Book: Донья Перфекта



Бенито Перес Гальдос

Донья Перфекта

Г Л А В А I

ВИЛЬЯОРРЕНДА!.. ПЯТЬ МИНУТ!..

Когда товаро-пассажирский поезд номер шестьдесят пятый, шедший из центра страны к

побережью — не станем упоминать, по какой дороге,— остановился на полустанке между 171-м и

172-м километрами, почти все пассажиры вагонов второго и третьего класса крепко спали или

дремали: пронизывающий предутренний холод не располагал к прогулке по неуютной платформе.

Единственный пассажир вагона первого класса торопливо соскочил с подножки и, подойдя к

группе железнодорожников, спросил, не Вильяорренда ли это? (Это название, как и многие

последующие, которые еще встретит читатель в книге, выдумано автором.)

— Да, Вильяорренда,— ответил проводник, и его голос слился с кудахтаньем кур, которых

грузили в багажный вагон.— Я забыл предупредить вас, сеньор де Рей. Похоже, вас тут

дожидаются с лошадьми.

— Ну и холодно же, черт возьми! — воскликнул путник, плотнее кутаясь в плащ.— Не найдется

ли здесь, на полустанке, какой-нибудь уголок, чтобы немного отдохнуть и набраться сил, прежде

чем отправиться в путь по этой ледяной стране?

Но проводник, торопившийся по делам службы, уже мчался куда-то, оставив нашего путника с

раскрытым ртом. Приезжий увидел другого проводника; тот приближался, держа в правой руке

зажженный фонарь, который плавно покачивался в такт его шагам, описывая геометрически

правильные волнистые полосы света. Свет, падая на платформу, чертил широкие зигзаги,

подобные тем, какие оставляет на земле вода, льющаяся из лейки.

— Есть здесь какой-нибудь постоялый двор или хотя бы комната для отдыха? — обратился

приезжий к человеку с фонарем.

219

— Ничего здесь нет,— сухо ответил тот и побежал к людям, грузившим багаж, извергая при этом

такой поток проклятий, угроз и бранных слов, что даже куры, шокированные его грубостью,

зароптали в своих корзинах.

— Чем скорее я отсюда выберусь, тем лучше,— пробормотал наш кабальеро.— Проводник

говорил, будто здесь ждут кого-то лошади.

Только он подумал об этом, как чья-то рука почтительно и робко коснулась его плаща. Он

обернулся и увидел нечто похожее на большой темный сверток бурой ткани, из верхней складки

которого выглядывало плутоватое смуглое лицо кастильского крестьянина. Его нескладная фигура

напоминала черный тополь среди густой зелени. Из-под широкополой, изрядно поношенной

бархатной шляпы поблескивали хитрые насмешливые глаза; мускулистая, загорелая рука сжимала

зеленый прут; при каждом шаге на его огромных ногах звенели железные шпоры.

— Вы сеньор дон Хосе де Рей? — спросил крестьянин, почтительно поднося руку к полям шляпы.

— Да... а вы, верно, слуга доньи Перфекты? — обрадовался кабальеро.— Приехали за мной из

Орбахосы?

— Он самый. Когда вам будет угодно ехать?.. Лошадка проворная, летит, как ветер. Мне сдается,

сеньор дон Хосе, что вы отличный наездник. Ведь у кого это в крови...

— Где тут выход? — нетерпеливо перебил приезжий.— Идемте, идемте отсюда, сеньор... Как вас

зовут?

— Педро Лукас, к вашим услугам,— отвечал сверток бурой ткани, снова поднося руку к шляпе.—

Но все называют меня дядюшка Ликурго. Где ваш багаж, сеньорито?

— Вон там, под часами. Три места. Два чемодана и баул с книгами для сеньора дона Каетано.

Возьмите квитанцию. Через минуту рыцарь и его оруженосец, покинув сарай, почему-то

именуемый станцией, уже подходили к дороге, терявшейся невдалеке среди голых холмов, на

склонах которых смутно виднелись нищенские домишки Вильяорренды. Две кобылки и мул

должны были доставить людей и багаж в Орбахосу. Кобылка помоложе, довольно статная,

предназначалась господину. На хребет почтенной клячи, слегка потрепанной, но еще крепкой,

взгромоздился дядюшка Ликурго. Багаж взвалили на спину ретивого быстроногого мула, которого

держал за уздечку молодой парень.

Прежде чем караван пустился в путь, тронулся поезд, заскользив по рельсам с осторожной

медлительностью, присущей лишь товаро-пассажирским поездам. Стук колес все удалялся и

удалялся, отдаваясь глухим подземным гулом. Войдя на 172-м километре в туннель, паровик

выпустил белое облачко и пронзи-

220

тельно завыл. Туннель, выдыхая из своей черной пасти белоснежный пар, грохотал и гудел, как

медная труба: услышав этот протяжный зов, просыпались деревни, усадьбы, города, провинции.

Вот пропел петух, где-то рядом другой. Светало.

Глава II

В СЕРДЦЕ ИСПАНИИ

Когда убогие лачуги Вильяорренды остались позади, кабальеро — а он был молод и хорош собой

— заговорил:

— Скажите мне, сеньор Солон...

— Ликурго, к вашим услугам...

— Ах да, сеньор Ликурго. То-то мне и помнится, что у вас имя какого-то древнего законодателя.

Простите за ошибку. Так скажите, как себя чувствует моя тетушка?

— Она не стареет, все так же красива,— отвечал крестьянин, слегка пришпорив лошадь.—

Кажется, будто годы проходят мимо сеньоры доньи Перфекты. Недаром говорят: хорошему

человеку господь бог дарует долгую жизнь. Пусть она живет тысячу лет, ангел наш небесный.

Если бы все благословения, которыми осыпают ее на земле, превратились в перья, вряд ли сеньоре

понадобились бы крылья, чтобы взлететь на небо.

— А моя кузина, сеньорита Росарио?

— Дай бог счастья таким, как она! Что я могу еще сказать о сеньорите Росарио, ведь она вылитая

мать! Вы увезете отсюда сокровище, сеньор дон Хосе, если верно говорят, будто вы приехали

жениться на ней. Вы друг другу под стать... Один к одному.

— Ну а сеньор Каетано?

— Все корпит над своими книгами: у него библиотека больше, чем наш собор. Да роется в земле,

ищет камни с дьявольскими каракулями — их будто мавры написали.

— Скоро мы приедем в Орбахосу?

— С божьей помощью, в девять. Ох, и обрадуется же сеньора, когда увидит племянничка!.. А

сеньорита Росарио... вчера весь день прибирала для вас комнату!.. Ведь и мать и дочь вас никогда

не видели: совсем покой потеряли, все думают, каков же из себя этот сеньор дон Хосе. Вот и

пришло времечко, довольно гадать, пора и друг друга узнать. Сестрица увидит братца — и

счастью конца не будет. А там и свадьбу справим, то-то будет веселье.

— Но ведь тетя и кузина меня совсем не знают,— улыбнулся кабальеро,— рано еще строить

планы.

— И то верно,— согласился крестьянин.— Не зря говорят: одно думает гнедой, а другое тот, кто

его седлает. Да только

221

лицо — зеркало души... Вам достанется настоящее сокровище! И ей парень что надо!

Кабальеро пропустил мимо ушей последние слова дядюшки Ликурго. Он о чем-то задумался.

Когда они достигли поворота, крестьянин, сворачивая с большака, объяснил:

— Теперь придется ехать по этой тропинке. Мост сломан, а вброд речку можно перейти только у

Холма лилий.

— Холм лилий? — переспросил молодой человек, выходя из своей задумчивости.— В этих

неприютных местах удивительно много поэтических названий! С тех пор как я приехал сюда,

меня не перестает поражать их горькая ирония! Бесплодная местность с ее печальным и мрачным

пейзажем называется здесь Радужной долиной. Несколько жалких глиняных лачуг, разбросанных

по пустынной равнине, всем своим видом вопиющих о нищете, имеют наглость называться

Богатой деревней, а пыльный, каменистый овраг, где даже чертополох не находит себе влаги, не

что иное, как Долина цветов. А это и есть Холм лилий? Но где же лилии, приятель? Я вижу только

камни и поблекшую траву. Лучше бы его назвали Холмом отчаяния, это было бы вернее. Кроме

Вильяорренды, которую назвали так вполне по заслугам, здесь все — сплошная насмешка.

Красивые слова и неприглядная действительность. В этой стране разве только слепые могут быть

счастливы — она для слуха рай, а для глаз — ад.

Дядюшка Ликурго или не понял значения слов, произнесенных сеньором де Реем, или не обратил

на них внимания. Когда они переезжали речку, которая с нетерпеливой стремительностью несла

свои воды, точно убегая от собственных берегов, крестьянин, указывая рукой на видневшуюся

слева огромную голую равнину, сказал:

— А вот и Топольки Бустаманте.

— Мои владения! — радостно воскликнул кабальеро, окидывая взором печальное поле,

освещенное ласковыми утренними лучами. Впервые я вижу земли, унаследованные мною от

матери. Бедняжка так расхваливала эти места, рассказывала про них такие чудеса, что в детстве

мне казалось, будто жить здесь все равно, что в раю. Плоды, цветы, крупная и мелкая дичь, горы,

озера, реки, поэтические ручейки, пастбища на холмах — все было в Топольках Бустаманте, на

этой благословенной земле, лучшей, прекраснейшей земле на свете... Черт подери! Я вижу, у тех,

кто здесь живет, богатое воображение! Если бы меня привезли сюда ребенком, когда я жил

мыслями моей доброй матушки и разделял ее восторги, возможно, меня тоже пленили бы эти

голые холмы, эти равнины, то пыльные, то покрытые лужами, эти ветхие крестьянские лачуги, эти

расшатанные колодцы, в которых воды хва-

222

тает лишь на то, чтобы окропить полдюжины капустных кочанов,— все это унылое запустение.

— Это лучшая земля в округе,— заметил сеньор Ликурго,— особенно для гороха.

— Рад слышать. С тех пор как я унаследовал эти славные земли, они не принесли мне ни гроша.

Мудрый спартанский законодатель почесал за ухом и вздохнул.

— Но мне сообщили,— продолжал кабальеро,— что кое-кто из соседей залез своим плугом в мои

обширные владения и постепенно урезает их. Здесь, сеньор Ликурго, не существует ни межей, ни

межевых знаков, ни настоящей собственности.

Крестьянин после паузы, во время которой он, казалось, был занят какими-то глубокими и

хитроумными измышлениями, заявил:

— Дядюшка Пасоларго,— мы называем его философом за то, что он уж свою выгоду никогда не

упустит,— запустил плуг в ваши владения, вон там, за часовней, и исподволь прирезал себе шесть

фанег земли.

— Неподражаемая философия! — смеясь, воскликнул кабальеро.— Держу пари, он здесь не

единственный... философ.

— Говорят, всякий зверь под себя гребет, и, если на голубятне есть корм, голуби всегда найдутся...

Однако вы, сеньор дон Хосе, имейте в виду: дом без хозяина сирота, а от хозяйского глаза и

корова толстеет; раз уж вы здесь, постарайтесь вернуть себе свои земли.

