда я с благодарностью вспомнил и оценил курсы по тактике танковых подразделений, которые прослушал в бронетанковом училище летом сорок первого. В мае 1940 года через здешние места промчались немецкие танковые дивизии. Нам рассказывали, что небольшие группы французских танков удерживали значительно превосходящие их числом немецкие подразделения, быстро передвигаясь от одной укрепленной позиции к другой. Я принял решение оборонять свой пост, имея в виду этот урок.

Мы с Расти собрали временных командиров танков и унтер-офицерский состав группы и обрисовали ситуацию. В нашем распоряжении находилась немалая сила: 17 танков, 3 бронемашины и 120 человек, вооруженных винтовками и несколькими «базуками». Мы установили оборонительный периметр в виде круга поперечником около 550 метров, с центром на перекрестке. На западном фланге, откуда ожидалось нападение, мы поставили три «Шермана», эшелонировав их по глубине. Передовой танк был замаскирован за живой изгородью у проселочной дороги, проходившей через разбомбленный днем лес. Второй танк стоял за той же изгородью в 25—30 метрах позади первого и по другую сторону дороги, а третий был отнесен еще на 25—30 метров назад и находился по одну сторону дороги с первым. Вместе они образовывали треугольник, так что, если один из них оказался бы атакован, нападающие попали бы под огонь двух оставшихся. Подобный принцип особенно подчеркивался в училище как соответствующий «идеальной танковой обороне». Экипажам было приказано заранее зарядить пушки осколочными снарядами и открывать огонь по любому танку группы, попавшему в окружение вражеской пехоты. Повредить броню осколки не могли, но на противника они должны были оказать сокрушительное воздействие.

На верхушке тридцатиметровой водонапорной башни, оказавшейся в центре треугольника, мы поставили двоих наблюдателей. Вокруг танков как следует окопалось пятнадцать человек с винтовками. Вдобавок дорога простреливалась четверкой зенитных пулеметов бронемашины М16. Я рассудил, что огневой мощи нам хватит, чтобы разгромить любые силы нападающих.

Подобные же группы из трех танков и пятнадцати стрелков мы разместили по трем остальным направлениям — на север, восток и юг. Пять танков и одна бронемашина остались в мобильном резерве.

Наш штаб разместился на северо-восточном клине, на хорошо укрытой позиции вдали от западного леса. С нами было двое сержантов-механиков; одного мы назначили начальником караула, второго — его помощником. Всем бойцам передали пароль и отзыв, установленные предыдущим приказом по дивизии на эту фазу операции. Через каждые четверть часа между заставами и штабом бегали связные. Радиосвязи с другими подразделениями у нас не было, и в ближайшие 8—10 часов мы могли рассчитывать только на свои силы, но я полагал, что мы распорядились ими совсем неплохо.

Мы с Расти дежурили поочередно; я взял на себя первую вахту, с 20.00 до двух часов ночи. Большую часть времени я провел на командном пункте, беседуя с появляющимися связными. Все было тихо, пока около часа ночи вдали на западной дороге не началась стрельба. Когда я подошел к заставе, меня остановил часовой. Я назвал пароль и, как положено, услышал отзыв.

Сержант — командир заставы сообщил мне, что наблюдатели с водонапорной башни засекли движение в полутора километрах от нас по дороге: с юга по лесной опушке велся редкий пулеметный огонь. Мы знали, что стреляют наши, — огонь велся как из пулеметов винтовочного калибра, так и из крупнокалиберных, но больше из последних. Очевидно, дорогу зачищали части 1‑й пехотной дивизии, чего и следовало ожидать по словам генерала Уаймена. Предположив, что генерал известил командование 1‑й пехотной о нашем местонахождении, я приказал сержанту ни в коем случае не открывать огонь по нашим солдатам, но остерегаться немцев, которые могли отступить в нашу сторону, выходя из боя.

Редкая стрельба продолжалась всю ночь и утихла с рассветом, когда 1‑я пехотная дивизия, миновав западную окраину Мобежа, двинулась на север, к Монсу. К моему облегчению, немцы так и не атаковали нас — должно быть, увидали танки на гребне холма и посчитали наши силы слишком большими.

Согласно приказу генерала Уаймена мы должны были двинуться дальше по маршруту в 9.00, если не поступит иных указаний. Я скомандовал Расти построить колонну, и мы двинулись в Монс — вначале наши танки, за ними ремонтный батальон.

Я часто раздумываю, насколько же повлияла наша позиция на том перекрестке на исход боев за Монс. В том сражении был перекрыт последний путь к отступлению для немецких частей в Северной Франции, отходивших к линии Зигфрида. Отходившие из Парижа, из района Па-де-Кале и Нормандии немецкие части все дальше углублялись в воронку с узким горлышком. Наша застава под Мобежем стояла на одной из главных дорог, по которым немцы могли бы обойти Монс и двинуться прямо на Шарлеруа — потому генерал Уаймен и приказал нам готовиться к атаке семи дивизий. Но основные силы 3‑й бронетанковой и отдельные части 1‑й пехотной дивизий оттеснили и блокировали немцев у Монса.

Встречные бои у Монса

В Монсе царила неразбериха. К городу одновременно подошли передовые части нашей 3‑й бронетанковой дивизии и какие-то немецкие подразделения. Час был поздний, и ни одна из сторон не знала месторасположение противника в точности. Был случай, когда наши солдаты захватили дом, только чтобы обнаружить, что верхние его этажи уже заняты немцами. В итоге, столкнувшись с противником на лестнице, наши взяли немцев в плен. В другом случае регулировщик из военной полиции пытался направить на лагерную стоянку одновременно две танковые колонны. В темноте и грохоте он запутался настолько, что остановил одну из колонн, чтобы пропустить в лагерь немецкий танк. Когда наши солдаты поняли, что машина немецкая, а командир ее пытается выбраться из люка, они вскарабкались на броню танка сзади и огрели командира по голове разводным ключом. Остальной экипаж немецкого танка сдался после этого без сопротивления.

Тем временем в ожидании немецкого наступления 3‑я бронетанковая дивизия перекрыла усиленными заставами все въезды в город. Противник обрушился на нас всеми силами. Танки, самоходки, бронемашины, грузовики, артиллерия на гужевой тяге, телеги и всяческие повозки заполнили узкие дороги в отчаянных попытках прорваться из Франции и Бельгии, которых было уже не отстоять, за укрепления линии Зигфрида.

Первые немецкие танки, подъехавшие к заставе, были подбиты и загородили дорогу остальным. Орудия защитников поливали немецкие машины убийственным огнем, многие из них вспыхнули. Немцы бросали машины и пытались отойти в поля за обочинами, но попали под огонь стрелкового оружия пехоты, пулеметов и других танков, вкопанных в землю на обоих флангах застав. Среди отступающих начиналось столпотворение. Нескольким подразделениям удалось, перегруппировавшись, прорваться в город. Другие подтянули тяжелые «Пантеры» и смогли причинить защитникам Монса немалый урон. Пробить лобовую броню «Пантеры» из 76‑мм пушки «Шермана» М4А1 было сложно, но от попаданий снарядов в борт немецкие танки вспыхивали. На одной из застав наш «Шерман» при поддержке пехоты с пулеметами уничтожил, согласно документам, пять тяжелых 170‑мм артиллерийских орудий, одну 88‑мм зенитную пушку и 125 различных грузовиков, бронемашин, легковушек и телег.

Когда башенный люк задраен, оглядеться из танка почти невозможно, невзирая на перископ. Временами командиру машины приходилось открывать люк, чтобы высунуться на минуту. Во время боя на заставе моему хорошему приятелю, служившему в 33‑м бронетанковом полку командиром взвода, снесло голову противотанковым снарядом, когда он выглянул из башни. Узнав о его жуткой гибели, я был потрясен. Пока мы ожидали вторжения в Англии, меня часто посещала мысль о потерях. Я понимал, что определенное число наших солдат погибнет или получит увечья в ходе операции. Тщетно было бы надеяться, что среди них не окажется никого из тех, с кем я тесно связан. Но в бою выяснилось, что реальность далеко превзошла мои ожидания. Наши потери оказались намного выше, чем нас пытались убедить; ряды командиров танков и взводов быстро редели… Заменить же погибших было непросто. Поскольку армейское командование недооценило масштабы потерь, танковое училище в Форт-Ноксе, которое готовило сменные экипажи, было к этому времени закрыто. Я так и не выяснил, открыли ли его вновь, когда из Нормандии пошли наверх отчеты с цифрами чудовищных потерь, но так или иначе — время было уже упущено.


Миновав наш лагерь под Мобежем, генерал Уаймен направился на север, на выручку отрезанной при Монсе 3-й бронетанковой дивизии. По пятам за ним следовала 16‑я полковая боевая группа.

18‑я полковая боевая группа двигалась параллельной дорогой в шести с половиной километрах к западу. Форсировав реку, она продвинулась дальше, до Беве, и оттуда через поля нанесла удар во фланг немцам, идущим от Валенсьена на Монс. Немецкие колонны скопились там, двигаясь порою по три бок о бок, и это делало их превосходной мишенью для штурмовиков P‑47, весь день без передышки поливавших их огнем.

Битва за Монс могла послужить идеальным примером тому, как танки могут до предела измотать значительно превосходящие силы противника, если колонна движется достаточно быстро. Немецкие части насчитывали более 100 000 человек, в то время как соединенные силы 3‑й бронетанковой и 1‑й пехотной дивизий не достигали и тридцати тысяч. Наше преимущество заключалось в том, что мы вошли в город сразу существенными силами, в то время как немцы держали там лишь передовые, разведывательные части. Разделавшись с ними и перекрыв заставами окраины города, 3‑я бронетанковая дивизия сумела перекрыть основные дороги.

Обнаружив, что главные шоссе более недоступны, немцы двинулись в обход, так что к утру 3 сентября дивизия оказалась совершенно окружена. Генерал Уаймен и 26‑я полковая боевая группа прорвали кольцо и вызволили танкистов, после чего установили фланкирующие оборонительные позиции.

Постоянно осыпающие их пулями и бомбами штурмовики, стойкость защитников из 3‑й бронетанковой на дорожных заставах, прикрывшие наши фланги пехотинцы 1‑й дивизии — для немцев это оказалось слишком. Хотя мы понесли существенные потери, противнику пришлось куда тяжелее. Он потерял около пяти тысяч убитыми и ранеными, в плен же мы взяли более тридцати тысяч человек.

К полудню 4 сентября мы прибыли в Монс и передали критически необходимые танки в качестве пополнения Боевой группе Б. Генерал Коллинз продолжал свое дерзкое и решительное наступление. По его приказу 3‑я бронетанковая дивизия, оставив свои позиции 1‑й пехотной, со всей поспешностью выступила на Шарлеруа, чтобы отсечь от тылов силы очередных немецких частей. Тем временем на восточном фланге 9‑я пехотная дивизия обошла Монс и быстро продвигалась в направлении Намюра, оставив Шарлеруа в стороне. Это позволяло VII корпусу частями отсекать, окружать и уничтожать силы противника. По мере отступления немцы оставляли за собой кордоны, ведущие отчаянные арьергардные бои, чтобы сохранить баланс сил, отступающих под защиту линии Зигфрида.

Штурм Шарлеруа

В Шарлеруа мы вступили поздним вечером того же дня. Немцы вели в городе отчаянные бои за каждый квартал, продолжая обстреливать танковые колонны, проходящие по улицам под прикрытием пехоты и саперов.

Наш ремонтный батальон держался в хвосте танковой колонны; всякий раз, как завязывался бой, мы останавливались вместе с ними. Когда движение возобновлялось, мы успевали продвинуться на полсотни или на сотню метров, после чего стрельба начиналась снова. Каждая перестрелка длилась от четверти часа до нескольких часов.

Поскольку после лагеря под Мобежем нам так и не удалось передохнуть, мы с Верноном дремали по очереди. Мы уже давно осознали, что порою приходится долго терпеть в ожидании возможности завалиться в окоп и заснуть. Я научился спать на сиденье джипа, привалившись к борту машины, и даже стоя, прислонясь к стене. Думаю, мне удалось бы заснуть даже на марше, если только найдется, кого придержать за плечо во сне.

Перестрелки между нашими танками и немецкими противотанковыми орудиями были коротки и нечасты, но жестоки. Временами нашу колонну накрывало залетным минометным залпом или пулеметным огнем, но они прекращались столь же быстро, как и начинались. Огни пожаров и полыхающих немецких танков давали нам достаточно света, чтобы читать карту…

Хотя перестрелки становились до обыденности регулярны, случилось странное. По улицам бродили бельгийцы, в особенности молодые девушки. Они дарили солдатам цветы и коньяк, а те отдаривались сигаретами и шоколадками. В наших пайках типа К попадались маленькие шоколадки «Нестле», а в НЗ имелись большие шоколадные батончики с начинкой из чего-то вроде отрубей. Нет нужды говорить, что пайки типа К и НЗ быстро подошли у нас к концу.

В минуты особенно долгого ожидания Вернон попросил у меня разрешения выйти из машины поболтать с солдатами в грузовике за нами. Я разрешил, но попросил его не отходить далеко.

Спать мне было нельзя — мы ждали сигнала продолжить движение, — но, покуда я сидел за рулем и рассматривал карту, мои глаза начали слипаться. Временами меня выводил из забытья звонкий удар шальной пули о стену. Прошло, должно быть, с полчаса или чуть больше, когда я услышал сигнал со стороны танковой колонны. Хотя танки на время остановок оставались на холостом ходу, на грузовиках и других машинах двигатели обычно выключались.

Я тут же окликнул Вернона, но ответа на было. Выбравшись из джипа, я подошел к грузовику за нами. В кабине не было ни водителя, ни его сменщика. Проходя мимо машины, я слышал из-за стальных бортов шорох и скрип вперемешку со страстными стонами. Задний откидной борт был поднят, а тент — опущен. Я окликнул Вернона, и воцарилась мертвая тишина. Затем из кузова выпрыгнул мой водитель; по его лицу блуждала глуповатая улыбка. За ним последовало не меньше десятка столь же оглоушенных пехотинцев.

Последней появилась, оправляя юбку, юная бельгийка — с улыбкой до ушей и жевательной резинкой во рту. Пока солдаты опускали борт, чтобы помочь ей выбраться из машины, ее наплечный мешок приоткрылся, и я заметил, что он полон шоколадок и сигаретных пачек. Одарив солдат прощальной улыбкой, девица двинулась прочь, бросив через плечо: «Vive l’Amérique, vive l’Amérique!»

Солдатское либидо война никак не уменьшала; во всяком случае, ребята не упускали ни единой возможности немного «couchez avec». Не знаю, успел Вернон дождаться своей очереди или нет — я его не спрашивал. Правда, когда мы вернулись к машине, я устроил ему выволочку, но за то, что он не услышал сигнала. Водителю ехавшего за нами грузовика на следующей остановке я тоже напомнил, что в кабине должен быть хотя бы один человек — в любой обстановке. Надеюсь, он усвоил урок.


Ближе к центру Шарлеруа дорогу через мост нам перекрыл горящий немецкий танк. Пришлось пускать вперед бульдозерный танк, чтобы спихнуть его с моста.

Ближайшей нашей целью за Шарлеруа был Намюр. Одно из главных бельгийских шоссе проходило через Динан, вдоль реки Маас и дальше на север к Намюру. Предполагалось, что немцы могут дать бой на берегу Мааса, который за Льежем вновь поворачивал на север. Потому генерал Коллинз приказал 3‑й бронетанковой дивизии со всей возможной скоростью выдвигаться по обоим берегам Мааса, захватывая уцелевшие мосты. Боевая группа А на левом берегу, при поддержке 1‑й пехотной дивизии, и Боевая группа Б на правом, при поддержке 9‑й пехотной, полным ходом двинулись на Юи, где, по сообщениям бельгийского подполья, мост пока уцелел.

Выслав вперед дозоры, Боевая группа Б двигалась на максимальной скорости — около 55 километров в час по шоссе. Даже со снятым ограничителем для «Шерманов» М4 с их четырехсотсильным радиальным мотором такая нагрузка была почти непосильной. К счастью, к этому времени мы успели заменить часть наших машин новыми М4А1. На них стояли новые линейные двигатели V8, со снятым ограничителем способные выдать 550 лошадиных сил. В идеальных условиях средний танк с таким двигателем мог выжать и побольше, чем 55 километров в час. Среди пехоты в БгА по другую сторону реки ходил слух, что наша боевая группа, должно быть, катилась всю дорогу под гору, да еще с попутным ветром. Так или иначе, мост был захвачен неповрежденным.

Льеж: самый укрепленный город Европы

Заняв оба берега Мааса до самого Юи, дивизия предприняла массированную атаку на Льеж. Топографически Бельгия в тех местах весьма отличается от Северной Франции: широкие равнины, рассеченные прямыми шоссе, сменились грядами холмов, обвитых проселками. Это заметно помогало немногочисленным немецким частям перекрывать дороги, и чем ближе мы подходили к германской границе, тем сильней становилось сопротивление.

Наша дивизия наступала четырьмя колоннами. Боевая группа А совместно с БгР и 1‑й пехотной дивизией осуществляла лобовую атаку на городские укрепления с запада. В то же время Боевая группа Б вместе с 9‑й пехотной дивизией обошла Льеж значительно южнее, чтобы выйти к нему с юго-востока. Этот штурм — основной удар с одного направления и обходной с противоположного — служил классическим примером тому, как бронетанковые части могут взять сильно укрепленный город. Со стороны немецкой границы Льеж прикрывали колоссальные подземные крепости из железобетона, построенные по типу линии Мажино. Мы не знали, удалось ли немцам занять эти крепости и обернуть их орудия против нас. К счастью, наше стремительное наступление не дало им времени подготовиться.

Лобовой штурм наткнулся на яростное сопротивление тяжелой зенитной артиллерии немцев. Прежде чем противотанковый огонь станет непреодолимым, генерал Дойл Хики приказал открыть по немецким орудийным позициям заградительный огонь. Под командованием Хики находились 54‑й и 67‑й батальоны самоходной полевой артиллерии, имеющие на вооружении 105‑мм самоходные гаубицы М7. Эти гаубицы могли остановиться посреди дороги и открыть огонь с места, в отличие от буксируемых орудий, которые приходилось оттаскивать с дороги и ставить на сошки. Восемнадцать орудий в каждом батальоне вскоре нейтрализовали немецкие зенитные пушки сокрушительным огнем.

В постоянных боях Боевая группа А и 1‑я пехотная дивизия быстро продвигались через город. Боевая группа Б и 9‑я пехотная дивизия перекрыли немцам пути к отступлению на юго-восток. На одной из застав силы БгБ уничтожили 35 немецких машин; там же был убит немецкий генерал-лейтенант, пытавшийся прорваться через заставу на штабной машине. Другой немецкий генерал был взят в плен. На соседней заставе Боевая группа Р подбила семь немецких «четверок», пытавшихся уйти в направлении Вервье.

Девятого сентября Джо Коллинз приказал 1‑й и 9‑й дивизиям занять позиции 3‑й бронетанковой в Льеже и продолжить зачистку. Нашей же дивизии было предписано со всей поспешностью наступать на Вервье.

От Вервье до линии Зигфрида

Атака на Вервье проходила по тому же принципу, что и штурм Льежа. Боевая группа А двумя колоннами заняла к закату высоты к северо-востоку и северо-западу от города. В то же время Боевая группа Б (также двумя колоннами) вышла на город с юга, между Вервье и Те, однако столкнулась с жесточайшим сопротивлением и к наступлению ночи не успела занять позиции перед штурмом. Вместо этого мы встали лагерем и приготовились к штурму на рассвете следующим утром.

С наступлением нового дня Боевая группа А продолжила наступление и вошла в город. Боевая группа Б двигалась ей навстречу, преодолевая яростное сопротивление. В то же время передовые части 83‑го разведывательного батальона обошли Вервье и двинулись на северо-восток. Хотя в ходе тяжелых боев нам удалось захватить Вервье, становилось очевидно, что сопротивление противника заметно усиливается.

Кампания переходила в новую фазу. В мае 1940 года Восточная Бельгия — от Вервье до немецкой границы — была присоединена к Германии. Эта буферная зона, в которой проживало немало этнических немцев, на протяжении долгого времени оставалась спорной. Местные жители владели как французским, так и немецким, и многие были настроены весьма прогермански. Проезжая через Бельгию, мы видели вывешенные из окон бельгийские флаги. Теперь среди государственных флагов нам попадались белые полотнища, и чем дальше мы продвигались к немецкой границе, тем больше их было. Белые флаги давали нам знать, что живущие в этих домах немцы сдаются добровольно; они знали, что иначе их выдадут американцам их же соседи-бельгийцы.

В самом начале этой новой фазы боевых действий майор Аррингтон вызвал троих офицеров связи (меня, лейтенанта Ниббелинка и лейтенанта Линкольна) к себе в трейлер. Поскольку мы ступали теперь по вражеской земле, рассчитывать на помощь дружески настроенного гражданского населения больше не приходилось. Наоборот, напомнил майор, немцы будут смотреть на нас как на врагов, вторгнувшихся на их родную землю, и сделают все возможное, чтобы ставить нам палки в колеса.

Аррингтон посчитал нужным напомнить нам об этом, поскольку мы, офицеры связи, большую часть времени передвигаемся в одиночку, ночами, и подвергаемся большему риску, нежели крупные группы солдат. А ведь немцы вполне могут опуститься до того, чтобы пытать или убить пленного офицера… Именно в связи с этим в фанерном коробе с картами у меня лежала термитная граната — чтобы уничтожить документы при опасности плена. Майор знал, что мы осознаем опасность; он лишь хотел предупредить нас, чтобы мы не рисковали понапрасну и выполнили свою работу без лишних задержек. Я воспринял его указания с благодарностью, понимая, что майор желает нам добра и делает все возможное, чтобы защитить нас.

Мы приближались к северному краю Арденнского леса. В этой части Германии, называемой Эйфель, узкие дороги проходили между заросших густым лесом холмов от Арденн до самого Хюртгенского леса.

На следующее утро Боевая группа Б перешла в решительное наступление на Эупен. Этот город принадлежал Германии до Первой мировой, перешел Бельгии по Версальскому договору, но оставался, по сути, немецким. В мае 1940 года, когда немцы начали наступление на Францию через территорию Бельгии, они вернули Эупен себе. Хотя население города владело как французским, так и немецким, настроено оно было в большинстве прогермански. Именно здесь мы отметили, что белых флагов стало больше, чем бельгийских.

Смяв несколько дорожных застав и изолированных огневых точек, БгБ быстро миновала Эупен и направилась на восток. До германской границы оставалось лишь несколько километров, и генерал Роуз приказал обеим боевым группам провести разведку боем слабых точек во внешних оборонительных сооружениях противника. Боевая группа А наткнулась близ немецкой границы южнее Ахен-Эйнаттенского леса и восточнее Эупена на внешние ряды «драконьих зубов» — надолбов из железобетона, выступающих из вкопанных в землю на 90—180 сантиметров плит шириной от 12 до 30 метров. За ночь оперативная группа «Икс» подполковника Доуна разведала внешние укрепления противника и попробовала их на прочность перед намеченной на следующее утро атакой.

Вечером 12 сентября, преодолев несколько застав и минных полей, оперативная группа подполковника Лавледи из БгБ пересекла немецкую границу и вступила в Ретген. После перестрелки город был взят, и боевая группа двинулась на север — к Ротту и рядам надолбов. Отдельные части 83‑го разведывательного батальона заняли позиции в Ретгене, а боевая группа стянулась к лагерю, готовая штурмовать укрепления на рассвете. Впервые со времен наполеоновских войн немецкий город пал под ударами захватчика. Битва за Бельгию окончилась. Начиналась Битва за Германию.

Глава 6. ШТУРМ ЛИНИИ ЗИГФРИДА

Линия Зигфрида

Укрепления линии Зигфрида протянулись от покрытых густыми лесами холмов в районе Саара на север вдоль немецкой границы с Люксембургом, где они имели в глубину от 15 до 65 километров, но относительно немного долговременных огневых позиций. Дальше на север, проходя через Хюртгенский лес и по краю долины Рейна, близ Штолберга и Ахена, она сужалась до 7—10 километров, однако плотность укрепленных дотов была там намного выше.

Идея и подготовка линии Зигфрида были прямым результатом блистательной работы немецкого генерального штаба и его стремления создать укрепленный район с использованием последних достижений военного дела. В отличие от французской линии Мажино, проходившей южнее и ограниченной в основном районом Саара, линия Зигфрида строилась с расчетом на новые методы ведения войны, основанные на высокой подвижности войск.

Хотя войны на два фронта следовало по возможности избегать, немецкие планировщики учитывали, что на протяжении недолгого времени она может оказаться неизбежна. Понимая, что Франция и Великобритания, скорее всего, исполнят свои обязательства по отношению к Польше, немцы решили выстроить на западе, между Германией и Францией, линию Зигфрида — не просто самую непробиваемую линию укреплений в мире, но и плацдарм для массированного наступления собственных войск.

Глубина линии Зигфрида варьировалась в зависимости от рельефа местности и плотности населения. Деревни и небольшие города в густонаселенных местах включались в оборонительную систему. Многие невинные на вид сельские домики в Гастенрате и Шерпензееле являли собой на самом деле укрепленные огневые точки. Подвальные перекрытия делались из железобетонных плит толщиной от 30 до 45 сантиметров; стены подвалов выступали из-под земли на полметра, а узкие, длинные бойницы в них маскировались под вентиляционные отверстия. Траншеи проходили между дотами зигзагом, чтобы в них было труднее запустить гранатой. По сути дела, дома строились поверх укрепленных точек, замаскированных так ловко, что мы догадывались об их предназначении, только подойдя вплотную.

Основные доты размещались в полях за окраинами деревень и обычно строились прямоугольными, но иногда — в форме многоугольника, подлаживаясь под рельеф местности. В размерах они имели от 9 до 18 метров и могли вместить до полусотни солдат.

Поначалу их расположение казалось совершенно случайным, но, приглядевшись, мы обнаружили, что доты размещены так, чтобы наилучшим образом использовать складки местности. Как правило, они строились так, чтобы лобовая атака на один попадала под перекрестный огонь со стороны двух других. Таким образом, дот не обязательно был развернут в направлении предполагаемой атаки, а мог смотреть в любую сторону, с какой мог бы поддержать огнем соседние укрепления.

Стены дотов отливались из армированного железобетона толщиной от 90 до 180 сантиметров, крыши — от 90 до 122. В качестве арматуры служили уложенные вплотную друг к другу рельсы; затем вторым слоем, с промежутком в полтора метра, укладывали еще один слой рельсов, под прямым углом к предыдущему, — и так несколько раз. Затем пространство между слоями рельсов заливали бетоном, формируя мощнейшую броню, практически неуязвимую для артиллерийского огня. Прямое попадание 240-мм снаряда (более крупным калибром полевой артиллерии мы не располагали) в крышу дота давало воронку глубиной в полметра и шириной в метр с лишним. Бронебойный снаряд калибра 76 мм оставлял на стене дота углубление в 25 сантиметров и поперечником в полметра. Если бы танковое орудие могло дать несколько попаданий в одну точку, возможно, оно и продолбило бы стену, но все это время танк находился бы под убийственным артиллерийским огнем. Эффективнее всего было бить по бойницам, где защита была слабее… После того как дот захватывали, наши саперы закладывали внушительные заряды и подрывали крышу изнутри, обезвреживая дот.

Наполнитель придавал немецкому бетону темно-серый цвет, отчего их доты совершенно сливались с местностью. Перед укреплениями лежали длинные, непрерывные линии «драконьих зубов». В первых рядах надолбы имели примерно 60 сантиметров в высоту, а затем постепенно делались все выше, достигая высоты от полутора до почти двух метров. Преодолеть их гусеничным машинам было почти невозможно. Таким образом, заграждения удерживали танки на достаточной дистанции, чтобы те не могли вести прицельный огонь по бойницам, но достаточно близко, чтобы попасть под встречный противотанковый огонь со стороны дотов.

Сочетание надолбов и дотов представляло собой образец идеальной обороны. Вдобавок немцы прокапывали между дотами траншеи и могли свободно перебрасывать пехоту с одной позиции на другую. Бульдозерами они выкапывали ямы в форме перевернутых клиньев, создавая в направлении противника земляную насыпь. Затем в яму загоняли танк так, что башня его едва выступала над насыпью, прикрывавшей машину, — за исключением пушки и лобовой части башни. В результате под вражеский огонь подставлялись лишь наиболее сильно бронированные части танка. Кроме того, такая позиция создавала определенную маскировку. Отрывать клиновидные ямы можно было быстро, а танки легко перемещались между позициями. Кроме того, в подобных же ямах идеально размещались 88‑мм универсальные орудия.

Дальше в тылу размещались подобные же позиции артиллерии и многоствольных ракетных установок «Небельверфер». Хотя «небельверферы» не отличались точностью, против наступающей пехоты их ведущийся по площадям огонь был очень эффективен. Из-за пронзительного воя эти ракеты получили прозвище «визгунов». Между дотами, ходами сообщения и орудийными позициями располагались окопы и огневые точки для пулеметов, минометов и стрелков.

Таким образом, нам предстояло прорвать не сплошную линию укреплений, а череду оборонительных позиций, уходящих далеко в тыл. Стоило нашим войскам прорвать одну линию обороны, как они попадали под огонь второй и третьей. Уходя в прорыв столь эшелонированной обороны, было жизненно необходимо продвигаться как можно быстрее, расширяя пролом, чтобы избежать атаки с обоих флангов наступающей группировки.

Сложную сеть надолбов, дотов, переплетенных траншей, окопов и огневых точек линии Зигфрида поддерживала превосходная дорожная сеть, предоставлявшая немцам не только эффективную систему обороны, но и плацдарм для массированного наступления. Несколько месяцев спустя нам предстояло ощутить это на себе в ходе сокрушительного немецкого контрнаступления при Арденнах…

1‑я армия преследовала отступающие немецкие части, пытаясь перехватить их прежде, чем те отступят за линию Зигфрида. Хотя при Мо, Суассоне, Лаоне и Монсе нам это удалось, часть войск немцам все же удалось сохранить. Теперь нашей задачей было атаковать их как можно скорее, прежде чем они пополнятся и организуют нормальную оборону.

Согласно уставу бронетанковых сил танковой дивизии не полагалось атаковать сильно укрепленные позиции своими силами, а следовало дождаться сосредоточения пехоты, артиллерии и танковых батальонов прорыва резерва Главного штаба, а также авиации. Хотя генералу Роузу было об этом прекрасно известно, он также понимал и то, что немцы воспользуются передышкой, чтобы укрепить свою оборону. Понимая, что в тот момент немцам не хватало живой силы, чтобы полностью занять оборонительные позиции на всю глубину, генерал принял решение как можно скорее провести атаку всеми наличными силами.

Штурм «драконьих зубов»

План наступления был ясен и прост. Оперативная группа X из БгА должна была штурмовать линию Зигфрида восточнее Эупена, южнее Ахен-Эйнаттенского леса. Оперативным группам Лавледи и Кейна из БгБ было предписано продолжать движение мимо Ретгена и попытаться нанести фланговый удар по тому же укрепрайону с юга. В ночь с 12 на 13 сентября патрули из БгА, выдвинутые на разведку «драконьих зубов», обнаружили место, где немецкие фермеры засыпали надолбы землей, обустроив временный проход для сельскохозяйственной техники. Времени расчистить насыпь у немецких солдат не было, но следовало предполагать, что проход обильно заминирован.

Штурм начался в 8 часов утра 13 сентября. Оперативная группа X двинула вперед пехоту, поддержанную артиллерией и самоходными орудиями, которые вели огонь по бойницам ближайших дотов. Танк-тральщик из 32‑го бронетанкового полка должен был обезвредить заложенные в насыпи мины.

На ровной местности бойковый трал работал отлично, но маломощному «Шерману» не хватало лошадиных сил, чтобы вкатить барабан вверх по склону. На полпути вверх одна из цепей застряла между надолбами, и танк встал. Всему экипажу пришлось выбираться из машины и под сильнейшим огнем противника попытаться распутать застрявшую цепь. Два танка из того же полка выдвинулись вперед и оттащили танк-тральщик с насыпи при помощи канатов. В конце концов саперам из 23‑го танково-саперного батальона удалось под убийственным огнем немцев обезвредить мины в проходе.

Тогда вперед пустили бульдозерный танк. С помощью его отвала пространство между надолбами удалось заполнить землей, образовав проходимый для танков гребень. Немцы, по-видимому, не предусмотрели, что для этой цели удастся использовать бульдозерный танк!

Полковник Доун из оперативной группы X немедленно бросил в проход 20 танков, выдвинувшихся к дотам, чтобы поддержать его пехоту. Стоило танкам преодолеть ряды надолбов, как их стрельба по амбразурам дотов стала исключительно эффективна. Боевые части 26‑й полковой боевой группы 1‑й пехотной дивизии обеспечили дополнительную поддержку, и вместе с саперами и артиллерией им удалось преодолеть линию огневых точек, уничтожив не только укрепления, но и большое число 88‑мм противотанковых орудий. До какой степени немцам не хватало личного состава, показывает то, что восемь орудий было захвачено бездействующими. Своему успеху этот штурм был в большой степени обязан потрясению, которое испытали немцы, застигнутые врасплох прорывом танков.

Прорыв первой линии обороны дорого обошелся боевой группе. Потери среди пехоты и саперов были потрясающе высоки: из двадцати танков «Шерман», первыми преодолевших «драконьи зубы», десять было подбито еще до заката. Из этих десяти восемь занялись огнем и выгорели дотла, это было еще одним примером относительной слабости 75‑мм и 76‑мм танковых орудий и исключительной уязвимости легко бронированных танков М4 в сравнении с немецкой бронетехникой.

Огневая мощь окопавшихся немецких танков, противотанковых орудий и дотов потрясала. Вновь было отмечено, что противник сосредотачивал огонь на подбитой машине, покуда та не вспыхивала. 750 литров горящего бензина заливали моторное отделение танка и боекомплект; башня и распахнутый люк действовали, точно дымовая труба. Большая часть внутренних деталей сплавлялась воедино, броня теряла закалку от страшного жара. Вновь превратить танк в действующую боевую машину было после этого уже невозможно.

Пока Боевая группа А шла в лобовую атаку на «драконьи зубы» южнее Ахена, БгБ вела наступление с фланга, к северу от Ретгена. Пройдя через северные окраины густо заросших крутых холмов Хюртгенского леса (идеальной местности для обороны), наши солдаты в конце концов обнаружили проход между надолбами, пускай и заминированный, перегороженный кабелями и стальными ежами. Саперы двинулись вперед, чтобы под яростным огнем снять эти препятствия и пропустить танки.

Оперативная группа подполковника Кинга под Шмидтхофом попыталась пойти в лобовую атаку, но была остановлена сильнейшим немецким огнем. Через «драконьи зубы» близ Шмидтхофа вела заминированная дорога, перекрытая натянутыми кабелями и стальными ежами. После того как саперы разминировали путь и убрали препятствия, оперативная группа попыталась ворваться в проход. Но невинный с виду сельский домик по левую руку от дороги оказался замаскированным дотом. Танковая колонна попала под жестокий обстрел с тыла и флангов. Лишь после тяжелого боя дот был уничтожен, и колонна смогла миновать городок.

Дивизия к этому времени глубоко вклинилась во внешние линии обороны линии Зигфрида. К 15 сентября БгБ в ходе направленной на северо-восток атаки миновала и вторую оборонительную линию. В тот день мы проезжали по дороге в полутора километрах южней Корнелимюнстера, пытаясь разыскать оперативную группу Кинга, когда я внезапно увидал белый след взлетающей из леса на востоке ракеты. Вначале я подумал было, что это наши наводчики отмечают цель, — но мне никогда прежде не доводилось видеть за сигнальной ракетой такого длинного белого хвоста. Кроме того, в отличие от сигнальной, эта уходила все выше и выше, не возвращаясь к земле. Я крикнул Вернону, чтобы тот остановил джип, и потянулся к биноклю, чтобы рассмотреть ракету получше.

Покуда первая продолжала свой бег в небеса, чуть правей ее по такой же траектории взмыла и вторая ракета. Я знал, что немецкие укрепления расположены в лесу в той стороне, и предположил, что ракеты принадлежат противнику и запущены с позиции, расположенной приблизительно в 1200—1600 метрах восточнее нас. Ракеты продолжали подниматься вертикально, покуда не скрылись из виду, даже не пытаясь склониться к земле. День был более-менее ясный, и в бинокль я мог превосходно различить все подробности.

Штаб ремонтного батальона разместился в Ререне, в двух с половиной километрах к западу, — это была еще территория Бельгии. Когда я доложил об увиденном майору Аррингтону, мои приятели съязвили, что я, должно быть, крепко приложился к трофейному шнапсу! Но на следующий день я оказался отмщен: отдел разведки доложил, что немцы запустили по Антверпену первые «Фау‑2». Мы слышали об этих ракетах прежде: Германия уже обстреливала ими Лондон, устье Темзы и другие порты на Ла-Манше. Но, насколько мне известно, это был первый случай, когда за запуском «Фау‑2» наблюдали с земли наши войска.


Наступая по сходящимся направлениям на восток и северо-восток на узком участке фронта, Боевые группы А и Б постепенно сближались. К 23 сентября обе достигли района Штолберг — Ахен. Штолберг был небольшим промышленным центром, лежавшим в глубокой и узкой долине к юго-востоку от Ахена, на северной опушке Хюртгенского леса.

К этому времени 3‑я бронетанковая дивизия и части VII корпуса прошли через последние массивные укрепления линии Зигфрида и узким, уязвимым для атаки с флангов клином пробили немецкий фронт. За каких-то восемнадцать дней 1‑я армия, в авангарде которой шла 3‑я бронетанковая дивизия, преодолела расстояние от Парижа до линии Зигфрида, уничтожив в бою или захватив в плен многие тысячи немецких солдат. За следующие двадцать дней в отчаянных сражениях она преодолела линию Зигфрида. Журналисты уже называли нашу дивизию «передовой» или «острием копья»[52] — титул, заслуженный ею по праву.

Все же мы явно выдохлись, действуя далеко за пределами возможностей своих линий снабжения. Большая часть предназначенных для нас боеприпасов и горючего все еще тащилась за нами на грузовиках с плацдарма «Омаха». Запасы топлива, снарядов, пайков и критически необходимых запчастей были крайне ограничены. У нас кончились даже полевые карты. Мне приходилось отмечать пройденный за день путь восковым мелком на футляре для карт, чтобы потом не заблудиться ночью, доставляя отчет о боевых потерях и возвращаясь назад.

1‑я армия получила приказ остановить продвижение и занять оборонительные позиции, закрепившись на них как можно быстрее, чтобы позволить частям на других участках фронта (как на севере, так и на юге) спрямить фронт и подготовиться к следующему наступлению. Наша дивизия заняла участок фронта от центра Штолберга через высоту 287 и дальше на юг до Маусбаха.

Генерал Роуз перебазировал штаб дивизии в особняк Прим, располагавшийся на передовом склоне холма на южной окраине Штолберга, в радиусе досягаемости стрелкового и минометного огня. Мы понятия не имели, известно ли немцам, насколько близко к передовой находится штаб. И хотя особняк несколько пострадал от артиллерийских обстрелов, попыток уничтожить здание противник так и не предпринял.

Перегруппировка

Дивизия была истощена боями и понесла большие потери. Врачи из 45‑го медицинского батальона провели фантастическую работу, латая раненых, но потери среди танкистов и личного состава других боевых частей были значительно выше ожидаемых. Кроме того, потери танков и прочей боевой техники просто потрясали. Из четырех сотен танков, начавших свой путь в Нормандии, на ходу осталась от силы сотня. И хотя большую часть потерь отделу снабжения удалось возместить, от ремонтных команд требовались почти сверхчеловеческие усилия.

Парни из ремонтных частей, будь то снабженцы, механики или сварщики, давно привыкли работать ночами, в условиях затемнения. Используя небольшие переносные электрогенераторы «Онен», ремонтники немало успевали сделать ночами, под темным навесом. Обычно мы предпочитали не заниматься сваркой по ночам — в темноте с воздуха вспышку можно было заметить за много километров. Покуда ВВС не ввели в строй ночные истребители «Черная вдова», зенитные пушки оставались нашей единственной защитой от налетов. Кроме того, хотя мы старались не размещать временные мастерские в местах, открытых для стрелкового огня, всегда оставался риск попасть под артиллерийский обстрел или снайперскую пулю.

Механики быстро научились проводить полевой ремонт в любых условиях. После любого недолгого дождика распаханное поле, где разместился СПАМ, превращалось в болото, стоило по нему проехать двум-трем танкам или другим единицам техники. Механики работали под проливным дождем, по пояс в грязи. Чувство глубокого взаимного уважения между боевыми и ремонтными частями развивалось и крепло незаметно и постепенно. Каждый знал, что его жизнь находится в руках товарищей, и это помогало дивизии выжить в самых ужасающих условиях.

Сражение за Ахен

В те дни дивизия проводила серьезную перегруппировку. Заслонив собою наш левый фланг, 1‑я пехотная дивизия заняла большую часть позиций БгА. 9‑я же пехотная прикрыла правый (южный) фланг Боевой группы Б. Через Хюртгенский лес с юга с колоссальными потерями продвигалась 4‑я пехотная дивизия.

Клин нашей дивизии глубоко вонзился в немецкие укрепления, обойдя стороной Ахен. В поддержку дивизионной артиллерии, на помощь штурмующей город 1‑й пехотной дивизии к передовой были выдвинуты средние и тяжелые орудия корпусного и армейского подчинения. XIX корпус 1‑й армии вместе с 30‑й пехотной и 2‑й бронетанковой дивизиями наступал на Ахен с севера. Сражение за город началось.

Ахен, первый крупный немецкий город, подвергшийся штурму, служил ключевой точкой во внешнем поясе оборонительных укреплений линии Зигфрида. В девятом столетии в этом древнем историческом городе располагался двор Карла Великого, и тело самого Карла Великого было погребено в старинном городском соборе. Войска союзников были полны решимости оставить собор неповрежденным, если только немцы не решат устроить там огневую точку. По-видимому, это понимали обе стороны, поскольку собор, хотя и несколько пострадавший, остался почти нетронут боями. Кроме того, в Ахене размещался знаменитый Германский политехнический институт — одно из лучших учебных заведений инженерного профиля в стране.

…Тыловые службы дивизии подтягивались к передовой, чтобы в период накопления сил исполнять свои обязанности с большей легкостью. Штабная рота ремонтного батальона переместилась на северную окраину Ререна. Их квартирьер не иначе как совсем выжил из ума — худшего места он не мог выбрать и нарочно. По сторонам неширокого поля размещались позиции двух батальонов армейской артиллерии. С одной стороны встал дивизион 155‑мм гаубиц, с другой стороны — восьмидюймовых гаубиц. Когда я намекнул, что наше положение является несколько рискованным, мне ответили, что лагерь уже разбит и придется терпеть.

Мы с Верноном устроились на ночлег под трейлером майора Аррингтона. Откидные борта кузова были обшиты броневыми листами для защиты аккумуляторов. Мы опустили их так, что борта почти касались земли, и посчитали, что под ними образуется почти идеальное место для ночлега. Нам казалось, будто под такой защитой можно обойтись и без окопа. Как выяснилось вскоре, это была большая ошибка…

Время от времени артдивизионы устраивали огневые налеты продолжительностью в 2—3 минуты. Вначале открывали огонь 155‑мм гаубицы, потом приходила очередь восьмидюймовок. Канонада началась после полудня и продолжалась до глубокой ночи. Вспышки выстрелов озаряли ночное небо наподобие «Римских свечей»[53].

Внезапно послышался низкий, свистящий гул, оборвавшийся глухим ударом, и чудовищный, нарастающий грохот и треск. Пронзительного, тонкого воя не было — значит, снаряд был не 88‑мм или меньшего калибра, а существенно тяжелее.

— Черт, Вернон, это же по нам стреляют! — вскрикнул я. — Надо было все же вырыть окоп.

По полу трейлера над нами простучали шаги, и мы услышали крик майора Аррингтона:

— Купер, какого черта это было?!

— Майор, это по нам стреляют крупным калибром! — гаркнул я. — Лучше спускайтесь к нам!

Аррингтон мгновенно вылетел из трейлера, волоча за собой скатку, и заполз к нам под машину, под защиту броневых бортов. Не успел он расстелить спальный мешок, как вновь раздался басовитый свист, намного громче прежнего.

— Черт, — успел взвыть я, — прямо нам на головы!

В этот раз мы услыхали уже не глухой удар, а чудовищный грохот и хруст. Мне показалось, что у меня сейчас лопнут барабанные перепонки. К счастью, большую часть удара принял на себя наш джип, оставленный перед трейлером. Лобовое стекло разбилось на мелкие осколки, хотя было опущено и прикрыто брезентом, радиатор и шины разнесло полностью, капот больше походил на сито. Часть осколков попала и в трейлер майора.

Собака Сучка забилась Вернону под мышку. Я было подумал, что она обмочится со страху, но этого не случилось. А вот сам я не был уверен, что не обмочился… Было ясно, что нас спасли только джип и бронированные борта машины.

Первый снаряд разорвался к северу от лагеря штабной роты, чуть к югу от батареи 155‑мм гаубиц. Второй пришелся на южный край лагеря, со стороны батальона восьмидюймовок. Получалось, что следующие должны ударить между ними — то есть как раз в центр лагеря штабной роты.

И действительно, немцы выпустили по нас три снаряда один за другим, и те взорвались в самой середине широкого поля, где разбила лагерь штабная рота. К счастью, ближайшие машины стояли в 40—50 метрах от этого места, и ущерб ограничился разбитыми ветровыми стеклами и порванным брезентом.

С рассветом мы смогли точней оценить случившееся. Удар второго снаряда пришелся по другую сторону дороги, в пятидесяти метрах за майорским трейлером, точно между проложенными там железнодорожными рельсами. Хотя участок дороги был полностью уничтожен, стальные рельсы и стальные же крестовины, какими иногда пользовались на немецких железных дорогах, несколько ослабили взрывную волну. Хотя я и оказался прав в том, что не стоило разбивать лагерь между двумя артбатареями, напоминать об этом не было смысла. Я лишь надеялся, что мы все получили полезный урок.

Немецкий наводчик, видимо, запутался, увидав вспышки от залпов двух расположенных в полусотне метров друг от друга батарей. Первый снаряд пришелся на северный край лагеря, второй — на южный. Наводчик взял среднее значение, и следующие снаряды попали точно между двумя батареями, как раз в то место, где встала лагерем штабная рота.

Обследовав местность, мы увидали три несколько перекрывающие друг друга огромные воронки глубиной от четырех с половиной до шести метров и поперечником около пятнадцати метров каждая. В одной из них нашлось донце 210‑мм снаряда. С полевой артиллерией такого крупного калибра мы до сих пор не сталкивались! Как выяснилось позже, по нам стреляла гаубица с железнодорожного транспортера, стоявшего на путях в тоннеле близ Эшвейлера, в тринадцати километрах от нашего лагеря. По ночам поезд выезжал из тоннеля, гаубица делала несколько выстрелов по нашим позициям и с рассветом вновь пряталась в туннель. Так продолжалось несколько дней, прежде чем ВВС засекли транспортер, и P‑47 прицельной бомбардировкой с пикирования уничтожили и туннель, и орудие. Несомненно, способность уложить с 13‑километровой дистанции три крупнокалиберных снаряда в цель так, чтобы воронки от взрывов перекрывали друг друга, свидетельствовала о выдающейся точности немецких систем управления огнем.


Рота «Си» перебралась ближе к южной окраине Ререна, разместившись рядом со складом боеприпасов. Ремонтная рота 33‑го бронетанкового полка встала лагерем в нескольких километрах от того же места, чуть южнее Корнелимюнстера. Когда я прибыл туда на следующее утро к майору Дику Джонсону, командиру ремроты и старшему офицеру ремонтных частей в Боевой группе Б, тот пожаловался, что рядом с лагерем разместилась батарея восьмидюймовых орудий.

— Купер, — говорил он, — мы прибыли сюда первыми, а теперь эти ублюдки будут и навлекать на нас огонь, и мешать нам работать!

— Майор, — посоветовал я, — вы же наверняка старше по званию, чем командующий батареей. Так прикажите ему передвинуть орудия!

Джонсон ухмыльнулся и сказал, что подумает, хотя оба мы знали, что расположение артиллерийских батарей расписано в плане по корпусу и артиллеристы имеют преимущество перед ремонтниками. Было понятно, что, покуда идет сосредоточение, в окрестностях будет становиться все теснее и теснее от подтягиваемой вплотную к передовой артиллерии и складов с боеприпасами и провиантом.

Как и следовало ожидать, восьмидюймовые орудия вели огонь круглые сутки. Немецкие системы инструментальной разведки засекали вспышки и звук выстрелов, и тогда их артиллерия открывала ответный огонь. Немцы воевали методично — надо полагать, это было следствием их дисциплинированности. Вероятно, это давало им множество преимуществ, но в таком педантизме были и свои недостатки — метод превращался в шаблон. Если немцы открывали огонь по определенной цели в 11.00, следовало предполагать, что и на следующий день они начнут стрельбу в то же самое время — хоть часы по ним сверяй. Это, по крайней мере, подсказывало нам, когда ожидать обстрела.

На поле между ремонтными мастерскими и батальоном восьмидюймовых орудий, ближе к последнему, паслось стадо немецких коров. Всякий раз, как немцы открывали огонь на подавление, часть снарядов рвалась на этом поле, и какая-нибудь из коров попадала под осколки. Стоило обстрелу прерваться, как затаившиеся по окопам артиллеристы и механики вылетали на поле, чтобы первыми добраться до коровы. Все помнили Нормандию, где нас преследовала жуткая вонь падали с полей. Единственным выходом было немедленно разделать тушу, а остатки закопать. Заодно на столах у нас появлялась свежая говядина, добыть которую иным способом было в то время почти невозможно.

Как-то раз наши механики твердо решили не допустить повторения несчастий предыдущего дня, когда артиллеристы добрались до павшей коровы первыми. Когда начался обстрел, одна бригада механиков спряталась не в окоп, а в тягач-эвакуатор Т2. Они завели мотор и принялись ждать, когда огонь на подавление стихнет.

Как обычно, обстрел был в самом разгаре, когда осколком снаряда смертельно ранило здоровенную корову. Сержант-механик тут же выгнал тягач на поле, и артиллеристам оставалось только беспомощно смотреть на него из крытых окопов. Наши ребята открыли люк в днище тягача, один из них выбрался наружу и зацепил дохлую корову петлей буксировочного каната. Второй конец каната он навесил на лебедку и тут же забрался обратно в машину, после чего бригада покинула поле боя, волоча добычу на буксире. В тот вечер вся рота лакомилась свежими бифштексами. Сколько мне известно, это был первый случай в истории военного дела, когда с поля боя под огнем эвакуировали дохлую корову.


По мере того как продолжалось сосредоточение сил, Ахен оказался полностью окружен. В город отправили парламентера под белым флагом, который потребовал от немцев сдаться, но командующий их силами отказался. Тогда сражение за город началось всерьез. Приданная 1‑й пехотной дивизии оперативная группа Хогана из состава 3‑й бронетанковой дивизии возобновила наступление с юга и со стороны охваченного восточного фланга. 30‑я пехотная дивизия XIX корпуса и отдельные части 2‑й бронетанковой дивизии штурмовали город с севера и северо-запада.

В отдельных районах нам пришлось вести тяжелые бои, в особенности на подступах к высотам над главными дорогами в окрестностях города. Артиллерия четырех дивизий, не считая тяжелых орудий корпусного и армейского подчинения, непрерывно молотила по Ахену. Вдобавок 9‑я Тактическая воздушная армия нанесла несколько ударов по целям в городской черте. Немецкий гарнизон был раздавлен, и после тяжелых боев его командующий капитулировал.


Разведка донесла, что немцы разработали новое секретное оружие — дистанционно управляемую автотанкетку[54]. Высотой всего полметра, она работала на аккумуляторах, управлялась по кабелю, который разматывался при движении, и несла на себе 450 килограммов тротила. Взорвать ее оператор мог с расстояния нескольких сотен метров, из окопа. В Дюрене было организовано училище для немецких солдат по обхождению с этими танкетками.

В войска поступил приказ сообщать о военнопленных, которые могли посещать это училище, и вскоре в пустующую школу в Маусбахе, где отдел разведки допрашивал пленных, поступил молоденький немецкий солдат — якобы курсант в училище для операторов. Светловолосый и рослый немец, истинно нордический продукт «гитлерюгенда», оказался на редкость самоуверен. Он страшно переживал, что его взяли живым и не позволили пасть в бою во славу Германии и фюрера, на вопросы отвечать отказывался, а только повторял, ссылаясь на Женевскую конвенцию, свое имя, звание и личный номер.

Бывало, что от пленных требовали заниматься гимнастикой — чтобы поддержать их в форме и чтобы развязать языки. В попытках заставить его заговорить, молодого немца загнали на второй этаж школы, заставили выпрыгнуть из окна и соскользнуть вниз по флагштоку рядом со зданием, но все было тщетно: пленник только продолжал бурно возмущаться.

Один из основных принципов успешного допроса — вначале усыпить бдительность пленника, а затем сломить его психологически. На следующее утро немецких пленников собрали на площади перед бывшей школой, прежде чем рассадить по грузовикам и отправить обратно в лагерь для военнопленных. Старшим в отделении разведки был молодой лейтенант, еврей по национальности. Он родился в Германии, но вместе с родителями покинул родную страну в начале тридцатых годов, чтобы избежать преследований со стороны нацистов. Он безупречно изъяснялся по-немецки и отлично понимал психологию воспитанников «гитлерюгенда». Когда пленники выстроились перед школой, лейтенант взял в руки список с именами, несколько минут изучал его, а затем обратился к строю на превосходном немецком. Он заявил, что, хотя все они — военнопленные, американцы всегда восхищались отвагой и стойкостью, хотя бы и вражеской. Вызвав по имени курсанта из операторского училища, лейтенант попросил его выйти из строя и некоторое время осыпал похвалами. Юнец ухмылялся во весь рот и ежеминутно поглядывал по сторонам, пытаясь убедиться, что его товарищи по несчастью понимают, о чем говорит американец. Затем лейтенант заключил, что, поскольку американцы были особенно впечатлены подобной доблестью, было принято решение уважить желание курсанта умереть за своего фюрера. Поэтому тот будет доставлен к линии фронта и передан германским войскам…

На этих словах двое военных полицейских с повязками Красного Креста на рукавах подогнали к школе джип, тоже под флагом Красного Креста, выскочили из машины, подхватили курсанта под локти и потащили в кабину. Ухмылка на лице молодого немца сменилась выражением полнейшего, абсолютного ужаса. Колени его подкосились, и он разрыдался, словно мальчишка. «Найн, найн, я не хочу умирать за фюрера! Найн, я не хочу, я не хочу умирать!» — кричал он.

Его препроводили обратно в школу, где он поведал американскому лейтенанту все, что только знал о дистанционно управляемых танкетках. В глазах американских пехотинцев молодой немец опозорил себя совершенно, и даже товарищи его из числа военнопленных хохотали курсанту вслед, когда его уводили.

Почти ежедневно моросили ленивые дожди характерной для Германии ранней осени. Поля превращались в топи. Проводить ремонтные работы стало тяжело. Через несколько дней после взятия Ахена тыловые службы дивизии перебрались в город. Ремонтный батальон занял фабрику резиновых изделий Энгльбурта — там имелись пригодные под мастерские просторные здания и широкие асфальтированные площадки. Майор Аррингтон требовал, чтобы все офицеры связи держались вместе на случай, если потребуется быстро их разыскать. Мой приятель Эрни Ниббелинк отыскал превосходное местечко — бывший телефонный узел фабрики, расположенный в полуподвале, под бетонными перекрытиями и за толстыми железобетонными стенами. Там мы чувствовали себя в безопасности и даже не стали рыть окопы. После нескольких месяцев в поле мы наконец переселились в приличное здание с относительными удобствами.

От сосредоточения до прорыва линии Зигфрида

Впервые за четыре месяца дивизии выдался случай перевести дух. Мы прикрывали узкий участок фронта от Штолберга и через высоту 287 — до Маусбаха. На нашем правом фланге находились позиции 9‑й дивизии (4‑я пехотная стояла еще южнее, в Хюртгенском лесу), а на левом — 104‑й дивизии, сменившей 1‑ю пехотную. Хотя мы находились фактически на передовой, дивизия получила возможность сменять боевые части, по очереди давая им возможность отдохнуть и восстановить силы.

Процесс сосредоточения сил шел полным ходом. Ежедневно к передовой подходили новые подкрепления. Как можно ближе к фронту подтягивались артиллерийские батальоны и танковые батальоны Главного штаба, зенитные батареи и части самоходной артиллерии, не говоря уже обо всех тыловых службах. В окрестностях Ахена становилось исключительно тесно.

До сих пор военные действия в Северной Европе — от вторжения в Нормандию и до самой линии Зигфрида — проходили для нас успешно. Умелое развертывание сил пехоты, танков, артиллерии и авиации привело к успеху прорыва у Сен-Ло и позволило бронетанковым дивизиям осуществить глубокий прорыв, промчавшись по Северной Франции и Бельгии до самых укреплений линии Зигфрида на немецкой границе. Наступление в Северной Франции стало примером последних достижений военной науки. Но средние танки М4, оставшиеся основным оружием наших бронетанковых сил, несли колоссальные потери, что перекладывало немалую часть нагрузки на другие рода войск. Только совместными усилиями мотопехоты, самоходных орудий и точечными бомбардировками со штурмовиков P‑47 нам удавалось частично компенсировать огромные потери в танковых частях.


По мере того как разворачивалась кампания в Северной Европе, все яснее становилась величайшая ирония Второй мировой. Самая, пожалуй, мощная из собранных когда-либо сухопутных армий, поддержанная мощными группировками стратегической и тактической авиации, теряла темп и несла чудовищные потери… Происходило это потому, что ее главное наступательное оружие, средний танк М4, в значительной степени уступало аналогичным типам боевых машин противника. Это требовало коренных изменений в приложении доктрины действий бронетанковых сил, столь блистательно задуманной за несколько лет до того. Недостатки нашего основного боевого танка не позволяли нам воспользоваться ею в полной мере.

В основу доктрины действий бронетанковых сил было положено существование двух раздельных типов тактических танковых подразделений, причем каждый из них был организован, оснащен и развернут, с тем чтобы выполнить собственные задачи.

Танковый батальон Главного штаба[55] обыкновенно придавался пехотной дивизии для поддержки при штурме укрепленных позиций. Первоначально планировалось укомплектовать танковые батальоны Главного штаба тяжелыми танками прорыва с лобовой броней, достаточно мощной, чтобы противостоять противотанковой артиллерии противника. Немцы давно уже осознали необходимость в подобных машинах и разработали варианты своих танков моделей PzKpfw IV, PzKpfw V и PzKpfw VI в виде самоходок. Лишившись дополнительной нагрузки в виде механизмов башни, они могли нести более тяжелую броню. Самоходное орудие на базе PzKpfw VI, известное как «Ягдтигр», несло 128‑мм противотанковое орудие, имело 330 миллиметров лобовой брони и весило около 64 тонн — вдвое больше наших «Шерманов». Было очевидно, что М4 с подобным чудовищем даже рядом не стоял!

В первые годы войны находилась в разработке американская модель тяжелого танка, но вскоре работы над ней были прерваны и все усилия сосредоточены на танке М26 «Першинг». Рекомендацией Паттона было сосредоточиться вместо этого на производстве М4, поскольку нам требовался быстроходный средний танк, а танки с танками все равно не воюют. Это принятое на основании косности решение оказалась гибельным. Но Паттон был наивысшим по званию офицером бронетанковых сил и обладал исключительной способностью добиваться своего…

Боевые командиры, служившие под началом Паттона в Северной Африке, не разделяли его взглядов. Даже для самого неопытного второго лейтенанта, командовавшего танковым взводом, было очевидно, что, если наша доктрина действий бронетанковых сил утверждает, будто танки не должны воевать с танками, немцы поступят противоположным образом и при всяком удобном случае станут противопоставлять нашим танкам свои, более тяжелые. Хотя решение Паттона и было затем отменено генералом Эйзенхауэром, отметившим наши ужасающие потери в Нормандии, было уже поздно. К началу ноября 1944 года мы так и не получили ни единого танка М26, хотя отчаянно в них нуждались.

Бронетанковая дивизия считалась подвижным, самодостаточным соединением, способным минимум трое суток действовать далеко в глубине вражеской обороны без пополнения припасов. Бронетанковая дивизия должна была нанести удар в глубину вражеской территории, когда фронт будет прорван пехотой и танковыми батальонами Главного штаба. И хотя устав бронетанковых сил утверждал, что силам танковых дивизий следует по возможности уклоняться от боя с танками противника, его автор, без сомнения, настоял бы, что в случае, если это окажется невозможно, дивизия должна быть укомплектована машинами равными или превосходящими по боевым качествам машины противника. Представление о том, что «Шерманам» следует отдать предпочтение перед М26 из-за их более высокой скорости, являлось логической ошибкой. Хотя весом «Першинг» превосходил М4 на 15 тонн, его мотор мощностью в 550 лошадиных сил давал лучшее соотношение мощности к массе, чем установленный на «Шерманах» 400‑сильный, и таким образом — равную или даже большую скорость на шоссейных дорогах. Вдобавок большая колесная база и широкие гусеницы М26 уменьшали давление на грунт приблизительно вдвое по сравнению с «Шерманом». По давлению на грунт «Першинг» соответствовал немецким танкам и на открытой местности был значительно маневреннее «Шермана».

Невзирая на отсутствие адекватного основного боевого танка, бронетанковым дивизиям часто приходилось решать задачи, которые обыкновенно должны были быть поставлены перед танковыми батальонами Главного штаба. Последние были лишены не только подходящего танка прорыва, но и достаточного опыта взаимодействия с пехотой в рамках общевойсковых операций. Бронетанковая дивизия, с другой стороны, имела собственную мотопехоту и привыкала взаимодействовать с ней в симбиозе, когда каждый зависит от другого. Таким образом устанавливалось отличное сотрудничество, в котором танковая боевая группа придавалась пехотной дивизии или боевые части полковой боевой группы — бронетанковой.


По мере того как в начале ноября 1944 года подходила к завершению фаза сосредоточения сил, стало очевидно, что готовится еще один массированный прорыв. Генерал Эйзенхауэр отметил, что, если немцы попытаются упорно обороняться, имея за спиной узкую полосу долины Рейна и реку, они серьезно рискуют. При нашем превосходстве в воздухе переправы через Рейн можно будет уничтожить, и тогда немецкие силы на западном берегу реки окажутся в ловушке.

У немцев, однако, было несколько причин занять эту позицию. Линия Зигфрида оставалась практически нетронутой — 1‑й армии удалось прорвать ее только в районе Ахен — Штолберг. Значительная доля электроэнергии в стране вырабатывалась теплоэлектростанциями на буром угле, расположенными в долине Рейна, между Бонном, Кельном и Дюссельдорфом. Потеря этой территории стала бы катастрофой для немецкой экономики. И хотя тогда мы и не знали об этом, долина Рейна требовалась немцам для подготовки грядущего контрнаступления в Арденнах. Вдобавок немцы (в особенности лично Гитлер) считали недопустимым вторжение и захват немецкой земли противником.


Почти каждый день шли дожди. Земля размокла, и бронетехника и другие машины едва могли передвигаться. То, что наши средние танки с трудом преодолевали слабый грунт, было ясно уже давно, и на передовую начали поступать полевые наборы для переделки танковых гусениц. Такой набор состоял из стальных шпор 75‑миллиметровой ширины, которые крепились с обеих сторон на соединительные звенья между траками. Это давало в сумме 51 сантиметр ширины — сравните с траками немецких танков, имевшими от 76 до 91 сантиметра. Я связался через Дика Джонсона с 33‑м ремонтным батальоном и организовал доставку ящиков со шпорами из штабной роты рембата на грузовиках с запчастями. Наконец-то детали добрались до передовой, и танкисты смогли установить их на свои машины.

Танкисты отнеслись к шпорам с большим воодушевлением, и те действительно помогали, но земля пропиталась водой до такой степени, что даже расширенные гусеницы не вполне помогали. Танки продолжали вязнуть. Проблема заключалась в конструкции шпор — они не могли полностью опереться на землю до тех пор, покуда трак не уходил немного в грязь. Верхняя корка грязи оказывалась уже проломлена, и танк под действием сдвигающего момента продолжал уходить в топь. Позволю себе предположить, что поля вокруг Корнелимюнстера, Маусбаха и Брайнига по сию пору густо засеяны потерявшимися шпорами и отлетевшими контргайками…


Наш участок передовой между Штолбергом и Маусбахом проходил по вершине высоты 287. Немецкий дот, венчавший высоту, мы захватили и приспособили под наблюдательный пункт. Из бетонного открытого бункера рядом с дотом как на ладони просматривался дальний склон холма. Передовые позиции немцев лежали в семидесяти метрах ниже по склону на восток.

На протяжении двухмесячного затишья обе стороны продолжали стягивать силы к фронту, хотя взгляду с передовой это не было особенно заметно. Часто случались перестрелки из ручного оружия или минометов, но в промежутках между ними в округе было относительно спокойно.

Глядя вниз с вершины холма, мы могли видеть дорогу, проходившую почти параллельно линии фронта и соединяющую деревушки в долине внизу. Было заметно, что все гражданское население из них было эвакуировано, хотя временами мы видели, как внизу в долине пасется скот. Эти пасторальные сцены подчас грубо нарушал взрыв, разносивший в клочки одну из коров. По всей окрестности были рассеяны мины, и всякий раз, когда на одной из них подрывалась корова, передовые наблюдатели отмечали это место на карте. Взрывы слышались так часто и из стольких мест, что становилось ясно — весь район покрыт минными полями.

Между нашими и немецкими позициями, в сотне метров к северу от дота, располагался большой шлаковый отвал. Между подножиями холма и отвалом втиснулась небольшая рощица. Когда немецкая пехотная рота попыталась укрыться в ней, она попала под массированный артобстрел. Контактные взрыватели на 105‑мм гаубичных снарядах срабатывали, когда снаряд пробивал крону, и разрыв происходил в воздухе, осыпая солдат внизу осколками. В роще осталось не меньше полутора сотен трупов, и еще множество тел было разбросано вдоль гребня и по склону холма за немецкими траншеями. Некоторые из них лежали там уже два месяца, и вонь от них стояла ужасающая.

Я получил новый джип взамен попавшего под обстрел под Ререном, а с ним — и нового водителя. Вернон дождался давно заслуженной увольнительной, а после нее был переведен в роту «Си».

Рядовой Уайт, мой новый водитель, был молод, энергичен и увлечен работой. Он не мог дождаться, когда мы наконец попадем на передовую и начнется самое веселье. Я объяснил ему, что его задача — заботиться о джипе, чтобы машина круглые сутки была готова в любую минуту тронуться с места. В бою нет ничего славного; наше дело — не высовываться. Веселья и без того хватит на всех.

Когда Вернона переводили в роту «Си», он забрал с собой и собачонку — к этому времени они друг к другу совсем привязались. За четыре месяца, что она пробыла с нами, Сучка сильно подросла. Вскоре она перезнакомилась со множеством немецких кобельков, забеременела и ощенилась. Вернон раздавал щенков своим приятелям из роты «Си». Ее потомство оказалось разбросано по всей Западной Германии, сделав таким образом свой вклад в укрепление долговременной немецко-французской дружбы.

В первый раз я показал Уайту передовую, когда мы поднимались к доту на высоте 287. Мне хотелось обсудить с передовым наблюдателем расположение минных полей: когда начнется наступление, нашим танкам так или иначе придется преодолевать их. Мы оставили джип в сотне метров за гребнем холма и дальше двинулись пешком. Я наказал Уайту оставаться в доте, чтобы не попасть под залетевший случайно снаряд: в обзорные щели на тыльной стене дота он мог видеть, что происходит вокруг, и приглядывать за машиной.

Наблюдатель-корректировщик засел за открытым бруствером, наблюдая за немецкими позициями в долине в командирский бинокль. Когда я подошел, он как раз отмечал на карте мишени.

В четырех сотнях метров вниз по холму мы заметили какое-то движение. Среди немецких окопов двигались три бледные фигуры. В бинокль мы разглядели, что это были немецкие санитары, облаченные в белые накидки вроде подоткнутых ряс. На груди и спине у них красовались красные кресты в добрых полметра шириной; каски тоже были покрашены в белый цвет и помечены красными крестами. В подобном облачении они были куда заметнее, чем наши собственные медики, которые отличались от солдат только белыми нарукавными повязками с красным крестом и маленькими крестиками в белых кружках на обеих сторонах касок.

Немецкие санитары свободно переходили от окопа к окопу, перевязывая раненых. Все это время наш наводчик даже не пытался открыть по ним огонь. Я не уверен, что немцы с таким же уважением относились к нашему Красному Кресту: мне слишком хорошо помнится, как они расстреляли несущую четкие опознавательные знаки санитарную бронемашину близ Виллер-Котре, не оставив в живых никого.

Внезапно земля за нашими спинами вздыбилась чудовищным взрывом, и мы оба разом припали к земле. Я запомнил, что, когда падал, что-то дернуло меня за воротник мундира. Оказалось, на бруствере позади нас разорвалась мина, выпущенная из 81-мм миномета. Потянувшись к плечу проверить, не ранило ли меня, я обнаружил, что пролетевшим осколком мне срезало с мундира правый погон. В остальном же я ничуть не пострадал, хотя и остался на пару минут оглушен. Впрочем, хотя я не мог слышать, что говорит мне корректировщик, по его лицу я мог видеть, что и с ним все в порядке.

Я вернулся к бункеру, чтобы предупредить Уайта, что мы уезжаем, но, когда я заглянул внутрь, водителя там не было. Один из наблюдателей сказал, что Уайт вышел пару минут назад — ему показалось, что водитель направился обратно к машине. Оглядевшись, я так и не обнаружил его. Окликнул несколько раз — безрезультатно. Через несколько минут я увидал, как из-за угла дота выходит одинокий солдат. Это оказался Уайт. В руках он сжимал залепленную грязью, ржавую винтовку. Я как мог втолковал ему, что он не только понапрасну рисковал собой, но и подверг риску наших солдат, окопавшихся вокруг дота. До немецких траншей оставалось каких-то семьдесят метров! Водитель мог не только погибнуть сам, но и навлечь вражеский огонь на другие наши позиции поблизости.

Выволочка, которую я устроил Уайту, несколько охолодила его. Оказывается, он даже не задумывался над серьезностью своего проступка.

— Гляньте, лейтенант, — оправдался он, — там валялась американская винтовка — так я ее притащил обратно!

Что ж, я и без того знал, что юноша безмерно наивен. Пришлось объяснить ему, что в винтовках у нас нет недостатка и его находка не стоит того, чтобы рисковать ради нее жизнью. На последнем я сделал особый упор, чтобы быть уверенным, что подобное не повторится.

Как я прикинул после осмотра, ржавая, грязная винтовка пролежала в земле самое малое два месяца. В патроннике оставался боевой патрон, а затвор и предохранитель намертво приржавели в положении «готово к стрельбе». Я понял, что везти винтовку в ремроту в таком состоянии небезопасно, поэтому поднял ее на вытянутых руках, нацелив в сторону вражеских позиций, и спустил курок. Винтовка выстрелила. Сила отдачи сорвала приржавевший затвор, и оружие автоматически перезарядилось. После этого я разрядил винтовку, отдал ее Уайту и приказал сдать ее в отдел стрелкового оружия — там ее почистят и выдадут другому бойцу. Я всегда считал винтовку «гаранд» отличным оружием, и этот случай только подтвердил мое мнение. Генерал Паттон, как говорят, называл «гаранд» «главным оружием Второй мировой».


План боевых действий требовал провести еще одну общевойсковую операцию, подобную прорыву у Сен-Ло. Совместными действиями значительных сил авиации, артиллерии, танков и пехоты мы должны были прорвать передовые укрепления немцев и вырваться в долину Рейна.

С этой целью VII корпусу были приданы пять пехотных дивизий (1, 4, 9, 83 и 104‑я) и две бронетанковые (3‑я и 5‑я) — более половины всего личного состава 1‑й армии. Участок фронта, занятый VII корпусом, тянулся от центра Штолберга на юго-восток по склону высоты 287 до Маусбаха и оттуда к северной опушке Хюртгенского леса. Нашей первоначальной целью было прорвать линию фронта, взять Эшвейлер и Дюрен и захватить плацдарм на противоположном берегу реки Рер (Рур) — последней преградой перед легкопроходимым участком долины у Кельна.

Перед самым наступлением в план артиллерийской подготовки дивизии были включены даже пушки всех танков дивизии. Каждый танковый взвод получил свою цель и расчетные углы возвышения и горизонтальной наводки для точного прицеливания. Дополнительный боезапас, который танки должны были расстрелять во время артподготовки, уложили на землю рядом с ними, чтобы после обстрела машины могли идти в бой с полным боекомплектом. Использование танков в качестве артиллерийских орудий давало дивизии огневую мощь тридцати шести артдивизионов. В сочетании с артиллерией из других дивизий, а также приданными батареями корпусного и армейского подчинения VII корпус имел в своем распоряжении огневую мощь девяноста артиллерийских дивизионов.

С точки зрения механиков танки и прочая бронетехника находились к этому моменту в достаточно хорошем состоянии. Танки, пережившие марш-бросок из Нормандии, прошли «сточасовое» техобслуживание; сношенные траки на всех машинах были замены. В Штолберге некоторые танкисты разжились мешками цемента с заброшенного бетонного завода и укрепили лобовую броню самодельными накладками из бетона, используя в качестве арматуры проволочную сетку и железные уголки. Толщиной такие накладки были в семь-десять сантиметров. Другие танкисты навешивали на свои машины мешки с песком, бревна — короче говоря, все, что могло обеспечить дополнительную защиту.