— Не так-то это просто, сеньор Ликурго,— ответил кабальеро. Они выехали на дорогу,

проложенную через поле превосходной пшеницы, которая рано созрела и радовала глаз своими

густыми колосьями.

— Это поле, кажется, возделано лучше других, очевидно, в Топольках не везде нищета и

запустение.

На лице дядюшки Ликурго отразилась досада, и, выказывая полное равнодушие к похвалам своего

спутника, он смиренно сказал:

— Это мое поле, сеньор.

— Простите,— поспешил извиниться кабальеро,— я чуть было не забрался в ваши земли. Должно

быть, философия здесь заразительна.

Тем временем они спустились в овраг, служивший руслом небольшого, почти высохшего ручейка,

и выехали оттуда в поле, усеянное камнями, без малейших признаков растительности.

— Ужасная земля,— заметил сеньор де Рей, оборачиваясь к своему проводнику и спутнику,

который отстал на несколько

223

шагов.— Вряд ли вы сможете что-нибудь вырастить на ней: тут сплошь камни да песок.

Ликурго с величайшей кротостью отвечал:

— Это... ваша земля, сеньор.

— Как видно, здесь все плохое принадлежит мне,— смеясь, заметил кабальеро.

Так, переговариваясь, они снова выехали на большак. Дневной свет, весело вторгаясь на поля

сквозь все небесные окна и щели, заливал их ослепительным сиянием; огромное, безоблачное

небо, казалось, росло и отдалялось от земли, чтобы лучше видеть ее и наслаждаться с высоты.

Огненная, без единого деревца, земля, то соломенного, то глинистого цвета, разделенная на

желтые, черные, бурые и чуть зеленоватые треугольники и квадраты, напоминала плащ оборванца,

вышедшего погреться на солнце. На этом жалком плаще в давние времена христианство и ислам

вели эпические сражения... Прославленные поля, на которых древние битвы оставили страшные

следы!

— А солнышко сегодня, кажется, будет припекать, сеньор Ликурго,— заметил кабальеро, слегка

откидывая плащ, в который был закутан.— Что за печальная дорога! На всем пути нам не

повстречалось ни единого деревца... Все наоборот. Сплошная ирония. Почему эта местность

называется Топольками, если здесь нет никаких тополей?

Крестьянин не ответил. Его внимание привлек какой-то шум. Он с беспокойством остановил свою

клячу и внимательно оглядел дорогу и дальние холмы.

— В чем дело? — заинтересовался кабальеро, тоже останавливаясь.

— У вас есть оружие, сеньор дон Хосе?

— Да, револьвер... А! Понятно! Разбойники!

— Может быть...— опасливо озираясь, ответил Ликурго.— Мне послышался выстрел.

— Тогда вперед! — скомандовал кабальеро, пришпоривая лошадь.— Не так страшен черт, как его

малюют.

— Осторожней, сеньор Хосе! — закричал крестьянин, сдерживая молодого человека.— Эти люди

хуже всяких чертей! На днях они убили двух кабальеро, направлявшихся к поезду... С ними шутки

плохи! Пока я жив, меня не увидят ни Гаспарон Силач, ни Пепито Искорка, ни Пряник, ни Гроза

Тещ. Свернем-ка лучше на тропинку.

— Вперед, сеньор Ликурго!

— Назад, сеньор дон Хосе! — возразил крестьянин с беспокойством в голосе.— Вы не знаете, с

кем имеете дело. Месяц назад они выкрали из церкви святой Кармен чашу, венец пресвя-

224

той девы и несколько подсвечников, а два года назад очистили поезд, шедший в Мадрид.

От этих малоутешительных известий пыл дона Хосе несколько поостыл.

— Видите вон там, вдали, высокий и крутой холм? Там, в пещерах под названием Пристанище

кабальеро, скрываются эти разбойники.

— Пристанище кабальеро?!

— Да, сеньор. Они выходят на проселочную дорогу и, как только зазеваются жандармы, грабят

все, что попадет им под руку. А вон там, за поворотом, видите крест? Его поставили в память

убитого во время выборов алькальда Вильяорренды.

— Вижу.

— Там, в заброшенном доме, они прячутся и поджидают путников. Это место называется

Прелестный уголок.

— Прелестный уголок?!

— Если бы все, кого здесь убили и ограбили, воскресли, из них составилась бы целая армия...

Не успел Ликурго договорить, как выстрелы раздались совсем рядом. Мужественные сердца

путников дрогнули. Только молодой парень, прыгая от радости, просил дядюшку Ликурго

разрешить ему посмотреть на разыгравшееся вблизи сражение. При виде боевой решимости парня

дону Хосе стало стыдно за свое малодушие, или, вернее, за то чувство почтительного страха,

которое он испытывал к разбойникам. Он пришпорил коня и воскликнул:

— Так поедемте все туда! Может быть, нам удастся оказать помощь несчастным, попавшим в

беду, и расправиться с этими «кабальеро».

Ликурго старался отговорить молодого человека от столь опрометчивого решения и никому не

нужного благородного порыва: ведь ограбленных уже ограбили, а то и убили, и вряд ли они

теперь нуждаются в чьей-либо помощи. Кабальеро продолжал настаивать на своем, не слушая

трезвых предостережений, а крестьянин по-прежнему бурно сопротивлялся, как вдруг внизу на

дороге показался фургон, за которым спокойно шествовали возчики. Это положило конец спору.

Вероятно, опасность была не так уж велика, если люди беззаботно шли, распевая веселые песенки.

Так оно и было. Стреляли, по словам возчиков, не разбойники, а жандармы, чтобы помешать

бегству полдюжины воришек, которых они вели в деревенскую тюрьму.

— А! Теперь все понятно,— молвил Ликурго, указывая на легкий дымок вдалеке, справа от

дороги.— Они их там прикончили. Здесь это происходит чуть ли не каждый день.

Кабальеро не понял.

225

— Уверяю вас, сеньор дон Хосе,— энергично прибавил лакедемонский законодатель,— они

правильно поступили. К чему еще судить мошенников? Ведь судья их помаринует, помаринует да

выпустит. Процесс тянется лет шесть, и если кто и попадет на каторгу, то либо сбежит, либо будет

помилован,— и вот, пожалуйте, он снова в Пристанище кабальеро. А лучше всего «пли!» — и

поминай, как звали. Ведут их в тюрьму, и в каком-нибудь укромном местечке вдруг... «Ах, собака!

Ты бежать!» Паф! Паф! Тут тебе и обвинительный акт готов, и свидетели, и суд, и приговор... Все

в один миг. Правильно говорят: лиса хитра, да хитрей тот, кто ее словит.

— Едемте, сеньор Ликурго, да побыстрей. Эта дорога только и примечательна тем, что длинна.

Когда они проезжали мимо Прелестного уголка, им повстречались жандармы, которые несколько

минут назад привели в исполнение чудовищный приговор, уже известный читателю. Парень очень



огорчился, что ему не удалось взглянуть на видневшуюся вдали страшную груду еще

вздрагивающих тел. Не проехали наши путники и двадцати шагов, как сзади послышался топот

копыт. Всадник мчался с такой быстротой, что догнал их в одну секунду. Дон Хосе обернулся и

увидел человека, или, лучше сказать, кентавра,— трудно было себе представить более

совершенную гармонию между лошадью и всадником. Всадник, человек средних лет, был

крепкого, сангвинического телосложения, с большими горящими глазами, грубыми чертами лица

и черными усами. Весь его вид свидетельствовал о силе и необузданном нраве. Он восседал на

великолепной широкогрудой лошади, которая ничем бы не отличалась от коней, украшающих

фасад Парфенона, не будь на ней живописной упряжки этих мест. На крупе у нее помещалась

толстая кожаная сумка, на которой толстыми крупными буквами было написано: Почта.

— Здравствуйте, сеньор Кабалыоко!—приветствовал дядюшка Ликурго всадника, когда тот

приблизился.— Здорово мы вас опередили. Но вам ничего не стоит нас обскакать, если вы

захотите.

— Передохну немножко,— ответил сеньор Кабальюко, пуская свою лошадь рысцой рядом с

лошадьми наших путников и внимательно разглядывая господина.— Раз уж такая хорошая

компания...

— Сеньор доводится племянником донье Перфекте,— улыбаясь, пояснил Ликурго.

— А!.. Долгих лет вам, сеньор и повелитель мой!

Они обменялись поклонами, но надо заметить, что Кабальюко сделал это с выражением

высокомерного превосходства, сви-

226

детельствовавшего по меньшей мере о том, что он хорошо знает себе цену и прекрасно сознает,

какое положение занимает в этих местах... Когда гордый всадник отъехал, чтобы перекинуться

несколькими словами с двумя жандармами, дон Хосе спросил у своего проводника:

— Это еще что за птица?

— Да это же Кабальюко!

— Кабальюко? А кто он такой?

— Вот это да!.. Неужто не слыхали о нем? — удивился крестьянин полнейшему невежеству

племянника доньи Перфекты.— Смельчак из смельчаков, лучший наездник и первый знаток

лошадей в наших краях. В Орбахосе мы его очень любим, ведь... по правде говоря... он для нас

сущий клад... Здесь, у нас, он грозный касик, перед ним сам губернатор снимает шляпу.

— Во время выборов?

— Мадридские власти обращаются к нему не иначе как «ваше превосходительство». Он бросает

барру не хуже святого Христофора и владеет любым оружием, как мы собственными пальцами.

Когда с нас взимали налоги за ввоз в город разных товаров, он тут был царь и бог, никому спуску

не давал! Каждую ночь у городских ворот раздавались выстрелы... Его людям цены нет, они все

могут. Кабальюко покровительствует беднякам, если какой-нибудь чужак попробует тронуть

пальцем хоть одного орбахосца, ему придется иметь дело с ним... Мадридские солдаты сюда носа

не кажут, потому что, когда они здесь были, каждый день проливалась кровь: Кабальюко вечно

искал повода затеять с ними драку. Теперь он вроде бы обеднел и развозит почту. Но говорят, он

строит козни в муниципалитете, хочет, чтобы снова стали взимать налоги с ввозимых товаров и

поручили бы это дело ему. Неужто вы в Мадриде ничего не слыхали о нем? Ведь он сын

знаменитого Кабальюко, знаменитого мятежника, а Кабалыоко-отец был сыном Кабальюко-деда,

тоже участвовавшего в мятеже, только еще раньше... и сейчас, когда поговаривают о новом

мятеже, потому что все идет вверх дном, мы боимся, как бы Кабальюко не ушел от нас к

повстанцам, чтобы увенчать подвиги отца и деда: ведь они, к чести нашего города, тоже родились

здесь.

Дон Хосе был поражен, что в этих краях еще существует такое подобие странствующего

рыцарства. Но он больше не успел задать ни одного вопроса: тот, о ком они говорили,

приблизился и недовольно сказал:

— Жандармы отправили троих на тот свет. Я предупредил капрала, чтобы он был поосторожнее.

Завтра у меня будет разговор с губернатором провинции и...