Прорыв к Реру

Сосредоточение войск завершилось; пехота и бронетехника заняли исходные позиции перед наступлением. Попытки пехоты штурмовать Хюртгенский лес в сентябре и октябре обошлись нам очень дорого. Было подсчитано, что полномасштабное наступление, проводимое через лес, обойдется нам еще в десять тысяч погибших. Это, очевидно, и послужило мотивом для решения бросить 3‑ю бронетанковую в лобовую атаку, хотя оно и шло вразрез с уставом действий бронетанковых сил. Командование посчитало, что слабость придаваемых пехотным дивизиям танковых батальонов Главного штаба не оставляет иного выхода, как воспользоваться для прорыва танковой дивизией.

Немцы воспользовались передышкой, чтобы укрепить собственные позиции. Противник успел неплохо узнать наши «Шерманы» и пришел к выводу, что как их орудия, так и броня значительно уступают их собственным, устанавливаемым на «Пантерах» и «Тиграх». Кроме того, ему было известно, что наши танки легче застревают в грязи, а от непрерывных дождей раскисшая почва не успевала просохнуть. Эта информация позволила немцам разработать исключительно эффективный план обороны.

Вся открытая местность по другую сторону высоты 287 и поля вокруг деревень внизу были густо заминированы. Передовые траншеи немцев на высоте 287 располагались менее чем в 70 метрах от наших наблюдателей в доте и тянулись вниз по склону на северо-восток, в направлении Маусбаха. При установке мин немцы воспользовались приемом, с которым мы прежде не сталкивались. Вместо того чтобы разместить минные поля перед своими передовыми траншеями, как это делается обычно, они заминировали местность непосредственно за передовыми постами. Таким образом, чтобы разыскивать и обезвреживать мины, нашим саперам пришлось бы ночью миновать немецких часовых, что было бы сделать крайне затруднительно, если вообще возможно. Немцы планировали удерживать передовые позиции, сколько это будет возможно, а когда давление станет слишком сильным — отступить, оставив наши войска перед совершенно нетронутыми минными полями.

Нашей первоначальной целью было прорваться через немецкие позиции и овладеть плацдармом у Дюрена по другую сторону реки Рер. Для этого 3‑я бронетанковая должна была миновать минные поля на дальнем склоне высоты 287 и захватить три сильно укрепленные деревни в долине под холмом: Верт, Гастенрат и Шерпензеель. Через образованный ими треугольник с севера на юг проходили основные линии связи между немецкими частями в этом районе. Совершить первоначальный прорыв должна была Боевая группа Б 3‑й бронетанковой дивизии.

Утро 16 ноября выдалось пасмурное, над землей ползли рваные тучи. Атака началась в 11 часов 15 минут, когда армада из тысячи трехсот тяжелых бомбардировщиков и шестисот истребителей показалась над Эшвейлером и Лангервеге. За ними последовали семьсот средних бомбардировщиков и еще тысяча тяжелых, вылетевших против целей, расположенных дальше на востоке.

С бруствера у дота на высоте 287 я наблюдал, как звено P‑47 с пикирования обрабатывало немецкие укрепления в основании бетонной смотровой вышки в двух с половиной тысячах метров ниже по долине. Немцы открыли плотнейший зенитный огонь. Очереди трассирующих снарядов переплетались, точно огромные огненные змеи. Когда пикировщики заходят на цель, они не могут свернуть с боевого курса, чтобы не промахнуться. В этот момент они очень уязвимы, и один из самолетов оказался подбит, едва зайдя в пике. Хотя фюзеляж был окутан огнем, пилот продолжал атаку, покуда не сбросил бомбы и не прошелся по цели огнем своих пулеметов. В последний миг он вышел из пике и помчался обратно на запад. За ним струились огонь и дым. Я не заметил парашюта и не знаю, выжил ли тот молодой пилот, но из тех, кто видел тот случай, любой согласился бы, что только потрясающая отвага может заставить человека лететь навстречу сплошной стене зенитного огня.

Одновременно с воздушным налетом огонь по трем укрепленным деревням открыли девяносто дивизионов полевой артиллерии. Боевая группа Б собралась у подножия высоты 287, к юго-западу от нее. По мере того как оперативные группы миновали гребень холма и наши передовые траншеи, путь им преграждали немецкие минные поля.

В каждой оперативной группе имелся один танк-тральщик. Преодолев гребень холма и обогнав пехоту, они выезжали прямо на минные поля. Хотя бороться им приходилось не только с минами, но и с густой грязью, поначалу эти танки показали себя хорошо. Под ударами цепей несколько мин взорвалось, добавив на поле лишнюю пару воронок. Но в конце концов оба танка-тральщика увязли, поскольку на размокшей земле мощности двигателя не хватало, чтобы проворачивать одновременно барабан и гусеницы. Застыв, они представляли собой отменные мишени и вскоре оказались подбиты.

Следующим танкам колонн не оставалось ничего иного, как объезжать танки-тральщики и прорываться. Кончилось это кошмарным домино — первый из танков обогнул танк-тральщик и прошел несколько метров, прежде чем подорваться на мине. Следующий обогнул их оба и продвинулся немногим дальше, когда и он наткнулся на мину и подорвался.

Это продолжалось до тех пор, покуда один танк не прорвался наконец через минное поле, чтобы продолжить атаку. Следующий за ним пытался двинуться тем же маршрутом, и порою ему удавалось миновать минное поле невредимым. К третьему танку, однако, мягкая земля превращалась в болото, где броневые машины вязли, невзирая на «утиные лапы», которые мы ставили на соединительные звенья траков. А каждый застрявший танк становился неподвижной мишенью для убийственного противотанкового огня. Немцы продолжали обстреливать подбитую машину, покуда та не загоралась. Если же экипаж пытался выбраться, он попадал под сосредоточенный огонь их пулеметов.

Наши отважные танкисты знали, что их машины на размокшем минном поле обречены на верную гибель, и все же продолжали наступление. То была одна из наиболее героических атак за всю историю войны. В первую атаку двинулось 64 средних танка, и за первые 26 минут боя мы потеряли 48 машин. Потери среди экипажей в этом ужасном бою были соответствующими…

К закату 1‑я оперативная группа с огромными потерями добралась до Гастенрата. В одной из колонн из девятнадцати танков (включая танк-тральщик) к концу дня осталось четыре: остальные пятнадцать остались на минном поле. Уцелевшим танкам приходилось немногим легче — пехота продвигалась вперед с трудом и не могла их прикрыть. Минное поле было густо усеяно противопехотными минами, смертельно опасными для солдат, и без того попавших под мощнейший обстрел из минометов, артиллерии и стрелкового оружия противника.

Чтобы продержаться в течение ночи под Гастенратом и Шерпензеелем, наши танкисты, лишенные пехотного заслона, вынуждены были совершать почти сверхчеловеческие подвиги. Один из танкистов, последний оставшийся в живых из всего экипажа, остановил свою машину на перекрестке, твердо решив удерживать позицию до последнего. По дороге на перекресток наступала немецкая пехота, и солдаты, должно быть, не заметили одинокий танк в темноте. Танкист заранее навел 76‑мм орудие на середину дороги, опустив ствол, и зарядил пушку фугасным снарядом. Немцы двигались параллельными колоннами по обочинам. Танкист выстрелил: фугасный снаряд ударился о проезжую часть в полусотне метров перед танком и рикошетом подскочил на высоту метра, прежде чем взорваться.

Взрыв застал немцев совершенно врасплох. Танкист же продолжал поспешно расстреливать все фугасные снаряды, сколько их было в боекомплекте, время от времени поворачивая башню, чтобы накрыть осколками немецких солдат, пытавшихся найти укрытие в полях по обочинам дороги. В одиночку заряжать и наводить пушку было очень непросто, поскольку ему всякий раз приходилось перелезать на место заряжающего, чтобы зарядить снаряд, а потом возвращаться на место наводчика.

Расстреляв все фугасные снаряды и патроны к легкому пулемету, танкист высунулся из люка и открыл огонь из турельного крупнокалиберного пулемета. Он продолжал стрелять, покуда не подошли к концу патроны к пулемету, потом вытащил из боевого отделения автомат и продолжил вести огонь. Когда патронов к «томпсону» и пистолету у него не осталось, танкист забрался обратно в башню и прикрыл люк.

Вытащив из коробки ручную гранату, он дождался, пока немецкие солдаты полезут на танк, и тогда выдернул чеку и, немного приоткрыв люк, вышвырнул гранату наружу. Осколками убило не только солдат на танке, но и стоявших поблизости. Танкист продолжал вышвыривать гранаты, пока не избавился от последней, а потом задраил люк изнутри.

К этому времени немецкие пехотинцы, очевидно, решили обойти танк стороной, предположив, что, судя по мощности огня, они, должно быть, наткнулись на сильно укрепленную заставу. Когда на следующий день перекресток заняли наши войска, они обнаружили отважного молодого танкиста живым в задраенном танке — при этом все пространство вокруг было усеяно убитыми и ранеными немцами. Для меня этот случай остается одним из самых ярких примеров личного героизма во Второй мировой.

…К следующему утру саперы расчистили часть минных полей на передовых склонах высоты 287, отметив проходы флажками, так что экипажи тягачей-эвакуаторов Т2 могли двигаться вперед. Нам приходилось быть особенно осторожными, даже пробираясь по тропе, чтобы осмотреть подбитые машины. Хотя бой в окрестностях высоты стих, временами по нам открывали огонь из стрелкового оружия и минометов. Тогда экипажи эвакуаторов прятались за танками, чтобы, когда пальба стихнет, вновь попытаться подцепить и вытащить с поля подбитые машины.

Помимо шальных пуль, опасность представляли и мины. Кое-где под днищами подбитых танков оставались неразорвавшиеся теллер-мины. Команды эвакуаторов, опасаясь, что мина может оказаться под любым танком, подцепляли подбитую машину при помощи длинного троса и не спеша подтаскивали ее к тягачу лебедкой. Если мина и взрывалась под танком, он получал новые повреждения, но механики внутри тягача оставались в относительной безопасности.

Механики, которым не один раз приходилось подвергаться опасности, принимали все возможные меры разумной предосторожности. Первыми эвакуировали просто застрявшие машины — у них оставались целыми гусеницы, так что их легче было оттащить с поля. Если танк попадал на мину, то не только рвалась гусеница, но обычно поврежденными оказывались один или несколько опорных катков, и тогда приходилось проводить временный ремонт.

Покуда мы чинили танки, пехота одолела высоту 287 и двинулась вниз, через минные поля, изготовясь к бою и примкнув штыки. Это был второй эшелон 104‑й пехотной дивизии, занятый зачисткой местности. Первая волна прошла раньше и теперь вела жестокие бои в окрестностях Гастенрата вместе с 1‑й оперативной группой нашей дивизии. Командир группы, подполковник Миллз, был убит в том бою, 18 ноября, и его место занял полковник Уэлборн. Солдат 104‑й дивизии мы были особенно рады видеть — мы слышали, что этой элитной частью командует генерал Терри Аллен. Прежде он командовал 1‑й пехотной дивизией, тоже принимавшей участие в операции и уже заслужившей репутацию одной из лучших дивизий в наших вооруженных силах.

Пехотинцы проходили мимо, со впечатляющей сноровкой разворачиваясь вокруг шлакоотвала и вдоль опушки леса по левую руку от нас. Немцев им пришлось выбивать оттуда в жестоком рукопашном бою, однако они быстро очистили район, захватив при этом немало пленных. К нашему большому облегчению, обстрел холма сразу же прекратился.

Рано или поздно солдат обретает некое «шестое чувство». Оно подсказывает, что на голову тебе летит снаряд или минометная мина, прежде, чем ты услышишь вой, и раньше, чем снаряд окатит тебя грохотом, врезаясь в землю. Я часто пытался проанализировать это чувство. Возможно, что оно как-то связано с навесными траекториями снарядов, выпущенных из миномета или гаубицы. Звук выстрела распространяется от дула по прямой быстрее, чем летит снаряд, который достигает тебя миг спустя. Думаю, что разница между звуком выстрела, когда снаряд нацелен прямо на тебя и когда он летит по навесной, распознается подсознательно… Не знаю, насколько верны мои рассуждения, но точно могу сказать, что доверие к собственному «шестому чувству» намного повышает шансы выжить в бою.

Мимо нас проехал на ремонтной машине капитан Бен Уайт, офицер по транспорту 391‑го дивизиона полевой артиллерии и одновременно второй по званию офицер службы снабжения в нашей боевой группе после майора Джонсона. Они направлялись в район Гастенрата. Капитан пожаловался, что дивизион потерял один из танков — корректировщиков огня и ему придется заняться ремонтом. Я сообщил ему, что СПАМ обустроен у шоссейной дороги под Маусбахом. Командир 391‑го дивизиона полевой артиллерии, подполковник Гартон, одновременно командовал и группой артподдержки БгБ в этой операции. Было понятно, что на голову Уайта, его подчиненного, будут сыпаться громы и молнии до той поры, пока Гартон не получит обратно свой танк-корректировщик.


В операциях подобного рода артиллерии придавали особые танки-наводчики, которые должны были корректировать огонь, продвигаясь вместе с оперативной группой. С потерей танка-корректировщика мы теряли и колоссальную мощь сосредоточенного артиллерийского огня, поэтому получить замену этой машине было жизненно важно. Даже задраившись в своих «Пантерах» и «Тиграх», немецкие танкисты относились к нашим 105‑мм гаубицам с большой опаской. Прямое попадание 105‑мм снаряда в лоб или борта немецкого танка не давало почти ничего, но вот если под навесной огонь попадала верхняя часть башни, где броня местами имела в толщину не более шести миллиметров, результат мог быть ужасающим[56]. В ситуациях, подобных сложившейся под Гастенратом, где танки обгоняли пехотный заслон, передовой наблюдатель мог вызвать на собственные позиции артиллерийский удар осколочными снарядами с дистанционной трубкой. Укрывшиеся в машинах танкисты находились в относительной безопасности, но немецкую пехоту, которая пыталась подобраться к нашим танкам с базуками, косили осколки.

К середине дня СПАМ под Маусбахом быстро наполнялся подбитыми танками. Команды эвакуаторов прилагали сверхчеловеческие усилия, вытаскивая разбитые, покореженные танки с минных полей. Бывало, что танк уходит в грязь настолько глубоко (по оси, а то и по верхние края опорных катков), что днище действовало наподобие огромной присоски. Приходилось рыть небольшие траншеи вдоль бортов и кормы танка, чтобы впустить воздух под днище. И хотя на каждом тягаче-эвакуаторе Т2 стояла мощная пятидесятитонная лебедка, которая через одиночный блок могла дать тяговое усилие в сто тонн, порою вытащить танк могла только сцепка из двух таких тягачей.


Когда я вернулся в штаб ремонтного батальона, мне пришлось доложить майору Аррингтону, что за первые 26 минут боя мы потеряли 48 танков на минном поле. Эвакуировать удалось все, кроме восьми сильно выгоревших, — они так и остались на минах. Майор поинтересовался, сколько, по моему мнению, нам удастся починить. Я ответил, что не могу сказать, но работы у нас по горло. Аррингтон распорядился выделить одну из бригад роты «Би» в помощь занятому ремонтом капитану Гриндатти из роты «Си». Кроме того, он немедленно связался с капитаном Семберой, приказав ему выбить побольше пополнений, поскольку он сам не имеет понятия, сколько еще танков нам понадобится.

Капитан Томми Сембера отправился в армейский отдел снабжения со списком серийных номеров машин, сгоревших на минном поле, и вторым — машин, уже разобранных на запчасти. Собственно, этих списков должно было быть достаточно, чтобы затребовать пополнения, но в общении с типами из армейского отдела Томми страдал от существенного недостатка — во всей дивизии он был единственным заместителем командира по технической части (зампотехом) в чине капитана. По штатному расписанию бронетанковой дивизии это место должен был занимать подполковник. Но полковник Коуи в очередном приступе идиотизма назначил на пост зампотехом одного из своих приятелей, предоставив Томми выполнять его обязанности. Хотя до этого Томми больше двух лет служил зампотехом в Штатах и Англии и прекрасно себя зарекомендовал, он оставался капитаном, поскольку вакансий для его повышения не появлялось. А поскольку уровень потерь в 3‑й бронетанковой к настоящему моменту превосходил таковой во всех остальных бронетанковых дивизиях, то ему приходилось соперничать со старшими по званию за каждый новый танк. Только большой опыт и способность наладить личные связи с армейским отделом снабжения позволяли капитану Сембере эффективно выполнять свою работу. В отделе снабжения 1‑й армии он, похоже, пользовался высоким доверием, поскольку обычно бывал в силах выбить для нас необходимые пополнения.

Когда все подбитые машины оказывались на СПАМ, механикам приходилось работать круглые сутки. Из сорока восьми подбитых в начале боя танков нам не удалось вернуть в строй лишь тринадцать. Ремонт был закончен к исходу третьего дня — быстрей, чем кадровому отделу удалось переправить к нам подкрепления личного состава. Это был идеальный пример того впечатляющего воздействия, которое может оказать на боеспособность танковой дивизии хорошо организованная ремонтная часть.


По мере того как пехота наступала, закрепляя за собой позиции у Верта, Гастенрата и Шерпензееля, БгА вместе с частями 1‑й пехотной дивизии нанесла удар в направлении Лангервеге — укрепленного пункта северо-восточней Эшвейлера. Здесь заболоченная местность вновь оказалась непреодолимой для танков: в одной из оперативных групп из пятнадцати танков в грязи завязло двенадцать. Если бы не поддержка пехоты, потери танковых сил оказались бы еще большими, — но пехота пробиралась между застрявшими машинами, наступая даже без огневой поддержки танковых орудий. Хотя артиллерийская огневая поддержка была превосходна, потери среди пехотинцев, несомненно, оказались намного выше, чем могли быть при поддержке бронетехники. В результате тяжелых боев Лангервеге пал, и БгА вернулась под командование штаба дивизии.

Следующей в бой двинулась БгР вместе с боевыми частями 9‑й пехотной дивизии. Ее задачей было спрямить линию фронта наступлением из района Лангервеге через Обергейх и Гейх на Эхц, дотянув ее до Дюрена на реке Рер.

Вновь танки столкнулись с убийственным сочетанием минных полей и грязи. Это существенно задержало наступление, не позволив танковым силам в достаточной мере поддержать пехоту. Был случай, когда одна из оперативных групп натолкнулась на окопавшиеся на фланге шесть противотанковых орудий, поддержанных тремя кочующими немецкими танками. Хотя теоретически БгР располагала куда большим числом танковых орудий, высокая начальная скорость немецких противотанковых снарядов, а также лучшие орудия, броня и более высокая маневренность немецких танков давали противнику существенное преимущество.

Захват Ховена позволил VII корпусу завершить данную фазу операции и продвинуть линию фронта до западного берега реки Рер. К 15 декабря все части 3‑й бронетанковой дивизии были сняты с передовой и отправлены в тыл на заслуженный отдых и переформирование.

Провал ноябрьского наступления

Хотя 1‑й и 9‑й армиям США удалось прорвать линию Зигфрида, начавшееся 16 ноября наступление окончилось тяжелой неудачей. На 9‑ю армию была возложена основная задача — завершить прорыв линии Зигфрида, форсировать Рер и вырваться на равнину Кельна. VII корпус должен был прикрыть правый фланг 9‑й армии и захватить Кельн, крупнейший промышленный центр в долине Рейна и важный узел шоссейных и железных дорог. Конечной целью операции должен был стать захват плацдармов на другом берегу Рейна и попытка запереть основную массу немецких подразделений в котле на его западном берегу.

Своей неудачей операция обязана нескольким причинам. После прорыва у Сен-Ло американская армия наступала с необычайной быстротой. Немцы же со своей стороны превосходно поработали, уничтожив почти все порты и пристани на берегу Ла-Манша. Единственным пригодным для высадки портом остался Шербур, но грузы оттуда приходилось везти на грузовиках за тысячу километров — через всю Францию и Бельгию до немецкой границы. Хуже того, за два месяца почти непрерывных ливней меловые почвы Западной и Северо-Западной Франции напитались водой. В особенности это сказывалось в окрестностях Реймса, одной из основных баз снабжения для всего Западного фронта. Дорожное полотно и грунт не выдерживали транспортного потока и расползались под давлением бессчетных колес и гусениц…

Чтобы справиться с этой проблемой, армия создала то, что впоследствии назовут «Экспрессом «Красное ядро»[57]. Тыловики из Коммзоны[58] 24 часа в сутки бампер к бамперу гнали по дорогам тысячи 2,5‑тонных грузовиков. Благодаря ночным истребителям «Черная вдова» наша авиация к этому времени завоевала уже безоговорочное превосходство в воздухе. В результате грузовики, невзирая на все правила, ночами мчались на полном ходу со включенными фарами.

Армия давно потеряла доверие к способности танковых батальонов Главного штаба взаимодействовать с пехотой в серьезном прорыве. Выполнять их функцию, в полном противоречии с уставом бронетанковых сил, было теперь доверено танковым дивизиям, что лишь распыляло их силы.

В отсутствие тяжелого танка прорыва с широкими гусеницами, способными преодолевать размокшие поля, наступление 16 ноября привело к катастрофическим потерям. Помимо 48 танков из 64, которые потеряла на минах БгБ, в сходных условиях под Юличем на подходе к берегам Рера две боевые группы из 2‑й бронетанковой потеряли почти сто машин. Подобные потери были неприемлемы, и обе дивизии оказались не в силах поддерживать боеготовность в подобных условиях.

Едва ли хоть один военный историк осознал когда-либо, как сказалось на ходе ноябрьского наступления отсутствие тяжелых танков М26. Многие фронтовики полагали тогда, что первоначальный штурм 16 ноября увенчался бы успехом, если бы у нас были лучше защищенные и более проходимые в условиях вязкого грунта «Першинги». Ведь тогда возможно стало бы прорваться через равнину у Кельна и захватить плацдарм на Рейне. Крупные силы немецкой армии оказались бы уничтожены на западном берегу Рейна, и контратаки в Арденнах могло не случиться. К этому времени мы вышли бы в тыл сосредотачиваемым перед наступлением немецким танковым частям. Битвы за Выступ[59] могло бы не случиться, более 182 тысяч немецких и американских солдат остались бы в живых, а война закончилась бы на пять месяцев раньше…

Все это, разумеется, лишь догадки, однако они основаны на горьком опыте множества танкистов и пехотинцев. Те из танкистов, кто видел, как их товарищи на «Шерманах» гибнут, пытаясь вступить в безнадежный бой с более тяжелыми немецкими машинами, не могут с этим не согласиться.

Глава 7. БИТВА ЗА ВЫСТУП, ЭТАП ПЕРВЫЙ: НЕМЕЦКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ

Положение дивизии перед началом немецкого наступления

Для колесной техники 3‑й бронетанковой техобслуживание означало преимущественно смену покрышек и замену моторов, — в особенности это касалось грузовиков «Дженерал Моторс». Хотя плотные протекторы не успевали сноситься, менять покрышки приходилось все равно — из-за пулевых пробоин и отверстий, оставленных осколками минометных мин. Когда осколочный снаряд рвется на дорожном полотне, он обычно оставляет после себя бесчисленные обоюдоострые осколки. В отличие от гвоздей, лежащих плашмя, такие осколки, как правило, направлены острием вверх. Когда колесо наезжает на такой осколок, острие прокалывает протектор и оставляет не простой прокол, а длинную рану, так что шину приходится заменять.

Если учитывать все приданные части, в 3‑й бронетанковой насчитывалось в этот момент около 1800 единиц бронетехники и 2300 автомобилей. Чтобы обеспечить техническим обслуживанием эту разношерстную армаду, требовалось множество механиков. Помимо насчитывавшего более тысячи человек ремонтного батальона, почти столько же служило в ремонтных ротах бронетанковых полков, а также во взводах и ремонтных бригадах других частей. Вместе это составляло 2000 механиков, непосредственно занятых обслуживанием техники. Если добавить к этому 8200 водителей и помощников водителей, которые занимались первичным ремонтом собственной боевой техники, то есть меняли на своих машинах траки, шины и проводили прочий мелкий ремонт, то можно отчасти представить, какая масса народу требовалась, чтобы поддерживать в боевой готовности усиленную «тяжелую» бронетанковую дивизию.

Хотя приведенное выше число может показаться необоснованно высоким, полевое техническое обслуживание дивизионной техники сталкивалось с ошеломляющими трудностями. Невозможно даже подыскать пример сравнимого с подобным коммерческого предприятия! Обслуживание колесной техники осложнялось еще и тем, что машины проезжали многие сотни километров по пересеченной, болотистой местности на полном приводе. Когда им приходилось на какое-то время выезжать на дорогу, водители обычно забывали отключить полный привод. А поскольку в бортовом редукторе не был предусмотрен механизм, уравнивающий износ переднего и заднего привода, это приводило к серьезной перегрузке всей трансмиссии и двигателя.

От перегрузки страдали все автомобили, но в особенности — грузовики «Дженерал Моторс». Рассчитанные на 2,5 тонны, они, как правило, несли на себе от 4 до 10 тонн груза по полному бездорожью. От такой нагрузки двигатели машин приходилось сменять каждые 16 000 километров, а накрутить такую дистанцию можно было весьма быстро. Учитывая, что за дивизией числилось 850 2,5‑тонных грузовиков «Дженерал Моторс», это само по себе превращалось в серьезную проблему.

Что касается боевой техники, основной задачей ремонтных бригад был, разумеется, ремонт и замена подбитых машин. Старые танки М4, оснащенные радиальным двигателем «Райт» R975, постоянно страдали от нагара на запальных свечах, нараставшего на холостом ходу. Но большая часть старых машин была к этому времени подбита, и их сменили новые «Шерманы» М4А1 с фордовским двигателем водяного охлаждения V8.

В то же время одна из проблем, которую мы считали серьезной, так и не встала перед нами: это была проблема замены гусениц. Самой, пожалуй, удачной деталью конструкции наших танков были траки гусениц. Во время маневров и учений в Штатах нам удавалось протянуть на одной паре гусениц до 4000 километров. Те гусеницы были двухсторонние: это значило, что, когда сотрется одна сторона, их можно было снять, перевернуть и поставить изнанкой наружу. На машинах, которые мы получили в Англии перед высадкой в Нормандии, стояли толстые резиновые шпоры на одной стороне гусеницы, так что перевернуть ее было уже невозможно, однако дополнительный слой резины все же давал нам неплохой запас хода. Подобная конструкция намного превосходила все, что имелось у немцев, — их траки и пальцы делались из закаленной стали, что приводило к большему износу из-за трения. Однако лишь немногие наши танки успевали продержаться в боях достаточно долго, чтобы сносить хотя бы один комплект гусениц.

Поверх траков можно было также установить комплект стальных шпор, — их ставили на отверстия в пальцах цепей, через каждые пять-шесть траков. Эти шпоры до некоторой степени помогали при движении по грязи. Однако при движении по снегу или льду они пробивали его слой, упирались в дорожное полотно и дергали траки против хода гусеницы. Резиновые бублики растягивались в противоположном направлении, и в результате гусеница преждевременно изнашивалась, а с ней опорные катки и подвеска. Кроме того, танк начинало зверски дергать на ходу. По инструкции экипажам предписывалось ставить шпоры только на пересеченной местности, что было явно непрактично — машины постоянно то выезжали на дорогу, то съезжали с нее. Использовался и другой метод: на основания винтов, крепивших соединительные звенья гусеницы, наваривали обрезки стальных прутьев. Они имели квадратное сечение и были 5 сантиметров длиной и чуть больше сантиметра шириной. Эти шипы выступали над поверхностью гусеницы на полсантиметра или сантиметр и в некоторой степени пробивали наледь и утрамбованный снег, не позволяя нижним тракам проскальзывать. Это оказалось очень полезным, когда дороги начали покрываться снегом и льдом, и хотя такие шипы помогали не до конца, ничего лучшего у нас в то время не было.

Необычно высокая численность ремонтных частей 3‑й бронетанковой дивизии приносила неожиданные плоды. Когда боевые группы уходили в прорыв, каждая могла полагаться не только на полковую ремонтную роту и ремонтные бригады отдельных рот и батальонов, но и на собственную отдельную ремроту. Большинство офицеров и рядовых в этих частях были близко знакомы и успели сработаться за три года маневров и учений в Штатах и Англии.

Наивысший чин в ремонтных частях Боевой группы Б имел майор Дик Джонсон, командир ремроты 33‑го бронетанкового полка. В мои обязанности входило согласовывать действия группы майора Джонсона, ремонтной роты, приданной боевой группе, и рембата в тыловых службах дивизии.

Наступающим танковым частям часто придавались батальоны мотопехоты из состава пехотных дивизий, а также отдельные артиллерийские дивизионы и другие подразделения корпусного подчинения. Боевая группа могла одолеть за день 50, а то и 65 километров, и у основных частей пехотной дивизии уходило по нескольку дней на то, чтобы ее догнать. А поскольку ремонтные части пехотной дивизии двигались в тылу у основных сил, то механизированные части, приданные боевой группе, оставались без необходимого технического обслуживания. Вскоре мы на опыте убедились, что ремонтным частям боевой группы жизненно необходимо не только поддерживать штатные подразделения группы, но и приходить на помощь приданным частям.

В ходе наступления от Парижа на линию Зигфрида ремонтные части 3‑й бронетанковой дивизии занимались ремонтом и обслуживанием бронетехники всех передовых частей корпуса. Это стало существенным вкладом в успех столь продолжительной операции, проведенной нашим корпусом. Без них продвижение VII корпуса вскоре застопорилось бы.

Немецкое наступление

Утром 16 декабря я возвращался из штаба ремонтного батальона (расположенного в здании конторы резиновой фабрики Энглеберта в Ахене) в мастерскую на другой стороне улицы. По дороге я благоразумно обошел далеко стороной две неразорвавшиеся американские 227‑кг авиабомбы, валявшиеся на автостоянке в трех десятках метров друг от друга. Неразорвавшиеся бомбы считались исключительно опасными — их рекомендовалось не трогать, пока ими не займется бригада по обезвреживанию.

Уже у входа в мастерские ко мне подошел мой приятель, лейтенант Эрни Ниббелинк, офицер связи Боевой группы А.

— Купер! — возбужденно воскликнул он. — Слышал новость? Фрицы[60] прорвались на юге, под Мальмеди, и прут как проклятые! Аррингтону только что доложили из штаба дивизии.

Я поначалу решил, что это что-то не большее чем операция местного значения. Мы прижали немцев к реке Рер и понемногу вышибали из них дух. Но вскоре выяснилось, что я ошибся. Слухи разлетались быстрей пожаров. «Немцы выбросили парашютный десант в нашем тылу». «Отряды эсэсовцев в американской форме и на американских машинах орудуют за линией фронта».

Штаб БгБ воспринял новости невнятно, а положение оставалось не вполне ясным. Было очевидно, что немцы предприняли массированное наступление по всему фронту, от лосхеймского прорыва близ Мальмеди на севере и до самого Эхтернаха в Люксембурге на юге. С нашей стороны дистанцию в 96 километров прикрывало всего три дивизии, а 32 километра на дивизию — это слишком большое расстояние, чтобы организовать оборону. Поскольку этот участок фронта считался относительно спокойным, его использовали для того, чтобы свежие части набрались боевого опыта, прежде чем их бросят в серьезные бои.

Едва прибывшая на фронт 106‑я дивизия сменила на передовой 2‑ю пехотную за день до начала вражеской атаки — 14 декабря. Получившую же боевой опыт 2‑ю пехотную сняли с фронта для переброски на север, где она должна была захватить плотины по реке Рер у Шмидта, давно выбранные в качестве важнейшей цели. Занимаемые ею прежде позиции на Шнее-Эйфель, гряде лесистых холмов чуть вглубь от немецкой границы, приняла 106‑я дивизия, которой отошли подготовленные 2‑й пехотной надежные бункера, траншеи и окопы.

Район севернее Шнее-Эйфель патрулировал 14‑й кавалерийский эскадрон, но зона его ответственности была достаточно обширной, и между передовыми постами лежало порою не менее полутора километров. Чтобы прикрыть почти тысячекилометровый фронт от Ла-Манша до швейцарской границы, в распоряжении ГШ СЭС имелось всего 64 дивизии. Учитывая, что часть из них находилась в резерве, на каждую приходилось не менее 16 километров фронта. Более того, когда проводилось сосредоточение сил для наступления, отдельные участки оголялись еще больше.

Немецкое наступление в Арденнах было блистательно спланировано и подготовлено в обстановке строжайшей секретности. Утром 16 декабря немцы начали массированную атаку силами трех армий. Хотя погода была облачной и мало подходила для полетов, противник бросил в бой тысячу самолетов Люфтваффе — крупнейшую воздушную армаду, с какой мы столкнулись после высадки в Нормандии. Авиация использовалась в основном для разведки, высадки парашютных десантов и, по мере того как погода прояснялась, для ударов по шоссейным дорогам, в особенности по ночам. Часть истребителей была также нацелена на борьбу с американскими высотными бомбардировщиками.

Первый удар немецкого наступления оказался сокрушительным. Широко рассредоточив свои силы, немцы просачивались через наши передовые позиции, отсекая и окружая наши передовые части. Невзирая на это, многие наши подразделения вели отчаянные арьергардные бои. Упорное сопротивление американских частей нарушало плотный график немецкого наступления в его критической фазе и позволило ГШ СЭС ввести в бой резервы.

В ахенском штабе ремонтного батальона царила безумная суета. Все силы техперсонала были брошены на то, чтобы вернуть в строй все до последнего танки, бронемашины и бронетранспортеры. Дивизия была приведена в полную боевую готовность и могла в любую секунду тронуться с места. Нам сообщили, что 7‑я бронетанковая дивизия XIX корпуса (она формировалась в Кэмп-Полке параллельно с нашей) уже выступила в направлении Сен-Вита. У многих из нас в 7‑й бронетанковой оставались приятели, и мы были потрясены, узнав на следующий день, что первая же их боевая группа, прибывшая в Сен-Вит на помощь остаткам 106‑й пехотной, оказалась вдребезги разгромлена превосходящими силами немецких танков.

Хотя немцы потеряли темп, вскоре стало очевидно, что ими осуществлен глубокий и широкий прорыв. Ветераны танковых сражений в наших дивизиях давно уяснили, что стоять на пути у наступающих немецких танков бессмысленно; теперь это понимание просочилось наконец вверх по инстанциям.

В результате подавляющего немецкого превосходства в танках нашим оперативным группам приходилось разрабатывать особую тактику. По мере продвижения боевых частей оперативная группа, войдя в контакт с немецкой колонной, пыталась установить на дороге заставу, усиленную танками, самоходками и пехотой. Иногда нашим танкистам удавалось занять позиции в складках местности, что давало им дополнительную защиту от огня немцев. Другая часть оперативной группы пыталась зайти противнику во фланг, чтобы, когда колонна остановится, обрушить на нее мощный огонь с фланга; снаряды наших танковых орудий были более эффективны против легкой бортовой брони немецких машин.

По возможности наши оперативные группы использовали также противотанковую самоходку М36, оснащенную 90‑мм орудием с начальной скоростью снаряда 870 метров в секунду. Эта пушка тем не менее уступала 88‑мм орудию немецкого «Королевского Тигра» PzKpfw VIb и не пробивала 150‑миллиметровую лобовую броню «Тигров». Порою ее снаряды отскакивали даже от брони «Пантер»! Само же самоходное орудие М36 имело всего 38 мм лобовой и 25 мм бортовой брони и вдобавок открытую сверху башню, что делало его крайне уязвимым для рвущихся в воздухе артиллерийских снарядов.

Основной целью наступления немецкой 6‑й танковой армии СС оказался крупный склад горючего под Ставло. Оттуда она и 5‑я танковая армия СС должны были двинуться на север, к Льежу, чтобы захватить мосты через Маас. Планировалось, что оттуда они продолжат движение к Антверпену, отрезая американские 1‑ю и 9‑ю армии и всю британскую 21‑ю группу армий. Если бы эта операция увенчалась успехом, для союзников она стала бы катастрофой. В начале наступления ситуация с горючим у немцев была настолько тяжелой, что первые парашютные десанты пришлось отложить на сутки: пока грузовики с десантниками пытались вовремя добраться до аэродромов, в машинах кончился бензин… Таким образом, захватить склады с горючим было для немцев совершенно необходимо.

Собрав с обоих фронтов владеющих английским языком солдат, немцы подготовили особую бригаду, оснащенную американскими джипами, американскими винтовками и обмундированием — вплоть до личных бирок и солдатских кальсон[61]. Каждому были выданы документы, снятые с убитых и пленных американских солдат. Этой бригаде была поставлена задача просочиться через американские позиции и, взаимодействуя с десантом, захватить мосты через Маас.

Для распознавания своих мы пользовались методом «пропуск и пароль». На оклик часового следовало ответить вначале пропуском, и, если тот оказывался верным, часовой требовал уже пароля и, только получив правильный, разрешал пройти. Пропуска и пароли менялись каждые 24 часа.