— Вы едете в ...?

227

— Нет, губернатор приедет сюда, сеньор Ликурго. К вашему сведению, в Орбахосу посылают

несколько полков.

— Да, да,— живо подхватил Пене Рей, улыбаясь.— Я слышал, в Мадриде опасаются, что в этих

краях могут появиться какие-то шайки... Нужно быть начеку.

— В Мадриде только и говорят разные глупости...— вспылил кентавр, сопровождая свое

заявление целым залпом таких слов, от которых покраснели бы даже камни.— В Мадриде одни

мошенники... Зачем сюда посылают солдат? Хотят выудить у нас побольше налогов и набрать

вдвое больше новобранцев? Черт подери!.. Если у нас еще нет мятежа, то ему давно пора быть.

Значит, вы и есть,— прибавил он, окинув кабальеро насмешливым взглядом,— племянник доньи

Перфекты?

Язвительный тон и наглый взгляд этого задиры рассердили молодого человека.

— Да, сеньор. Чем могу быть полезен?

— Я друг сеньоры,— ответил Кабальюко,— и люблю ее, как самого себя. Вы ведь едете в

Орбахосу, стало быть мы еще с вами увидимся.

И, пришпорив коня, во весь опор помчался вперед и скрылся в облаке пыли.

После получасового пути, во время которого дон Хосе не проявил особой склонности к разговору,

как, впрочем, и дядюшка Ликурго, перед их глазами предстал, словно насаженный на вершину

холма, старый город. Среди бурых и пыльных, как земля, глиняных лачуг с бесформенными

стенами выделялось несколько черных башен и груды развалин — остатки древнего замка.

Невзрачные фасады убогих домишек выглядывали из-за полуразрушенной городской стены,

напоминая голодные, бескровные лица нищих, просящих подаяние у прохожих. Жалкая речушка,

словно жестяным обручем, опоясывала городок, орошая на своем пути несколько садов:

единственную зелень, радовавшую взор. Пешие и всадники сновали туда-сюда, несколько

оживляя вид этого большого селения, архитектура которого скорее свидетельствовала о

разрушении и смерти, чем о процветании и жизни. Омерзительные нищие тянулись вдоль дороги

и клянчили милостыню у путников, являя собой весьма печальное зрелище. Трудно было

вообразить существа, более подходившие к той гробнице, из расщелин которой они выползали.

Казалось, город был погребен и истлевал. Когда наши путники уже подъезжали к нему, вразнобой

прозвонили колокола, известив таким образом, что в этой мумии еще теплилась душа.

Не в халдейской или коптской, а в испанской географии значился город, именуемый Орбахосой.

Он насчитывал семь ты-

228

сяч триста двадцать четыре жителя, имел муниципалитет, резиденцию епископа, суд, семинарию,

завод племенных лошадей, среднюю школу и другие признаки, присущие настоящему городу.

— В соборе звонят к торжественной мессе,— сказал дядюшка Ликурго.— Мы приехали раньше,

чем я думал.

— У вашего родного города,— заметил кабальеро, разглядывая развернувшуюся перед ним

панораму,— очень непривлекательный вид. Исторический город Орбахоса, название которого,

несомненно, происходит от Urbs augusta [Священный (августейший) город (лат.).] похож на

большую свалку мусора.

— Это потому, что вы видите его окраины,— с досадой произнес проводник.— Когда вы въедете

на Королевскую улицу или на улицу Кондестабле, то увидите такие красивые здания, как,

например, собор.

— Я не хочу сказать ничего дурного про ваш город, пока не узнаю его получше,— заявил дон

Хосе.— Да и мои слова отнюдь не выражают презрения: убогий или красивый, жалкий или

величественный — он всегда будет дорог мне, потому что здесь родилась моя мать и здесь живут

люди, которых я, хоть и не знаю, но люблю. Так въедем же в этот «священный» город.

Они уже поднялись в гору и ехали вдоль садовых оград по дороге, к которой примыкали первые

улицы.

— Видите дом в конце этого большого сада? — спросил дядюшка Ликурго, указывая на

оштукатуренную стену огромного здания — единственного дома, имевшего обжитой и

благоустроенный вид.

— А!.. Так это дом моей тетушки?

— Угадали. Только вы видите здание со стороны сада, а фасад выходит на улицу Кондестабле, там

есть пять чугунных балконов, и каждый похож на замок. И этот красивый сад за оградой тоже

принадлежит сеньоре. Если вы привстанете в стременах, то все сами увидите.

— Так мы уже дома,— сказал кабальеро.— Нельзя ли войти отсюда?

— Тут есть калитка, но сеньора велела забить ее.

Дон Хосе привстал в стременах и, вытянув шею, заглянул в сад поверх обвитой плющом ограды.

— Я вижу весь сад,— заметил он.— Там под деревьями стоит женщина, девочка... сеньорита...

— Это сеньорита Росарио,— пояснил Ликурго и, приподнявшись в стременах, тоже заглянул за

ограду.

229

— Эй, сеньорита Росарио! — крикнул он, выразительно махая рукой.— Вот и мы... Я привез вам

двоюродного братца.

— Она нас заметила,— сказал кабальеро, изо всех сил вытягивая шею.— Но, если я не ошибаюсь,

рядом с нею какое-то духовное лицо... священник.

— Это сеньор исповедник,— живо отозвался крестьянин.

— Сестрица нас увидела... Она покинула священника и побежала к дому... Она хорошенькая...

— Как солнышко.

— Она стала пунцовой, как вишня. Едемте скорее, сеньор Ликурго.

ГЛАВА III

ПЕПЕ РЕЙ

Прежде чем продолжать наше повествование, необходимо сказать, кто такой был Пепе Рей и какие

дела привели его в Орбахосу.

Когда в 1841 году скончался бригадир Рей, дети его только что вступили в брак: дочь, Перфекта,

вышла замуж за самого богатого землевладельца Орбахосы, сын, Хуан, женился на молодой

девушке из того же рода. Мужа Перфекты звали дон Мануэль Мария Хосе де Полентинос, жену

Хуана — Мария Полентинос. Несмотря на тождество фамилий, родство этих людей было весьма

дальним, как говорится, седьмая вода на киселе. Хуан Рей, окончив Севильский университет, стал

известным юристом и тридцать лет прослужил адвокатом в самой Севилье, стяжав себе славу и

скопив порядочное состояние. В 1845 году он овдовел и остался с маленьким сыном, любившим

строить во дворе всякие сооружения: земляные виадуки, плотины, запруды, оросительные каналы,

а затем пускать в них воду. Отец не мешал ему и говорил: «Ты будешь инженером».

С тех пор как Хуан и Перфекта обзавелись семьей, они не встречались. Перфекта поселилась в

Мадриде со своим богатым супругом, чье богатство было столь же велико, сколь и умение

проматывать его. Игра и женщины всегда пленяли сердце Мануэля Мария Хосе, и он пустил бы на

ветер все свое состояние, если бы смерть не унесла его в могилу, прежде чем он успел это сделать.

Во время одной из ночных оргий внезапно оборвалась жизнь этого провинциального богача,

состояние которого неустанно высасывала в кутежах и за игорным столом шайка проходимцев,

окружавших его дом. Его единственной наследницей была девочка нескольких месяцев от роду.

Со смертью мужа прекратились страхи Перфекты за будущее семьи, но началась длительная

тяжба. Се-

230

мейство Полентинос было разорено. Всюду царило запустение: поместьям угрожала опасность

перейти в руки ростовщиков, долги были огромны, имуществом в Орбахосе никто, в сущности, не

управлял, репутация была испорчена, в Мадриде у них ничего не осталось.

Перфекта попросила приехать брата. Хуан не замедлил явиться на помощь бедной вдове, и вскоре

благодаря его усердию и уму главная опасность миновала. Прежде всего он заставил сестру

поселиться в Орбахосе и взять на себя управление обширными поместьями, а сам в Мадриде

отбивал яростные атаки кредиторов.

Постепенно Полентинос освободились от многочисленных долгов. Добряк дон Хуан, набивший

себе на этом деле руку, сражался с судьями, заключал сделки с главными кредиторами,

устанавливал сроки платежей, и в результате его умелой деятельности богатейшее фамильное

наследство Полентинос было спасено и могло еще долгие годы приносить славу столь знатной

семье.

Благодарность Перфекты была так велика, что в письме брату из Орбахосы, где она решила

поселиться, пока подрастет дочь, среди других выражений благодарности говорилось: «Ты был

для меня больше чем брат, а для моей дочери больше чем родной отец. Сможем ли мы когда-

нибудь отплатить тебе за твои благодеяния? О дорогой брат! Как только моя дочь начнет что-либо

понимать и говорить, я научу ее благословлять твое имя. Моя признательность продлится всю

жизнь! Твоя недостойная сестра только и ждет случая доказать свою горячую любовь и должным

образом отблагодарить тебя за твое великодушие и за твою безграничную доброту».

Когда было написано это письмо, Росарио только что исполнилось два года, а Пепе в одной из

школ Севильи чертил линии на бумаге, пытаясь доказать, что «сумма внутренних углов

многоугольника равна двум прямым, умноженным на число сторон многоугольника минус два».

Эти прескучные общеизвестные истины чрезвычайно занимали его. Шли годы. Мальчик рос и по-

прежнему чертил линии. Наконец, он провел линию от Таррагоны до Монтбланта, и его первой

серьезной игрушкой стал стодвадцатиметровый мост через реку Франколи.

Донья Перфекта уже давно жила в Орбахосе, и, так как Хуан Рей не выезжал из Севильи, они не

виделись годами. Письма, аккуратно посылаемые друг другу раз в три месяца, так же как и ответы

на них, связывали эти два любящих сердца, и нежную привязанность не могли охладить ни время,

ни расстояние.

В 1870 году, когда дон Хуан Рей, справедливо решив, что он вполне достаточно послужил

обществу, удалился на покой в свою виллу в Пуэрто-Реаль, Пене Рей (он уже несколько лет

работал на стройках различных компаний) совершил путешествие в Гер-

231

манию и в Англию с целью обогатить свое образование. Крупный капитал отца (насколько может

быть крупным в Испании капитал, начало которому положено честной работой за адвокатским

столом) позволял ему иногда снимать с себя бремя материальных забот. Человек возвышенного

образа мыслей, отличающийся огромной любовью к науке, он испытывал удовольствие, наблюдая

чудеса, при помощи которых гений века способствует развитию культуры, физического и

морального совершенства человека.

Когда Пене вернулся из своего путешествия, отец выразил желание поговорить с ним об одном

важном проекте,— и Пепе решил, что речь, как всегда, пойдет о мосте, доке или в крайнем случае

об осушении прибрежных болот. Но дон Хуан вывел его из заблуждения, изложив свою мысль в

следующих словах:

— Сейчас март месяц, и я, как обычно, получил очередное письмо от Перфекты. Дорогой мой сын,

прочти его, и если ты согласен с предложением моей святой и благочестивой сестры, ты

осчастливишь меня и доставишь мне на старости лет самую большую радость. Если же тебе не по

душе этот план, отвергни его без колебаний, хотя бы твой отказ и огорчил меня; пусть в этом деле

не будет и тени принуждения с моей стороны. Если бы этот план осуществился по приказу

сурового отца, это было бы недостойно ни тебя, ни меня. Ты можешь принять его или отвергнуть,

и, если у тебя есть хотя бы малейшее возражение, рожденное любовью или вызванное какой-либо

другой причиной, я не хочу, чтобы ты неволил себя.

Пробежав глазами письмо, Пепе положил его на стол и спокойно сказал:

— Тетя хочет, чтобы я женился на Росарио.

— Это ответ на мое предложение, она с радостью его принимает,— взволнованно пояснил дон

Хуан.— Ведь это моя идея... да, и она созрела давно... но я ничего не хотел говорить тебе, не узнав

прежде мнения сестры. Как видишь, Перфекта с радостью приняла мой план. Она говорит, что

тоже думала об этом, но не решалась написать мне, потому что ты... видишь, что она пишет?.,

«...потому что Пепе выдающийся молодой человек, а моя дочь всего-навсего деревенская девушка

без блестящего образования и светского лоска...» Она так и пишет... Бедная сестра! Она так

добра!.. Я вижу, ты не сердишься, и тебе не кажется нелепой моя идея, слегка напоминающая

услужливую предусмотрительность отцов прежнего времени, которые женили своих детей, не

спрашивая на то их согласия, что чаще всего приводило к безрассудным преждевременным

бракам... Но этот брак, слава богу, будет из числа счастливых — во всяком случае, он обещает

быть таким. Правда, ты пока еще не знаком с моей племянницей, но ведь мы с то-

232

бой так много слышали о ее доброте, уме, скромности и благородной простоте. К тому же она еще

и хороша собой... Мое мнение, — заключил он торжественно,— что тебе следует собираться в

дорогу и своими ногами коснуться этого отдаленного епархиального города, этого Urbs augusta.

Там, в присутствии моей сестры и прелестной Росарио, ты и решишь, суждено ли ей стать для



меня больше чем племянницей.

Пепе снова взял письмо и внимательно перечел. Его лицо не выражало ни радости, ни огорчения.

Можно было подумать, что он размышляет над проектом соединения двух железнодорожных

линий.

— Кстати,— продолжал дон Хуан,— в отдаленной Орбахосе, где, между прочим, у тебя есть

имение, которое тебе не грех посетить, жизнь протекает в сладостном спокойствии. Какие там

патриархальные нравы! Сколько благородства в этой простоте! Какая идиллия, какой мир,—

Вергилий, да и только! Будь ты латинистом, а не математиком, ты бы, попав туда, повторил слова

поэта: «Ergo tua гига manebunt» [«Итак, поля останутся твоими» (лат.).]. Какое прекрасное место

для того, чтобы предаться размышлениям, погрузиться в созерцание собственной души,

подготовить себя к полезным делам! Там господствуют честность и доброта; там не знают лжи и

обмана, как в наших больших городах; там возрождаются благородные стремления, потопленные

в суете современной жизни; там пробуждается уснувшая вера и в груди зарождается неясное

стремление, нечто вроде юношеского порыва, который в глубине нашей души кричит: «Хочу

жить!»

Несколько дней спустя после этого разговора Пепе выехал из Пуэрто-Реаль. Не так давно он

отклонил предложение правительства исследовать угольный бассейн реки Наары в долине

Орбахосы. Новые планы, возникшие в связи с известной нам беседой, заставили молодого

человека изменить свое первоначальное решение. «Надо будет совместить одно с другим,—

подумал он. — Кто знает, сколько продлится это сватовство и не будет ли мне там скучно». Пепе

направился в Мадрид и, хотя официально не принадлежал к корпорации горных инженеров, без

труда получил разрешение исследовать бассейн Наары. Затем он отправился в путь, и после

нескольких пересадок товаро-пассажирский поезд номер шестьдесят пять доставил его, как мы

уже знаем, прямо в объятия заботливого дядюшки Ликурго.

Возраст этого превосходного молодого человека приближался к тридцати четырем годам. Он был

рослый, сильный, на редкость хорошо сложен и очень строен. Если бы он носил военный мун-

233

дир, то имел бы самый воинственный вид, какой можно себе представить. Белокурые волосы и

бородка не придавали его лицу саксонской невозмутимости и флегматичности, напротив, лицо его

было настолько оживлено, что глаза казались черными, хотя на самом деле таковыми не были.

Пепе Рей был почти совершенством. Будь это статуя, скульптор непременно высек бы на

пьедестале слова: «Ум и сила». И хотя эти слова не были на нем начертаны, ум и силу можно было

увидеть в блеске его глаз, в присущем ему обаянии, в его чутком ласковом отношении к людям,

привлекшем к нему столько сердец.

Он был не слишком разговорчив: лишь поверхностные знания и неуверенные суждения приводят

к чрезмерной болтливости. Глубокие моральные убеждения, свойственные этому выдающемуся

молодому человеку, сделали его немногословным в спорах на самые разнообразные темы, которые

так часто завязываются между людьми в наше время. Но тем не менее в изысканном обществе он

всегда проявлял язвительное и остроумное красноречие, вытекающее из здравого смысла и

осмотрительного, справедливого суждения о мире. Он не терпел фальши, мистификаций и

каламбуров, которыми тешились умы, пропитанные гонгоризмом, и, защищая истину, пользовался

(правда, не всегда умеренно) оружием насмешки. Многие люди, относившиеся к нему с

уважением, считали едва ли не пороком то, что он высказывал неудовольствие по поводу целого

ряда вещей, принятых в обществе.

И надо сознаться, хотя мы этим и умаляем его достоинство, что был он чужд кроткой

снисходительности нашего нетребовательного века, скрывающего все то, что может показаться

неприглядным глазу простого человека.

Именно таким, что бы ни говорили злые языки, был молодой человек, которого дядюшка Ликурго

привез в Орбахосу в ту самую минуту, когда колокол собора звонил к торжественной мессе. После

того как Пепе Рей и дядюшка Ликурго, заглянув через ограду, увидели девушку и исповедника и

заметили, как девушка быстро побежала к дому, они пришпорили лошадей и выехали на главную

улицу. Зеваки останавливались взглянуть на приезжего — необычного гостя, вторгшегося в их

патриархальный город. Потом путники свернули вправо, к массивному зданию собора,

возвышавшегося над городом, и поехали улицей Кондестабле. Звук копыт звонко отдавался на

узкой мощеной улице, вызывая переполох среди жителей. Люди, сгорая от любопытства,

высовывались из окон и выходили на балконы. С каким-то особенным скрипом открывались

жалюзи, повсюду выглядывали лица — преимущественно женские. Пепе Рей еще только подъехал

к дому тетки, а уже было высказано немало суждений о его внешности.

234

ГЛАВА IV

ПРИЕЗД ДВОЮРОДНОГО БРАТА

Когда Росарио внезапно покинула исповедника, тот посмотрел в сторону ограды и, заметив

головы дядюшки Ликурго и его спутника, пробормотал:

— Так это чудо уже здесь.

Несколько минут он был поглощен собственными мыслями и, придерживая рясу сложенными на

животе руками, не поднимал глаз; очки в золотой оправе медленно сползли на кончик носа;

влажная губа отвисла; черные с проседью брови слегка нахмурились. Это был святой

благочестивый муж, шестидесяти с лишним лет, с незаурядными знаниями и безукоризненными

манерами. Всегда вежливый, мягкий и деликатный в обращении, он очень любил давать советы и

наставления как мужчинам, так и женщинам. Долгие годы он преподавал в школе латынь и

риторику. Эта благородная профессия обогатила его ум цитатами из Горация и изысканными

эпитетами и метафорами, которыми он умел пользоваться изящно и всегда кстати. Больше,

пожалуй, нечего сказать об этом человеке, кроме того, что, заслышав звонкий цокот копыт

свернувших на улицу Кондестабле лошадей, он привел в порядок рясу, поправил шляпу, не

слишком хорошо сидевшую на его почтенной голове, и, направляясь к дому, пробормотал:

— Посмотрим, что это за чудо.

Между тем Пепе Рей соскочил с лошади и тут же, на крыльце, попал в нежные объятия доньи

Перфекты. Лицо ее было залито слезами, и она ничего не могла вымолвить, кроме коротких

невнятных фраз, выражавших ее искреннюю любовь.

— Пепе... как ты вырос!.. И с бородой... Кажется, только вчера я держала тебя на руках... А теперь

ты мужчина, совсем мужчина... Как летят годы! Господи! А вот и моя дочь Росарио.

Разговаривая, они прошли в нижнюю залу, где обычно принимали гостей, и донья Перфекта

представила ему свою дочь.

Росарио была изящная, хрупкая девушка, со склонностью к тому, что в Португалии называют

«saudades» [Печаль, меланхолия, тоска (португал.).]. Тонкое невинное лицо отличалось той

перламутровой нежностью, которой большинство поэтов наделяет своих героинь; без этого

сентиментального глянца, кажется, ни одна Энрикета или Юлия не может быть красива. А

главное, Росарио была столь кротка и скромна, что при взгляде на нее отсутствие красоты не

бросалось в глаза. Это не значит, конечно, что она была дурна, но назвать ее красави-

235

цей, в полном смысле этого слова, было бы большим преувеличением. Истинная красота дочери

доньи Перфекты заключалась не в белизне перламутра, алебастра или слоновой кости,—

подобные сравнения, к которым обыкновенно прибегают при описании лиц, здесь были бы

неуместны,— а в какой-то особой прозрачности.

Я говорю о той прозрачности, сквозь которую ясно проступает глубина человеческой души: не

страшная и опасная глубина моря, а спокойная и прозрачная глубина реки. Но для того, чтобы эта

душа проявила себя в полной мере, русло было слишком узким, а берега слишком тесными.

Необъятная широта ее переливалась через край и грозила затопить берега. Когда кузен

поздоровался с Росарио, девушка залилась румянцем и могла произнести лишь несколько

бессвязных слов.

— Ты, должно быть, сильно проголодался,— сказала донья Перфекта.— Сейчас мы дадим тебе

позавтракать.

— С вашего разрешения,— возразил Пепе,— я пойду стряхну с себя дорожную пыль...

— Ты прав. Росарио, отведи брата в его комнату. Только не мешкай, дорогой. Я пойду

распорядиться насчет завтрака.

Росарио отвела брата в красивую комнату на нижнем этаже.

Едва переступив порог, Пепе почувствовал в каждой мелочи заботливую и нежную женскую руку.

В комнате все было расставлено с необычайным вкусом, кругом царили чистота и прохлада; так и

тянуло отдохнуть в этом прелестном гнездышке. Некоторые мелочи вызвали у Пепе улыбку.

— Вот звонок.— Росарио показала на шнур, кисточка которого свисала у изголовья кровати.—

Тебе нужно только протянуть руку. Письменный стол поставлен так, чтобы свет падал слева... В

эту корзинку можешь бросать ненужную бумагу... Ты куришь?

— К несчастью, да,— ответил Пепе Рей.