Немецкие лазутчики каким-то образом добыли верные пароль и пропуск. Обычно это были слова, начинавшиеся на букву W: поскольку большинство немцев с трудом произносило губное «в», заменяя его обычным, мы думали, что это поможет распознать их. Но противник, очевидно, был предупрежден и как-то справился с этой трудностью. Поэтому мы принялись задавать простые вопросы, ответ на которые мог знать только настоящий американец, например: «Кто такой Кроха Абнер?», «Назови пять сортов шоколадных батончиков!», «Кто такой Детка Рут?»[62] Только очень хитрый немецкий солдат мог ответить на такие вопросы правильно!

Был случай, когда часовой усиленной ремроты, стоявшей под Спа, остановил джип с опознавательными знаками американской 99‑й дивизии. Четверо отутюженных пехотинцев знали и пропуск, и пароль и, казалось, ответили на все предварительные вопросы, так что часовой уже готов был пропустить их. В этот момент мимо прошел какой-то лейтенант. Завидев четверых в джипе, он спросил, куда те направляются, и получил ответ — только что с фронта, едут в отпуск в Льеж. Лейтенанту не составило труда сообразить, что в чистом мундире и гладко выбритым солдат с передовой возвращаться не может. Кроме того, он знал, что все отпуска отменены, а 99‑я дивизия сражается из последних сил.

Лейтенант вызвал караульного капрала, и всех четверых задержали, допросили и, раздев догола, обыскали. Один молодой немец оказался офицером и имел при себе немецкие документы, чтобы по ним вернуться на свою сторону. Командир подразделения тут же собрал полевой трибунал, и немецких лазутчиков судили в согласии с Женевской конвенцией — та гласит, что любой солдат, захваченный на вражеской территории в форме противника, может быть казнен как шпион. Всех четверых признали виновными и, сообщив о случившемся в штаб 1‑й армии, расстреляли той же ночью. Правосудие на войне скоро и сурово.

По крайней мере, тех немцев честно судили — это больше, чем можно сказать о наших солдатах, попавших в плен восточнее Мальмеди. Эсэсовцы из танковой колонны, которая захватила в плен большое число американцев, вывели их в поле и хладнокровно расстреляли из пулемета. Случай этот получил название «бойни в Мальмеди». После того как о нем стало известно, наши солдаты потеряли к немецким военнопленным всякое сочувствие.

Американцы в обороне

Для ГШ СЭС становилось очевидно, что немцы вбили клин между позициями наших 1‑й и 3‑й армий. Штаб 12‑й группы армий генерала Брэдли в Люксембурге не мог более поддерживать связь с 1‑й армией на севере. Генерал Эйзенхауэр с неохотой заключил, что Брэдли должен сохранить командование 3‑й армией и получить всю возможную поддержку от 6‑й группы армий под началом генерала Деверса. В то же время 1‑я и 9‑я армии передавались под руководство командира 21‑й группы армий генерала Монтгомери.

После того как 7‑я бронетанковая дивизия понесла тяжелейшие потери у Сен-Вита, стало очевидно, что любая попытка напрямую противодействовать продвижению немецких танков обречена на неудачу. В противовес немецкому наступлению ГШ СЭС разработал простой и прямолинейный план. Во-первых, узловые точки на флангах следовало удерживать любой ценой. 2‑я и 99‑я дивизии на гряде Элзенборн должны были получить подкрепления как можно скорее, а вместе с ними — южный фланг, где 4‑я пехотная дивизия удерживала Эхтернах. Сняв с фронта все доступные подразделения, 1‑я и 9‑я армии должны были развернуть свои дивизии на юг, в один эшелон, чтобы заткнуть пробитую немцами брешь с севера. Располагавшаяся южнее 3‑я армия должна была в то же самое время закрыть брешь с юга. При этом не планировалось занимать какие-либо серьезные оборонительные позиции по направлению движения основных немецких сил, то есть к западу от прорыва.

Монтгомери получил приказ выдвинуть британские части к западному берегу Мааса близ Динана и подготовиться к обороне. Немцам приходилось отвлекать часть войск для обороны флангов, и по мере продвижения основных сил их удар должен был становиться все более слабым. План состоял в том, что, как только северный и южный фланги стабилизируются и немцы в достаточной мере растянут свои силы, наши войска должны были контратаковать, пытаясь пересечь немецкий клин в основании, окружить остатки войск противника и уничтожить.

18 декабря 3‑я бронетанковая дивизия получила приказ двигаться на юг, к Эупену. К югу от города, в лесах при дороге, ведущей к Мальмеди и гряде Эльзенборн, немцы высадили воздушный десант. Парашютисты представляли угрозу для занявших узловую точку частей, в том числе для 1‑й пехотной дивизии. Вследствие этого штаб БгА выделил для борьбы с ними одну из своих оперативных групп. Очень скоро десант был уничтожен, и БгА продолжала окапываться на своих позициях.

30‑й пехотной дивизии было приказано вначале удерживать Ставло, лежавший прямо на пути наступающей 6‑й танковой армии СС. В лесистой местности на севере от города разместился крупный склад горючего для 1‑й армии, где хранилось около 113 500 гектолитров бензина. 6‑й танковой армии СС хватило бы этого, чтобы дойти до Антверпена. В ночь на 19 декабря Боевая группа Б получила приказ идти на юг, в район Спа — Ставло, чтобы поддержать 30‑ю пехотную.

Поздним вечером 19 декабря Боевая группа Б уже покинула окрестности Маусбаха, чтобы выдвинуться за сто километров на юг, к Вервье, Спа и Ставло. Дивизия находилась в движении всю ночь. Редкий снег вскоре сменился замерзающим дождем, и дороги превратились в катки. На всех машинах спереди и сзади стояли затемненные габаритные огни: жестяные коробки с прорезями высотой в 2,5 сантиметра и шириной примерно в 3 миллиметра. Считалось, что в темноте огни должны быть видны с дистанции в 50—60 метров. Но в тумане и дождливой мгле их едва можно было разглядеть за несколько шагов. Поддерживать нормальную походную дистанцию (50—60 метров) было совершенно невозможно. Чтобы вывести на дорогу 1200 машин, их пришлось выстроить в колонну бампер к бамперу и гнать изо всех сил.

Марш превратился в сущий кошмар. Невзирая на систему проводников и постовых, разработанную на ходу военной полицией, беспорядка хватало, и всю ночь колонна продвигалась судорожными рывками. Дистанция между машинами сильно колебалась, и часто после долгих стоянок колонна сильно растягивалась. Потом задние машины набирали ход, чтобы догнать идущие впереди, после чего в темноте и тумане нередко врезались в корму уже остановившимся. Если с 3/4‑тонным пикапом сталкивался 2,5‑тонный грузовик «Дженерал Моторс», первый попросту сносило с дороги. Было понятно, что, если танк занесет на наш джип, от джипа останется тонкий блинчик. Поэтому мы в ту ночь старались держаться подальше от тяжелой техники.

На ремонтные части ложилась задача растаскивать столкнувшиеся машины, чинить на ходу разбитые и поддерживать общий порядок в колонне. Каждую группу в каждой колонне замыкала аварийная машина, в хвостах колонн шли машины техпомощи, и их экипажи готовы были справиться с любой проблемой, которую ремонтные бригады частей не могли решить сами. Деление ремонтных частей по уровням и звеньям позволяло разрешать каждую задачу на самом низком уровне из возможных, и настолько быстро, насколько это позволяли технические средства. Таким образом, вмешательство специализирующихся на обслуживании тяжелой техники ремонтных бригад и машин техпомощи требовалось лишь при серьезных авариях.

Вдобавок ко всему нам приходилось отвлекаться на обычный мелкий ремонт. Следовало ожидать, что в колонне из 1200 машин (половину от этого числа составляли танки, бронетранспортеры и другая боевая техника) во время ночного марша на 80—100 километров выйдет из строя от полутора до двух сотен. Когда это случалось, сломанные машины чинили прямо на обочине. Если справиться с поломкой достаточно быстро не удавалось, экипажам приказывалось оставаться в вышедшей из строя машине — идущие в хвосте колонны ремонтные тягачи должны были добраться до них в свое время.


К рассвету 20 декабря до точки сбора добралось 60% машин боевой группы. Остальные машины оказались разбросаны вдоль дороги. Большая их часть прибыла на место лишь после полудня, а на то, чтобы отремонтировать наиболее тяжело пострадавшие, ушли целые сутки. В нескольких случаях водители не могли отыскать нужную дорогу, и экипажи воспринимали это как предлог пересидеть бой на глухом бельгийском хуторе. Один заблудный рядовой из рембата потерялся сам и всплыл аж в самом Льеже. Когда шесть недель спустя его задержала военная полиция, на нем была «куртка Эйзенхауэра» с капитанскими погонами и нашивками ВВС и ремонтных частей одновременно. Именно из-за этого военные полицейские и сочли его подозрительным: парень явно нарушал форму одежды. Рядового вернули в расположение батальона. Ему грозил трибунал по обвинению в дезертирстве в бою (а это расстрельная статья!), но позднее обвинение урезали до длительной самовольной отлучки и попытки выдавать себя за офицера. В результате парня уволили из армии с лишением всех прав по статье 8 (неспособен к воинской службе).

Как и в любой выборке средних американцев, в армии хватало своих придурков. Почти каждый рядовой (и даже, верите или нет, — лейтенанты!) склонен был время от времени срываться. Эти срывы служили как бы предохранительными клапанами против ужаса и отчаяния, что гложут в бою сердце бойца. Средний американский солдат хотел одного — чтобы война кончилась и можно было вернуться домой. Но, невзирая на это, подавляющее большинство наших солдат исполняло свой долг мужественно и отважно, что подтверждается принесенными ими страшными жертвами.

Несмотря на всю подготовку, ночь на 20 сентября стала для ремонтных бригад временем мучительных испытаний. На протяжении нескольких часов механикам приходилось ползать в темноте под сломанными танками или бронемашинами, цепляя буксировочные тросы. Бывало, что танк или грузовик валился на борт, и, чтобы зацепить трос, механикам приходилось ползать по залитым водой придорожным канавам. В первую очередь требовалось вернуть в строй боевую технику, потом — те автомобили, что оставались на ходу, и только в последний черед — те, что приходилось ремонтировать на месте или оттаскивать на ближайший СПАМ. Моя задача заключалась в том, чтобы держаться в тылу танковой колонны, быть в курсе, куда она направляется, и, как только завяжется бой, поддерживать контакт с ремонтными частями. В результате всех аварий и поломок марш вскоре превратился в обычное уже спазматическое передвижение.

Во время одной из длительных задержек в пути я попытался обдумать ситуацию. Впервые мы столкнулись с глубоким прорывом наших позиций со стороны противника! Слухи множились. «Немцы прорвались на широком участке фронта силами то ли двадцати, то ли тридцати дивизий и продолжают наступление». «Немцы убивают пленных». «Вражеские десантники высадились в нашем тылу, вражеские лазутчики в американских мундирах и на американских машинах проникают на наши позиции». Ситуация менялась ежеминутно, и мы не могли быть уверены в том, где сейчас находится противник. Настроение солдат определенно переменилось: хотя боевой дух по-прежнему находился на высоте, наш первый опыт серьезного отступления вызывал немалую тревогу в войсках. Я начал понимать каково пришлось немецким солдатам во время большей части сражений от Нормандии до самой линии Зигфрида. Отступление всегда тяжело, но бронетанковым частям приходится в нем легче, чем пехоте. В конце концов, в наступлении большую часть времени мы проводим во вражеском тылу. Сейчас происходило то же самое, с той только разницей, что мы двигались уже не вперед, а назад. Вот только разница эта была очень чувствительной.

Ставло — Труа-Пон — Стомон — Ля-Глейз

Сразу по прибытии в Спа Боевая группа Б немедленно оказалась брошена в бой. Нас придали XVIII воздушно-десантному корпусу, и генерал-майор Джеймс Гевин отдал приказ поддержать 30‑ю пехотную. Целью наступления было отбить захваченный противником Ставло и преградить немцам путь к складам горючего. В то же самое время БгБ должна была попытаться восстановить линию фронта южнее Ставло, с тем чтобы растянуть наш северный фланг.

Боевая группа двигалась на юг тремя колоннами. Поддерживая наступление 30‑й пехотной дивизии, оперативная группа Лавледи двигалась на левом фланге. Она продвигалась от Спа через склад горючего до пересечения дорог между Ля-Глейз и Ставло и оттуда — к западной окраине Ставло. Часть этой же колонны продолжала движение на юг, растягивая наши оборонительные позиции. Оперативная группа Макджорджа в центре заняла Ля-Глейз. На правом фланге оперативная группа Джордана наступала через лес в направлении Стомона, еще более растягивая фронт.

Прибыв в Спа, я немедленно проехал город насквозь и добрался до вершины холма, откуда боевая группа уже двинулась вниз, через склад горючего, на Ставло. Склад занимал около десятка квадратных километров и был отлично замаскирован от наблюдения с воздуха. По обе стороны вдоль узких просек, сеткой проложенных через лес, через каждые 45 метров, штабелями по тысяче штук были сложены пятигаллонные (19‑литровые) канистры. Усиленной интендантской автоколонне было поручено как можно скорее вывезти оттуда бензин и перебросить его на другой склад за рекой Маас, во Франции, где горючее не могло попасть в руки немцам.

Грузовик «Дженерал Моторс» мог принять на борт всего лишь две сотни пятигалонных канистр. Это означало, что потребуется три тысячи рейсов. Но интендантская служба добыла несколько десятитонных автопоездов и расставила их по обеим обочинам главной улицы Спа. По плану трехтонные грузовики должны были загружаться канистрами с бензином на складе, потом перегружать их на автопоезда и возвращаться за новым грузом. Как только автопоезд загружался полностью, он должен был сорваться с места, как можно быстрее вывезти горючее и вернуться обратным рейсом.

Интендантские части разработали схему загрузки грузовиков-трехтонок. При каждой машине имелся небольшой ленточный конвейер с ручным приводом длиной около шести метров. Грузовик подгоняли вплотную к горам канистр, и грузчики работали по четверо: двое забирались на штабель, а двое оставались в кузове. Между ними ставили конвейер. Первые ставили канистры на имеющую слегка наклонное положение ленту, и те соскальзывали вниз, в кузов, где их принимали и укладывали рядами другие грузчики.

Американский рядовой, если дать ему волю, всегда что-нибудь придумает. Очень скоро солдаты грузили канистры в ритме «буги». Подгоняло их не только соперничество между бригадами с разных машин, но и пролетающие над их головами 155‑мм снаряды, которыми 991‑й полевой артдивизион начал обстреливать перекресток дорог к югу от склада.

Мы проехали этой дорогой не больше сотни метров, когда из-за поворота прямо на нас под визг тормозов вылетел грузовик «Дженерал Моторс» с полным кузовом канистр с бензином. Уайт, мой водитель, бросил машину в кювет; грузовик промчался на волосок от нас. Я успел заметить застывшую физиономию шофера и понял, что ради какого-то джипа тот не стал бы тормозить. Мы выбрались из кювета и проехали еще метров сорок или пятьдесят, прежде чем из-за штабелей вылетел следующий грузовик. Побывав в кювете пять или шесть раз, мы отыскали наконец лейтенанта интендантской службы, который отвечал за эвакуацию. Я объяснил ему, что являюсь офицером связи 3‑й бронетанковой и пытаюсь разыскать части БгБ в окрестностях Ставло, и попросил придержать грузовики на пару минут, покуда мы не проедем.

— Лейтенант, — смущенно ухмыльнулся он, — я едва не надорвался, покуда пригнал сюда всех этих ребят, чтобы грузить бензин, и я уж точно не смогу их теперь остановить. Если только я заставлю парней пошевеливаться и мы вовремя погрузим бензин, чтобы он не достался фрицам, — значит, я сделал, что мог!

По его манерам я заключил, что парень только что закончил краткосрочные курсы подготовки офицерского состава и вышел с них вторым лейтенантом — то есть был еще зеленей меня. Можно было надавить на него или пропесочить за то, что оспорил приказ старшего, но я понимал, что толку от этого будет немного. Кроме того, мне было сложно винить интендантских за то, что те нервничают из-за пролетающих над их головами 155‑мм снарядов. В конце концов, если хоть один упадет с недолетом и угодит в склад, дело кончится катастрофой.

Я понял, что попытки проехать через склад этой дорогой обречены на неудачу. Мы развернулись, выехали обратно в Спа и двинулись в объезд.


Среди самых примечательных особенностей Битвы за Выступ следовало отметить ту скорость, с которой реагировали на изменение ситуации тыловые части. К 20 декабря (то есть на пятый день после начала наступления) немецкие войска прорвали фронт на протяжении 80 километров и отбили от 50 до 55 километров территории. Заключавшаяся в укреплении флангов оборонительная стратегия ГШ СЭС заставляла немцев прорываться все глубже и глубже в поисках слабины, где они могли бы сменить направление удара и двинуться на север, через Маас. Одновременно они были вынуждены выделять все больше сил на оборону собственных флангов. Таким образом, когда кампфгруппа Пайпера из состава 6‑й танковой армии СС заняла Ставло, навстречу ей были брошены части 30‑й пехотной дивизии, чтобы отбить город, организовать оборону склада с горючим и восстановить линию фронта на северном фланге. Но поскольку ситуация на этом фланге до сих пор менялась непрерывно, дивизия смогла перекрыть только магистральную дорогу, ведущую на Ставло с севера. На то, чтобы выставить заставы на всех просеках, сил дивизии недоставало. Вследствие этого 6‑я танковая армия СС непрерывно высылала дозоры, пытаясь прорываться через позиции 30‑й пехотной одной из лесных дорог. И покуда 30‑я дивизия не заняла позиции к северу от Ставло, между немцами и дорогой на склад горючего стояли только разрозненные, немногочисленные отряды тыловиков: саперов, связистов, ремонтников, интендантов и зенитчиков, группами от 5 до 25 человек. Вооружены они были карабинами М1 калибра 7,62 мм. Это было неплохое оружие для ближнего боя, хотя по дальности стрельбы они вдвое уступали «гарандам». На передовую были брошены все, включая поваров, пекарей, писарей, курьеров, механиков и водителей.

Одна такая группа саперов и зенитчиков под командованием молодого лейтенантика строительных войск, вооруженная 90‑мм зенитной пушкой и единственным пулеметом, оказалась единственной заставой на дороге к северу от Ставло. То есть — прямо на пути, ведущем к складам горючего. Зенитную пушку они установили в низине на левой обочине дороги, опустив ствол так, что тот едва не касался мостовой. Пулемет поставили напротив, и в окопах по обе стороны дороги заняли места небольшие группы стрелков. Всего в группе было не больше дюжины солдат, но им удалось занять и обустроить хорошо укрепленную позицию.

Наши 90‑мм зенитные орудия, как и немецкие 88‑мм, могли служить одновременно и противотанковыми: у группы имелись как фугасные, так и бронебойные снаряды. В окрестностях Ставло было установлено немало подобных застав, так что при любой попытке продвинуться вперед авангард любой немецкой танковой группы наталкивался на огневое противодействие. Лишенные возможности разведать численность и возможности обороняющихся, немецкие силы принуждены были обходить заставу стороной и тут же наталкивались на очередное препятствие в виде окопавшейся на одной из многочисленных просек или объездных дорог небольшой группы американцев. Поскольку немцы не знали, столкнулись они с отдельными заставами или же с передовыми постами серьезных оборонительных позиций, их продвижение существенно замедлилось. Этого оказалось достаточно, чтобы 30‑я пехотная дивизия и Боевая группа Б 3‑й бронетанковой успели обеспечить безопасность склада с горючим и занять надежные позиции на северном фланге.

Лихорадочная погрузка канистр с бензином продолжалась; грузчиков подстегивала все усиливающаяся канонада. На подходах к перекрестку дорог, ведущих на Ля-Глейз и Ставло, оперативная группа Лавледи столкнулась со все усиливающимся сопротивлением противника. В ходе короткого боя была уничтожена небольшая немецкая колонна — три грузовика со снарядами и три противотанковых орудия. После этого американская колонна разделилась на две — одна направилась на восток, к Ставло, другая — на юг, к Труа-Пон. Но не добравшись до него, чуть к северу от этого города эта часть наших сил натолкнулась на колонну немецких тяжелых танков: «Пантер» и «Королевских Тигров» из состава 1‑й танковой дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», которая считалась самой опасной танковой частью во всей немецкой армии. Наши легкобронированные «Шерманы» не имели ни малейшего шанса выстоять против этих колоссов: четыре головные машины были потеряны немедленно. Оперативная группа Лавледи отошла несколько назад, установила заставы и затребовала поддержку тяжелой артиллерии.

Одна из наших самоходок М12, оснащенных 155‑мм нарезным орудием GPF, вывернула из-за поворота и столкнулась с «Королевским Тигром» лоб в лоб. К счастью, ствол орудия был направлен прямо в основание танковой башни, и командир самоходки скомандовал «Огонь!», 155‑мм снаряд ударил в зазор между основанием башни и корпусом, пробил тонкую броню, и его взрыв снес башню напрочь. Все танкисты погибли мгновенно. Если бы снаряд попал всего десятком сантиметров ниже, он угодил бы в лобовую броню и взорвался бы, не причинив никакого вреда «Королевскому Тигру», и тот прошил бы самоходку насквозь одним выстрелом из своей 88‑мм пушки, имевшей высокую начальную скорость снаряда. Таковы прихоти военной фортуны!

На складе горючего работающие в ритме «буги» команды грузчиков развили безумный темп, и злосчастные грузовики загружались один за другим. Едва получив свою долю, они срывались с места. Позднее я узнал, что, когда обстрел набрал силу, некоторые водители запаниковали и, добравшись до Спа, продолжали движение, не задержавшись даже, чтобы перегрузить канистры на десятитонные автопоезда. Словно закусившие удила кони, они разлетелись во все стороны, кроме той, откуда наступали немцы. Некоторые грузовики занесло в Льеж, в Антверпен, Брюссель и даже на северные окраины Парижа[63]. По крайней мере, чертовым фрицам бензин не достался! Тем не, менее это было впечатляющим достижением: 1‑я армия потратила более двух месяцев, чтобы собрать такое количество бензина, а интендантской службе понадобилось около суток, чтобы вывезти горючее из-под носа немцев.

В это время две оперативные группы БгБ двумя колоннами продвигались на юг. В то же время группа Лавледи отступила от Труа-Пон и Пти-Ку на север и объездной дорогой двинулась на Парфондруа, откуда вместе с частями 30‑й пехотной дивизии должна была осуществить совместную атаку на Ставло. Именно в этом месте подчиненные полковника Лавледи натолкнулись на следы жестокой бойни, которую учинили среди гражданского населения деревни эсэсовцы из кампфгруппы Пайпера. По всей деревне валялись тела расстрелянных эсэсовцами стариков, женщин и детей. Солдаты из 30‑й пехотной, бравшие Ставло, рассказывали нам, что и там они находили следы подобных преступлений. Без сомнения, информация о массовых расстрелах отчасти объясняет, почему американская пехота так редко брала эсэсовцев в плен живыми.

Бои за Ставло растянулись с перерывами на несколько суток. Прежде чем к 20 декабря в район Ставло подтянулась БгБ, 117‑я полковая боевая группа 30‑й дивизии вела бои с немецкими панцергренадерами и тяжелыми «Королевскими Тиграми» безо всякой поддержки со стороны бронетехники. Вдобавок 117‑й полк сильно растянулся на местности, и его позиции постоянно находились под угрозой флангового удара.

Рота «Эй» этого полка под командованием капитана Джона Кента обнаружила несколько 55‑галлонных (208‑литровых) бочонков с бензином. Позднее Кент рассказывал, что его солдаты зарядили свои винтовки Гаранда зажигательными патронами, выдернув их из ленты для крупнокалиберного пулемета. Когда немецкая танковая колонна вынырнула из узких улочек Ставло и двинулась к вершине холма, солдаты скатили несколько бочонков вниз по склону, а потом расстреляли их зажигательными пулями. Бочонки с бензином немедленно взорвались, и экипаж, попытавшийся выбраться из горящей головной машины, встретил шквальный огонь из винтовок.

Если грунтовые дороги слишком промерзали, чтобы заложить мину, пехотинцы просто обвязывали мину тонкой веревкой и укладывали ее в канаву на обочине. Конец веревки придерживал солдат, залегший по другую сторону дороги. Когда приближался вражеский танк, солдат тянул за веревку, подтягивая мину под гусеницы. Танк наезжал на мину, и та взрывалась. Когда экипаж пытался покинуть машину, пехота встречала немцев огнем из стрелкового оружия, так что танкисты не успевали обычно даже спрыгнуть на землю.

Тем временем главное сражение развернулось на северном фланге. На помощь Боевой группе Б и 30‑й пехотной пришла 82‑я воздушно-десантная дивизия. Вся группировка временно перешла под командование XVIII Воздушно-десантного корпуса, который получил дополнительные силы артиллерии и вспомогательные части.

Оперативные группы Джордана и Макгрегора были остановлены интенсивным огнем немецких танков и противотанковых пушек. Группа Джордана немного отступила, произвела перегруппировку и в конце концов сломила сопротивление противника под Стомоном. Затем Джордан направился к Ля-Глейзу, чтобы соединиться там с подошедшей с севера колонной Макгрегора. После чрезвычайно ожесточенного боя им удалось подавить сопротивление противника, и немецкая колонна была целиком выведена из строя.

В ходе операции на линии Ставло — Ля-Глейз — Стомон основной удар бронетанковых сил 6‑й танковой армии СС впервые пришелся лоб в лоб с американскими силами: бронетанковой техникой и пехотой — и был решительно остановлен. Немцам не только не удалось захватить склад горючего, который являлся, возможно, самой важной целью операции, сверх того, они были вынуждены развивать наступление в западном направлении, подставляя для удара свой все более растягивающийся северный фланг. По мере того как под давлением американских сил они перебрасывали все новые части на оборону этого фланга, ударная мощь германских сил продолжала снижаться.

Глава 8. БИТВА за выступ, ЭТАП ВТОРОЙ: КОНТРАТАКА

Немецкая перегруппировка

К 24 декабря обстановка в районе Ставло — Ля-Глейз — Стомон стабилизировалась. Боевая группа Б отошла с передовой и вновь вошла в состав 3‑й бронетанковой дивизии. В ночь на 19 декабря штаб последней вместе с отдельными частями БгР переместился из Штолберга в окрестности Отона.

Им пришлось иметь дело все с той же отвратительной погодой — гололед, слякоть и снег с дождем, и когда голова колонны к следующему утру добралась до Отона, отдельные машины оказались разбросаны на протяжении всех 120 километров пути. Чтобы распутать этот клубок и вернуть в строй сломавшиеся машины, ремонтникам пришлось приложить огромные усилия. В распоряжении штаба оставались совершенно ничтожные силы — Боевая группа Б осталась при Ставло, Боевая группа А до сих пор вела бои к югу от Эупена. Тем не менее перед оставшимися частями стояла задача установить контакт с 82‑й воздушно-десантной дивизией, позиции которой находились на востоке, вдоль шоссе Гранмениль — Манэ — Оттон, и в то же время попытаться сдерживать напор немецких танковых частей на северный фланг, покуда не прибудет подкрепление.

Битва за Выступ вступала в свою вторую, критическую, фазу. Было похоже, что попытки удержать ключевые точки на флангах к югу и северу от прорыва увенчались успехом — кампфгруппа Пайпера, возглавлявшая наступление 1‑й танковой дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», не сумела захватить склады с горючим, потерпев при этом сокрушительное поражение. На юге 101‑я воздушно-десантная дивизия вместе с подразделениями 10‑й бронетанковой упрямо держались за полностью окруженную Бастонь, отказываясь сдаваться. Все силы 3‑й армии генерала Паттона были брошены на деблокаду Бастони. Фланги немецкого прорыва несколько стабилизировались, но на промежутке от Бастони до Сен-Вита фронт оставался прорван, а немецкие бронетанковые и панцергренадерские части продолжали наступление.

Фактическое уничтожение кампфгруппы Пайпера и 1‑й танковой дивизии СС означало для немцев гибель самой эффективной ударной силы. Теперь на острие удара оказалась их 5‑я танковая армия, и ее 116‑я танковая дивизия получила приказ двигаться на север и захватить плацдарм на северном берегу Мааса по дороге на Антверпен.

Утром 20 декабря 3‑я бронетанковая дивизия ринулась в брешь между Отоном и Манэ навстречу наступающим немцам. Дивизия, на две трети обескровленная (обе ее основные боевые группы были заняты в других местах), оказалась брошена в горнило боя. От генерала Роуза требовалось принять переломное решение.

В общем и целом наша разведка добросовестно отслеживала передвижения немцев. Роуз понимал, что противник о диспозиции американских частей осведомлен хуже. Немцы оказались застигнуты врасплох появлением 3‑й бронетанковой дивизии за 110 километров от района Ахен — Штолберг, где она находилась за день до того, девятнадцатого числа, — и не поняли, что перед ними менее трети полноценной дивизии. Хорошо организованные транспортная и ремонтная службы давали американской бронетехнике значительное преимущество перед немецкой в маневренности и снабжении. Немцы этого так и не осознали до конца.

Здесь снова сказалось превосходство более многочисленных американских бронетанковых дивизий. 3‑я бронетанковая имела по штатной численности 390 танков, из них 232 «Шермана» М4. Невзирая на страшное отставание по защищенности и огневой мощи, наша усиленная бронетанковая дивизия располагала в два с половиной раза большим числом машин, нежели немецкая. Шестьдесят средних и три десятка легких танков Роуза вместе с частями поддержки и артиллерией составили элитную Боевую группу Р.

3‑я бронетанковая дивизия под Отон — Манэ

Генерал Роуз уже заработал репутацию крайне напористого, уверенного в своих войсках командующего дивизией. Вместе со своим штабом он разработал дерзкий, новаторский план.

В полдень 20 декабря 3‑я бронетанковая дивизия нанесла удар на юг, по позициям частей одной танковой и двух фольксгренадерских дивизий немцев. Наступление шло на широком участке фронта, от Гранмениля до Отона, силами трех боевых групп, и двинувшимся на север немцам пришлось вести ряд встречных боев.

В этой части Арденн местность исключительно пересеченная. Возможности для наступления здесь крайне ограничены, и временами колонны выезжали из-за поворота, чтобы столкнуться друг с другом на расстоянии менее сотни метров — словно двоих профессиональных боксеров вывели на ринг, завязав глаза, и внезапно сорвали повязки. Преимущество получал тот, кто успел ударить первым.

Если головным танком в немецкой колонне оказывалась «четверка», у американского М4А1 с 76‑мм орудием и механизмом поворота башни появлялся неплохой шанс. Башни немецких танков проворачивались ручным приводом, и наши обычно наводились быстрее и успевали выстрелить первыми. Если немецкую колонну возглавлял «Тигр» или «Пантера», нам приходилось отступать, разрывая контакт, и устанавливать заставу.

Один танковый командир докладывал, что столкнулся лоб в лоб с «Пантерой», когда башня той была развернута на девяносто градусов вбок. Первый выстрел 76‑мм орудия пришелся «Пантере» точно в центр лобовой брони. Ударил фонтан искр, словно сталь прошлась по точильному колесу, но, когда он угас, командир танка понял, что снаряд рикошетировал, не пробив броню. Поспешно перезарядив орудие, танкисты выстрелили еще раз и вновь попали в лобовую броню, пока башня немецкого танка неторопливо разворачивалась в их направлении. Прежде чем «Пантера» успела навести пушку на «Шерман», американские танкисты успели выстрелить и в третий раз, с тем же результатом. В конце концов первый же выстрел имевшего высокую начальную скорость снаряда 75‑мм орудия «Пантеры» превратил «Шерман» в ситечко. К счастью, командир танка выжил, чтобы рассказать об этом случае.

Хотя более тяжелые «Пантеры» и «Королевские Тигры» существенно превосходили американские танки по огневой мощи и броневой защите, наши некрупные оперативные группы обладали другими возможностями, что несколько смягчало положение. Наша мотопехота передвигалась на полугусеничных бронетранспортерах М3, прикрытых 13‑миллиметровой броней спереди и 6‑миллиметровой с бортов. Поддерживая три установленных на каждой бронемашине пулемета огнем своих «гарандов», наши пехотинцы располагали огневой мощью, существенно превосходящей вооружение аналогичных немецких сил. На бронемашинах М2 через откидной борт устанавливался 81‑мм миномет — огонь можно было вести прямо из кузова или же снять орудие и стрелять с земли. Кроме того, в состав каждой группы входило несколько бронемашин М16 со счетверенными тяжелыми пулеметами калибра 12,7‑мм и бронемашин М15, оснащенных одной автоматической пушкой калибра 37 мм и двумя крупнокалиберными пулеметами. Это придавало оперативной группе колоссальную огневую мощь. Огонь из стрелкового и автоматического оружия дополняли самоходные гаубицы М7 калибра 105 мм, обычно замыкавшие колонну. Наши оперативные группы были хотя и невелики, но высокоподвижны и могли постоять за себя в бою. А их командиры отчетливо понимали, что им не хватает бронетехники и против крупных танковых подразделений у них нет никакой надежды выстоять.


Следующие несколько дней положение менялось беспрерывно. Кроме 3‑й бронетанковой дивизии и отдельных изолированных тыловых частей, вроде обоза 7‑й бронетанковой в Ляроше, в районе не было крупных боевых частей американской армии. Три наши колонны продвигались на юг со всей возможной скоростью и, столкнувшись с врагом, пытались задержать его наступление. Но когда давление сил противника становилось непреодолимым — они отступали.

Задачей генерала Роуза было установить заслон между позициями 82‑й воздушно-десантной дивизии на востоке и городом Отон на западе, куда в скором времени должна была прибыть 84‑я пехотная. Все три оперативные группы столкнулись с жестоким сопротивлением немцев и вынуждены были понемногу отступать. Немцы бросили в бой 2‑ю танковую дивизию СС, поставив ей задачу прорваться к Манэ по шоссе №15 и прикрыть северный фланг своей 5‑й танковой армии. Именно эта дивизия в первые дни вторжения во Францию печально прославилась расстрелом более шести сотен невинных штатских лиц, в том числе женщин и детей.

Оперативная группа Хогана от Суа направилась на юг, чтобы столкнуться с немцами в пяти километрах южнее Самрэ. Когда напор немцев начал нарастать, группа понемногу отошла на высоты при Беримениле, где оказалась окружена и отрезана немецкими танками. Однако группа Хогана установила надежные оборонительные позиции и с этих высот могла наблюдать за передвижениями противника, корректировать огонь дивизионной артиллерии, а также вела по ним огонь сама.

Эта заноза в боку постоянно тревожила немцев. Под белым флагом к передовым позициям группы вышел молоденький немецкий офицер. С завязанными глазами его проводили на командный пункт полковника Хогана. Немец передал, что группа окружена тремя дивизиями и будет полностью уничтожена, если немедленно не сдастся в плен. Хоган по-техасски протяжно и вежливо послал парламентера ко всем чертям, и тот вернулся к своим несолоно хлебавши.

Погода несколько улучшилась, сквозь облака начинало проглядывать чистое небо. Попытка наладить снабжение группы Хогана по воздуху окончилась неудачей: сброшенный груз упал далеко мимо цели. Затем была предпринята попытка запускать медикаменты в пустых корпусах дымовых снарядов. Когда и эта попытка провалилась, положение стало критическим. На пятый день отчаянных боев генерал Роуз приказал Хогану уничтожить технику и вывести из котла всех, кого удастся.

Ни взорвать, ни сжечь технику Хоган не мог, чтобы не выдать свои планы немцам. Для опытных механиков и артиллеристов решение было очевидным. Любой американский подросток знает, что нет лучше способа отплатить бывшему приятелю, чем подсыпать ему сахару в бензобак. Именно так и поступили со всеми машинами. Бойки от пушек и танковых орудий уничтожили, затворы закопали в грязи. Пулеметы и тяжелое вооружение по возможности разобрали, а части — разбросали.

В конце концов солдаты, зачернив лица, группами по 10—20 человек под покровом ночи начали уходить за линию фронта. Полковнику Хогану было нелегко идти в летных ботинках, но и он в конце концов благополучно выбрался к позициям своих войск. Когда генерал Роуз поинтересовался у него, почему полковник покинул позиции последним, Хоган мог бы выдать что-нибудь азбучно-героическое. Вместо этого он с характерной техасской растяжкой в голосе заметил только: «Генерал, у меня ноги просто отваливались».

Оперативная группа Хогана не позволила 116‑й танковой дивизии развить тот кратковременный успех, которого та достигла, захватив плацдармы за рекой Урте. Кроме того, наши оперативные группы существенно замедлили продвижение немцев и срывали график их наступления до тех пор, пока к нам не начали прибывать подкрепления.

Утром 21 декабря Боевая группа А вернулась под командование штаба дивизии; 24 декабря за ней последовала Боевая группа Б. К ним присоединились две полковые боевые группы 75‑й пехотной дивизии и еще несколько подразделений. Фактически 3‑я бронетанковая развернулась теперь до масштабов полнокровного бронетанкового корпуса.

В это время 2‑я танковая дивизия СС вместе с отдельными частями 12‑й прорвалась через Манэ и заняла Гранмениль. Однако, когда они попытались свернуть на запад и обойти 3‑ю бронетанковую с фланга, их продвижение было остановлено, а сами части — отброшены назад. Линия фронта, разорванная наступлением и многочисленными стычками мелких оперативных групп, начала стабилизироваться. Пришло время перегруппироваться и накопить силы для контратаки.