— В таком случае, сюда ты можешь кидать окурки.— И Росарио ткнула носком туфли в медный

сверкающий тазик, полный песка.— Нет ничего хуже, когда на полу валяются окурки... Здесь

умывальник... Вот гардероб и комод. Часы, по-моему, лучше повесить рядом с кроватью... Если

свет тебе мешает, дерни за веревку, и штора опустится. Видишь? Р-раз...

Инженер был в восторге.

Росарио распахнула окно.

— Посмотри, окно выходит в сад. Солнце сюда заглядывает после полудня... Здесь у нас висит

клетка с канарейкой: она поет целыми днями. Если тебе надоест, мы ее уберем.

Росарио распахнула еще одно окно, напротив.

— А это окно,— продолжала она,— выходит на улицу. Из него хорошо виден собор: он очень

красивый, и в нем много цен-

236

ностей. Англичане специально приезжают им полюбоваться. Не открывай оба окна сразу, будет

сильный сквозняк.

— Дорогая сестренка,— сказал Пепе, чувствуя, как неизъяснимая радость охватывает его.— Все,

что я вижу перед собой, могли сделать только руки ангела. И я не сомневаюсь, что это твои руки.

Прелестная комната! У меня такое чувство, будто я прожил в ней всю свою жизнь! Она дышит

миром.

Росарио ничего не ответила на нежные излияния брата и, улыбаясь, вышла.

— Не задерживайся,— сказала она в дверях,— столовая на этом же этаже... в середине коридора.

Дядюшка Ликурго внес вещи. Пепе вознаградил его за услуги с щедростью, удивившей

крестьянина, и тот, несколько раз униженно поклонившись, поднес руку к шляпе, как человек,

который то ли собирался снять ее, то ли надеть, а затем что-то невнятно пробормотал, словно

хотел что-то сказать и не решался:

— Я хотел бы переговорить с сеньором доном Хосе о... об одном дельце.

— О дельце? Так говори,— ответил Пепе, открывая чемодан.

— Сейчас неудобно,— промямлил крестьянин.— Отдохните, сеньор дон Хосе, у нас еще есть

время. Дней в году много, пройдет один, настанет другой... Отдыхайте, сеньор дон Хосе... Когда

захотите прогуляться... кобылка к вашим услугам... До свидания, сеньор дон Хосе. Дай бог

прожить вам тысячу лет... Ах да, совсем забыл,— сказал он, возвращаясь через несколько секунд,

— если вам надо что-нибудь передать господину муниципальному судье... Я сейчас иду к нему

переговорить о нашем дельце.

— Передайте ему от меня привет,— весело проговорил Пепе, не находя лучшего способа

отделаться от спартанского законодателя.

— Храни вас господь, сеньор дон Хосе.

— До свидания.

Не успел инженер достать из чемодана свой костюм, как в дверь в третий раз заглянули

плутоватые глазки и хитрая физиономия дядюшки Ликурго.

— Прошу прощения, сеньор дон Хосе,— заговорил он, неестественно улыбаясь и показывая

белоснежные зубы.— Только... я хотел вам сказать, если вы пожелаете, чтобы дельце уладили

честь по чести, то... Впрочем, советовать людям нельзя, ведь на вкус и цвет товарища нет.

— Приятель, вы еще здесь?

— Я это к тому, что мне надоели суды. Не хочу иметь с ними дело. Хотя, как говорится, с

паршивой овцы хоть шерсти клок.

237

Так храни вас господь, сеньор дон Хосе. Да продлит господь ваши дни на радость бедным...

— Прощайте, прощайте, приятель.

Пепе закрыл дверь на ключ и подумал: «Ну и сутяги же в этом городе!»

Г Л А В А V

КАЖЕТСЯ, ВОЗНИКАЮТ РАЗНОГЛАСИЯ

Вскоре Пепе появился в столовой.

— Если ты позавтракаешь плотно,— ласково сказала ему донья Перфекта,— то перебьешь себе

аппетит к обеду. Мы здесь обедаем в час. Возможно, тебе не нравятся сельские привычки?

— Напротив, они великолепны, дорогая тетя.

— Так что же ты предпочитаешь: плотно позавтракать сейчас или заморить червячка в ожидании

обеда?

— Я предпочитаю слегка закусить, чтобы иметь удовольствие обедать с вами. Даже если бы в

Вильяорренде мне попалось что-нибудь съестное, вряд ли я стал бы есть в этот час.

— Мне незачем, конечно, говорить тебе, что с нами ты должен быть откровенным. Можешь

распоряжаться, как дома.

— Благодарю вас, тетя.

— Как ты похож на отца! — воскликнула донья Перфекта, с подлинным восхищением взирая на

молодого человека, пока он ел.— У меня такое чувство, будто я вижу моего доброго брата Хуана.

Он так же сидел, так же ел. У него такие же глаза...

Пепе уничтожал незатейливый завтрак. Слова, обращенные к нему, взгляды тетушки и сестры

внушали ему такое доверие, что он уже чувствовал себя, как дома.

— Знаешь, что сегодня утром заявила мне Росарио? — спросила донья Перфекта, устремив

пристальный взгляд на племянника.— Она сказала, что ты, воспитанный на иностранный манер,

среди роскоши и этикета, не сможешь вынести грубой простоты, в какой мы живем. Ведь у нас

здесь все запросто, без церемоний.

— Она не права! — возразил Пепе, глядя на сестру.— Я больше чем кто-либо ненавижу фальшь и

лицемерие так называемого высшего общества. Поверьте, я уже давно мечтаю, как сказал кто-то,

слиться с природой, пожить вдали от суеты, в сельском уединении. Мне необходима спокойная

жизнь, без борьбы, без треволнений, я не хочу завидовать и вызывать зависть других, как писал

поэт. Долгие годы занятий и работы не позволяли мне отдохнуть, хотя я в этом очень нуждаюсь.

Мои душа и тело стремятся к покою. Но, дорогая тетя, дорогая сестра, с той минуты, как я

переступил порог вашего дома, меня окружило именно то спокойствие,

238

о котором я всегда мечтал. Поэтому вам незачем напоминать мне о высшем обществе и о большом

свете: я с величайшим наслаждением променяю их на этот уголок.

В ту минуту, когда Пепе говорил, длинная черная тень упала на застекленную дверь, ведущую из

столовой в сад. Солнечный луч, отразившись в стеклах чьих-то очков, скользнул по стене.

Скрипнула щеколда, отворилась дверь, и в комнату важно прошествовал сеньор исповедник.

Здороваясь, он снял шляпу и, почти коснувшись ею пола, низко поклонился присутствующим.

— Это наш исповедник,— представила вошедшего донья Перфекта.— Мы его очень уважаем.

Надеюсь, вы станете друзьями... Присаживайтесь, сеньор дон Иносепсио.

Пепе пожал руку почтенному священнослужителю, и оба сели.

— Пепе, если ты привык курить после еды, не отказывай себе в этом,— благосклонно предложила

донья Перфекта,— и вы, сеньор исповедник.

Добрый дон Иносенсио вытащил из-под сутаны большую кожаную табакерку с неопровержимыми

знаками долгого употребления, открыл ее, извлек две длинные сигареты и предложил одну из них

нашему другу. Росарио вытащила спичку из картонной коробки, шутливо прозванную испанцами

«вагоном», и вскоре инженер и священник уже дымили друг другу в лицо.

— Какое впечатление произвел на дона Хосе наш любимый город, Орбахоса? — поинтересовался

дон Иносенсио и по привычке сильно прищурил левый глаз, как делал всякий раз, когда курил.

— Я еще не успел составить о нем своего мнения,— ответил Пепе.— Из того немногого, что я

видел, я заключил, что неплохо было бы в полдюжину предприятий Орбахосы вложить

значительные капиталы да заполучить несколько умных голов, которые руководили бы

преобразованием этого края с помощью нескольких тысяч энергичных рук. Пока я ехал от

городских ворот до дверей этого дома, мне повстречалось более ста нищих, и большинство из них

еще сильные, здоровые люди. Целая армия... Сердце сжимается при виде столь плачевной

картины.

— На то есть благотворительность,— возразил священник. — Но во всех других отношениях

Орбахоса отнюдь не бедный город. Вам ведь известно, что здесь выращивается лучший чеснок в

Испании. У нас больше двадцати богатых семей.

— Правда, последние годы нам приходится туго, из-за засухи,— вмешалась донья Перфекта,— но

наши амбары тем не менее пока еще не опустели. Совсем недавно мы вывезли на рынок не одну

тысячу пучков чеснока.

239

— С тех пор как я живу в Орбахосе, — добавил дон Иносенсио, нахмурившись, — немало

мадридцев посетило наш город: одних привлекала предвыборная борьба, другие приезжали

взглянуть на свои заброшенные земли, третьи — познакомиться с древними

достопримечательностями, и каждый считал своим долгом поведать нам об английских плугах, о

механических молотилках, о водяных мельницах, о банках и бог весть о каких еще глупостях.

Припев же у всех был одинаков: все здесь плохо и могло быть лучше. Пусть они убираются ко

всем чертям! Нам здесь хорошо и без визитов столичных господ, мы не желаем слушать их

постоянные причитания по поводу нашей бедности и восхваления иностранных чудес. Дурак о

своем доме знает больше, чем умный о чужом. Не правда ли, сеньор дон Хосе? Не подумайте,

однако, что я хотя бы отдаленно намекаю на вас. Никоим образом. Помилуйте! Я знаю, что перед

нами один из самых выдающихся молодых людей современной Испании, человек, способный

превратить наши бесплодные степи в богатейший край... И я не сержусь за то, что вы поете мне

старую песню об английских плугах, о садоводстве и лесоводстве... Ничуть... Людей с таким

талантом, как у вас, можно извинить, если они выражают презрение к нашему убожеству. Ничего,

друг мой, ничего, сеньор дон Хосе, вам разрешается все — вы даже можете сказать нам, что мы

кафры.

Эта ироническая и довольно резкая филиппика не понравилась молодому человеку, но он

воздержался от проявления хотя бы малейшего неудовольствия и продолжал беседу, стремясь по

возможности избегать вопросов, дававших пусть даже незначительный повод для спора и

способных оскорбить крайне обостренные чувства патриотизма сеньора каноника. Когда донья

Перфекта заговорила со своим племянником о домашних делах, сеньор исповедник встал и

прошелся по комнате.

Светлая просторная комната была оклеена старыми обоями: они уже выцвели и потускнели, но

благодаря опрятности, царившей в каждом уголке этой мирной обители, сохранили еще свой

первозданный рисунок. Стенные часы с пестрым циферблатом, из футляра которых свисали

неподвижные на вид гири и быстрый маятник, неутомимо повторявший «не так», занимали видное

место среди массивной мебели столовой. Убранство стен дополняла серия французских гравюр,

воспроизводящих подвиги завоевателей Мексики, с пространными пояснениями, столь же

неправдоподобными, сколь и изображения Эрнана Кортеса и доньи Марины, сделанные

невежественным художником. Между двумя стеклянными дверями, ведущими в сад, стояло

латунное сооружение. Его нет надобности описывать — достаточно сказать, что оно служило

опорой попугаю, который, расположившись на нем, ози-

240

рался вокруг со свойственными этим птицам серьезностью и любопытством. Потешный и вместе с

тем серьезный вид, зеленый мундир, красная шапочка, желтые сапожки и, наконец, хриплые

смешные слова, произносимые попугаями, делают их похожими на глубокомысленных, чопорных

дипломатов. Иногда они смахивают на шутов и почти всегда схожи с надутыми субъектами,

нелепыми в своем стремлении казаться очень важными.

Дон Иносенсио был в большой дружбе с попугаем. Предоставив донье Перфекте и Росарио

занимать гостя, он подошел к попугаю и, с довольным видом протянув ему указательный палец,

проговорил:

— Ах ты бездельник, плут, почему ты молчишь? Грош тебе цена, если бы ты не умел болтать!

Болтунами полон мир, их много и среди людей, и среди птиц.

Досточтимый пастырь собственноручно взял из стоящей рядом чашки несколько горошин и дал

попугаю. Птица принялась звать горничную и требовать шоколаду: ее слова отвлекли дам и

молодого человека от беседы,— по всей вероятности, не очень важной.

ГЛАВА VI,

ИЗ КОТОРОЙ ВИДНО, ЧТО РАЗНОГЛАСИЯ МОГУТ ВОЗНИКНУТЬ ТОГДА,

КОГДА ИХ МЕНЬШЕ ВСЕГО ОЖИДАЕШЬ

Неожиданно в столовой появился деверь доньи Перфекты, сеньор дон Каетано Полентинос. Он

вошел, радостно восклицая:

— Иди же ко мне, мой дорогой сеньор дон Хосе!

Дон Каетано и Пепе дружески обнялись. Они были знакомы: выдающемуся ученому и

библиофилу не раз доводилось совершать поездки в Мадрид, когда объявлялись книжные торги

согласно завещанию какого-нибудь букиниста. Дон Каетано был средних лет, высок и худ;

продолжительные занятия и болезнь истощили его. Он говорил изысканно, даже высокопарно,

что, надо сказать, ему очень шло,— и был ласков и любезен с людьми, порой даже чрезмерно. Его

познания были столь обширны, что его по праву считали феноменом. В Мадриде имя его всегда

произносилось с уважением, и если бы дон Каетано поселился в столице, его, несмотря на

скромность, не преминули бы сделать членом всех академий. Но он любил спокойное

одиночество, и место, которое в душе других занимает тщеславие, в его душе занимали

библиомания и любовь к уединенным занятиям. Предаваясь им, он не преследовал никакой другой

цели, кроме изучения интересующих его книг.

Его библиотека в Орбахосе слыла одной из самых богатых во всей Испании. Днем и ночью,

подолгу просиживая в ней, дон Каетано собирал данные, классифицировал, конспектировал, делал

различного рода ценнейшие заметки и, возможно, осуществлял некий неведомый и необычный

труд, под стать лишь великому уму. Он придерживался патриархальных обычаев: мало ел, еще

меньше пил, и его единственными развлечениями были трапезы в Аламильо в дни больших

празднеств и ежедневные прогулки в деревню, называемую Мундогранде, где нередко из

двадцативековой пыли извлекали римские медали, обломки архитравов и колонн неизвестной

архитектуры, какую-нибудь бесценную амфору или древнюю статуэтку.

Донья Перфекта и дон Каетано жили в таком согласии, с которым не мог сравниться даже мир,

царивший в раю. Они никогда не ссорились. Правда, дон Каетано не вмешивался ни в какие

домашние дела, а донья Перфекта не касалась библиотеки; лишь по субботам она давала

распоряжение прибрать ее, причем относилась с благоговейным восторгом к нужным ему книгам

и бумагам, разбросанным на столе и по комнате.

Обменявшись взаимными вопросами и ответами, как и полагается в подобных случаях, дон

Каетано сказал гостю:

— Я уже заглянул в баул, который ты мне привез, и очень сожалею, что среди книг нет издания

тысяча пятьсот двадцать седьмого года. Придется мне самому поехать в Мадрид... Ты надолго к

нам? Чем дольше ты здесь пробудешь, тем лучше, дорогой Пепе. Какое счастье, что ты здесь!

Вдвоем мы приведем в порядок часть библиотеки и составим каталог авторов Хинеты. Не всегда

ведь имеешь рядом такого талантливого человека, как ты... Посмотришь мою библиотеку... Там ты

найдешь обильную пищу для чтения... Чего только твоя душа пожелает... Ты увидишь чудеса,

подлинные чудеса, бесценные сокровища, редчайшие экземпляры, которыми владею только я, я

один... Но если я не ошибаюсь, пора обедать, не так ли, Хосе? Не так ли, Перфекта? Не так ли,

Росарито, не так ли, сеньор дон Иносенсио? Сегодня вы вдвойне исповедник, ведь вам самому

придется исповедоваться в грехе чревоугодия.

Каноник поклонился и, приятно улыбаясь, выразил свое удовлетворение. За обедом царили мир и

согласие. Все блюда, как и полагается на провинциальных обедах, отличались чрезмерным

обилием и однообразием. Здесь могло бы насытиться вдвое больше людей, чем собралось за

столом. Говорили о разных разностях.

— Первым делом, не откладывая, надо посетить наш собор, — таких немного, сеньор дон Хосе!..

Впрочем, за границей вы повидали столько всего, что вряд ли вам будет в диковинку наша старая

церковь... Это нам, жалким орбахосским обывателям, она ка-

242

жется божественной. Магистр Лопес де Берганса, ее настоятель, в шестнадцатом веке называл ее

pulchra augustina [Августейшая красавица (лат.).]... Но конечно, для людей с такими знаниями, как

у вас, наш собор не представляет никакой ценности, и любой рынок, крытый железом, покажется

вам прекраснее.

Язвительный тон хитрого каноника все больше и больше раздражал Пепе. Однако он старался

сдержать свой гнев и, скрывая неудовольствие, отвечал весьма туманными фразами. Донья

Перфекта вмешалась в разговор и с живостью заметила:

— Смотри, Пепито, предупреждаю тебя, если ты станешь дурно отзываться о нашей церкви, мы

рассоримся. Ты много знаешь, ты человек незаурядный, обо всем имеешь свое суждение, но если

ты будешь отрицать, что это величественное здание — восьмое чудо света, то лучше уж держи

свою мудрость при себе и дай нам пребывать в нашем полном невежестве...

— Я не только не считаю это здание некрасивым,— отвечал Пепе,— но, насколько я успел

разглядеть его, оно показалось мне величественно-прекрасным. Так что, дорогая тетя, вам незачем

тревожиться, да к тому же не такой уж я и знаток.

— Ну что вы! — вмешался каноник, на миг давая передышку жующим челюстям.— Нам тут все

уши прожужжали про ваши гениальные способности, приобретенную вами большую

популярность и ту выдающуюся роль, которую вы играете всюду, где только появляетесь. Не

каждый день встречаешь таких людей. Но уж если я так превозношу ваши заслуги...

Он замолчал, чтобы прожевать, и, как только его язык освободился, снова заговорил:

— Уж если я так превозношу ваши заслуги, позвольте со свойственной мне откровенностью

высказать и еще одно мнение. Да, сеньор дон Хосе, да, сеньор дон Каетано, да, моя сеньора и моя

девочка, наука в том виде, в каком ее изучают и распространяют люди нашего века, убивает

чувство и сладостные мечты. Она обедняет духовную жизнь, подчиняет все жестоким правилам и

уничтожает даже возвышенное очарование природы. Наука разрушает прекрасное в искусстве, так

же как веру в душе. Наука утверждает, что все ложь, и хочет втиснуть в цифры и в линии не

только maria ас terras [Моря и земли (лат.).], где обитаем мы, но также coelumque projundum [И

высокое небо (лат.).], где находится бог... Восторженные мечты человека, его мистический экстаз,

вдохновение поэтов — все ложь. Сердце — губка, а мозг — садок для червей.

243

Все рассмеялись; дон Иносенсио отпил глоток вина.

— Не станете же вы отрицать, сеньор дон Хосе, что наука в том виде, в каком ее преподают и

распространяют в настоящее время, ведет к тому, чтобы превратить мир и род человеческий в

огромную машину?

— Это еще как сказать,— вставил дон Каетано.— Все имеет свои «за» и «против».

— Возьмите еще салата, сеньор исповедник,— предложила донья Перфекта,— он обильно

приправлен горчицей — как вам нравится.

Пепе не любил затевать ненужные споры. Он не был педантом и не любил блистать своими

знаниями, особенно в обществе дам и в интимной обстановке, но назойливая и враждебная

болтовня каноника требовала, по его мнению, ответа. Поэтому он решил не выражать

язвительному священнику своего одобрения, что безусловно польстило бы тому, а, напротив,

досадить ему, высказав суждения, прямо противоположные его взглядам.

«Ты решил смеяться надо мной! — подумал Пепе.— Ну что ж, доставим тебе несколько

неприятных минут».

И вслух прибавил:

— Все, о чем сеньор исповедник говорил в шутливом тоне, истинная правда. Но не наша вина, что

наука, словно ударами молота, день за днем уничтожает такое количество пустых идолов:

суеверие, софистику, тысячу форм, в которые прежде облекалась ложь, порою прекрасных, порою

нелепых, ибо в мире божьем довольно всего. Мир иллюзий, так сказать, второй мир, с грохотом

рушится. Мистицизм в религии, рутина в науке, манерность в искусстве исчезают так же, как

исчезли языческие божества. Прощайте, нелепые видения! Человеческий род пробуждается, и

глаза его видят свет. Пустой сентиментализм, мистика, лихорадочный бред, галлюцинации — все

это исчезает, и тот, кто еще вчера был болен, сегодня уже здоров и с невыразимым наслаждением

радуется тому, что может справедливо судить о вещах. Фантазия, дикая, безумная, из хозяйки

дома превращается в служанку... Посмотрите вокруг себя, сеньор исповедник, и вы увидите, что

сказку сменила великолепная действительность. Небо — не купол; звезды—не фонарики; луна —

не шаловливая охотница, а темный камень; солнце — не разряженный, праздношатающийся

возница, а постоянный пожар. Рифы — не нимфы, а подводные камни; сирены — дельфины, а что

касается лиц одушевленных, то Меркурий — это Мансанедо; Марс — безбородый старый граф

Мольтке; Нестор — любой господин в сюртуке, величаемый месье Тьер; Орфей—Верди; Вулкан

—Крупп; Аполлон—любой поэт. Хотите еще? Юпитер (бог, которого следовало бы отправить на

каторгу, если

244

бы он еще жил) не мечет молний, они падают, когда электричеству захочется прокатиться по небу.