Немецкий авианалет

Когда в сочельник Боевая группа Б вернулась под начало штаба дивизии, я решил вернуться в штабную роту рембата с отчетом о боевых потерях. До меня дошел слух, будто поступил приказ всем частям по возможности предоставить на Рождество или в сочельник хотя бы один горячий ужин. Холодные пайки типа К и «десять в одном» мне к этому времени уже осточертели.

Штаб ремонтного батальона переместился к этому времени в каменоломню под Айвейлем. На относительно ровном и превосходно подходившем для размещения мастерских дне карьера площадью чуть больше квадратного километра хватало места, чтобы расположить роту вместе с приданной техникой целиком. Стены карьера были высотой в 15—18 м, а доступ в каменоломню обеспечивала широкая осыпь щебня. Мастерские разместились в нескольких брошенных зданиях.

По редкостному совпадению мы прибыли в расположение штабной роты незадолго до ужина. Уайту, своему водителю, я приказал заправить и проверить машину, перекусить и быть готовым в любую минуту сорваться с места.

Офицерская столовая разместилась в пристройке к одному из зданий. Я устроился за столом, предвкушая славный ужин. Даже упомнить было трудно, когда я в последний раз до того стоял в очереди за горячей едой! Внезапно из ниоткуда накатил низкий, хриплый рокот. Этот рокот взорвался жутким крещендо, когда самолет с воем промчался низко над каменоломней. В столовую ворвался часовой; он доложил полковнику Маккарти, что над нами пролетел немецкий истребитель, но шел он так низко и быстро, что наши зенитчики не успели сделать и выстрела. У естественно укрепленных позиций вроде нашей каменоломни были и свои недостатки. Зенитчики не могли заглянуть через край карьера и засечь приближающийся самолет, прежде чем тот не окажется прямо над нами.

Все мы вылетели из здания и попрятались в укрытиях, ожидая, что самолет вернется для штурмового удара. В месте, откуда был вынут очередной каменный блок, я обнаружил идеальный окоп глубиной больше метра и размерами метр на полтора. Такие же дыры зияли по всему карьеру, и они очень быстро заполнились солдатами.

Мы ожидали возвращения немецкого истребителя целую вечность, хотя на самом деле прошло меньше минуты, прежде чем послышался низкий рокот, прозвучавший для наших ушей музыкой. Прямо над нами на высоте около 6000 метров проходила большая группа тяжелых бомбардировщиков B‑17. Мы видели их отчетливо — за прошедшую ночь облака разошлись, и небо впервые за несколько недель было кристально чисто. Три эскадрильи растянулись неровным клином, а за ними вдали следовали все новые группы. Это был первый случай с начала немецкого наступления, когда американские бомбардировщики совершали боевой вылет.

Завороженный этим прекрасным зрелищем, я на миг забыл о немецком истребителе. Мой бинокль остался в машине, и мне пришлось напрячь зрение, чтобы насладиться величественным зрелищем. Двенадцать «летающих крепостей» головной эскадрильи проходили прямо над каменоломней, оставляя в небе инверсионные следы, словно связку бриллиантовых ожерелий. Воздушная колонна тянулась, сколько хватало глаз, уходя за горизонт. Зрелище стало еще более впечатляющим, когда вокруг машин ведущей эскадрильи вдруг начали вспыхивать десятки искр — точно снежинки, пляшущие на ярком солнце. Мой восторг разом обратился в ужас, когда головная машина вдруг взорвалась в воздухе. Еще один взрыв оторвал другой «летающей крепости» хвост, фюзеляж камнем устремился к земле, а хвостовое оперение продолжало болтаться в воздухе, кружась, точно кленовый лист на ветру. Еще одной машине взрывом оторвало крыло, и эта «крепость» вошла в штопор, рухнув неподалеку от карьера. У двух Б‑17 загорелись двигатели, и вывалившиеся из строя машины начали по спирали терять высоту, точно подраненные птицы, пораженные горящими стрелами. Витки спирали становились все туже и туже, пока бомбардировщики не вошли в безысходное пике.

Я оцепенел от этого зрелища до такой степени, что не сразу заметил девятку немецких истребителей, летящих наперерез ведущей эскадрилье. Немцы держались в нескольких сотнях метров позади головной машины, едва за пределами досягаемости огня крупнокалиберных пулеметов хвостовых стрелков. Ракетное вооружение немецких истребителей отличалось точностью. Из двенадцати машин ведущей эскадрильи они сбили пять…

Небо расцвело парашютами. Я насчитал 25: получалось, что спастись удалось примерно половине экипажей. С высоты сыпались обломки, ошметки сбитых самолетов — оторванные шасси, моторы, куски крыльев, части фюзеляжей, даже бомбы. Некоторые бомбы, хотя их взрыватели не были взведены, взрывались при ударе о землю — по счастью, ни одна не угодила непосредственно в карьер. Небеса буквально взорвались, будто в час светопреставления, окатив землю внизу огненным ливнем.

В двух десятках шагов за краем каменоломни рухнула «летающая крепость» с оторванным крылом. Бомбы и бензин в ее баках сдетонировали, и земля содрогнулась. Столб пламени и обломков вздыбился на многие сотни метров ввысь, расшвыривая во всех направлениях куски металла. Если бы бомбардировщик угодил прямо в карьер, взрывной волной могло бы уничтожить всю нашу роту!

Всякий раз, когда в окрестности нашего лагеря опускался парашютист, на его поиски выезжал патруль с санитарами. Когда патрульная машина добралась до оторванной хвостовой части сбитой «летающей крепости», наши ребята заметили на сиденье хвостового стрелка тело. Чтобы извлечь его, санитарам пришлось выломать люк. Было похоже, что стрелок не сумел выбраться из сбитой машины, поскольку лаз между его кабиной и остальной частью самолета оказался сплющен взрывом.

Вытащив стрелка из-под фонаря, медики обнаружили, что тот еще жив. Беднягу уложили на носилки, и при беглом осмотре стало ясно, что он не ранен. Когда стрелок пришел в сознание, он признался санитарам, что упал в обморок.

Еще один парашютист опускался к нам и достиг уже высоты в полтораста метров, когда мы заметили, что прямо на него падает кусок самолетного крыла. Как ни орали мы, как ни размахивали руками, показывая, чтобы летчик перекосил купол парашюта, выходя из-под удара, — но он нас, очевидно, не слышал. Обломок продолжал свое падение, распоров купол парашюта напополам: молодой летчик упал вместе с ним и погиб. Жутко было подумать, что он благополучно спустился с высоты в 6000 метров, только чтобы погибнуть от падающего обломка.

Еще один парашютист опускался в самую середину каменоломни. В то, что случилось затем, я бы никогда не поверил, если бы не видел сам — мне доводилось слышать о подобных случаях, но я не думал, что так бывает в жизни. Когда летчик опустился уже до высоты в 300 метров, прямо на него спикировал одинокий немецкий истребитель Ме‑109[64], открывший огонь из всех своих пулеметов. Мы размахивали руками, орали, срывая горло, пытаясь предупредить летчика, но наши зенитные орудия не могли стрелять, чтобы не задеть самого парашютиста. Обратив внимание на нашу суету, летчик сумел, отчаянно размахивая ногами, накренить купол парашюта, и на первом заходе немецкий истребитель промахнулся.

Немецкий пилот был, очевидно, обуян мыслью добить беспомощного летчика. Развернувшись, он пошел на второй заход и вновь открыл огонь из пулеметов. Но к этому времени парашютист опустился намного ниже, а немец настолько увлекся хладнокровным расстрелом, что его самолет врезался в стену карьера и с грохотом взорвался. Что ж, если на войне есть какая-то справедливость — то это, пожалуй, был тот самый случай.

Санитары привезли летчика (это оказался бомбардир) в медчасть. Тот не был ранен и пострадал только в одном — обморозил ногу, потеряв башмак, когда размахивал ногами, пытаясь накренить купол парашюта. Всех уцелевших отправили в лазарет, а оттуда — в армейский госпиталь.

Невзирая на град обломков, взрывы бомб и самолетов, наша укрытая в каменоломне рота не понесла серьезных потерь и ее техника не получила повреждений. Я в конце концов сообразил, что это был за самолет, который промчался на бреющем полете над каменоломней за несколько минут до начала воздушного боя. Это был разведчик, который передавал по радио положение ведущей бомбардировочной эскадрильи. Ведь поскольку наши машины еще не пересекли линии фронта, истребительного прикрытия у них не было.

Будь у меня под рукой цветная кинокамера, я мог бы, растянувшись на спине в своем каменном окопе, заснять, наверное, самый зрелищный из воздушных боев той войны. Теперь я в полной мере осознал, на какой риск шли молодые члены экипажей бомбардировщиков. Воздушные бои внезапны, и они длятся лишь несколько секунд, самое большее — минут. Но исход их тот же, что и у любого сражения: или ты убит, или ранен, или жив, чтобы завтра снова идти в бой.

Мой водитель Уайт ранен

Продвигаясь в район Отон-Суа, Боевая группа Б отчасти ослабила давление противника на уже изрядно потрепанную БгР. Чтобы поддержать БгБ, рота «Си» ремонтного батальона перебралась в городок Вербомон, находящийся южнее, по шоссе №15, между Гарцем и Гранменилем.

Я решил переночевать в штабной роте и присоединиться к роте «Си» на следующее утро. Уайт, мой водитель, хотел повидаться с приятелям, и я разрешил ему отлучиться с условием, что мы в любой момент сможем двинуться с места. Сам я вернулся в барак рядом с трейлером майора Аррингтона и устроился на ночлег там.

В ту ночь я, лежа в спальном мешке, размышлял о прошлых сочельниках. Я не пытался представить, где окажусь к следующему Рождеству и доживу ли до него вообще. Едва ли постороннему под силу понять, что творится в мозгу у солдата в дни войны. Мы вызываем приятные воспоминания из прошлого, не задумываемся слишком глубоко о настоящем, закрываем глаза на ближайшее будущее и строим планы на возможности отдаленного. Это позволяет нам делать то, что нужно, и в то же время не тревожиться излишне о ближайшем будущем. Только так солдат может пережить бой физически и духовно. Для пехотинца на передовой или танкиста, постоянно находящихся под вражеским огнем, этот процесс должен усиливаться многократно. А для тех из нас, кто, как механики, попадает под огонь лишь изредка, этот эффект накапливается исподволь и проявляется на разных уровнях.

Прежде чем я отправился в Европу, мать прислала мне книжечку, озаглавленную «Молитвы на день». На каждый из 365 дней в году книжечка давала новый отрывок из Писания и молитву на этот день. Моя мать могла открыть свой экземпляр на той же странице и молиться теми же словами, что и я. В тот вечер меня утешало чтение святочного рассказа о Рождестве Христовом, и я подумал тогда: что за чудесная мысль пришла маме — подарить мне этот молитвенник с отрывками, которые мы можем читать вместе! Я возблагодарил Господа Всемогущего за то, что родители наставили меня в христианских принципах. Вера, основанная на этих принципах, помогла мне пережить войну как телесно, так и душевно.

Следующим утром после завтрака я отправился искать Уайта. Джипа на месте не оказалось, и водителя тоже поблизости не было. Кто-то из бывших поблизости подсказал мне, что около полуночи подошел уорент-офицер Маклин и попросил Уайта подбросить его до расположенного в тылу штаба дивизии, чтобы доставить отчет. Ни Уайт, ни Маклин еще не вернулись, и где они теперь — не знал никто.

Я здорово разозлился, что Маклин без спросу взял мой джип — он знал, что я офицер связи и в любой момент должен быть готов сорваться с места. Но в штабной роте я выяснил, что ночью Уайт был серьезно ранен и уже отправлен в армейский госпиталь. Первой моей мыслью было, что водитель погиб. Поскольку во время боев получить сведения о вывезенных из армейского госпиталя раненых было крайне затруднительно, лишь через несколько лет после окончания войны я выяснил, что Уайт все же выжил. Случилось вот что. Люфтваффе задействовали в контрнаступлении при Арденнах более тысячи самолетов. Как и в Нормандии, немцы предпочитали ночные налеты. В ту ночь небо впервые прояснилось, и немецкие машины атаковали любую мишень, как наши — днем. Поскольку дороги обледенели, а листва с деревьев давно облетела, мой джип должен был выделяться, как ползущая по зеркалу муха. Когда машина подъезжала к перекрестку по пути к штабу дивизии, на нее с ревом спикировал вооруженный ракетами Ме‑109. Одна ракета взорвалась рядом с машиной со стороны водителя. Взрывной волной джип отбросило с дороги в канаву, и шальной осколок угодил Уайту в основание черепа, за левым ухом. К счастью, на перекрестке стояла машина Красного Креста, и Маклину с санитарами удалось погрузить в нее раненого. Сам Маклин не получил ни царапины, но джип сильно пострадал. Я был ужасно расстроен ранением Уайта, особенно потому, что не знал в то время, жив мой водитель или нет. Между нами успела образоваться связь, которую могут понять только солдаты, которым приходится держаться вместе и полагаться только друг на друга. Позднее я здорово по нему скучал.

Обморожения

В течение нескольких следующих дней дивизия закреплялась на занятых позициях. К западу от нас 2‑я бронетанковая добивала остатки 2‑й танковой дивизии СС, застигнутой ею во время марша на Селлес и уничтоженной практически целиком. Наши механики прилагали все усилия, чтобы подготовить дивизию к новому наступлению. Работу им осложняло то обстоятельство, что в нашем распоряжении не было не то что базы, но даже участка ровной земли для мастерской. Рота «Си» разместилась в Вербомоне и оказалась разбросана по всей деревне — мастерскую пришлось разместить на полях между домами. Холод стоял жестокий: стоило механику взяться за ключ без перчаток, как кожа примерзала к металлу. В теплых же перчатках тяжело было добраться до мелких деталей танкового двигателя. Но даже в таких условиях механикам приходилось лучше, чем пехотинцам или танкистам на передовой. Земля окаменела от нестихающих морозов, и вырыть окоп было настолько тяжело, что порою солдатам и саперам приходилось пользоваться гранатами, чтобы пробить мерзлоту.

К этому времени опасно стало даже ездить по дорогам. Танки и тяжелая техника укатывали массы снега в плотную ледяную корку. Пытаясь затормозить на склоне, танки, бывало, начинали скользить, точно санки, невзирая на стальные шпоры на траках. Нашим тягачам приходилось без устали вытягивать танки с обочин обратно на дорогу. Несколько дней подряд длился непрерывный снегопад, и сугробы на неразъезженных проселках наросли на высоту до метра.

Майор Аррингтон выделил мне новый джип взамен поврежденного, а с ним — и нового шофера. Рядовой первого класса Рэйфорд, рослый парень из луизианской глубинки, оказался неплохим водителем и механиком и весьма гордился тем, что его машина находилась в идеальном состоянии. Багаж из подбитой машины мы перенесли в новую. Судя по тому, как выглядело водительское сиденье старого джипа, Уайт потерял много крови и выжил только чудом…

Перетаскивая вещи, я с удивлением обнаружил, какие горы барахла скопились у меня. В багаж легли две скатки, два заплечных мешка, деревянная коробка для карт с термитной гранатой внутри, два пончо, мой бинокль, ящик пайков «десять в одном» и ящик пайков типа К. Мне по званию полагался автоматический пистолет образца 1911 года, калибра 0,45 дюйма (11,43‑мм) в наплечной кобуре. У Рэйфорда над ветровым стеклом на скобах висел карабин калибра 7,62 мм. В дополнение к ним в нашем распоряжении оказались одна снайперская винтовка «спрингфилд» образца 1903 года, два «гаранда» М1 калибра 7,62‑мм, ящик ручных гранат и два немецких «панцерфауста» дальнобойностью 100 метров. Всякий раз, разгромив немецкую колонну, мы получали в качестве трофеев несколько валяющихся вокруг фаустпатронов. Это великолепное оружие одиночек было одноразовым — после выстрела оно выкидывалось. Уступая нашим «базукам» в дальнобойности, «панцерфаусты» значительно превосходили их пробивной силой. Я напомнил Рэйфорду, что при прямой угрозе плена нам следовало любыми средствами избавиться от «панцерфаустов» — было известно, что немцы расстреливали на месте американских солдат, если находили при них трофейное оружие.

Помимо этого, у меня накопилась целая груда награбленного добра: немецкие фотоаппараты, пистолеты, бинокли и прочая подвернувшаяся по пути мелочь (технически все эти предметы подпадали под определение военной контрабанды и тем самым переходили в наши руки совершенно законно). Мы постоянно обменивались трофеями с товарищами по оружию, пополняя наши запасы.

Мы ехали, а снег продолжал валить. На узком проселке мы натолкнулись на снежный нанос в метр глубиной. Рэйфорд решил, что мы через него проедем, и двинул машину вперед на первой передаче. Но перед капотом машины постепенно нарастал снежный клин, и вскоре передние колеса оторвались от земли, так что джип не мог двинуться ни вперед, ни назад. Мы все еще пытались его откопать, пока мимо по главной дороге не проехала командирская разведывательная машина с лебедкой, которую мы и тормознули. Один оборот лебедки — и мы были свободны. Я заметил водителю, что этот случай должен стать для нас уроком; если бы это случилось, когда мы следовали за боевыми частями, у нас возникли бы крупные неприятности.

Более роскошных квартир, чем в бельгийском шато около Пэра, куда въехал штаб ремонтного батальона, у нас до сих пор не бывало. В тот период Арденнской кампании, когда ситуация несколько стабилизировалась, мы обычно занимали половину дома, оставляя хозяевам-бельгийцам другую половину. Это позволяло нам дать крышу над головами своим солдатам, не обделяя при этом местных жителей. Бельгийцы обычно понимали наши нужды и встречали нас с распростертыми объятиями. Они осознавали, что мы сражаемся за них и что если бы наше место заняли немецкие войска, то они, скорей всего, вышвырнули бы жителей на мороз. Даже на передовой боевые части по возможности сосредотачивались вокруг деревушек, чтобы как можно больше бойцов могло держаться в тепле. Те же, кому приходилось терпеть морозы в окопах на передовой, невыносимо страдали. В начале Арденнской кампании солдаты носили башмаки с толстой подошвой из кожи и резины, верхом из необработанной кожи и мягким кожаным голенищем на застежках, доходившим до середины голени. Для нормальных условий такие башмаки, надетые поверх одной-двух пар толстых хлопчатобумажных носков, вполне годились, но для солдата, мерзнущего в окопе на передовой, они не подходили совершенно. Когда слякоть попеременно сменялась то дождем, то снегом, в окопах постоянно стояла вода. Когда помногу часов подряд стоишь по щиколотку в воде, не имея возможности размять ноги, возникают серьезные проблемы с кровообращением в стопах и голенях. Намокшие ступни начинают опухать, и страдающий от мучительной боли солдат выбывает из строя. Такое состояние называют «траншейной стопой», и войска потеряли от этой причины немало людей. В некоторых случаях тяжелейшие отеки переходили в гангрену, и бойцы теряли пальцы, а то и обе стопы.

Поначалу армия была совершенно не подготовлена к подобной ситуации. Лишь к самому концу кампании в Арденнах мы получили сапоги, которые были гораздо лучше. Сапоги имели тяжелую резиновую подошву с бортиками, наподобие галоши, с теплой войлочной стелькой и высоким кожаным голенищем, доходящим до середины голени. Такие сапоги были совершенно водонепроницаемы снизу. Если носить поверх двух пар носков сапог достаточно большого размера, чтобы нога двигалась свободно, о «траншейной стопе» можно было забыть. Немцы пользовались сапогами похожего вида, разработанными согласно опыту, приобретенному на русском фронте.

Однажды ночью в Пэре я раздевался, готовясь ко сну. Я снял мундир, рубашку, брюки, башмаки — осталось только исподнее и носки. Носков я не снимал, если только не было возможности их сменить, а происходило это нечасто, поскольку новые носки удавалось добыть редко. После долгого дня на морозе ноги у меня немели, как всегда, но в помещении тепло проникало в тело, и к ступням возвращалась чувствительность. Приходилось растирать ноги, прежде чем забираться в спальник. Тем вечером я заметил, что ступни, особенно подошвы, ноют непривычно сильно. Сняв носки, я обнаружил на пятках и стопах обеих ног крупные черные пятна. Наутро меня осмотрел батальонный хирург, капитан Майзек, и сообщил, что у меня обморожены ноги и мне следует направиться на лечение в базовый армейский госпиталь. Было похоже на то, что я отморозил пятки, постоянно ставя ноги в башмаках с тонкими подошвами на стальное днище джипа. Я умолил капитана не направлять меня в госпиталь, опасаясь, что меня временно отчислят из штата дивизии и я, скорей всего, уже не вернусь. Чувствовал я себя, как зеркальное отражение Братца Кролика в терновом кусте.

Капитан предложил мне лечиться в полевом лазарете. Он аккуратно срезал скальпелем наружный, ороговевший слой кожи с пятен на обеих ногах. Пятна образовала запекшаяся кровь из разорванных капилляров — она протекла под кожу и замерзла. Должно быть, так природа защищала мои ноги от замерзания. Потом врач обработал раны, наложил пропитанную антисептиком марлю и перебинтовал. Повалявшись в койке следующую пару дней, я встал на ноги и вернулся к своим обязанностям — уже в новых сапогах.

Дистанционные взрыватели

Продолжалась подготовка к контрнаступлению. VII корпус 1‑й армии должен был нанести удар на юг, вдоль шоссе №15 от Гранмениля на Хоффализе, в то время как 3‑я армия наступала со стороны Бастони. Встретившись, обе армии должны были отрезать любые остатки немецких войск западнее Хоффализе.

В состав VII корпуса входили 75, 83 и 84‑я пехотные, а также 2‑я и 3‑я бронетанковые дивизии. 3‑я бронетанковая — на востоке и 2‑я — на западе должны были пройти через позиции 75‑й пехотной и при поддержке 83‑й и 84‑й пехотных дивизий нанести массированный удар на юг, к Хоффализе. Располагая двумя единственными «тяжелыми» бронетанковыми дивизиями в распоряжении американской армии, подкрепленными тремя первоклассными пехотными дивизиями, VII корпус имел максимально возможные шансы на успех.

Одной из наиболее охраняемых тайн Второй мировой (наряду с атомной бомбой) были радиолокационные взрыватели — неконтактные, как их еще называли. Они намного превосходили традиционные дистанционные взрыватели, основанные на задержке по времени, до тех пор считавшиеся наиболее эффективными. Традиционный дистанционный взрыватель состоял из концентрических пороховых колец, которые могли быть подстроены, позволяя достаточно точно устанавливать время взрыва. Для настройки головку взрывателя помещали в обрезное устройство, которое меняло длину пороховой дорожки, так чтобы взрыватель детонировал в назначенное время. Зная дальность полета и скорость снаряда, артиллерист мог по таблице найти установки, чтобы заставить снаряд разорваться на предписанной высоте.

Когда снаряд разрывался в воздухе, на землю обрушивался град осколков, поражая солдат на открытой местности. Даже окопы не спасали полностью от навесного огня. Но чтобы заставить снаряды разрываться на оптимальной высоте, наводчик должен был наблюдать разрывы и по радио корректировать время задержки — то есть наступающая группировка вынуждена была постоянно держать противника под наблюдением. В радиолокационном же взрывателе находился питающийся от батарей портативный радар, включавшийся при выстреле. Когда снаряд приближался к земле, радар улавливал отраженный луч, и взрыватель детонировал на нужной высоте. Это устройство действовало значительно надежней, чем привычные дистанционные взрыватели[65]. Кроме того, оно не требовало от наводчика видеть разрывы. Теперь огонь можно было вести по глубоким тылам противника, против артбатарей и других целей, недоступных для наблюдения.

Двумя годами ранее бесконтактные взрыватели были разработаны и опробованы на Тихом океане службой материально-технического обеспечения флота. Против японских самолетов они были весьма эффективны, а неразорвавшиеся снаряды падали в океан и тонули, не нарушая секретности. Насколько нам было известно, ни японцы, ни немцы не имели представления о существовании подобных взрывателей. Было принято решение использовать радиолокационные взрыватели во время артподготовки перед наступлением. Это был первый случай, когда они использовались при массированных артобстрелах.

1 января майор Аррингтон на собрании офицеров связи сообщил о существовании новых взрывателей нам. Мы, в свою очередь, должны были информировать артиллерийские батареи в наших боевых группах. Я связался с 391‑м полевым артдивизионом Боевой группы Б и сообщил о бесконтактных взрывателях, которые дивизиону полагалось получить на пункте боепитания в тот же день. Кроме того, я пересказал им технические данные, которые не отличались сложностью. Новые взрыватели следовало использовать взамен прежних дистанционных, никакой настройки они не требовали. При выстреле взрыв порохового заряда запускал взрыватель, и, когда снаряд достигал определенной высоты над целью, он автоматически срабатывал. Если стрельба велась по лесистой местности, взрыватель мог сработать на ветвях деревьев. О радаре я ничего рассказывать не стал: чем меньше будет известно артиллеристам в случае плена, тем лучше.


На следующее утро, за день до начала контрнаступления, парни из дивизионного отдела разведки привели на передовую какого-то штатского. Одет тот был как типичный бельгийский крестьянин — в тяжелые башмаки и пальто, свисающее едва не до пяток, теплые вязаные варежки и шерстяную шапку-ушанку, — но с портупеи у него свисала прицепленная к поясу портативная рация. Портупея крепилась на клиновых защелках, так что, если бы радист поднял руки, как бы сдаваясь в плен, защелки должны были разомкнуться, а рация — соскользнуть вместе с ремнями. Имелась надежда на то, что это произойдет незаметно. Кроме того, при бельгийце было несколько толстых конвертов, полных некоего порошка. По его словам, если растереть этот порошок по пальто снегом, в результате химической реакции ткань поменяет цвет. Ему передали пароли и отзывы на несколько ближайших дней, и, после инструктажа у командира передовой пехотной роты, бельгиец миновал линию фронта и скрылся в лесу между немецкими передовыми постами. Его задачей было просочиться через немецкие позиции и по радио сообщить нам об их месторасположении. Это был отважный шаг — если бы бельгиец попал в руки врагу, его ждал расстрел на месте. И это был лишь один из примеров той поддержки, которую оказывали американской армии бельгийские подпольщики.


Бесконтактные взрыватели были распределены по всем артиллерийским частям в составе 1‑й и 3‑й армий. Наступлению 3 января предшествовала ужасающая артиллерийская подготовка. Оснащенные радиолокационными взрывателями, наши 155‑мм и 203‑мм снаряды рвались над самым центром Хоффализе. Хотя наши передовые части находились не менее чем в восьми километрах от города, немцы решили, что мы уже прорвали фронт и подошли к Хоффализе не более чем на километр или два. Они были уверены, что огонь корректируется с окружающих городок холмов. В результате среди отступающих немецких солдат началась паника, и это усугубило чудовищный затор на узких улочках городка. Паника питалась сама собой, и постоянные заторы создавали все новые цели для сокрушительных разрывов снарядов в воздухе.

Американское контрнаступление

К тому времени у американской армии накопился уже внушительный опыт планирования лобовых атак. Генерал Коллинз осознавал, что силами одних только танковых батальонов резерва Главного командования и пехоты было невозможно провести массированное наступление на открытой местности, где противник мог сосредоточить на наступающих артиллерийский огонь. Предугадав наш следующий шаг, между 30 декабря и 3 января противник подготовил ряд укрепленных позиций на открытой местности непосредственно на пути нашего наступления. На основном направлении этого наступления нашим солдатам предстояло пробиваться сквозь эти укрепления около пяти километров, потом еще километра три продвигаться по густому лесу, а после этого снова двигаться через поля. В ходе операции для первоначального штурма укреплений планировалось использовать силы бронетанковой дивизии, дополнительно усиленной пехотой. Достигнув леса, пехота должна была обогнать танки на узких дорогах и просеках, чтобы, выбравшись на открытое место, те снова вышли вперед. Подобная тактика предусматривала использование сильных сторон как пехотной, так и бронетанковой дивизий.

Наступление началось утром 3 января, вслед за мощнейшей артподготовкой, в ходе которой были использованы снаряды с радиолокационными взрывателями. 3‑я бронетанковая и 83‑я пехотная дивизии нанесли удар к востоку от шоссе №15, 2‑я бронетанковая и 84‑я пехотная — к западу. Поскольку основные силы на этом участке немцы сосредоточили для удара на север, нашему контрнаступлению на юг противостояли лишь разрозненные части трех немецких танковых и двух фольксгренадерских дивизий. Сражались они отчаянно.

Немцы превзошли самих себя в искусстве противотанковой обороны, для которой умело использовали в первую очередь собственную бронетанковую технику. Полагаясь на превосходство своих машин, они использовали строения и развалины небольших укрепленных деревень как укрытия для танков и самоходных орудий. Даже штурмуя каждое из этих укреплений комбинированными силами после краткого, но мощного артобстрела, мы тем не менее несли тяжелые потери в танках. Потери, вероятно, были бы еще больше, если бы не самоходные 105‑мм гаубицы М7, способные немедленно открыть огонь практически из любой позиции, засыпав противника рвущимися в воздухе снарядами с радиолокационными взрывателями. Вдобавок гаубицы могли вести огонь дымовыми снарядами с начинкой из белого фосфора: обильный дым при их разрывах затруднял немцам корректировку артогня. Я всегда полагал, что самоходки М7 являлись одним из самых эффективных видов нашего вооружения.

Когда погода начала проясняться, все большую поддержку нам начинали оказывать пикировщики P‑47[66] 9‑й воздушной армии. Нам приходилось быть весьма осторожными, вызывая авианалеты, поскольку наши позиции располагались рядом с немецкими. В изменчивой ситуации вроде той, которая была в этот момент, летчикам ничего не стоило промахнуться и отбомбиться не по той цели. Тем не менее мы всегда были рады видеть пикировщики в небе, зная, что теперь-то немцам придется солоно.


Тяжелейшие потери в бронетехнике за время Битвы за Выступ привели к критической нехватке танковых экипажей. В норме экипаж «Шермана» состоял из пяти человек: водитель, помощник водителя на соседнем сиденье (он же стрелок из шаровой пулеметной установки винтовочного калибра), заряжающий, место которого находилось в левой стороне башни, стрелок в башне справа и командир, выполняющий также обязанности радиста. Место командира танка располагалось в задней части башни, а прямо над его головой располагалась небольшая башенка с перископом в крышке люка. Под огнем командир задраивал люк, но обычно машина двигалась с распахнутым люком для лучшей видимости.

По мере того как потери нарастали, нам пришлось отказаться вначале от помощников водителей. Это лишало танк возможности воспользоваться шаровой пулеметной установкой, особенно эффективной против вражеской пехоты. Потом мы вынуждены были обходиться и без заряжающего — его обязанности приходилось выполнять командиру танка. И все равно для управления машиной требовался минимальный экипаж из трех человек.

Днем 8 января располагавшаяся при Вербомоне рота «Си» получила 17 танков для распределения по частям. Некоторые машины, подбитые прежде, вернулись из ремонта, другие были новыми — их прислал отдел снабжения армии взамен выбывших из строя. В наши задачи входило подготовить машины к бою и найти для них экипажи.

Из 33‑го бронетанкового полка нам прислали 17 танкистов, имевших ограниченный боевой опыт, — они сами лишь несколько дней тому назад прибыли для восполнения потерь. Из кадрового отдела прислали еще 35 парней, лишь несколько часов тому назад сошедших в Антверпене с парохода и до сих пор не получивших никакого инструктажа. Мы спросили, сколько из них прежде имело дело с танками, оказалось, что никто. Большинство не то что никогда не были в танке — они даже не видели танка вблизи!

Мы отобрали 34 человека и разбили их на 17 пар. Каждая пара вместе с водителем составляла минимальный экипаж. Мы провели краткий инструктаж на тему «что такое танк», показали всем основные детали машины, пулемет и коробки со снарядами. Танки были уже заправлены, смазаны и готовы тронуться с места. Несколько механиков отогнали машины на край поля и, развернув башни в стороны, зарядили орудия бронебойными снарядами, чтобы не было осколков. Каждому танкисту дали произвести по три выстрела из башенного орудия (базовую подготовку проходили все новички, так что с пулеметами они уже были знакомы). На дальнейшую подготовку, прежде чем посыльные из 33‑го полка развели новичков по подразделениям, времени не оставалось. Было три часа дня.

Когда около семи часов вечера я приехал в расположение 33‑го бронетанкового, то обнаружил, что из 17 машин пополнения 15 были подбиты и уничтожены по дороге. Узнать, сколько человек уцелело из экипажей и были ли выжившие вообще, я не смог. Увы, подобной трагедии предстояло повторяться еще не раз…


К 9 января 3‑я бронетанковая дивизия завершила первый этап операции, достигнув опушки густого леса. 83‑я пехотная дивизия, обогнав нас, расчистила дорогу через лес на протяжении следующих 3—5 километров. К 13 января лес вдоль узких просек был практически освобожден от солдат с «панцерфаустами» и минных полей. Дивизия миновала лес, вновь обогнала пехоту и начала завершающий бросок через тяжело укрепленные всхолмья. На протяжении десяти последних дней немцы вели отчаянные арьергардные бои, в ходе которых мы продвинулись на 15 километров — до южной опушки леса. Тринадцатого числа, вновь пройдя сквозь позиции 83‑й пехотной, наша дивизия приступила к выполнению основной цели своего наступления: перерезать шоссе к востоку от Хоффализе и занять высоты под Бризи.

Немцы яростно сражались, чтобы не позволить нам перерезать им последний путь к отступлению. Перекрыв дорогу, немецкие танки и мотопехота заняли сильно укрепленные позиции вокруг Стоммельна. И тем не менее 15 января Боевая группа Б установила заставу на дороге к востоку от города, перекрыв противнику дорогу. Затем она продвинулась на юг до Бризи и заняла высоты к северу от реки.

Достигнув конечной цели наступления, мы продолжали удерживать занятые позиции, в то время как 84‑я пехотная и 2‑я бронетанковая дивизии обходили нас с запада, наступая на Хоффализе. 16 января под Хоффализе части 84‑й пехотной вступили в контакт с наступающей на север 11‑й бронетанковой дивизией 3‑й армии, что завершило очередной этап арденнской операции. 20 января наша дивизия переместилась в район Барво — Дюрбюи для отдыха и пополнения.


Интендантские и ремонтные части прилагали все усилия, чтобы восстановить мощь дивизии. Восполнить ряды опытных танкистов было невозможно; все новые пополнения шли из пехотного набора. Прибывших сливали с выжившими членами экипажей подбитых машин и интенсивно тренировали на протяжении нескольких следующих дней. По крайней мере, у них было намного больше шансов уцелеть, чем у тех мальчишек, что прибыли к нам в Вербомон 8 января. Капитан Сембера выбил для нашей боевой группы хорошую долю из общего числа прибывших на пополнение танков и прочих машин. К нам уже начинали поступать в достаточном количестве танки новой модификации М4А1 с 76‑мм орудием и 550‑сильным мотором «Форд» V8.

Потери

Битва за Выступ завершилась внезапно и безоговорочно. К 28 января немцы были оттеснены на исходный рубеж их наступления. Бои шли жесточайшие, и жертвы с обеих сторон были огромны. По приблизительным оценкам, американская армия потеряла 81 тысячу человек, немцы — около 100 тысяч. Одна только 3‑я бронетанковая дивизия с 16 декабря по 20 января потеряла 125 средних танков М4, 38 легких танков М5, 6 самоходных орудий М7 и 158 бронетранспортеров, бронемашин и единиц другой техники.

Отпуск в Реймсе

Прошло несколько дней на новом месте, прежде чем командующий дивизией распорядился отправить в отпуска по возможности большую часть личного состава. Это касалось как офицеров, так и рядовых. Когда капитан Сембера в очередной раз отправился на склад боеприпасов в Реймсе, в общей офицерской столовой к нему подошел молодой капитан, заметивший наплечную нашивку 3‑й бронетанковой[67] и знаки различия войск снабжения на воротнике. Капитан назвался моим братом Джорджем и поинтересовался у Семберы, не знаком ли тот со мной.

— Черт! — разулыбался Сембера. — Конечно, знаком. Мы с ним давние приятели. Вечно клянчит у меня танки, чтоб им пусто было. Он офицер связи в Боевой группе Б, вечно попадает в пиковое положение и теряет больше танков, чем любой другой. Сплошная головная боль. Я из-за него, в частности, сюда и приехал!

Джордж, в свою очередь, представился заместителем командира размещенной в Реймсе грузовой автоколонны интендантства и передал для меня свой адрес. Когда мы с Томми Семберой увиделись в следующий раз, тот рассказал мне об их встрече и сообщил, где искать Джорджа. До этого я знал только, что брат служит где-то во Франции, но понятия не имел — где. У меня был только его номер военно-полевой почты.

Через несколько дней после того, как дивизия разместилась на новых квартирах и положение в ней пошло на поправку, я попросил у майора Аррингтона несколько дней увольнительной, чтобы съездить в Реймс и повидаться с братом. Вместо этого майор приказал капитану Эллису выписать мне командировку в Реймс на три дня, чтобы проведенное в городе время не считалось отпуском.