Нет Парнаса, нет Олимпа, нет Стигийского болота. Елисейские поля существуют только в

Париже. Никто не может спуститься в ад, кроме геологии, и каждый раз, когда эта

путешественница возвращается, она уверяет, что в центре земли нет грешников, осужденных на

муки. Никто не может подняться в небеса, кроме астрономии, а она утверждает, что не видела тех

шести или семи сфер, о которых говорят Данте и средневековые мистики и мечтатели. Она

встречает на своем пути только небесные светила, расстояния, линии, безграничные пространства

— и все. Уже не существует ложных исчислений относительно возраста вселенной, потому что

палеонтология и труды по истории первобытного общества пересчитали все зубы этого черепа, на

котором мы живем, и установили его настоящий возраст. Выдумка — какую бы форму она не

принимала: язычества или христианского идеализма — уже не существует, воображение умерло.

Все чудеса я творю в моей лаборатории, когда мне это угодно, с элементом Бунзена, индукторной

нитью и намагниченной иглой. Христос уже больше не умножает хлеба и рыб, это делает разве

только промышленность при помощи своих форм для отливки машин, или печать, подражающая

природе тем, что по одному образцу создает миллионы экземпляров. В общем, сеньор духовник,

уже издан приказ об отставке всех нелепостей, измышлений, иллюзий, пустых мечтаний и

предубеждений, которые туманят человеческий рассудок. Поздравим же себя с этим.

Когда он кончил говорить, на губах каноника блуждала улыбка, а глаза горели необыкновенным

возбуждением. Дон Каетано усердно лепил ромбики и призмы из кусочка хлеба, а донья Перфекта,

побледнев, устремила на каноника пристальный взгляд. Росарито в крайнем изумлении взирала на

брата. Пепе наклонился к ней и незаметно прошептал на ухо:

— Не обращай внимания, сестрица. Все эти глупости я наговорил, чтобы вывести из себя сеньора

каноника.

ГЛАВА VII

РАЗНОГЛАСИЯ РАСТУТ

— Ты полагаешь,— вмешалась донья Перфекта с некоторым оттенком тщеславия в голосе, — что

сеньор Иносенсио промолчит и не ответит на все твои выпады вместе и на каждый в отдельности?

— О нет! — воскликнул каноник, поднимая брови.— Я даже и не подумаю меряться своими

слабыми силами со столь доблест-

245

ным и так хорошо вооруженным воителем. Сеньор дон Хосе знает все — в его распоряжении

полный арсенал точных наук. Я нисколько не сомневаюсь, что точка зрения, которую защищает

он, ложна, но у меня не хватит ни таланта, ни красноречия опровергнуть ее. Я мог бы прибегнуть к

оружию чувств, воспользоваться теологическими аргументами, основанными на откровении, вере

и слове божьем. Но — увы! — сеньор дон Хосе, как выдающийся ученый, высмеивает и теологию,

и веру, и откровение, и святых пророков, и Евангелие... Ничтожный, невежественный священник,

несчастный, не знающий ни математики, ни немецкой философии, в которой есть «я» и «не я»,

жалкий преподаватель латыни, знающий только божественную науку и кое-что из латинских

поэтов, не может вступать в бой с такими великими корифеями.

Пепе Рей искренне рассмеялся.

— Я вижу, сеньор дон Иносенсио принял всерьез эти глупости... Полноте, сеньор каноник,

забудем мою болтовню — и делу конец. Я совершенно убежден, что мои подлинные взгляды

ничуть пе расходятся с вашими. Вы благочестивый и просвещенный муж, а я — невежда. И если я

себе позволил шутку, то прошу у всех прощения, такой уж я человек.

— Благодарю вас,— с явным неудовольствием отвечал священник.— Вы так решили повернуть

дело? Нет, мы отлично понимаем, что вы защищали ваши собственные взгляды. Иначе и быть не

может! Вы человек эпохи. Нельзя отрицать, что у вас замечательный ум, да, да, замечательный.

Признаться откровенно, пока вы говорили, я, хотя и скорбел о вашем великом заблуждении, не

мог в то же время не восхищаться вашей изысканной речью, вашим умением говорить, вашей

удивительной способностью рассуждать и приводить сильные доводы... Как умен ваш племянник,

сеньора донья Перфекта, как умен! Когда в Мадриде я попал в Атеней, признаюсь, меня поразили

удивительные способности, которыми бог наделил неверующих и протестантов.

— Сеньор дон Иносенсио,— сказала донья Перфекта, переводя взгляд с племянника на своего

друга,— мне кажется, ваша снисходительность по отношению к этому молодому человеку

переходит всякие границы... Не сердись, Пепе, и не придавай слишком большого значения моим

словам, ведь я не ученая, не философ, не теолог, но по-моему, сеньор дон Иносенсио не разбил

твоих доводов и не заставил тебя замолчать только из-за свойственного ему великодушия и

христианской любви, а он мог бы это сделать, если бы пожелал.

— Сеньора, ради бога! — прошептал священник.

— И так всегда,— продолжала сеньора.— Притворяется божьей коровкой, а знает больше четырех

евангелистов. Ах, сень-

246

op дон Иносенсио, как вам подходит ваше имя! Но ваша излишняя скромность на сей раз ни к

чему. Мой племянник прекрасно сознает... Ведь он знает лишь то, чему его научили!.. И если его

4к5еапмеикввели в заблуждение, разве можно не пожелать, чтобы вы наста-

вили его на путь истинный и извлекли из ада лживых учений?

— Да, да, я только и мечтаю, как бы сеньор исповедник извлек меня...— пролепетал Пепе,

чувствуя, как против воли попадает в какой-то заколдованный круг, из которого трудно найти

выход.

— Я всего-навсего ничтожный священник, не знающий ничего, кроме древности,— возразил дон

Иносенсио.— Но я признаю огромные познания сеньора дона Хосе в области светских наук и

молча преклоняю колена перед столь блестящим оракулом.

Сказав это, каноник молитвенно сложил руки и наклонил голову. Пепе Рей немного смутился,

видя, что тетя придала такой оборот ненужному, праздному спору, в котором он принял участие

только из желания оживить беседу. Он благоразумно решил прекратить опасную игру и с этой

целью обратился с каким-то вопросом к дону Каетано, когда тот, очнувшись от оцепенения,

последовавшего за десертом, предложил сотрапезникам необходимые после еды зубочистки,

воткнутые в фарфорового павлина, который стал переходить из рук в руки.

— Вчера я откопал руку, сжимающую ручку амфоры; на ней начертано несколько священных

знаков. Я тебе покажу,— сказал дон Каетано, довольный предоставленной ему возможностью

поговорить на излюбленную тему.

— Я нисколько не сомневаюсь, что сеньор дон Хосе превосходный эксперт и в области

археологии,— заметил каноник. Он продолжал неотступно гоняться за жертвой, следуя за ней

даже в самые сокровенные убежища.

— Разумеется,— подхватила донья Перфекта.— Чего только не знает нынешняя преуспевающая

молодежь? И притом в совершенстве. Университеты и академии в одно мгновение обучают их

всем наукам и выдают дипломы мудрости.

— О, это несправедливо! — не согласился с ней каноник, заметив следы огорчения на лице

инженера.

— Тетя права,— подтвердил Пепе.— В школе мы учимся всему понемножку и получаем только

элементарные знания по различным предметам.

— Но в области археологии, как я сказал,— не отступал каноник,— вы, вероятно, крупный знаток.

— В этой науке я совершенный профан,— возразил молодой человек.— Развалины для меня

остаются развалинами. Мне никогда не нравилось копаться в пыли.

247

На лице дона Каетано появилась выразительная гримаса.

— Я не хочу сказать, что отвергаю эту науку,— горячо продолжал племянник доньи Перфекты, с

ужасом замечая, что каждое произнесенное им слово кого-нибудь ранит.— Я хорошо знаю, что из

пыли рождается история. Археология очень ценная и нужная наука.

— Вы,— заметил исповедник, ковыряя в зубах,— склонны к полемике. Меня осенила блестящая

идея, сеньор дон Хосе, вам бы пристало быть адвокатом.

— Мне ненавистна эта профессия,— отвечал Пепе.— Я знаком со многими адвокатами,

достойными большого уважения, среди них мой отец — исключительный человек. И все же его

прекрасный пример никогда в жизни не заставил бы меня выбрать себе профессию, основанную

на том, чтобы по одному и тому же вопросу выступать и «за» и «против». Не может быть

большего заблуждения, чем стремление некоторых семейств обязательно добиться того, чтобы

лучшая часть молодого поколения посвятила себя адвокатуре. Самая страшная язва на теле

Испании — это огромная армия молодых адвокатов, которым, чтобы прожить, нужно

баснословное количество судебных процессов. Процессов становится все больше и больше, и все

же многие адвокаты остаются без работы. А так как сеньор юрист не может взяться за плуг или

встать за станок, то и рождается множество хвастливых бездельников, стремящихся к высокому

положению: они вносят смуту в политику, будоражат общественное мнение и порождают

революции. Должны же они как-то существовать... Но было бы еще хуже, если бы судебных

процессов хватило на всех.

— Пепе, ради бога, опомнись, что ты говоришь,— подчеркнуто строго сказала донья Перфекта.—

Простите его, дон Иносенсио... Он ведь не знает, что ваш племянник, только что окончивший

университет, уже превосходный адвокат.

— Я говорю в общем плане,— убежденно заключил Пепе.— Мне, сыну прославленного адвоката,

очень хорошо известно, что некоторые из них превосходно справляются со своей благородной

миссией.

— Ну что вы... Мой племянник еще совсем мальчик,— заметил каноник с притворной

скромностью. Я далек от мысли, будто он чудо в науке, как, например, сеньор де Рей. Кто знает,

может быть, со временем... Его способности не бросаются в глаза и никого не прельщают. Но все

же у Хасинтито прочные взгляды и мудрые суждения. Все, что он знает, он знает в совершенстве.

Ему чужды софизм и пустословие...

Беспокойство все больше и больше овладевало Пепе Реем. Мысль о том, что его взгляды, к

сожалению, расходятся со

248

взглядами тетушкиных друзей, огорчила молодого человека, и он замолчал, опасаясь, как бы в

конце концов он и сеньор Иносенсио не запустили друг в друга тарелками. К счастью, удары

церковного колокола, призывавшего священника к такому важному занятию, как церковная

служба, помогли гостю выйти из затруднительного положения. Благочестивый муж поднялся и

попрощался с Пепе так ласково и любезно, будто их связывали узы самой близкой и долголетней

дружбы. Священник уверил молодого человека в своем желании быть ему полезным и обещал

познакомить с племянником, который охотно будет сопровождать его во время осмотра городка.

Затем произнес несколько приветливых фраз и вышел, благосклонно похлопав Пепе по плечу.

Молодой человек обрадовался такому проявлению миролюбия, но почувствовал облегчение, когда

священник наконец покинул столовую.

Г Л А В А VIII

НА ВСЕХ ПАРАХ

Через несколько минут картина в столовой изменилась. Дон Каетано, обретя отдых от

благородных трудов в сладком сне, крепко спал в кресле. Донья Перфекта занялась домашними

делами. Росарито сидела у окна, выходившего в сад, и смотрела на брата. Взгляд ее, казалось,

говорил: «Брат, сядь со мной рядом и скажи все, что хочешь сказать мне». Пепе Рей, хотя и был

математиком, понял ее.