Когда я сообщил Рэйфорду, что мы отправляемся в Реймс, у водителя загорелись глаза:

— Ради такого случая, лейтенант, мне придется гладко выбриться!

Он даже помыл машину, раздобыв воды из автоцистерн химзащиты. Мы, как смогли, привели себя в порядок и помчались в город, точно пара лис на цыплячий бал.

Выехав из штаба рембата в Пэре, мы направились вначале к Вербомону. Ударила оттепель, снег и лед по большей части растаяли. По обочинам дороги на Реймс, проходившей через Марш и Седан, громоздились подбитые машины — частью американские, но в основном танки и бронетранспортеры немецкой 2‑й танковой дивизии СС. В этой части Франции важнейшие шоссейные дороги прокладывались широкими и прямыми. Обсаженные тополями, они покрывались асфальтом, а в деревнях и небольших городах были вымощены гранитной брусчаткой. Я было подумал, что для тыловых коммуникаций такая дорожная сеть подходит идеально, но, к моему изумлению, дороги находились в отвратительном состоянии. Местами главное шоссе на сотню метров, а то и на полкилометра оказывалось совершенно разбито танковыми траками. Мы проезжали мимо многочисленных саперных бригад, которым в починке дорог помогали немецкие военнопленные и местные жители.

В Реймсе мы без промедления отправились на поиски интендантской автоколонны Джорджа. Мне не понадобилось даже заглядывать в записку с адресом, которую передал мне Сембера, — я давно заучил его наизусть: «Рю де Муазон, 32». Дом располагался в шикарном районе, среди прелестных городских особняков XVIII столетия. За оградами проглядывали ухоженные сады, как это часто можно видеть и в Англии. Номер 32 оказался самым высоким на всей улице зданием — трехэтажным. На сером гранитном фасаде выделялись рельефы, украшавшие перемычки между окнами и над парадным. Балкончики на верхних этажах были забраны коваными решетками. Если к выбору квартиры приложил руку Джордж, то это здание выбрал именно он — мой брат всегда предпочитал высший сорт. Мы оставили джип у парадного входа и вошли внутрь.

В прихожей пол был выложен черными и белыми плитками итальянского мрамора, стены — увешаны картинами французских мастеров и бронзовыми канделябрами. Я был впечатлен, особенно вспомнив сараи и стылые подвалы бельгийских ферм, где мне приходилось ночевать. Даже шато в Пэре, где разместился штаб роты, в сравнении с этим особняком выглядело бледно.

За конторкой в зале сидел какой-то капрал. Я спросил, на месте ли капитан Купер, и мне объяснили, что кабинет Джорджа находится на втором этаже, справа от лестницы. Я представился братом Джорджа и попросил не выдавать своего прибытия раньше времени.

Капрал усмехнулся и снял трубку:

— Капитан, вас хочет видеть какой-то потрепанный лейтенантик!

Он проводил меня на второй этаж, попутно объяснив, что прежде в особняке располагался французский дом терпимости для немецких офицеров. Стало понятно, почему стены до сих пор увешаны картинами, изображающими нагих дев в развратных позах.

Когда я заглянул в кабинет, Джордж читал. Он поднял голову, и на лице его отразилось изумление: он не знал даже, жив ли я еще, когда Сембера передал ему, что со мной все в порядке, шел еще ноябрь. Мы горячо обнялись и заговорили разом. Я рассказал, что Сембера передал мне его адрес и у меня выдался случай его навестить. Рэйфорд тем временем завязал знакомство с капралом. Джордж распорядился обеспечить моего водителя койкой, душем и чистой одеждой, а потом отвести в унтер-офицерский клуб и познакомить с обстановкой.

Мы же отправились к Джорджу на квартиру. Пришлось завернуть за угол и миновать несколько домов. Еще одно трехэтажное здание выходило на улицу сквозным коридором, соединявшим парадное с задним двором. У подножия винтовой лестницы на первом этаже разместилась огромная пузатая печь, труба от которой пронизывала все три этажа и выходила на крышу — очевидно, она и служила в доме основным источником тепла.

Джордж объяснил, что на первом этаже проживает глава семейства, мадам Фош, с мужем и тремя детьми. Два верхних этажа армия заняла под квартиры. Комната Джорджа находилась на третьем этаже и выходила окнами на задний дворик. К третьему часу беседы мы истощили наконец запасы новостей, пересказав друг другу все случившееся с нами за два последних года. Джордж показал мне фотографии моей племянницы Дотси — ей уже исполнился год. Я хорошо запомнил день ее рождения (3 ноября), потому что в тот день мы прибыли в Англию в 1943 году — за сутки до моего собственного дня рождения.

Вечером мы отправились в объединенный офицерский клуб. Следующие три дня я наслаждался обильной и хорошей кухней, коньяком и отличными винами. Рэйфорд, кажется, отменно сдружился с капралом, и вместе они потратили немало времени на достопримечательности Реймса. В итоге мы оба весьма сожалели, когда наша побывка подошла к концу. Для нас она стала глотком свежего воздуха во фронтовом запустении.

Глава 9. СНОВА В ГЕРМАНИЮ

Возвращение в Ахен

7 февраля дивизия вернулась, чтобы занять прежние позиции вокруг Ахена, в Штолберге, Маусбахе, Верте и Гастенрате — места, за которые мы так отчаянно сражались в ноябре. Тем временем 104‑я пехотная дивизия, закрепившись в этом районе, продвинулась на запад до берегов Рера под Дюреном.

Ремонтный батальон вновь расположился на резинотехнической фабрике Энглебурта в Ахене, где для работы мастерских хватало и строений, и мощеных площадок. Едва мы добрались до места, как группа связи ринулась на захват телефонной станции. Толстые бетонные стены и крыша делали ее самым безопасным местом на всей фабрике.

По сравнению со снегопадами и распутицей времен Арденнской кампании погода значительно улучшилась, хотя почва размокла от дождей. Большая часть танков расположилась в грязи посреди окружающих небольшие деревушки полей, но ремонтная рота 33‑го бронетанкового полка вернулась в Маусбах, где в центре городка было достаточно мостовых. Хотя дивизия находилась в радиусе досягаемости вражеской артиллерии, немцы, судя по всему, берегли боеприпасы, готовясь к нашему грядущему наступлению.

Здание дирекции фабрики Энглебурта даже по немецким меркам было роскошным — крупнейший производитель шин в стране трудился без остановки, поставляя немецкой армии покрышки для грузовых и легковых машин. Столь напряженный график вынудил фирму предоставить высшему руководству комфортабельные квартиры на территории самой фабрики. В каждой столовой стены были обшиты резными панелями, на столах — льняные скатерти, салфетки, хрусталь и серебряные блюда. За дверями находились спальня и ванная комната.

Группа связи вернулась на фабрику Энглебурта раньше, чем основная часть штабной роты, так что мои приятели Линкольн и Лукас в срочном порядке реквизировали скатерти, хрусталь и столовое серебро. Мы уже жили в этих помещениях до начала контрнаступления в Арденнах, знали о здешней роскоши и хотели удостовериться в том, что наша группа получит свою долю, прежде чем о своем безраздельном праве на апартаменты объявят полковник Маккарти и майор Лоуренс.

К тому времени мы разжились одной из огромных горелок, которые стояли на каждом немецком танке. Было похоже на то, что майбаховские движки V8 на низкооктановом бензине в холодную погоду заводились с исключительным трудом, и, прежде чем попытаться завести машину, немцам приходилось подогревать бензопровод горелками. Делать это приходилось с опаской — при малейшей протечке топлива они рисковали поджечь танк. Горелки, которые мы снимали с каждой подбитой немецкой машины, служили прекрасным товаром для обмена — они пользовались большим спросом как обогревательные приборы. Такая горелка давала струю пламени в 7—8 сантиметров поперечником и длиной метра в три и прогревала воздух в комнате за несколько секунд, особенно если немного покрутить вентиль, меняя длину факела. Причастившись роскоши, группа связи смотрела на жизнь с оптимизмом.

Торговля с врагом

Кроме того, на фабрике обнаружился запас немецкого шнапса и добрых французских вин. Группа связи озаботилась тем, чтобы получить свою долю. Как-то вечером, после роскошного ужина, мы решили повнимательней осмотреть здание. Крыло, в котором располагалась телефонная станция, было построено на нескольких уровнях. Наши помещения частично располагались под землей, и под ними скрывалось еще минимум два подвальных этажа с толстыми железобетонными перекрытиями и стенами. Само здание было настоящей крепостью!

В одной из комнат нижнего подвального этажа мы обнаружили гору немецких коробок с бумагами; некоторые были помечены, как мы решили, немецким аналогом штампа «совершенно секретно». Это естественным образом подогрело наше любопытство. Мы немедленно распаковали документы и принялись за чтение: нас, как офицеров материально-технического обеспечения, инструктировали в отношении сбора данных о вражеских промышленных технологиях.

Содержимое коробок меня шокировало. Судя по корреспонденции и деловым бумагам, сотрудничество между «Энглебуртом» и несколькими английскими фирмами между 1940 и 1943 годами шло самым обычным образом! Все бумаги были оформлены на английском и немецком языках и подшиты вместе. Становилось очевидно, что немцы и англичане размещали друг у друга заказы и производили оплату — судя по всему, через швейцарские банки. Я был потрясен, узнав, что в Англии нашлись бизнесмены, которые польстились на кровавые деньги, когда их соотечественники вместе с американскими союзниками сражались изо всех сил, сражались насмерть! Мы доложили о находке полковнику Маккарти. Осмотрев бумаги, тот доложил в отдел G5 (военную администрацию оккупированных территорий). Оттуда в ответ пришел приказ конфисковать документы и сохранять их до дальнейшего распоряжения. Через несколько дней в штаб явился какой-то штатский немец и потребовал провести его к командующему. Хотя незнакомец был одет бедно, как большинство гражданских в то время, его манеры и выправка давали понять, что немец хорошо образован. Незнакомец заявил полковнику Маккарти, что получил от военной администрации распоряжение вывезти документы из подвала.

Полковник почуял неладное. Он немедленно задержал немца и доложил в G5. Вскоре оттуда прислали пару военных полицейских, и немца увезли. Мы предположили, что он мог быть одним из бывших служащих компании и пытался вынести и уничтожить документы, прежде чем те попадут в комиссию по военным преступлениям. Чем закончилась эта история, я так и не узнал: покидая территорию фабрики Энглебурта, мы передали бумаги представителям военной администрации.

Западный фронт: 1 февраля 1945 года

К этому дню союзные силы находились практически на тех же позициях, что и 16 декабря, до начала Битвы за Выступ. Плотины в верхнем течении Рера были наконец захвачены, и вызванный поломками на шлюзах потоп схлынул. Теперь мы готовились к решительному наступлению на Германию.

В офицерских кругах множились слухи о планах грядущей кампании, и чем ниже были чины, тем больше летало слухов. Генеральный план предусматривал наступление по всему фронту, но основной удар должна была нанести 21‑я группа армий севернее Рура, форсировав Рейн. 1‑я армия должна была прикрыть южный фланг входившей в 21‑ю группу 9‑й армии, а 3‑я армия — наш. 6‑й группе армий оставалось закрепиться в Сааре и верховьях Рейна.

Все мы понимали, что в ходе Битвы за Выступ немцы потерпели катастрофическое поражение, хотя и ценой чудовищных потерь с нашей стороны. Также нам было известно, что до сих пор основные тяготы войны ложились на плечи русских. И хотя в последние месяцы на Восточном фронте наблюдалось некоторое затишье, было похоже, что сейчас русские вновь набирали темп наступления.

Многое из того, что происходило в то время, для младших офицеров не имело никакого явного смысла. По большей части командный дух прославленных подразделений основывается на доверии молодых солдат к командирам. В 3‑й бронетанковой дивизии это доверие было обоснованным — за редкими исключениями нам очень везло с офицерским составом. Но хотя в тот момент мы не знали об этом, между генералом Эйзенхауэром и фельдмаршалом Монтгомери существовало явственное соперничество. В Генеральном штабе было заранее решено, что основной удар на севере нанесет Монтгомери и его 21‑я группа армий. Эйзенхауэр согласился с этим планом неохотно. В то же время генерал Брэдли и его офицеры были попросту возмущены самонадеянностью британца, полагая, что со времени высадки в Нормандии большей частью успехов армия была обязана им.

Главнокомандующие войсками союзников отличались друг от друга настолько, насколько возможно. Монтгомери был осторожен и опасался переходить в наступление, если на его стороне не было подавляющего превосходства. Вместе с этим он был заносчив и беспрестанно пытался выпятить важность действий своей 21‑й группы армий. Полной противоположностью ему был Паттон — нахрапистый, привычный наступать в любых обстоятельствах. Этот генерал чувствовал себя в своей среде, когда его танковые колонны рвались вперед, развивая массированный прорыв. Однако для пехотных операций у Паттона не хватало терпения, и когда он оказывался не в силах добиться успеха немедленно, он бывал разочарован.

На Сицилии генералу Брэдли довелось служить под началом Паттона; однако тактический гений и неизменная трезвость суждений Брэдли побудили Эйзенхауэра назначить его командующим 12‑й группой армий. Из подчиненных Брэдли командующий 1‑й армией генерал Кортни Ходжес в годы Первой мировой служил рядовым пехотинцем, а затем поступил в Вест-Пойнт. Несгибаемое упорство помогло ему подняться с низов до поста командующего армией. Лишенный паттоновского блеска, он завоевал беспредельную преданность и уважение подчиненных спокойной рассудительностью. Более чем любой другой командующий армией, Ходжес владел максимально эффективными способами совместного боевого применения бронетанковых и усиленных танковыми батальонами резерва ГШ[68] пехотных дивизий. Боевые достижения всегда скромного, никогда не стремившегося к лишней известности Ходжеса были несравненны, хотя и мало известны широкой публике.

Один из ключевых принципов военного ремесла заключается в том, что наибольшие потери несет та часть, которая столкнулась с самыми мощными подразделениями противника, но в то же время именно она имеет возможность в случае успеха нанести врагу наибольший урон. 1‑я армия понесла больше потерь, чем любая другая армия в американских войсках, и причинила немцам наибольший урон. Она же захватила в плен и наибольшее число вражеских солдат.

В сентябре 1944 года на основе закаленных в боях дивизий 1‑й армии была развернута 9‑я армия генерала Симпсона. До сражения в Арденнах она составляла часть 12‑й группы армий, а затем ее приписали к 21‑й группе армий фельдмаршала Монтгомери. 6‑я группа армий генерала Деверса, включавшая 7‑ю американскую и 1‑ю французскую армии, высадилась на южном побережье Франции и оттуда наступала на север, в направлении Вогезов и Саара. 1‑я французская армия неплохо проявила себя непосредственно в боях с немцами, однако ее командиры настолько были озабочены местом Франции в истории, что постоянно ввязывались в политические диспуты как с Деверсом, так и с Эйзенхауэром.

Трудности с боеприпасами

В эти дни шло поспешное накопление сил к завершающему штурму. Я тратил немало времени, мотаясь между фабрикой Энглебурта в Ахене и расположением ремроты 33‑го бронетанкового полка в Маусбахе. Как-то раз майор Джонсон из Маусбаха пожаловался мне, что в одном из танков 2‑го батальона 76‑мм снаряды к пушке плохо держатся в расположенной под башней укладке для боеприпасов главного калибра. По его словам, от этой проблемы страдали и другие танки, но обнаружить ее причин еще никому не удалось.

Боеприпасы хранились на раме, снарядом внутрь, так что гильза выступала наружу, и ее было удобно вытаскивать. Закраину гильзы удерживали на месте небольшие пружинные защелки, не позволяющие унитарному выстрелу сдвинуться с места. Но по какой-то причине, стоило танку затормозить, как снаряды высыпались из креплений. В результате стоило только капсюлю наткнуться на острый предмет, как мог последовать взрыв.

Рама для боеприпасов главного калибра представляла собой сборный алюминиевый ящик размерами приблизительно 75 × 75 × 60 сантиметров. Внутри его в несколько рядов располагались трубки сечением 76 миллиметров, в которых помещалось 34 выстрела к танковой пушке. Хотя спереди коробку для боеприпасов закрывали откидные дверцы из 6‑миллиметрового бронелиста, при открытых дверцах закраины гильз должны были удерживаться защелками.

Должно быть, ремонтная бригада отнеслась к делу спустя рукава, потому что причина неполадок стала мне очевидна сразу же, стоило мне забраться в танк и осмотреть переднюю поверхность рамы. Оказалось, что боеукладка этого конкретного танка заключала тридцать снарядов калибра 76 мм и четыре бутылки французского коньяка. Экипаж машины решил, что лучшего места для хранения запасов выпивки им не найти. Поперечник коньячной бутылки чуть превосходил диаметр снаряда. В трубку она входила свободно, но защелки при этом раздвигались сверх предела. Пружина слабела и не могла больше удерживать унитарный патрон при торможении. При плановых проверках танкисты успевали вытаскивать коньяк и заменять бутылки 76‑мм снарядами, но при моем появлении они не ожидали новой инспекции. Мы заменили защелки, и проблема была исправлена.

В то же время, когда я начал внушение, танкисты нашли оправдание своему поступку: «Против немецких танков от наших снарядов все равно никакого проку. А так, если припечет, забьешься за дом, откупоришь коньячку — и хоть на душе полегчает».

Я не мог не согласиться с трагической иронией, содержащейся в словах танкистов. Конечно, экипаж получил взыскания от ротных офицеров, а майор Джонсон издал приказ о запрете подобной практики, но, невзирая на серьезную угрозу, которую она представляла жизням танкистов, эта практика едва ли прекратилась полностью.


Капитан Бен Уайт, офицер по ремонту 391‑го из состава дивизиона полевой артиллерии, который обыкновенно придавался Боевой группе Б, пожаловался мне, что у его 105‑мм гаубиц начались проблемы со снарядами. Хотя дивизия была снята с передовой, ее батареям приходилось время от времени вести огонь в поддержку 104‑й пехотной дивизии, которая удерживала позиции вдоль реки Рер под Дюреном.

Пороховая камора в казенной части 105‑мм гаубицы высверливается по нескольким диаметрам. Начальная часть каморы рассверлена на конус для удобства заряжания. Поперечник этой ее части должен быть достаточно велик, чтобы гильза свободно входила в камору, и в то же время достаточно мал, чтобы позволить стенкам гильзы разойтись при выстреле, обеспечивая обтюрацию (закупорку канала) и не давая выхода пороховым газам.

Перед гильзовой частью каморы находится свободное пространство — его поперечник меньше, чем диаметр гильзы, а размеры позволяют поместиться ведущему пояску снаряда. На следующих 5 сантиметрах камора опять рассверлена на конус так называемым снарядным входом: кпереди от ведущего пояска снаряд удерживают поля нарезки, а поперечник каморы уменьшается, пока не становится равен диаметру центрирующего утолщения (иначе говоря, калибру снаряда). Поля нарезки представляют собой, по сути, спирально закрученные выступы шириной приблизительно в 6 миллиметров, разделенные такой же ширины канавками и покрывающие всю внутреннюю окружность ствола. Глубина нарезки составляет приблизительно 3 миллиметра, а поперечник ствола в свободном пространстве изменяется на протяжении примерно 4 сантиметров. Нарезка ствола выполняется протяжкой через пушечный ствол специального дорна.

При подрыве порохового заряда сила взрыва толкает снаряд вперед, и мягкая кромка ведущего пояска врезается в снарядный вход. Этим создается обтюрация впереди гильзы и в то же время придается вращательное движение снаряду, увеличивая стабильность его траектории при выходе из ствола. Естественно, что снарядный вход, самая важная часть ствола, снашивается в наибольшей степени. Помимо расстрела, то есть механического износа под давлением ведущего пояска, снарядный вход подвергается и разгару, то есть коррозии под действием высокой температуры и давления пороховых газов. Кроме того, на него также оказывает химическое воздействие фульминат ртути, который используется в капсюлях. Точечная коррозия еще более ослабляет поля нарезки в снарядном входе — до такой степени, что они стираются в стволе на протяжении десятка сантиметров. В этом случае ведущий поясок проминался недостаточно, а это, в свою очередь, приводило к тому, что терялась обтюрация и снаряд вылетал из ствола по не вполне прямолинейной траектории. В некоторых случаях ведущий поясок был поврежден настолько сильно, что его при выстреле срывало, и снаряд начинал кувыркаться в полете, теряя высоту и скорость. Это могло привести к тому, что снаряд мог недолетом поразить наших же солдат.

При осмотре выяснилось, что стволы всех до единого орудий 391‑го дивизиона полевой артиллерии находились в ужасном состоянии. В некоторых случаях нарезка была изношена на глубину 30, а то и 45 сантиметров! Я немедленно доложил об этом майору Аррингтону. Лейтенанты Ниббелинк и Линкольн отчитались, что сходная ситуация сложилась и в 67‑м и 54‑м дивизионах полевой артиллерии. При тщательном осмотре во всех случаях выяснилось, что стволы пушек крайне изношены и требуют замены. Майор вызвал капитана Семберу и потребовал немедленно запросить 54 ствола к пушкам калибра 105 мм. Но в отделе снабжения армии решительно отказались поверить нашим сообщениям, что стволы орудий действительно настолько изношены. Капитану Сембере заявили, что в дивизию направят «специалиста» по орудийным стволам из арсенала Рок-Айленд, в чине первого лейтенанта. Когда Сембера представил инспектора курьерской группе, я сразу его узнал, хотя и не был в то время уверен, что он узнал меня тоже. Вскоре мы отлично сработались. Прибывшим к нам лейтенантом оказался Джо Дортман, с которым мы на Абердинском полигоне вместе проходили курсы СПОР на летних сборах в 1939 году. Он был немного чудной, погруженный в учебу, страшно наивный парень и послужил нам мишенью для многих розыгрышей. По нынешним меркам, его бы назвали «ботаном». Я пересказал Линкольну и Ниббелинку историю, которая случилась со мной и Дортманом в Абердине, но попросил не болтать об этом — очень уж мы хотели выбить для дивизии сменные орудийные стволы.

Тем летом на Абердинском полигоне собралось полторы сотни кадетов артиллерийско-технической службы с девяти разных курсов СПОР. Нас перетасовали, чтобы мы успели перезнакомиться с товарищами из других университетов. Трое моих соседей по палатке приехали из Университета штата Калифорния в Беркли, из Университета Цинциннати и из Корнелльского; мой приятель Барнетт из соседней палатки прибыл из Технологического университета Джорджии. Дортман тогда учился в Мичиганском технологическом институте и жил через несколько палаток от нас. На всякий вопрос инструктора во время занятий у него первого находился верный ответ. Кроме того, он был весьма самонадеян и скоро начал здорово действовать на нервы всем нам.

В столовой нас разместили за столами по восемь мест каждый, и так вышло, что Дортман оказался за одним столом со мной и Барнеттом. Днем график занятий у нас был очень плотный: утром мы слушали лекции, а после ланча, разбившись на небольшие группы, посещали различные участки полигона. События учебного дня служили хорошей пищей для вечерних бесед.

Как-то вечером Барнетт полюбопытствовал, чем я занимался в тот день.

— А, — ответил я, чуть усмехнувшись, — нас водили в крысиный питомник на южном краю полигона.

Барнетт подмигнул мне в ответ:

— Ого! И чем они там занимаются?

— Кто-то сумел вывести породу особо башковитых крыс, — отозвался я, — и теперь их сурово натаскивают.

— Да на что же, — возмутился Дортман, — можно натаскивать крыс?

Я поднял ставки:

— Крыс используют для чистки стволов противотанковых пушек перед стрельбами.

— Что значит — используют для чистки? — переспросил Дортман.

Было похоже, что он готов клюнуть, поэтому я немедленно продолжил:

— В общем, вывели специальную породу белых крыс — их разводили специально под определенный вес, размер, цвет и особенно качество шерсти. Взрослых крыс тренируют в разных лабиринтах, чтобы те научились выполнять команды. А уже натасканных окунают в чистящий раствор и засовывают в казенник 37‑миллиметровки. К дулу пушки солдат подносит кусок сыра. Крыса пытается добраться до сыра и по пути тщательно чистит изнутри ствол, оттирая его от нагара и космолиновой смазки. Прежде чем крыса добежит до дула, солдат убирает сыр, и крыса плюхается в свежую ванночку с раствором, а потом ее снова загоняют в казенник. Иной раз требуется два-три прохода, чтобы отмыть ствол, — если, конечно, крыса не успеет ухватить кусок сыра. Если солдат не успеет отдернуть приманку от дула, животное застрянет и, покуда не сгрызет свою добычу, уже никаких пушек чистить не станет! А вот если крыса выполнит задание до конца, то она получит сыр уже как награду.

Дортман выслушал меня с ошеломленным видом. Я и сам малость обалдел при мысли, что мою байку приняли всерьез. Так нагло я еще в жизни не врал!

Наши соседи по столу, кажется, готовы были уже лопнуть со смеху. Я решил, что нужно срочно разрядить обстановку, и продолжил:

— Помнишь, на прошлой неделе нас водили на стрельбы из большой 14‑дюймовки? А знаешь, Дортман, как ее чистили после этого? Для этого у них есть особая порода кроликов, только вместо сыра под дулом орудия подвешивают пучок морковки. Мне рассказывали, что на то, чтобы отчистить ту пушку, ушло 6 кроликов и 110 кило морковки!

Последняя фраза была, кажется, лишняя — Дортман, по-моему, догадался, что его разыграли. Несколько дней после этого он ходил надутый и шарахался от меня, решив, должно быть, что я ума лишился. Помирились мы, однако, еще до того, как покинули лагерь, и расстались уже добрыми приятелями. С тех пор я не встречался с Дортманом, пока он не прибыл к нам осматривать артиллерийские орудия.

Как только Дортман приехал в расположение 391‑го дивизиона, я отвел его к Бену Уайту, и мы вместе отправились на одну из батарей, чтобы осмотреть пушки. Дортман привез с собой специальное смотровое зеркало, представляющее из себя телескопическую трубку из нержавеющей стали с поворотным зеркальцем на конце, вроде того, каким пользуются зубные врачи, только побольше. Выдвинув стальную рукоятку до конца, Дортман мог обследовать нарезку ствола на всем ее протяжении.

Ведущий поясок в каморе первой же осмотренной нами пушки был изъеден коррозией, поля нарезки сорваны кусками на протяжении 45 сантиметров. Было очевидно, что ее ствол подлежит замене.

Дортман не мог поверить своим глазам. Он попросил показать ему журнал стрельб. При каждом орудии числился журнал, куда расчет записывал число сделанных за день выстрелов и мощность пороховых зарядов. Даже после особенно мощного артналета по остаткам вполне можно был определить, сколько было сделано выстрелов. Хороший старшина орудийного расчета вносил данные в журнал без проволочек, так чтобы в любой момент можно было получить представление о состоянии орудийного ствола.

Орудия калибра 105 мм использовали выстрелы раздельного заряжания. Это значило, что латунная гильза и снаряд поставлялись отдельно. Метательный заряд включал в себя 7 отдельных картузов, каждый из которых являл собой мешочек бездымного пороха. В зависимости от расстояния до цели расчет мог использовать от семи до одного картуза, просто вытаскивая ненужные мешочки из гильзы. Поскольку данные об этом ежедневно заносились в журнал стрельб, можно было без труда рассчитать число сделанных «условных выстрелов», по семь пороховых зарядов каждый.

— Эти орудия, — заявил Дортман, изучив журнал, — рассчитаны на 7500 условных выстрелов, и до этого числа им еще далеко. Какого черта вы делаете со стволами?

— Лейтенант, — отозвался старшина расчета, — вы же знаете, что этот норматив, 7500 условных, составлялся из расчета четыре выстрела в минуту. А мы, когда припрет, делаем в минуту не меньше десяти!

Дортман вначале не поверил, что орудие может стрелять в таком темпе, но несколько проведенных при нем артналетов по запросам 104‑й пехотной дивизии вполне его убедили. Стволы остальных орудий находились в столь же, если не более, плачевном состоянии. Дортман пообещал капитану Сембере, что порекомендует армейскому руководству немедленно заменить все орудийные стволы.

Уже при отъезде Дортман, немного расслабившись, с улыбкой заметил мне:

— Знаешь, Купер, я не забыл, как вы с Барнеттом втирали мне очки про белых крыс!

Я немного перевел дух и признался, что на протяжении всей инспекции сидел как на иголках и надеялся, что мне не припомнят старые грехи. Но когда Дортман уже отъезжал в штаб 1‑й армии, я, не удержавшись, оставил последнее слово за собой:

— А знаешь, если бы мы загнали в наши гаубицы по паре белых крыс, они бы, наверное, выползли наружу полосатые, точно тигры!


Выезжая из штаба VII корпуса в Эупен, я заметил поблизости от своего джипа двоих мальчишек. Одна из величайших трагедий войны — судьба детей. Эупен лежал на границе и за последние 30 лет четырежды переходил из рук в руки. Здешние дети уже начинали путаться, на чьей они стороне. Мне показалось, что старшему мальчишке лет восемь, а младшему — четыре, и я решил, что они братья. Обычно здешняя детвора болтала и по-французски, и по-немецки, да и на английском знала пару слов. Я понял, что меня решили растрясти.

— Avec vous du chocolat? (У вас не найдется шоколада?) — спросил старший.

Младший выпалил что-то про Schokolade (то же, но по-немецки). Старший понимал, что бельгийцы и американцы — на одной стороне, а младший, родившийся в годы немецкой оккупации, понятия не имел о сторонах: он был немцем и гордился этим.

— А вы бельгийцы или немцы? — спросил я.

— Мой Belgique, — торопливо ответил старший.

— Мой Deutsch, — упрямо повторял младший, — мой Deutsch!

— Non, non, он mon frère, он Belgique, как мой! — поспешно перебил его брат.

Малыш только мотал головой и несгибаемо твердил, что он немец. Меня уже пробирал смех, и я не мог продолжать игру. Рэйфорд тем временем добыл пару шоколадных батончиков, и мы разделили их между мальчишками поровну. Когда мы сели в джип и уже отъезжали, я заметил, как старший толкнул братишку локтем. Оба помахали нам и крикнули вслед: «Vive l’Amérique!»

В войну дети взрослеют быстро…


Слабости наших «Шерманов» становились все более очевидны для непрерывно редеющих экипажей. Танкисты всеми возможными силами пытались укрепить лобовую броню. На ней хранили запасные траки и катки, но этого было явно недостаточно. Часть экипажей навешивала на броню мешки с песком, другие использовали для этого бревна и мешки с песком, увязанные проволочной сеткой. На брошенном цементном заводе в Штолберге танкисты продолжали заливать броню бетоном.

Хотя особой пользы от этих мер не было, я уверен, что на боевой дух экипажей они действовали самым благотворным образом. Защитить от снарядов мог разве что бетон, но польза уравновешивалась в этом случае повышенной нагрузкой на передние катки, здорово снижавшей скорость танка. Но танкисты полагали, что дополнительная защита этого стоит, — словно утопающие, они цеплялись за каждую соломинку в отчаянных попытках выжить.

Прибывают первые танки новой модели М26

В первую неделю февраля майор Аррингтон вызвал нас, троих офицеров связи, чтобы сообщить приятную новость: в ближайшие дни мы должны были получить первую партию тяжелых танков М26 «Першинг», кадры съемок которых нам показывали в сорок четвертом на полигоне в Тидворт-Даунс. Хотя сведения о новом танке были ограничены, майор пересказал нам все, что знал сам, и потребовал проинструктировать танковые части.

Нам очень не хотелось совершить ту же ошибку, какую мы уже допустили в отношении «Шерманов». Перед высадкой в Нормандии мы простодушно уверяли танкистов, что «Шерман» — танк намного лучший, чем это потом оказалось на самом деле, в реальных боях. Отчасти это делалось из-за ошибочной информации, которой нас потчевали, отчасти — из-за нашего сугубого невежества.

«Першинг» стал первой совершенно новой моделью основного танка американской армии в годы Второй мировой. Как средний М3 с его устанавливаемой вне башни пушкой калибра 75 мм, так и М4 «Шерман», на котором та же короткоствольная пушка была установлена во вращающейся башне, создавались на основе ходовой части старинного среднего танка М2, разработанной еще в конце 20‑х и начале 30‑х годов на Абердинском полигоне. «Першинг» же представлял собой совершенно новую конструкцию, для которой было разработано собственное шасси. Танк получился длиннее, шире и ниже, чем М4, и весил больше: около 47,5 тонны по сравнению с 34‑тонным «Шерманом». Невзирая на это, более широкие и длинные гусеницы позволяли ему развивать давление на грунт, составляющее лишь от 0,21 до 0,28 кг/см², в то время как у «Шермана» этот показатель доходил до 0,49 кг/см². Это означало, что М26 был способен преодолевать неровные, заболоченные участки местности, где «Шерман» застрял бы. Гусеницы «Першинга» опирались на широкие, перекрывающиеся катки, подвешенные на торсионах. Это была старая конструкция Кристи[69], разработанная в Америке около двадцати лет назад и уже принятая и немцами, и русскими. Система Кристи позволяла использовать более широкие траки, а торсионная подвеска гасила колебания лучше, чем пружинная подвеска на «Шерманах». На высокой скорости это давало лучшую проходимость на пересеченной местности, а увеличенная амплитуда колебаний подвески вдобавок обеспечивала лучшее сцепление с грунтом при подъеме на крутые склоны или на бездорожье. Подвеска системы Кристи использовалась и на всех последующих моделях американских танков.

Для нас «Першинги» служили ближайшим аналогом немецких «Пантер». Танк имел лобовую броню из литой стали толщиной в 75 миллиметров, наклоненную под углом в 45°, в то время как «Пантера» — 88 миллиметров катаной брони, наклоненной под углом чуть меньше 38°, то есть угла, при попадании под которым бронебойный снаряд должен был обычно рикошетировать.

Во времена, когда я проходил курсы СПОР для офицеров артиллерийско-технического снабжения, среди экспертов шли серьезные споры о сравнительных достоинствах литой и катаной брони. Американские металлурги, отстаивавшие преимущества литой брони, заявляли, что она может иметь более гомогенную структуру, и снаряд, пробивая ее, будет вызывать деформационное упрочнение, что может ограничить глубину его проникновения. Сторонники же катаной брони утверждали, что прокатка ориентирует в соответствующем направлении высокоустойчивые в отношении прочности на разрыв зерна металла. Затем поверхность броневых листов могла подвергаться цементации, что в сочетании с растянутыми зернами высокопрочной стали в толще плиты повышало качество брони.

Я, не будучи экспертом, мог основывать свои выводы только на собственных наблюдениях подбитых в боях танков. Из более чем тысячи выведенных из строя машин, как американских, так и немецких, я не припомню ни единого случая, чтобы снаряд калибра 75 мм или большего начал пробивать броню, но застрял бы в ней. Литая броня американских танков выдерживала попадание бронебойных пуль и снарядов малого калибра — калибров от 7,62 до 37 мм. Однако если 75‑мм или более крупный снаряд начинал пробивать броню, он прошивал ее уже насквозь.

Первый же танк, поступивший на наш СПАМ при Эреле в Нормандии, был подбит немецкой 75‑мм противотанковой пушкой PAK 41[70]. Снаряд ударил в верх башни перед командирским перископом под углом не более 15—20 градусов. Тем не менее он пробил 63 миллиметра брони и пропахал полуметровую борозду в крыше башни, в конце сужавшуюся до четырех сантиметров. Фонтан осколков ударил внутрь башни, убив командира танка. Меня при виде этого зрелища поразила мощь немецких противотанковых орудий. Хотя башни «Шерманов», как и корпуса некоторых ранее выпущенных машин, были литыми, обычно корпуса делались из катаной брони.

В целом немецкие «Пантеры» и наши «Першинги» имели сравнимую толщину бортовой и кормовой брони, если не считать того факта, что немцы использовали катаную броню, а мы — литую. А вот сверху «Першинг» прикрывало от 12 до 25 миллиметров брони, в то время как броня на крыше «Пантеры» едва достигала 7 миллиметров в толщину[71]. Башня М26 была оснащена гидравлическим поворотным механизмом, намного превосходившим ручной, который стоял на «Пантерах»[72]. Кроме того, на «Першингах» устанавливался гиростабилизатор орудия, компенсирующий качание ствола, что позволяло танку вести огонь на ходу. На «Шерманах» и легких танках М5 ставилась такая же система, но наши танкисты пользовались ею с неохотой, предпочитая вести огонь только из неподвижного положения. Бывали, однако, случаи, когда экипаж «Шермана» успевал сделать два-три выстрела по «Пантере», пока та наводила орудие. Но при этом, если только снаряды «Шермана» не попадали в борт или корму «Пантеры», первого же ее выстрела хватало, чтобы вывести «Шерман» из строя.

Устанавливаемое на «Першингах» орудие М1 калибра 90 мм стреляло тяжелыми снарядами, но имело относительно невысокую дульную скорость — около 840 метров в секунду. 75‑миллиметровка «Пантер» имела дульную скорость на 100—120 м/с больше и, вероятно, несколько превосходила наше орудие по пробивной способности. Был случай, когда 90 мм снаряд орудия М1 ударил в лобовую броню «Пантеры» с расстояния менее 275 метров, но срикошетировал.

Двигателем на «Першинге» был рядный «форд» мощностью 550 лошадиных сил. Он давал лучшее соотношение мощности к весу, чем «майбах» со схожими характеристиками, стоявший на более тяжелых «Пантерах». «Майбах» был хорошим двигателем, но немцы вынуждены были использовать настолько низкооктановый бензин, что завести двигатель в мороз становилось трудно — потому-то на немецких танках и имелись горелки. Высокая удельная мощность делала «Першинг» более подвижным и быстроходным, чем его противник. В целом оба танка были примерно равны по силам, но подвижность «Першинга» отчасти нейтрализовывало то обстоятельство, что «Пантеры» часто вели огонь из неподвижного положения, подчас врытые в землю, в то время как «Першинги» обычно вели наступательные бои.

Из первых двадцати танков М26, прибывших на европейский театр военных действий, половина поступила во 2‑ю бронетанковую дивизию и половина — в 3‑ю бронетанковую. Мы выделили по пять машин каждому из наших бронетанковых полков.

После тщательного осмотра мы загнали один из новеньких «Першингов» на холм под Маусбахом и провели предварительные стрельбы. Передовые наблюдатели установили дальномеры и выбрали несколько мишеней на расстоянии в полтора километра от нас — в Дюрене, на другом берегу Рера. В качестве меры предосторожности мы протянули от носовой части машины ленты, расходящиеся под углом примерно в 45° и тянущиеся метров на тридцать назад и в стороны. Как и 76‑мм пушка «Шермана», 90‑мм орудие нового танка было оснащено дульным тормозом: тяжелой стальной отливкой, надетой на дуло орудия. В центре дульный тормоз имел отверстие с поперечником, равным калибру ствола, а по обе стороны — отражатели, отводившие пороховые газы назад и в стороны и компенсирующие таким образом отдачу при выстреле. Поскольку пространство в танковой башне ограничено, откат пушки при выстреле не может превышать 23—30 сантиметров. Это обеспечивается наличием дульного тормоза.

Человек, заступивший за эти ленты, рисковал не просто разрывом барабанных перепонок — сила взрывной волны могла и убить. То же относилось и к выстрелу из 76‑мм орудия «Шермана», но повышенная мощность 90‑мм пушки значительно усиливала эффект. Хотя наши танкисты об этом знали, мы приняли все меры, чтобы не пострадали и бойцы из других дивизий.

Фронт по реке Рер

На противоположном берегу Рера, за Дюреном, лежали поля. Местность на первый взгляд казалась идеально проходимой для танков, однако эти открытые просторы предоставляли превосходные сектора обстрела окопанным и замаскированным немецким танкам и противотанковым орудиям. У противника было два месяца на подготовку этих позиций, и немцы отлично поработали. Траншеи длиной от 20 до 60 метров тянулись зигзагами в несколько рядов, прикрывая друг друга. Между ними располагались окопы для двоих-троих бойцов, в которых размещались пулеметные и минометные гнезда, а также многочисленные заглубленные позиции для универсальных 88‑мм орудий, самоходок и танков. Боевая техника была расположена таким образом, что лобовая атака на любую из машин попадала под фланкирующий огонь со стороны двух соседних, находящихся левее и правее. Дальше в тылу располагались пустующие покуда капониры, которые могли занять оттесненные с передовых позиций танки и самоходки.

Кроме того, между траншеями и противотанковыми позициями были созданы бессчетные минные поля. К этому времени немцы сообразили, что американские танки обычно пытались обойти опорные пункты с флангов по пересеченной местности, — и обеспечили себе надежный минный заслон со всех направлений. В некоторых местах противник размещал минные поля позади собственных передовых траншей, так что, прежде чем взяться за разминирование, нашим саперам приходилось вначале иметь дело с немецкой пехотой. С подобной тактикой мы уже столкнулись при штурме высоты 287 под Штолбергом в ходе ноябрьского наступления. Следует также отметить, что разлившийся Рер в это время понемногу возвращался в свои берега, хотя почва близ реки оставалась еще размокшей.


Удерживая укрепленные позиции, американские и немецкие войска действовали диаметрально противоположным образом. Американцы стремились к наибольшей гибкости, практически непрерывно маневрируя, отправляя разведчиков на захват пленных и в то же время пытаясь ввести противника в заблуждение относительно собственных намерений. Немцы же быстро опускались до рутины, действуя строго по плану и графику. Их предсказуемость, без сомнения, избавила нас от множества жертв.

Мне был известен случай, когда бойцы 104‑й дивизии удерживали позицию на крыше двухэтажного дома в тридцати пяти метрах от западного берега Рера, в самом Дюрене. На таких позициях обычно находилось двое снайперов, которые менялись по скользящему графику. Это значило, что каждый из них первую половину отведенного срока проводил с тем бойцом, который уже освоился на этой позиции, а вторую — с только что прибывшим на смену. Как-то раз, ближе к вечеру, на позицию прибыл новый боец. Его старший товарищ тут же поинтересовался, первый ли раз его напарник на передовой. Новичок объяснил, что его только что перевели из Коммзоны и он просто-таки горит желанием идти в бой. Старший пообещал, что тот понюхает пороху, и очень скоро. Он указал, где расположены немецкие позиции, и предупредил, что, хотя время от времени противник ведет беспокоящий огонь из пушек и минометов, в половине седьмого он выпустит несколько мин прямо по их позиции.

— Откуда ты знаешь, что в полседьмого? — спросил сбитый с толку новичок.

— А они всегда стреляют в полседьмого. Хоть часы по ним выставляй.

Ветеран показал новичку, куда прятаться при обстреле, и посоветовал, если припечет, просто следовать его примеру. Он объяснил, что по опыту знает, что немецкий 81‑мм миномет имеет низкую дульную скорость и большой угол возвышения. Звук взрыва движется по прямой быстрее, чем летит мина, так что солдат может услышать выстрел прежде, чем мина упадет ему на голову. В зоне поражения, и только в ней, хлопок выстрела напоминает звук, с каким пробка вылетает из бутылки шампанского. Если пехотинец слышит такой хлопок, значит, в него выстрелили из миномета и у него осталось две-три секунды на то, чтобы укрыться. А хороший солдат за это время может убежать весьма далеко!

Действительно, в половине седьмого вечера начался минометный обстрел. Первые несколько мин упали на баррикаду по правую руку от здания. А когда раздался такой звук, как будто из бутылки шампанского вылетела пробка, ветеран заорал «Пошли!» и помчался вниз по лестнице, ведущей в подвал; новичок последовал сразу за ним.

Мина ударила в высокий бруствер на краю крыши, и взрывная волна прошла над головами обоих. Но когда ветеран уже добежал до нижней ступеньки, сверху на него обрушилось что-то сокрушительно тяжелое. Он рухнул на пол, потеряв каску и выпустив из рук оружие, и не сразу сообразил, что на него свалился наступавший ему на пятки новичок.

— Ты как, живой? — гаркнул ветеран, пытаясь перевести дух.

— В этот раз ты меня обошел, — твердо ответил новичок после короткой паузы, — но теперь я знаю дорогу!

Бомба вместо матраса

В ночь на 22 февраля, за день до начала наступления, Королевские ВВС провели массированный авианалет на Бердорф, Элсдорф и Нидерауссен — основные укрепленные населенные пункты на пути к Кельну. Обычно британские ночные налеты начинались с того, что бомбардировщики «Москито» сбрасывали с небольшой высоты сигнальные ракеты, обозначая цель. За ними следовали бомбардировщики с зажигательными бомбами. Поскольку цели бомбежек находились всего в 25—30 километрах от Ахена, мы вышли на крышу, чтобы посмотреть на налет. Хотя на каждую цель шла своя колонна самолетов, потребовалось более часа, чтобы тысяча бомбардировщиков сбросила свой груз. Идущие в голове колонн машины сбрасывали зажигательные бомбы, а следующие за ними сыпали на возникшие очаги пожаров уже фугасные бомбы.

Немцы существенно усилили свою противовоздушную оборону. Помимо окружающих плацдарм позиций 88‑мм зениток они располагали многочисленными батареями 40‑мм зенитных орудий «бофорс»[73] и 20‑мм «эрликон». Прожектора пробивали мутное небо слепящими лучами. Зрелище бушующих пожаров, тысяч алых трассеров, сходящимися в зените струями бьющих в небо, перекрестьев прожекторных лучей и грохочущих взрывов 88‑мм снарядов было потрясающим. Все это выглядело так, будто с какой-то чудовищной, сатанинской новогодней елки опадали игрушки смерти и погибели.

Когда авианалет завершился, мы двинулись обратно к лестнице рядом с лифтовой будкой.

— Осторожно, Купер! — внезапно рванул меня за рукав лейтенант Линкольн, мой приятель. — В дырку провалишься!

Глянув под ноги, я обнаружил в крыше дыру диаметром сантиметров в сорок. Мы отправились вниз посмотреть, откуда она взялась. На третьем этаже в полу зияла такая же дыра, на втором и первом — тоже. В подвале мы обнаружили в полу совершенно такое же округлое отверстие, по ровным, острым краям которого было очевидно, что падающий предмет пробил пол с огромной скоростью.

Припомнив, чему меня учили на саперных курсах, я рассудил, что это должна была быть неразорвавшаяся американская 227‑килограммовая авиабомба, и в землю она ушла не меньше чем на 5—10 метров. Несомненно, она пролежала под фундаментом дома со времен октябрьских бомбежек. Во дворе уже лежало несколько неразорвавшихся американских бомб. Находиться с ними рядом было чрезвычайно опасно; солдатам было приказано по возможности избегать их, оставив разминирование саперным командам. Но одно дело — работать рядом с неразорвавшейся бомбой, и другое — когда такая же бомба прячется в фундаменте дома, где вместе с тобой ночует еще две сотни человек. Как единственный в ремонтном батальоне офицер, посещавший саперные курсы (точнее, как раз курсы по разоружению бомб), я счел себя обязанным немедленно доложить о находке полковнику Маккарти. Выслушав меня, тот распорядился держать рот на замке — утром мы должны были покинуть здание, а до того времени полковник не желал создавать паники.

Мы с Линкольном рассудили, что он прав. В конце концов, бомба пролежала в доме пять месяцев и под ним же лежала, когда мы в первый раз заняли фабрику перед Битвой за Выступ. Из тысяч американских бомб, вываленных на Ахен в ходе наступления в сентябре-октябре, неразорвавшимися по городу валялось не меньше сотни. Если бы мы попытались ночью перебазировать батальон на другую позицию, неразбериха вышла бы немалая, а наткнуться на неразорвавшуюся бомбу (и хорошо, если одну) можно было и на новом месте.

На следующее утро мы без дальнейших сложностей съехали. Потом, когда война будет закончена, немецкие военнопленные под присмотром американских саперов займутся обезвреживанием неразорвавшихся бомб. Что ж, по крайней мере, им не приходилось волноваться, что под взрыватель окажется заложена мина-ловушка, как это делали сами немцы на бомбах, которые сбрасывали на Лондон.

Новые карты Германии

Когда мы в сентябре впервые вступили на немецкую землю, то продвигались вперед так быстро, что у нас закончились карты. Следуя за танковой колонной, мне не раз приходилось набрасывать маршрут восковым карандашом на пластиковой папке для карт. Я очень старался не стереть ненароком пометки — только на них можно было положиться, когда мы возвращались ночью в тыл дивизии, за полсотни километров от передовой.

Захватив Льеж, мы обнаружили там немецкую картографическую фабрику, работавшую на полную мощность. Ее заняла группа военных топографов, относившихся к войскам связи, и фабрика начала производить карты уже для нашей армии. С этого момента мы получали свежие карты перед каждой серьезной операцией.

Перед началом наступления нам выдали набор карт, покрывающий всю долину Рейна до самого Кельна и дальше — через Центральную Германию до Берлина. После этого нам всем стало ясно, что предстоит крупная операция, окончательный штурм, призванный сокрушить немецкую армию и выйти на соединение с русскими где-то посреди Германии.

Картографическая группа войск связи в Льеже так здорово поработала, снабжая нас свежими картами, что скоро у них закончилась бумага. На военные карты идет лишь высококачественная, плотная бумага, и поскольку в наличии оставались десятки тысяч новеньких немецких карт, топографы принялись печатать наши карты на обороте вражеских. Это позволило справиться с дефицитом, и каждый курьер получил полный набор карт, стянутых в один тяжелый рулон. Развернув свой, я расстелил карты на капоте джипа и сперва начал раскладывать их по масштабу: отдельно 1:125 000, 1:62 500 и 1:10 000. Потом я принялся складывать каждую и сортировать карты по порядку указанных на них номеров. Цветные карты масштаба 1:125 000 использовались как ситуационные. Карты 1:62 500, тоже цветные, обычно применялись полевым командованием при подготовке наступлений. Черно-белые крупномасштабные карты, на которых указывались отдельные дома в деревнях, использовались как тактические.

Складывая карты масштаба 1:125 000, я заметил на обороте парочки из них широкие синие поля. Приглядевшись, я с изумлением понял, что это были карты Южной Англии, подготовленные немцами для вторжения в июне 1940 года. Карты покрывали побережье от устья Темзы до Веймута и Борнмута (портов, откуда мы отплывали в Нормандию), далее на запад, отображая основные места возможной высадки на британском побережье Ла-Манша.

При виде этих карт я вспомнил, как впервые прибыл в Кодфорд в сентябре 1943 года. Нам выделили казармы, прежде занятые офицерами местного военного округа. Каждому офицеру связи полагался отдельный стол, и когда я обустраивался на новом месте, то заметил, что самый крупный ящик моего стола заклинило. Выбив его, я увидел, что между столешницей и краем ящика застряла сложенная карта. Когда я наконец благополучно вытащил ее, то едва не упал, увидав на ней броский красный штамп «Bigot-Amgot» — кодовые слова, обозначавшие в британской армии «совершенно секретно». Такой карте следовало находиться в сейфе за семью замками! Я понимал, что какому-то лейтенантику не положено было ее трогать. Но хотя я разволновался до того, что у меня затряслись руки, волнение не помешало мне как следует эту карту изучить; к счастью, рядом в этот момент никого не было. На карте была отображена часть графства Уилтшир к югу от Кодфорда вдоль участка побережья протяженностью приблизительно в 80—100 километров. Судя по всему, в британском лагере, где мы разместились, прежде находилось что-то вроде командного пункта местного штаба обороны. На карте было отмечено расположение всех частей, начиная от батальона и ниже — каждой роты, каждого взвода, каждого отделения и каждой заставы.

Даже мои ограниченные познания в оборонительной тактике немедленно подсказывали мне, что в системе обороны всего района критически не хватает личного состава. Берег прикрывала примерно тысяча солдат вместо обычных пяти пехотных дивизий плюс минимум одной танковой или мотопехотной дивизии резерва. Карта показывала батальон там, где следовало ожидать дивизии, и роту — где полагалось находиться целому полку. Застав не хватало даже на то, чтобы прикрыть все подходы к берегу. Наблюдательные посты на прибрежных утесах, где находилась хотя бы пара человек с автоматическим оружием, разделяло не меньше полутора километров! Связь с ними, судя по всему, основывалась на курьерах-велосипедистах. Британская карта была датирована июнем 1940 года и покрывала небольшую часть того же участка берега, что и немецкая, которую я получил перед наступлением.

Позднее я не раз ломал голову, как повлияло бы на решение немцев отменить высадку в Англии, если бы на тот момент, когда они печатали в Льеже свои собственные карты, у них была бы на руках та, британская карта. Если верить ей, одна-единственная немецкая дивизия могла бы смести убогую английскую оборону! Я не мог не оценить иронии судьбы: карта, выданная мне перед вторжением в Германию, была напечатана на обороте немецкой карты, подготовленной для вторжения в Англию.

Тогда, в Кодфорде, в 1943‑м, придя в себя, я задумался, что мне делать с картой. Как я объясню, каким способом она попала мне в руки? Если я сдам ее майору Аррингтону, тому придется передавать ее вверх по инстанциям, покуда она не попадет в руки англичанам. И какой-то британский лейтенантик, мой ровесник, такой же зеленый и неопытный, как и я, попадет под трибунал. Меня же, должно быть, вызовут главным свидетелем и для этого, чего доброго, потребуют перевести меня из дивизии. Я побоялся даже показать карту своим приятелям Линкольну и Ниббелинку, опасаясь, что они посоветуют мне сдать ее начальству. В конце концов я сдрейфил. Я завернул карту в какие-то бумаги, отнес к себе в берлогу (сборный ангар, отведенный под казармы для холостых офицеров), запихал в пузатую печку и сжег. Ничего глупее я, наверное, в жизни не делал — из нее мог бы получиться редчайший сувенир!

Глава 10. БИТВА НА РЕЙНЕ

Переправа через Рер

Многие военные историки сходились на том, что ты еще не нюхал пороху, если тебе не приходилось воевать с немцами. Мы с немцами воевали, и не шутя, — и разгромили их. Мы понесли тяжелые потери, и хотя немцы пострадали еще сильнее, они научили нас здоровому уважению к немецкому солдату. Стало понятно, что Германия не капитулирует, пока мы не разгромим все ее армии до последней и пока не займем последний клочок немецкой земли. Поэтому мы ожидали, что жестокие бои будут продолжаться до самого конца.

Завершающее решительное наступление через долину Рейна с форсированием реки Рер должно было перемолоть как можно больший объем немецких сил и создать на восточном берегу Рейна плацдарм для последующей атаки района Рура. Предполагалось, что с захватом этого промышленного региона немецкий производственный потенциал будет подорван и это поможет поскорее завершить войну.

Согласно плану, VII корпус должен был нанести удар на сравнительно узком участке фронта в районе Дюрена. После того как 104‑я пехотная дивизия займет первоначальный плацдарм на противоположном берегу Рера, 3‑я бронетанковая должна была, миновав позиции пехоты, наступать к лежащему примерно в двадцати километрах впереди Эрфтскому каналу, чтобы установить за ним следующий плацдарм. Вешние воды Рера уже схлынули, но почва на полях оставалась размокшей из-за непрекращающихся в последние недели дождей. Колонны бронетехники старались по возможности держаться дорог. Хотя британская авиация поддерживала нас ночными налетами, низкая облачность не позволяла проводить массированные высотные бомбардировки в течение дня, как это было под Сен-Ло. Однако неоценимую помощь нам оказывали пикировщики P‑47 из 9‑й тактической воздушной армии, которые в течение дня постоянно находились в небе.

Перед началом атаки все танки 3‑й бронетанковой дивизии были задействованы в качестве артиллерии. Четыре сотни бронированных машин вместе с приданными батареями представляли собой эквивалент 45, если не 50 артдивизионов. С помощью самолетов-разведчиков L5 «Пайпер Каб» артиллерия могла вести мощный прицельный огонь. Мы хорошо усвоили прежние уроки! На участке фронта шириной менее 3,5 километра была сосредоточена потрясающая огневая мощь, и эффект оказался сокрушительным.

За день до начала наступления мы получили новенькие черно-белые карты масштаба 1:10 000, на которых были отмечены деревни, дороги и окрестные поля. За сутки до того, как нам были выданы карты, низколетящие самолеты-разведчики прошли низко над участком наступления. Результаты аэрофотосъемки были спешно отправлены в картографический отдел войск связи, и на картах красным цветом были сделаны надпечатки, обозначавшие немецкие укрепления. Надпись по нижнему краю карты гласила: «Вражеские сооружения на 09.00 21 февраля».

До сих пор я не понимаю, как нам удалось так быстро получить карты. На них были отмечены даже самые незначительные детали. Красными зигзагами вились немецкие траншеи, были указаны позиции противотанковых пушек, артбатарей, окопанные танки, даже отдельные окопы и пулеметные гнезда! Позже я как-то спросил картографа из войск связи, как ему удается отличать стрелковый окоп от пулеметного гнезда. Он объяснил, что дульное пламя при стрельбе из автоматического оружия оставляет на земле видимый след длиной более метра, совсем не такой, как бывает, если солдат с винтовкой делает одиночные выстрелы. Кроме того, картограф рассказал мне, что временами ему удавалось засечь даже оспины свежевскопанной земли там, где недавно заложены были мины.

После завершившейся в три часа утра 23 февраля артподготовки пехота первой волны двинулась вперед. Солдаты переправлялись на небольших десантных лодках. Вскоре, невзирая на жестокое сопротивление, в Дюрене был захвачен плацдарм. Штурмовать пехотой город, подвергшийся бомбардировкам, очень рискованно: руины превращаются в идеальные укрепления. Немцы сражались упорно, и наши солдаты понесли немалые потери, прежде чем выбили противника из центра города. За пехотой по пятам следовали саперы, которые тут же начали наводить понтонные мосты. Первыми были наведены легкие мостки для пехоты, за ними — более грузоподъемные, предназначенные для переправы танков и другой техники.

Первоначально захваченный плацдарм был слишком мал, и его пришлось расширять, чтобы вместить нашу бронетанковую дивизию со всей ее техникой. После нескольких месяцев непрерывных обстрелов и бомбежек Дюрен превратился в омут выгоревших руин и битого кирпича. Бульдозеры инженерных войск расчищали проходы там, где, как казалось, следовало пролегать улицам. Один саперный офицер, на гражданке служивший в крупной строительной фирме, заметил, что немцам, по его мнению, будет заметно дешевле построить новый город в нескольких километрах к югу, чем восстановить этот.

Чтобы расширить плацдарм, 104‑я и 8‑я пехотные дивизии вели тяжелые бои, и в ночь с 24 на 25 февраля на плацдарм начали переправляться первые колонны 3‑й бронетанковой дивизии.

Стягивать все силы бронетанковой ударной группы на пятачке десантного плацдарма было опасно: тогда на нем оказывалось сосредоточено слишком много машин и людей. Хотя обычно превосходство в воздухе оставалось за нами, риск вражеского авианалета сохранялся всегда. Мы едва успели переправить через реку часть роты «Си» ремонтного батальона и те сползли с дороги, когда случилось неизбежное. Тысячи трассирующих пуль крупнокалиберных пулеметов ударили в небо, пламенно-алым конусом сходясь в единственной точке. Это оказался низколетящий немецкий двухмоторный истребитель, однако он был невиданной мною дотоле конструкции.

Когда в мае 1944 года мы были расквартированы в Глостере, я видел (и слышал) опытные образцы британских реактивных истребителей «Глостер» и сейчас немедленно признал пронзительный вой моторов. Это был один из новых Ме‑262. Адским бесом он промчался над нашей колонной на очень малой высоте и сбросил единственную бомбу. Та упала на следующую колонну в сотне метров от нас, и я услышал, как там орали: «Санитары!» — значит, без жертв не обошлось.

В тот самый момент, когда реактивный самолет сбрасывал свою бомбу, я заметил, как один из наших P‑47 перешел в крутое пике с высоты в тысячу метров, нацеливаясь прямо на вражеский истребитель. Стрелять с высоты пилот не мог, опасаясь попасть по своим войскам на земле, но, едва выйдя из пике, он открыл огонь. Немецкий самолет рванулся вперед ракетой. Я решил, что наш штурмовик уступает ему в скорости самое малое на полтораста километров в час даже в пикировании. Через несколько секунд «Мессершмитт» исчез в низких тучах: у наших P‑47 не было ни единого шанса настичь его.

Наших солдат этот случай немало потряс. До нас доходили слухи, будто у немцев появился реактивный истребитель, но это был первый раз, когда мы увидали его в бою. Мне тут же пришло в голову, что, если бы противник сумел ввести в бой несколько таких машин, они разгромили бы нашу колонну в хвост и в гриву. Но, хотя мы этого не знали тогда, противник в тот момент не мог сосредоточить новую технику для массированной атаки.

От удивления при виде немецкого реактивного истребителя мне пришлось задать себе несколько неприятных вопросов. Как могло случиться, что у противника имеются боеспособные реактивные самолеты, а у нас — нет? Я вспомнил, что, когда мы прибыли в Англию в сентябре сорок третьего, я видел в «Звездах и полосах»[74] большую статью об английских разработках реактивных двигателей. В мае 1944‑го мы в Глостере обкатывали плавающие танки, и во время испытаний над гребнями холмов с воем пролетали британские реактивные самолеты. Тогда нас впечатлили их скорость и изящество, и я был рад, что эти машины — на нашей стороне. Но тогда я ничего не слыхивал о Ме‑262 и теперь был потрясен, увидав вражеский истребитель в деле.

…Разработка Ме‑262 могла послужить идеальным примером тому, как талантливо и быстро немцы использовали новую технологию. Одним из их преимуществ было самовластие Гитлера; решив создать новое оружие или воспользоваться новой военной технологией, он выбирал несколько разработчиков, давал им достаточные полномочия и полностью поддерживал их до тех пор, покуда те следовали его указаниям.

Гитлера завораживали достижения инженеров, в особенности такие, что могли сойти за «секретное оружие». В свое время он поддержал немецкое любительское общество ракетостроения, которое возглавляли доктора Герман Оберт и Вернер фон Браун. Против всех рекомендаций армейских генералов он решил, что у боевых ракет есть перспективы. В результате Германия получила беспилотный управляемый снаряд «Фау‑1» и ракету «Фау‑2». Ракетные атаки повлияли на решение верховного командования союзников уничтожить в первую очередь пусковые установки на побережьях Франции, Бельгии и Голландии. Политическая ситуация в Англии оказывала серьезное давление на генерала Эйзенхауэра и фельдмаршала Монтгомери. Общественность требовала предпринять какие-нибудь действия в отношении немецкого ракетного оружия, и сосредоточенность на уничтожении пусковых установок серьезно повредила продвижению союзников в Северной Европе.


Утром 26 февраля 3‑я бронетанковая дивизия нанесла сильный удар с позиций на плацдарме. Хотя поддержка с воздуха со стороны тяжелой и средней бомбардировочной авиации была ограничена низкой облачностью и моросящим дождем, в нашем распоряжении имелась мощная артиллерия и непосредственная поддержка пикировщиков P‑47. Пережив жестокое разочарование ноябрьского наступления, которое захлебнулось в результате низкой подвижности на пересеченной местности наших «Шерманов» с их узкими гусеницами, мы были готовы совершить вторую попытку.

Дивизия прошла через плацдарм пятью колоннами. Нашей первоначальной целью было преодолеть от 15 до 20 километров вражеской территории до канала Эрфт и установить плацдарм на другом его берегу. Немцам хватило времени, чтобы подготовить хорошо укрепленные, эшелонированные в глубину оборонительные позиции. Мы надеялись, что, стоит нам прорваться через ряды надолбов и дотов на линии Зигфрида, как дело пойдет легче, — но этого не случилось.

Немцы сражались упорно, однако им приходилось противостоять превосходящей огневой мощи полностью укомплектованной бронетанковой дивизии на очень узком участке фронта. Пехота противника несла тяжелейшие потери, и обочины были усеяны их телами. Я был потрясен, увидав в одном из огневых гнезд сидящего немецкого солдатика с винтовкой в руках. Его поразила единственная пуля или осколок, и сквозь пятисантиметровую пробоину в каске и черепе просвечивало солнце. Но при этом солдат не упал: он так и сидел, слепо глядя в вечность.

На подходах к Гамбахскому лесу оперативная группа Уэлборна на нашем левом фланге натолкнулась на сопротивление. С опушки леса вели огонь из стрелкового оружия и минометов. Пехотная рота, отправленная на разведку, вскоре оказалась прижата к земле. По счастью, вместе с ротой оказался передовой наблюдатель, корректировавший огонь батальона восьмидюймовых гаубиц на западном берегу реки. Он уже имел опыт корректировки огня, ведущегося снарядами с неконтактными взрывателями, — в Арденнах. Поэтому первый, пристрелочный, выстрел он приказал сделать осколочным снарядом с радиолокационным взрывателем. Снаряд разорвался в нескольких десятках метров над верхушками деревьев на самой опушке леса. Второй выстрел по указанию наводчика был сделан сотней метров севернее. Выставленный на подрыв на высоте около 60 метров дистанционный взрыватель обрушил на землю град смертоносных осколков, шедших под углом в 45° и накрывший участок леса кругом около сотни метров в поперечнике.

Разрывы начавших рваться в воздухе снарядов буквально выкосили немецкую пехоту, и их командир заявил, что они сдаются. Наш ротный командир приказал прекратить огонь, и остатки немецкого пехотного батальона — около трехсот человек — вышли из леса, держа руки заложенными за голову. По словам немецкого командира, в лесу он оставил много убитых и раненых…

Маршруты наших оперативных групп сходились к Элсдорфу. Мы обнаружили, что город хорошо укреплен баррикадами из бревен на дорогах, противотанковыми минами, противотанковыми и штурмовыми орудиями, не говоря о многочисленной, вооруженной смертоносными панцерфаустами пехоте. Немцы намеревались сковать наши оперативные группы огнем и нанести силами танков контрудар во фланги. И действительно, вскоре началась их контратака, возглавленная четверкой «Королевских Тигров» PzKpfw VI и двумя PzKpfw IV.

К счастью, новенький «Першинг» из оперативной группы Лавледи находился на удачной фланговой позиции и застал немцев врасплох. С расстояния в 900 метров он подбил два «Тигра» и одну «четверку». Немцы понятия не имели, что у нас появился танк, способный подбить PzKpfw VI на таком расстоянии.

Насколько мне известно, это был первый случай, когда один из наших «Першингов» М26 столкнулся с «Королевским Тигром» в бою. Если бы «Тигр» шел в лобовую атаку, справиться с ним М26 едва ли удалось бы: наши самоходки М36, оснащенные тем же 90‑мм орудием, с трудом пробивали лобовую броню «Пантер».

На южном фланге Боевая группа А столкнулась с упорным сопротивлением в окрестностях Блатцхейма и Керпена. Одна только оперативная группа Доуна потеряла под Блатцхеймом четыре танка. Немцы отчаянно цеплялись за подступы к каналу — последнее серьезное препятствие перед обширной и плоской равниной у Кельна. К этому моменту дивизия уже преодолела от 15 до 20 километров на разных участках и столкнулась с сопротивлением любого возможного рода. Боевые группы А и Б сильно растянулись и понесли значительные потери. Генерал Роуз принял решение ввести в бой Боевую группу Р, чтобы захватить плацдарм на другой стороне канала, — и вскоре вся дивизия переправилась на противоположный берег.

Между каналом и окраинами Кельна, растянувшись на несколько километров, располагалось несколько открытых угольных карьеров. Эти огромные ямы имели неправильную форму — от полутора до двух километров в поперечнике — и доходили до двухсот с лишним метров в глубину. По склонам карьеров зигзагами вились дороги, по которым проезжали самосвалы и экскаваторы. Под тонким слоем почвы залегали колоссальные жилы бурого угля, или лигнита, которые уходили в глубину почти на 200 метров, а то и более. Экскаваторами уголь загружали в самосвалы, а те вываливали свой груз на ленту длинного конвейера, уносившую уголь от краев карьера на электростанцию.

Карьеры и соседствующие с ними электростанции тянулись на многие километры к северу. Эти электростанции снабжали энергией не только Кельн и соседние города, но прежде всего индустриальный Рур, сердце немецкой сталеплавильной промышленности. Боевой группе А удалось захватить электростанцию «Фортуна» в Бергхейме, по слухам — крупнейшую ТЭС в Европе. Предшествующие бомбардировки ее почти не затронули, и, когда мы приблизились к ней (это было 1 марта 1945 года), станция еще работала.

Рядом с башней возвышалось несколько огромных градирен — железобетонных башен высотой около сотни метров и диаметром около семидесяти пяти. С их верхушек немецкие наблюдатели корректировали артиллерийский огонь. Несколько выстрелов из танковых орудий оставили глубокие, зияющие выщербины в кромках башен и уничтожили вражеские посты, но, исключая это, электростанция почти не пострадала. Ее работники при нашем приближении погасили печи и заглушили турбины. Следует заметить, что электростанция была оснащена американскими турбоэлектрогенераторами фирмы «Вестингауз». Котлы и большая часть вспомогательного оборудования тоже были американского производства.

Крупный углехимический завод по соседству обслуживали конвейерные ленты, подвозившие бурый уголь к огромным вертикальным сушилкам. Только что добытое сырье походило в этом состоянии на сырой черный песок. После сушки часть угля шла в печи и котлы, а часть — на переработку. На заводе уголь прессовали в лигнитовые бруски для отопительных печей в немецких домах, а также перерабатывали в смазку и низкосортное горючее для армии. На железнодорожных ветках, подходивших к заводу, стояло множество полных таким топливом вагонов-цистерн, готовых к отправке на армейские склады.

Все подъездные пути и дороги, идущие на восток, проходили по узким полоскам между карьерами, и немцы плотно заградили их баррикадами. Местность между карьерами, открытая, ровная и почти лишенная растительности, открывала идеальные сектора обстрела. Поскольку при преодолении этого участка мы потеряли изрядное число танков, на территории ТЭС «Фортуна» мы разместили крупный СПАМ. Если немцам удавалось обездвижить танк попаданием в гусеницу, они продолжали вести огонь по подбитой машине, покуда та не вспыхивала.

Тягачи приволокли на СПАМ один из новых танков М4АЗЕ2 — индекс Е2 означал, что машина экспериментальная. Мы получили несколько подобных машин — спешных попыток преодолеть отставание М4 в броневой защите. На лобовую броню у них было наварено дополнительно по 25‑мм броневой плите и еще 6‑мм слябы — на спонсоны. Это давало машине суммарно 89 мм брони в передней части и по 76 мм — с бортов.

Хотя такая слоистая броня уступала в прочности цельным плитам, это было намного лучше, чем ничего. Кроме того, на новые танки ставилась литая стальная башня, утяжеленная дополнительной броней: 127 мм лобовой, по 76 — с бортов и 50 — на корме. В довершение всего толщина маски пушки составляла 76—102 мм. Нам сообщили, что новые модели танков предназначались для прорыва вражеских позиций, однако на них стояли старые, короткоствольные 75‑мм орудия модели М2. Было непостижимо, что армейское руководство озаботилось укреплением брони, однако оставило прежним вооружение! Дополнительная броня придавала танку лишних три-четыре тонны веса, а его гусеницы оставались столь же узкими, что и у первоначальной модели М4АЗ. Это еще более ограничивало их использование на пересеченной, болотистой местности.

Несмотря на дополнительную броню, танк был дважды подбит из немецкой противотанковой пушки, имевшей высокую начальную скорость снаряда. Первая пробоина располагалась в «правом верхнем углу силуэта», то есть в стыке между укрепленной лобовой броней, спонсоном и крышей башни. Снаряд прошел над головой помощника водителя и срикошетировал прямо в боевое отделение. Вторая пробоина была в башне справа от пушки, рядом с перископом стрелка. Снаряд пробил 102‑мм маску орудия, еще 127 мм брони рядом с его цапфой и проник внутрь башни. Было трудно представить себе, как кто-нибудь из экипажа мог при этом уцелеть.

К нам прибывает «Супер-Першинг» М26А1Е2

Большая часть горнодобывающего оборудования завода изготавливалась, очевидно, на крупной сталеплавильне и в машинном цехе поблизости от электростанции. Эти помещения заняла ремрота «Си» — там имелись и просторные бетонированные площадки, и крытые мастерские.

На меня майор Аррингтон возложил особые обязанности. Сам дипломированный инженер, он, прежде чем вступить в армию, управлял собственным машиностроительным заводом в Брукхевене, штат Миссисипи. Когда я зашел к нему в трейлер, майор сидел, закинув ноги на стол. Глаза его блестели. Аррингтон едва заметно подмигнул сержанту Ваковскому и обернулся ко мне.

— Купер, — врастяжку проговорил он, — ты много и красиво рассказывал, какой ты у нас судостроитель и как полагается рассчитывать центр тяжести корабля. Но что я знаю совершенно точно — что ты единственный из наших офицеров, которому хватает наглости таскать в рундуке логарифмическую линейку. Ну так вот у тебя появился случай показать, на что ты способен.

Аррингтон был человек весьма проницательный, но имел склонность изображать вялого южанина. Он будто пытался показать, что в нем осталось достаточно от славного парня, чтобы сохранить чувство юмора — но при том и то, что он может лязгнуть зубами не хуже капкана, чтобы наставить тебя на путь истинный. Майор предложил мне присесть, и мы серьезно побеседовали. Он объяснил, что в наше распоряжение попадет единственный новенький «Супер-Першинг» — единственный, попавший на европейский театр военных действий. На этом танке был установлен опытный образец нового 90‑мм орудия Т15Е1 с 70‑калиберным (что означало длину, поделенную на внутренний диаметр) стволом. Чем больше калибр орудия, тем длиннее приходится делать ствол. Это дает пороховым газам возможность дольше оказывать давление на донце снаряда, и тот развивает большую скорость. С применением новых спецбоеприпасов орудие могло давать дульную скорость в 1175 метров в секунду, что примерно на 180 м/с больше, чем у 88‑мм орудия KwK43, устанавливаемых на немецких «Королевских Тиграх» PzKpfw VIb.

Отдел артиллерийско-технического снабжения был особенно заинтересован в опробовании нового танка в боях с «Королевскими Тиграми». Мы уже потеряли несколько новых «Першингов» от огня немецких противотанковых пушек с высокой начальной скоростью снаряда и знали, что броня наших машин все еще уступала броне немецких «Тигров». Мне было поручено разработать и установить на новый танк дополнительную броневую защиту.

В хорошо оснащенных немецких мастерских нашлось несколько больших листов 38‑миллиметровой котельной стали. Мы решили сделать лобовую броню многослойной. Из двух листов котельной стали мы вырезали V‑образные пластины по размеру клина лобовой брони. Листы лобовой брони «Першинга» располагались под углом 38° к горизонтали или 52° к вертикали, что считалось критическим углом для рикошета. Это давало нулевой зазор по верхнему краю листа и около 75 мм — на перегибе, где лобовая броня смыкалась с передней частью днища.

Второй лист котельной стали, вырезанный таким же образом, был установлен под углом в 30° поверх первого, и зазор в месте сочленения с днищем составлял уже от 180 до 200 мм. Таким образом, спереди танк защищали 102 мм первоначальной литой лобовой брони и два листа 38‑мм котельной стали с зазором между ними. Мы полагали, что, невзирая на относительную мягкость котельной стали, многослойность и пониженный угол скоса позволят немецким снарядам рикошетировать. Усиленная защита добавляла танку около пяти тонн веса, и мне пришлось да логарифмической линейке подсчитывать, насколько это увеличит нагрузку на переднее плечо торсиона и опорные катки.

Затем мы вырезали кусок из лобовой брони подбитой немецкой «Пантеры» толщиной 88 миллиметров, и подровняли его до размеров 150 × 60 см. В центре мы вырезали отверстие для орудийного ствола и по бокам его еще два, поменьше, — для спаренного пулемета и прицела. Эту плиту мы надели на ствол пушки, продвинули до броневого навеса и намертво приварили к броне. Поскольку весила она почти 650 кг, центр тяжести ствола сместился на 35 сантиметров вперед от цапф.

На «Супер-Першинге» уже были установлены балансирующие пружины, закрепленные на башне и той маске, что была на танке изначально. Предполагалось, что они компенсируют увеличенную длину ствола, но дополнительной нагрузки пружины не выдержали, и ствол перекосило вперед. Механический редуктор внутри башни, который должен был поднимать и опускать ствол, не справлялся с увеличенным весом.

Для равновесия мы из двух листов 38‑мм котельной стали вырезали пару противовесов странной формы: длиной чуть больше метра, они на протяжении первых 45 сантиметров имели постоянную ширину — 30 см, а затем расширялись вдвое. Узкими концами мы приварили их к бокам сделанного из брони «Пантеры» навеса, так что широкими противовесы выступали назад и по сторонам башни. Таким образом, более тяжелая часть оказывалась по другую сторону цапф ствола и компенсировала тяжесть навеса. Это помогло, хотя наводчику было по-прежнему тяжело поднимать ствол при помощи ручного подъемного механизма.

Было очевидно, что этих противовесов недостаточно и к ним следует добавить дополнительный груз — но вот сколько и где? Мои ограниченные познания в теоретической механике подсказывали, что для этого потребуются сложные расчеты, а ни времени, ни данных у нас не хватало. На это и намекал майор Аррингтон, когда язвил насчет моей логарифмической линейки.

Мы решили воспользоваться «методом тыка». Нарезав несколько пластин листовой стали толщиной 38 мм и размерами 30 × 60 см, мы по одной навешивали их на задний край противовеса при помощи струбцин. Передвигая грузы взад-вперед, методом проб и ошибок мы отыскали точку равновесия, в которой орудие можно было поднимать и опускать вручную, а затем приварили пластины на место.

Когда орудие смотрело вперед, танк напоминал атакующего бешеного слона. Длинный ствол походил на хобот, массивные, выпирающие по сторонам противовесы — на уши, а отверстия в маске пушки для пулемета и прицела — на глаза. Мы надеялись, что и на немцев танк произведет такое же впечатление!

На башне изначально был установлен противовес, компенсирующий тяжесть длинного ствола. Мы увеличили его тяжесть — иначе, когда танк преодолевал склоны, даже гидравлический поворотный механизм с трудом справлялся с прицеливанием. Мы отметили наличие подобной проблемы и у немецких «Пантер»: на мало-мальски заметном склоне, если орудие вначале смотрело вниз, у немецкого наводчика уходило немало времени, чтобы при помощи ручного поворотного механизма[75] развернуть башню в направлении гребня.

В результате вес «Супер-Першинга» увеличился на семь тонн. Мы заново измерили зазор под днищем и обнаружили, что опорные катки проседают на 5 сантиметров глубже нормального. Корма танка из-за этого поднималась, словно хвост у селезня в брачный сезон. Но, невзирая на нелепый вид, машина хотя и потеряла, должно быть, десяток километров в час скорости, мощности ее 550‑сильному мотору все равно хватало.

Мы опробовали танк на ходу, а затем отогнали его к краю карьера для пробных стрельб. Как следует поискав вокруг, мы обнаружили подходящую мишень: немецкую самоходку «Ягдпанцер‑IV», подбитую единственным выстрелом в борт и не выгоревшую. Мы зацепили ее тягачом и отбуксировали на противоположный край карьера, на первый уступ метрах в пятнадцати ниже уровня земли, установив самоходку лобовой частью к нам. Расстояние до мишени составляло около 2400 м.

Орудие Т15Е1 использовало стандартные 90‑мм снаряды, но гильза раздельного заряжания была длиннее, чтобы вместить больший пороховой заряд. Сперва, чтобы зарядить орудие, требовалось два человека, но при известном опыте с этим мог справиться и один, пускай не без труда. Что ж, опытный образец нового танка просто не может оказаться безупречен.

В качестве экипажа майор Джонсон прислал нескольких человек из 33‑го бронетанкового полка. Получилось так, что мы одновременно и наставляли их, и учились сами. Ответственный за стрельбы сержант из артиллерийской мастерской заранее выверил прицел, так что все было готово к выстрелу. Я проверил, чтобы все встали по сторонам танка или позади него, чтобы никого не задело газами, вырывающимися из дульного тормоза.

Стоя позади «Шермана», можно было проследить взглядом, как вылетает из дула и мчится к цели, слегка снижаясь, его снаряд. Выстрел из «Першинга» выглядел совершенно иначе. Первый снаряд мы едва заметили. Казалось, будто он даже немного приподнимается над землей, прежде чем поразить цель. Это была, конечно, иллюзия, но эффект выстрела был потрясающим. Когда снаряд ударил в броню, искры взмыли в воздух фонтаном метров на двадцать, словно самоходки коснулось исполинское точильное колесо. А когда мы осмотрели мишень, у меня отнялся язык. 90‑мм снаряд пробил 100 миллиметров брони, затем перебил ведущий вал последней ступени редуктора, прошел через боевое отделение, пронизал кормовую переборку, миновал 100‑мм коленчатый вал «майбаха», двигателя самоходки, и, прошив 25‑мм лист кормовой брони, зарылся в землю так глубоко, что мы его так и не отыскали. Хотя офицеры-снабженцы с Абердинского полигона уверяли нас, что новое танковое орудие способно с 90 метров пробить 330 миллиметров брони, до сих пор мы не могли поверить в подобную сокрушительную мощь. Становилось ясно, что у нас в руках оружие, способное вышибить дух из самого мощного немецкого танка — «Тигра».

Мы проинструктировали новый экипаж относительно стрельбы из орудия и позволили каждому сделать один выстрел. Пришлось объяснять, что спецбоеприпасами заряжать пушку сложнее, чем обычными, более короткими, а дополнительная броня делает машину тяжелей; впрочем, это танкисты вскоре выяснили бы и сами. Хотя теперь танк был дополнительно бронирован, рисковать им по глупости не стоило. Нашей задачей было ввести машину в бой при оптимальных условиях и посмотреть, на что она способна в столкновении с немецкой бронетехникой.

Экипаж был так рад получить новую машину, что был готов мириться с любыми неудобствами. Полагаю, танкисты считали, что самая мощная в американской, немецкой и советской армиях машина увеличит их шансы на выживание.

Я попросил майора Джонсона проследить, чтобы экипаж повнимательнее следил за состоянием машины, в особенности бортового редуктора, двигателя и гусениц, поскольку семь тонн лишнего веса могли в конце концов привести к поломкам. Но, несмотря на это, я был уверен, что танк справится с боевой задачей.

Штурм Кельна

Ко 2 марта VII корпус надежно закрепился на небольшом плацдарме на восточном берегу Эрфтского канала. Генералы Роуз и Коллинз, прозванный «Разящим Джо», прекрасно друг друга понимали, и Коллинз полностью полагался на обыкновение предельно решительного Роуза управлять войсками с передовых позиций.

Две боевые группы 3‑й бронетанковой дивизии, усиленные частями нескольких пехотных дивизий, выступили с плацдарма параллельными маршрутами. Еще одна боевая группа дивизии оставалась в резерве. К рассвету 3 марта наша дивизия начала решительный штурм Кельна.

При Штоммельне Боевая группа Р столкнулась с ожесточенным сопротивлением глубоко окопавшихся сил немецкой пехоты и бронетехники. Хотя наши пикировщики P‑47 уже обработали городок и нанесли противнику серьезный урон, немцы продолжали его удерживать. Генерал Роуз приказал БгБ совершить обходной маневр; после отчаянных боев оборона города рухнула, наша дивизия смогла перегруппироваться и двинулась дальше. Этот образцовый танковый маневр не только подавил сопротивление противника в надежно укрепленном районе, но также не позволил немцам отступить к следующему населенному пункту, чтобы наладить оборону там. В ходе боев за Кельн подобная тактика с успехом была использована не один раз.

Покуда БгБ обходила Штоммельн, 83‑й разведывательный батальон миновал Синнерсдорф и направился прямиком к берегу Рейна в районе Воррингена, где угодил прямо в осиное гнездо. 9‑я армия вышла к Рейну севернее нас, и немецкие войска, зажатые между 9‑й и 1‑й армиями, драпали на юг, к мостам под Воррингеном и Кельном. Батальону пришлось отступить по причине значительного численного превосходства противника, однако почти немедленно к нашим разведчикам подошло подкрепление в виде Боевой группы Б, которой удалось наконец отсечь путь к отступлению для бегущих с севера немцев. В этом районе было взято много пленных.

Хотя 3‑я бронетанковая имела опыт боев в населенных пунктах, Кельн оказался крупнейшим городом на нашем пути — в мирное время население его доходило до восьмисот тысяч человек. С воздуха он напоминал пристроившийся на западном берегу Рейна гигантский полукруг. Центр города был сильно поврежден бомбежками, и немецкая армия широко использовала уцелевшие дома и несущие стены выгоревших зданий в качестве укреплений.

На рассвете 4 марта все силы VII корпуса начали наступление на Кельн и южные его пригороды в направлении Бонна, намереваясь уничтожить или захватить в плен все части противника на западном берегу Рейна. Боевая группа Б 3‑й бронетанковой дивизии нанесла удар на левом фланге, со стороны северной дороги в направлении реки, на юго-запад, где соединилась с Боевой группой А, чья зона ответственности заканчивалась южнее Синнерсдорфа. 1‑я пехотная дивизия с приданной ей Боевой группой Р прикрывала район к югу от города и наступала в направлении Бонна.

Для танка, въезжающего на узкие городские улицы, основную опасность представляет атака сверху: самая тонкая броня — на крыше машины. И поскольку при задраенных люках танк изрядно подслеповат, наблюдаемый с верхних этажей домов, он становится весьма уязвимым. В течение войны немцы осознали, как опасна может быть полная бутылка бензина, обернутая в пропитанную бензином тряпку, если ее поджечь и забросить на крышу танка. «Коктейль Молотова» превращал машину в полыхающий ад. Да и выстрел из панцерфауста без труда пробивал тонкую горизонтальную броню.

Для пехоты основными опасностями служили снайперский и пулеметный огонь с замаскированных позиций в домах, а также обстрелы из минометов и орудий, направляемые передовыми наблюдателями на верхних этажах. Зато против укрепленных позиций нет более эффективного средства, чем огонь из танкового орудия с близкой дистанции, прямой наводкой.

Занимая квартал, пехотинцы вначале рассыпались веером, прижимаясь к стенам домов по обе стороны улицы. Передовой танк следовал позади и справа, следующий — по левую сторону и отставал от головного на 25—45 метров. Передовая машина делала несколько выстрелов по первому зданию по левую руку в следующем квартале, сосредотачивая свой огонь на верхних этажах. Снаряды использовались вперемешку фугасные и зажигательные, чтобы на крышах домов начался пожар. Уцелевшие при обстреле немцы скрывались в подвалах, но пехота забрасывала подвальные оконца гранатами, выкуривая оставшихся. Второй танк таким же способом обрабатывал правую сторону улицы. Выжившие немцы обычно вылетали из домов пулей, подняв руки повыше.

Боевая группа А быстро продвигалась через центр города, когда оперативная группа Кейна наткнулась на аэродром. Взлетное поле прикрывали шестнадцать 88‑мм универсальных зенитных пушек. Чтобы приблизиться к ним, танкам следовало преодолеть ряд открытых взгляду взлетных полос. Командир потребовал дать артиллерийский залп дымовыми снарядами с начинкой из белого фосфора. Под прикрытием дымовой завесы танки с пехотой на броне пересекли открытое пространство и быстро смяли зенитки и немецкие части прикрытия. Это был отличный пример совместных действий танков и самоходной артиллерии. При лобовой атаке через взлетное поле наши танки были бы уничтожены вражескими зенитками. Но «Передовая» дивизия хорошо усвоила уроки, оплаченные в предыдущих боях кровью и потерянными танками.

Тем временем Боевая группа Б на севере столкнулась с отчаянным сопротивлением. Мост Гогенцоллерн в центре города, напротив Домской площади, остался в Кельне последним уцелевшим мостом через Рейн. Когда БгА и 104‑я пехотная дивизия подступили к самому мосту, немцы подорвали его, и оставшиеся на нашем берегу немецкие части попытались отступить на север вдоль реки в надежде, что при Дюссельдорфе мосты еще проходимы. Основой удар этих частей пришелся на Боевую группу Б. Продвигаясь вдоль реки по набережной и параллельным улицам, БгБ столкнулась последовательно с несколькими батареями универсальных 88‑мм зенитных орудий, поддержанных танками и самоходками. В то же время боевую группу изматывал фланговый огонь окопавшихся за рекой вражеских батарей. Эти стычки были исключительно тяжелы, в особенности для оперативной группы Лавледи.

Двое командующих — генерал Хики из БгА и генерал Будино из БгБ — без малейших угрызений совести пользовались естественным соперничеством своих частей, чтобы подстегнуть солдат. Хотя все американские солдаты понимали, что настоящий противник — это немцы, дружеское соперничество повышало боевой дух. Имея это в виду, генерал Будино и вызвал по рации полковника Лавледи.

— Лавледи, вызывает Будино. Где вы?

— Генерал, мы дошли до промежуточного рубежа Б и застряли, — отозвался Лавледи, — но продолжаем продвигаться, как можем.

— Опергруппа Доуна добралась уже до рубежа К, — ответил Будино, — и захватят центр города прежде, чем мы выползем из пригородов.

Лавледи пригнулся под огнем зениток и нажал на кнопку передатчика.

— Генерал, — отрезал он, — меня сейчас больше пугает противник, а не соперник, — и повесил трубку.

В конце концов оперативная группа Лавледи, преодолев упорное сопротивление, двинулась дальше на юг вдоль реки в фабричный район, где застряла снова. В этом районе находилось сборочное предприятие «Форд Мотор Компани», производившее грузовики для немецкой армии. Завод почти не получил повреждений и был захвачен нами в основном целехоньким. Под крышей главного административного корпуса располагался зал заседаний совета директоров. Широкие окна зеркального стекла, закрытые тяжелыми портьерами, выходили на реку. Противоположную стену украшали резные панели. В центре зала разместился длинный дубовый стол, обставленный более чем дюжиной мягких кожаных кресел. Всюду были развешаны свастики, а с торцевой стены на меня с портрета в полный рост глядел Адольф Гитлер.

Стоя в этом роскошном зале, глядя на расстилающуюся передо мной панораму реки, я не мог не задуматься, каким образом завод пострадал столь незначительно, в то время как окружающие районы были разрушены бомбежками. Через широкие окна я мог видеть немецкие позиции по другую сторону реки и был уверен, что противник тоже нас видит. Мне пришло в голову, что находиться тут может быть небезопасно; однако за все время, пока я находился на заводе, немцы не сделали по нему ни выстрела.

В конце концов Боевые группы А и Б встретились у городского собора. Хотя снайперы продолжали постреливать, сопротивление противника в городе иссякло. Но как будто в качестве вызова немецкая «Пантера» ввязалась в бой с нашим «Шерманом» прямо перед самым собором и подбила его. Погибло трое танкистов. Затем из-за угла на площадь перед собором выкатился один из наших новых «Першингов», и это застало немцев врасплох. Командовал машиной сержант Боб Эрли, наводчиком был капрал Кларенс Смойер. «Першинг» двигался прямо на стоявшую к нему боком «Пантеру». Капрал Смойер запустил гиростабилизатор орудия, который позволял вести огонь во время движения машины. Стабилизаторами были оснащены все американские танки, однако в бою ими пользовались редко, поскольку большинство наводчиков все же предпочитало вести огонь из неподвижного положения. Экипаж «Пантеры» ожидал, что «Першинг» замрет перед выстрелом. Башня немецкого танка еще разворачивалась, когда «Першинг» ринулся вперед на предельной скорости и Смойер произвел первый выстрел. Снаряд угодил в маску пушки, отклонился вниз и пробил тонкую горизонтальную броню, оторвав ногу немецкому наводчику, отчего тот скончался на месте. Капрал Смойер сделал еще два выстрела по борту «Пантеры», покуда танк не загорелся. Трое членов его экипажа погибли в огне, двоим удалось выскочить. Это был последний танковый бой в границах города. Битва за Кельн завершилась.

Массированные бомбежки опустошили центр Кельна. Главный вокзал был разрушен. Однако на протянувшихся более чем на пару километров к северо-западу путях сортировочной станции оставалось еще восемь сотен вагонов. Большая часть была загружена немецкими боеприпасами и снаряжением. И хотя вокруг собора видны были следы жестоких бомбежек, было очевидно, что и наши летчики, и летчики Королевских ВВС сознательно удерживались от того, чтобы снести саму церковь[76].

Распахнув массивные двери собора, мы натолкнулись на непроходимые груды мусора: деревянные скамьи, табуреты, кафедры, рухнувшие со стен горгульи и статуи. Почти все окна были разбиты вдребезги, хотя немцы давно сняли прекрасные витражи. По крайней мере, одна 227‑килограммовая бомба все же угодила в южный неф. Взрывом снесло часть крыши и высадило все окна в той части собора, но каменные устои казались непоколебимы. Эрни Ниббелинк захватил с собой камеру и сделал в соборе несколько снимков — должно быть, первых после падения города.

К 7 марта город был захвачен полностью, и 3‑я бронетанковая дивизия получила заслуженную передышку. К нам поступали подкрепления, служба снабжения подвозила боеприпасы для всех частей, а ремонтные бригады взялись за давно необходимый ремонт.

Следующие несколько дней мы провели в Кельне. В городе царило относительное спокойствие, если не считать изредка прилетающих артиллерийских снарядов или минометных мин. Трех‑, а то и четырехэтажные подвалы многих зданий, в особенности гостиниц, немцы превратили в бомбоубежища. Теперь туда вселились наши солдаты, которые принялись обустраиваться в ожидании приказа. Бойцам потребовалось не много времени, чтобы обнаружить богатые винные погреба в некоторых отелях; пехота, словно при помощи радара, шестым чувством наводилась на спиртное в любой форме! Всего лишь в одной из гостиниц наши ребята обнаружили 750 000 бутылок вина, коньяков, шампанского и шнапса. Этого хватило бы, чтобы обеспечить самое малое парой бутылок каждого бойца 1‑й армии.


Прошел слух, что 1‑я армия, со дня высадки в Нормандии принимавшая на себя основную тяжесть боев в Западной Европе, будет заменена свежесформированной 14‑й армией. 1‑й армии предстояло удерживать занятые позиции на западном берегу Рейна, а после того как река будет форсирована, нас вообще собирались вывести с европейского театра военных действий. Мы планировали на несколько дней задержаться в Марселе для отдыха, а затем нам предстояло отправиться на Тихий океан для предстоящего вторжения в Японию.

Командующий VII корпусом генерал Коллинз обратился к войскам во время парада на кельнском стадионе. VII корпус прорвал немецкий фронт в Нормандии, остановил контрнаступление врага под Мортеном, замкнул Фалезский котел, участвовал в охвате Парижа и через Намюр и Льеж прорвался в Германию. Отметив в своей речи, что ему выпала честь командовать многими отличными дивизиями и несколькими воистину великолепными, генерал Коллинз причислил к последним 3‑ю бронетанковую. Наша часть была первой, преодолевшей всю глубину линии Зигфрида и захватившей немецкий город, чем и заслужила почетное прозвание «Передовой». Всем бойцам 3‑й бронетанковой выдали желтые нашивки нового образца: с черным кантом и красным наконечником копья в центре и подписью «Spearhead» — «Передовая» — внизу. Носить их полагалось на правом плече рубашки, напротив дивизионной нашивки на левом плече. Вдобавок нам выдали маленькие желтые значки в виде наконечников копий, которые следовало прикалывать на подшлемник с правой стороны. Солдаты гордились этим прозвищем!

В конце концов на инструктаже нам сообщили, что основной удар союзные войска нанесут севернее наших позиций силами 21‑й группы армий. Предстояла крупная десантная операция, которой предшествовало, должно быть, крупнейшее сосредоточение войск со времени десанта в Нормандии. Предшествовать десанту должна была массированная артиллерийская и авиационная подготовка. Флот получил приказ провести вверх по реке десантные катера. Грузовые колонны интендантской службы включали несколько батальонов грузовиков-амфибий DUKW, а также пару батальонов гусеничных машин десанта, они же трактора-амфибии[77]. В апреле 1944‑го я помогал группе водителей из интендантуры осваивать вождение и ремонт новых амфибий на полигоне в Глостере. Очевидно, мы поработали неплохо — машины отлично показали себя в болотистых низинах под Карантаном во время высадки в Нормандии.

7 марта, покуда мы в Кельне ожидали развязки, Боевая группа Б 9‑й бронетанковой дивизии захватила неповрежденным мост Людендорфа под Ремагеном. Это неожиданное событие застало ГШ СЭС совершенно врасплох и потрясло высшие эшелоны командования. Хотя 21‑й группе армий по-прежнему предстояло форсировать Рейн, захват Ремагенского плацдарма заставил передать роль нанесения основного удара в сердце Германии обратно 12‑й группе армий и в особенности нашей 1‑й армии. Битва за Рейн стремительно близилась к завершению. Нам предстояла битва за Центральную Германию.

Глава 11. СРАЖЕНИЕ ЗА ЦЕНТРАЛЬНУЮ ГЕРМАНИЮ

Западный фронт, 23 марта 1945 года

На войне, как правило, чем ближе ты находишься к передовой, тем больше знаешь о тактической ситуации и тем меньше — о стратегической. Чем глубже в тыл, тем верней обратное. Когда же точки зрения фронтовика и тыловика входят в противоречие, американский солдат должен (как наставляет устав) «действовать по собственному разумению».

Именно в таком положении оказалась Боевая группа Б 9‑й бронетанковой дивизии, обнаружив мост Людендорфа уцелевшим. Группа немедленно попыталась захватить плацдарм на противоположном берегу, рассчитывая на дальнейшую поддержку остальных частей дивизии и корпуса. Когда командующий III корпусом генерал Милликен доложил о захвате плацдарма генералу Ходжесу, тот приказал выделить достаточные силы, чтобы удерживать мост, и ожидать дальнейших указаний. Когда Ходжес связался с генералом Брэдли, чтобы отчитаться об удачной операции, Брэдли пришел в восторг; однако настроение ему подпортил генерал Гарольд Р. Булл, британский штабной офицер из ВШ СЭС, который потребовал от 12-й группы армий выделить четыре дивизии.

Что именно случилось затем, историки пересказывают по-разному, но очевидно, что генерал Булл не собирался предпринимать ничего, что могло бы затенить роль 21‑й группы армий в предстоящей операции. Брэдли отказался терять четыре дивизии в такой момент и обратился непосредственно к Эйзенхауэру. Когда генерал объяснил ситуацию, Эйзенхауэр одобрил ограниченное сосредоточение сил на этом плацдарме. Брэдли передал информацию генералу Ходжесу, а тот, в свою очередь, отдал приказ генералу Коллинзу выдвинуть VII корпус, чтобы укрепить северный фланг плацдарма.

На ранних стадиях планирования операции «Оверлорд» в верховном штабе СЭС главенствовало мнение, что англичане на протяжении нескольких лет несли на себе основную тяжесть войны и поэтому основная роль в окончательном разгроме Германии по праву принадлежит им. Черчилль и его подчиненные оказывали на Эйзенхауэра вежливое давление, чтобы выбить для Британии более важную роль в битве за Западную Европу. Большую роль в ходе высадки в Нормандии сыграла 21‑я группа армий под командованием Монтгомери. При этом фельдмаршал понимал, что англичане не имеют резервов живой силы, достаточных, чтобы восполнить тяжелые потери. Призывной контингент американцев был намного больше. Невзирая на это, 2‑я британская и 1‑я канадская армии в Нормандии сражались отчаянно. Монтгомери не смог в полной мере воспользоваться своим шансом в восточной части прибрежного плацдарма из-за своего бессмысленного ультраконсерватизма, и вскоре достижения англичан и канадцев оказались заслонены блистательным развитием прорыва у Сен-Ло свежесформированной 12‑й группы армий под командованием генерала Брэдли.

С того момента, как 1‑я американская армия достигла немецкой границы, Эйзенхауэр настаивал на стратегии «широкого фронта». По его мнению, пока немцы находятся в обороне, для нас было крайне важно предотвратить появление клиньев, которые противник мог бы отсечь. Многие с этой стратегией были не согласны, хотя на практике она срабатывала.

Теперь, когда все армии союзников выстроились вдоль Рейна, ситуация изменилась радикальным образом. На 23 февраля, когда началось крупное наступление в долине Рейна, у немцев оставалось 73 дивизии против 70 у союзников. Хотя немецкие части были сильно ослаблены, на юге они продолжали удерживать большой участок линии Зигфрида и были вполне способны на упорное сопротивление. Со времени завершения Битвы за Выступ практически все выпущенные «Пантеры» и «Тигры» уходили на Западный фронт[78]. Сейчас немцы сражались за родную землю, и многие намерены были исполнить приказ Гитлера — не сдавать ни пяди земли, сражаться до последнего бойца.

На ранних стадиях планирования переправы через Рейн возможность переправы через реку в районе Бонна и Ремагена считалась не сулящей особых выгод. С высоких холмов на восточном берегу реки широкие равнины ее западного берега просматривались с легкостью. Местность напоминала Арденны. Редкая дорожная сеть требовала от наших войск углубиться на 80 километров за линию фронта, прежде чем сместить направление удара на север или восток.

Невзирая на захват Ремагенского плацдарма, фельдмаршал Монтгомери настаивал на том, чтобы получить еще большую долю в руководстве операцией, и требовал у Эйзенхауэра передать 1‑ю армию Ходжеса в состав 21‑й группы армий. Но хотя Эйзенхауэр был согласен, что основной удар должен быть нанесен севернее Рура, в зоне ответственности 21‑й группы армий, отнимать 1‑ю армию у Брэдли ему не хотелось. Умом он понимал логику массированного наступления севернее Рура, но сердце его оставалось верно 12‑й группе армий и американским солдатам. По мнению многих историков, Верховный Главнокомандующий подозревал, что Монтгомери, получив 1‑ю армию, придерживал бы ее, в то время как 21‑я группа армий двинулась бы вперед на Берлин, позволив британцам заработать все лавры.

Генерал Маршалл в Вашингтоне также был против этого хода. В конце концов Эйзенхауэр ответил Монтгомери, что готов рассмотреть вопрос о переброске 1‑й армии на север в ходе завершающего наступления при условии, что та останется в составе 12‑й группы армий. Монтгомери ответил, что при таких обстоятельствах скорее обойдется своими силами.

21 марта 21‑я группа армий должна была в полном составе форсировать Рейн. Пока завершались подготовительные работы, 3‑я армия Паттона неожиданным броском пересекла реку под Оппенгеймом. Монтгомери был вне себя — 3‑я армия отняла его славу всего за пару часов до начала грандиозной операции по форсированию Рейна.

Теперь у Брэдли оказалось за рекой уже две армии — 1‑я на Ремагенском плацдарме и 3‑я — в районе Оппенгейма. Эйзенхауэр повысил приоритет действий 12‑й группы армий до уровня 21‑й. Большего Ходжесу и Паттону и не требовалось. Окончательный план ГШ СЭС требовал от 21‑й группы армий нанести завершающий удар севернее Рура, в то время как американская 1‑я армия должна была вырваться с Ремагенского плацдарма к югу от реки Сеген. Занявший позиции на северном фланге армии VII корпус получил приказ наступать на восток, через реку Дуре, до того момента, когда станет возможно повернуть на север и окружить южный фланг Рурского котла, сомкнувшись в конце концов с идущими нам навстречу частями 9‑й армии. Действуя с Оппенгеймского плацдарма, 3‑я армия должна была двигаться на северо-восток, чтобы занять позиции за рекой Майн. Достигнув Франкфурта и Касселя, обе армии должны были продвигаться на северо-восток. Задача 12‑й группы армий с этого момента становилась проста: уничтожать любые немецкие силы на своем пути.

Ремагенский плацдарм

20 марта 3‑я бронетанковая дивизия покинула Кельн, чтобы перед переправой через ремагенский мост сосредоточиться близ Хоннефа. У нашей дивизионной артиллерии накопился изрядный запас снарядов, поскольку обычно, при нахождении дивизии в обороне, ее артиллерия вела огонь по вражеским целям по своему усмотрению. Не желая тратить боезапас снарядов собственно из боеукладки, мы хранили дополнительные боеприпасы выложенными на землю. Но когда дивизия получила приказ сниматься с места, командующий дивизионной артиллерией не собирался бросать 105‑мм снаряды — добыть их было не так-то просто. Поэтому для перевозки сверхштатных боеприпасов из прифронтовой полосы вытребовали колонну грузовиков интендантской службы.

Главная дорога на Ремаген проходила по западному берегу Рейна. Она тянулась по равнинам среди редких, невысоких холмов и многочисленных деревень. Порою колонне нашей техники приходилось двигаться под взглядами немецких артиллерийских корректировщиков с противоположного берега. В таких открытых местах саперы развешивали на телефонных проводах импровизированные маскировочные сети.

За нашими колоннами двигались интендантские грузовики с боеприпасами. На полпути между Кельном и Бонном немецким артобстрелом повалило телефонный столб, и это сорвало маскировочную сетку над дорогой на протяжении почти двухсот метров. Когда это произошло, ответственный за этот район пехотный капитан передал лейтенанту в соседней деревне, что грузовики могут проезжать. Регулировщик начал пропускать машину по одной после каждого разрыва в надежде, что те проскочат опасный участок прежде, чем немцы сделают следующий залп. Какое-то время это срабатывало, но потом удача повернулась к ним спиной. Один особенно неторопливый грузовик едва добрался до середины открытого участка, когда прямо перед ним разорвался немецкий снаряд. Водитель, запаниковав, ударил по тормозам, а затем вместе с напарником ссыпался в придорожную канаву на противоположной от реки стороне. Капитан, окопавшийся в сотне метров позади, крикнул, чтобы водители ползли к нему, но те запаниковали, прижавшись к земле. Тут до капитана дошло, что, если они останутся на месте, в грузовик непременно попадет снаряд и водителей накроет взрывом боеприпасов. Выбравшись из канавы, капитан заорал: «За мной!» В тот же миг второй снаряд попал в кузов грузовика. От взрыва вспыхнул тент. Водители едва успели добежать до деревни, когда грузовик взорвался. К счастью, и капитан, и водитель с напарником успели укрыться в безопасном месте, и никто не пострадал.

Водители грузовика были в ужасе — им впервые пришлось побывать под вражеским огнем. В «зоне коммуникаций» они привыкли работать в относительной безопасности, и им в голову не приходило, что они могут оказаться под обстрелом. Только в относительном укрытии деревенского погреба они почувствовали себя спокойно.

3‑я бронетанковая дивизия вышла в район сосредоточения под Кенигсвинтером, к юго-западу от Бонна. Хотя 1‑я армия пыталась расширить плацдарм, мост получил многочисленные попадания выставленных на прямую наводку немецких 88‑мм зениток и бьющих навесным огнем орудий более крупного калибра. Хотя зенитные батареи не позволяли немецким самолетам прицельно бомбить сам мост, авианалеты повторялись регулярно. Немцы запустили даже ракету «Фау‑2» с территории Нидерландов, поразив дом в соседней деревне. Хотя наши военные инженеры навели несколько понтонных мостов, они предпринимали героические попытки спасти и мост Людендорфа. Южный край моста оставался неповрежден, и связисты протянули вдоль моста многочисленные кабели. Но, невзирая на все усилия, 15 марта пострадавший мост рухнул, при этом погибло множество инженеров и связистов.

Утром 23 марта по понтонному мосту близ Хоннефа мы вступили на плацдарм. Огромные понтоны приходилось стягивать вместе прогонами, чтобы получившийся плот мог выдержать тяжелые танки М26. Наш «Супер-Першинг» перенес переправу без проблем. Теперь дивизия соединилась с остальными силами VII корпуса, сосредоточенными на северном фланге плацдарма.

Охват Рурского котла

Теперь, когда 9‑я армия заняла плацдарм севернее Рура, а 1‑я — южнее, при Ремагене, союзные силы готовы были приступить к массированному наступлению с целью двойного охвата противника. 2‑я бронетанковая дивизия (известная как «Ад на колесах») должна была возглавить наступление на севере, а на юге эта честь принадлежала VII корпусу 1‑й армии, и в первую очередь 3‑й бронетанковой, «Передовой», дивизии.

После того как реорганизация 1943 года преобразовала оставшиеся дивизии в легкие, 2‑я и 3‑я остались единственными тяжелыми бронетанковыми дивизиями в армии. Каждая из них имела в своем составе 232 средних танка, в то время как легкая дивизия — только 168. Большое число машин, а также сопутствующие ремонтные части и части снабжения придавали тяжелой бронетанковой дивизии существенно большую стойкость. Со времен высадки в Нормандии обе дивизии тесно сотрудничали во всех крупных операциях. Солдаты обеих дивизий знали, что они — первая линия наступления союзных армий, что им суждено нести основную нагрузку на Западном фронте до самого конца войны в Европе.

План создания Рурского котла был смело задуман и блистательно выполнен. В обычных условиях глубина флангового прорыва ограничивалась 15—20 километрами. Чтобы замкнуть котел Рура, мы собирались сыграть в совершенно другую игру. Танковые колонны должны были продвигаться в быстром темпе, прорываясь на невиданную глубину через относительно узкие прорывы. Воздушное прикрытие позволяло танкистам разведывать местность и предупреждало о любой серьезной угрозе с флангов.

25 марта 1‑я армия, возглавляемая VII корпусом, начала наступление с Ремагенского плацдарма. Атаке подвергся узкий участок фронта между реками Сеган и Ланд. Против нас немцы могли выставить части трех фольксгренадерских дивизий, одной воздушно-десантной и трех танковых плюс разрозненные бронетанковые и саперные части. Немецкие подразделения, однако, к этому времени были серьезно ослаблены, и лишь немногие хотя бы приблизительно достигали штатной численности.

3‑я бронетанковая дивизия двинулась с места на рассвете 25 марта, первой во всем корпусе. Танки шли четырьмя колоннами — Боевая группа Б составила две северные, БгА — две южные колонны. Позади двух центральных колонн шла Боевая группа Р, а позади крайней северной колонны — 83‑й разведбатальон. Число танков и боевой техники в дивизии было доведено практически до штатной численности. Солдаты, пережившие предыдущие бои, ощущали себя ветеранами и с гордостью рассказывали новичкам о достижениях «Передовой» дивизии. Боевой дух войск был на высоте, но мы понимали — нас ждет жестокий бой.

Хотя немецкие войска были обескровлены, за родную землю противник сражался отчаянно. Пересеченная местность предоставляла великолепные возможности для обороны. Дивизия уже не раз несла тяжелые потери, что заставило выживших несколько присмиреть. Совместный опыт эвакуации, ремонта, технического обслуживания и повторного введения в строй танков закалил и укрепил взаимное уважение между солдатами боевых и ремонтных частей. Жизнь первых находилась в руках вторых, и наоборот.

Новой целью наступления стал Альтенкирхен, где размещался штаб немецкой 15‑й армии. На южном фланге Боевая группа А немедленно столкнулась с плотным танковым и противотанковым огнем. На севере же Боевая группа Б встретила еще более сильное сопротивление со стороны кампфгруппы «Пантер» и «Тигров», превосходивших наши «Шерманы» мощью своего огня. Хотя на две колонны БгБ приходилось три новых «Першинга», против двух или трех десятков «Тигров» и «Пантер» им было не выстоять.

В этой же группе находился и наш единственный «Супер-Першинг», но ремонтной бригаде пр