— Дорогая сестренка,— сказал он.— Тебе, вероятно, наскучили наши сегодняшние споры? Видит

бог, я не хотел щеголять своими познаниями. Во всем виноват сеньор священник... Знаешь, он

произвел на меня очень странное впечатление...

— Он превосходный человек! — возразила Росарито, радуясь возможности сообщить брату все

необходимые сведения.

— О да, он превосходный человек. Это сразу видно!

— Когда ты с ним познакомишься поближе, ты увидишь...

— ...что ему нет цены. В конце концов раз он друг вашей семьи, значит, он и мой друг,— заметил

молодой человек.— И часто он к вам заходит?

— Каждый день. Он очень добр и ласков! И любит меня!

— Ну если так, мне начинает нравиться этот сеньор.

— По вечерам он заходит играть в тресильо,— продолжала девушка.— Когда смеркается, у нас

собираются местный судья, прокурор, секретарь епископа, алькальд, сборщик налогов, племянник

дона Иносенсио.

— А! Хасинтито, адвокат.

249

— Да, да. Он такой кроткий, смиренный. Дон Иносенсио души в нем не чает. С тех пор как

Хасинтито вышел из университета в своей докторской шапочке... ведь он доктор двух факультетов

и получил превосходный аттестат... Иносенсио часто бывает у нас вместе с ним... Маме он тоже

очень нравится... Он прилежный и серьезный, по вечерам не ходит в казино и рано возвращается

домой вместе с дядей, не играет и не проматывает денег. Он работает в адвокатской конторе дона

Лоренсо Руиса, лучшего адвоката Орбахосы. Говорят, Хасинтито со временем станет крупным

адвокатом.

— Дядюшка не слишком превозносил его,— заметил Пепе. — Мне очень жаль, что я болтал тут

всякую чепуху об адвокатах. Не правда ли, мои замечания были очень неуместны, дорогая

сестренка?

— Оставь, пожалуйста, на мой взгляд, ты во многом прав.

— Но, признайся, я был не совсем?..

— Нет, нет...

— Ты словно камень сняла с моей души!.. Я и не заметил, как вступил в этот досадный спор с

почтенным священнослужителем. Мне искренне жаль...

— Я думаю,— сказала Росарито, ласково глядя на брата, - тебе будет трудно с нами.

— Что ты имеешь в виду?

— Не знаю, сумею ли я тебе хорошо объяснить, но мне кажется, тебе будет трудно привыкнуть к

суждениям и взглядам жителей Орбахосы. Но это только мое предположение.

— О нет! Я уверен, что ты ошибаешься.

— Ты явился из других краев, из другого мира. Там люди очень умны и образованны, у них

изящные манеры, остроумный разговор, да и весь их облик... Вероятно, я не смогу тебе хорошо

объяснить, ты много знаешь... У нас нет того, что тебе необходимо: нет ученых, нет выдающихся

личностей. У нас все слишком обыденно, Пепе. Мне кажется, тебе здесь очень скоро надоест...

надоест до смерти, и ты уедешь.

Печаль, омрачившая лицо Росарито, в эту минуту показалась Пепе такой глубокой, что его

охватило внезапное волнение.

— Ты заблуждаешься, дорогая сестренка. У меня и в мыслях этого нет. Да и мой характер и мои

взгляды не отличаются от здешних. А если даже и так, то...

— То...

— То я совершенно убежден, что у нас с тобой, дорогая Росарио, не будет разногласий. В этом я

не могу ошибиться.

Росарито покраснела и, пытаясь скрыть свое смущение под улыбкой, сказала:

250

— Только не выдумывай. Но ты прав, если хочешь сказать, что мне всегда будет нравиться то, что

ты думаешь.

— Росарио! — воскликнул юноша.— Как только я тебя увидел, душу мою переполнила радость...

и я почувствовал раскаяние: я должен был приехать в Орбахосу раньше.

— Ну уж этому я не поверю,— сказала девушка, стараясь за притворной веселостью скрыть свое

волнение.— Так скоро?.. Не делай комплиментов, Пепе... Ведь я всего-навсего простая

деревенская девушка, говорю об обычных вещах, не знаю французского языка, плохо одеваюсь,

почти не играю на фортепьяно, я...

— О Росарио! — страстно перебил ее молодой человек.— Я и раньше предполагал, что ты

совершенство. Теперь я убежден в этом.

Тут вошла донья Перфекта, и Росарио, не зная, как ответить па последние слова брата, и чувствуя,

что должна что-то сказать, взглянув на мать, проговорила:

— Ах! Я совсем забыла покормить попугая.

— Не беспокойся об этом. Почему вы сидите в комнате? Пригласи брата пройтись по саду.

Донья Перфекта улыбнулась с материнской нежностью и указала племяннику на видневшуюся

сквозь стекла тенистую аллею.

— Пойдем туда,— сказал Пепе, вставая.

Росарито, как птичка, выпущенная на свободу, метнулась к стеклянным дверям.

— Пепе очень образован, он, наверное, знает толк в деревьях,— заметила донья Перфекта.—

Пусть он объяснит тебе, как делают прививку. Интересно, что он скажет по поводу тех маленьких

груш, которые мы собираемся пересадить.

— Идем, идем,— нетерпеливо звала Росарио уже из сада.

Донья Перфекта подождала, пока они вдвоем исчезли среди листвы, и занялась попугаем. Меняя

ему корм, она приговаривала:

— Какой бесчувственный! Даже не приласкал бедненькую птичку.

Затем, надеясь, что ее услышит деверь, громко спросила:

— Каетано, как тебе понравился племянник?.. Каетано?

Глухое ворчание красноречиво свидетельствовало о том, что антиквар постепенно возвращается в

этот жалкий мир.

— Каетано...

— Да... да...— сквозь сон пробормотал ученый,— этот юноша, должно быть, как и все, ошибочно

утверждает, что статуи Мундогранде остались еще от первого финикийского переселения. Однако

я докажу ему...

— Но, Каетано...

251

— А, Перфекта... Хм! Ты опять будешь утверждать, что я спал?

— Нет, милый, могу ли я утверждать такую глупость! Скажи же, как тебе понравился этот юноша?

Дон Каетано, прикрыв ладонью рот, зевнул в свое удовольствие и пустился в пространный

разговор с Перфектой. Те, кто поведали нам эту историю, не сочли нужным сообщить содержание

разговора, по всей вероятности, слишком секретного. Беседа же, происходившая в тот вечер в саду

между инженером и Росарио, не заслуживает внимания.

Зато события следующего дня были настолько важными, что их нельзя обойти молчанием. Уже

вечерело. Посетив различные уголки сада, брат и сестра, поглощенные друг другом, ничего не

видели и не слышали вокруг.

— Пепе,— молвила Росарио,— все твои слова — выдумка, старая песенка, которую так хорошо

сочиняют образованные люди. Ты думаешь, если я деревенская девушка, то поверю каждому

твоему слову?

— Знай ты меня так же, как, мне кажется, я знаю тебя, ты поняла бы, что я всегда говорю только

то, что чувствую. Однако оставим глупые хитрости и уловки влюбленных: они лишь извращают

чувства. Я буду говорить тебе только правду. Разве ты сеньорита, с которой я познакомился на

прогулке или вечеринке? Нет, ты моя сестра. Больше того... Росарио, будем говорить откровенно,

без обиняков. Ведь я приехал сюда жениться на тебе.

Росарио почувствовала, как кровь прилила к ее лицу, а сердце готово выскочить из груди.

— Так вот, дорогая сестренка,— продолжал юноша,— клянусь тебе, я был бы уже далеко отсюда,

если бы ты не понравилась мне. Правда, вежливость и деликатность могли заставить меня сделать

над собой усилие и остаться, но мне трудно было бы скрыть свое разочарование.

— Пепе, ты ведь только что приехал,— кротко заметила сестра, силясь улыбнуться.

— Да, только что приехал, но уже знаю все, что хотел узнать: я люблю тебя. Ты и есть та

женщина, о которой давно, день и ночь, нашептывало мне сердце: «Теплее, теплее, горячо, вот

она».

Эта фраза вызвала у Росарио улыбку, давно просившуюся на ее уста. Радость переполняла ее

душу.

— Ты стараешься доказать мне, что ничего не стоишь,— продолжал Пепе,— а на самом деле ты

— настоящее сокровище. Твоя душа способна всегда излучать дивный свет на все, что тебя

окружает. Как только я тебя увидел, как только я взглянул на тебя, я сразу оценил твою

благородную душу и твое чистое сердце.

252

Глядя на тебя, понимаешь, что ты неземное существо, которое только по ошибке бог поселил на

земле. Ты ангел, и я безумно люблю тебя.

Слова эти, казалось, облегчили его душу. Росарио вдруг почувствовала какую-то слабость и, не

имея сил справиться с охватившим ее волнением, почти теряя сознание, опустилась на каменную

плиту, служившую скамейкой в этом прелестном уголке. Пепе склонился к ней и увидел, что она

сидит, закрыв глаза и подперев ладонью лоб. Через несколько минут, ласково глядя сквозь сладкие

слезы на брата, дочь доньи Перфекты Полентинос промолвила:

— Я любила тебя еще до того, как узнала.

Пепе подал ей руку, она оперлась на нее и встала. Вскоре их фигуры исчезли среди пышной

листвы олеандровой аллеи.

Вечерело. Нежный полумрак разливался по саду. Последние лучи заходящего солнца заливали

своим сиянием верхушки деревьев. Крикливое птичье царство наполняло воздух невероятным

гамом. То был час, когда, порезвившись в необъятном поднебесье, птицы укладываются спать,

оспаривая друг у друга ветку для ночлега. Иногда их гомон напоминал ссору или спор, иногда

веселую болтовню или смех. Эти плутишки, казалось, наносили друг другу страшные оскорбления

своим крикливым щебетаньем, клевали друг друга и махали крыльями точно так же, как ораторы

машут руками, когда хотят заставить аудиторию поверить в свою ложь. Но среди этого крика ясно

можно было различить и слова любви — они не могли не родиться в безмолвии этого чудесного

уголка. Тонкий слух мог бы уловить слова:

— Я любила тебя еще до того, как узнала. Если бы ты не приехал, я умерла бы от тоски. Мама

позволяла мне читать письма твоего отца, и он так расхваливал тебя, что я сказала себе: «Он

должен быть моим мужем». Долго отец ничего не говорил о нашей женитьбе. Это было

величайшим несчастьем для меня. Я не знала, что и думать о подобном пренебрежении... Дядя

Каетано, вспоминая тебя, всегда говорил: «Таких, как он, мало на свете... Счастлива будет та

женщина, которая завлечет его в свои сети...» Наконец, твой отец произнес долгожданные слова...

Он не мог не произнести... Каждый день я так ждала...

Несколько секунд спустя тот же голос тревожно добавил:

— Кто-то идет за нами.

Выйдя из-за олеандров, Пепе увидел две приближавшиеся к ним фигуры. Он дотронулся до

листьев росшего поблизости нежного деревца и громко сказал своей спутнице:

— До тех пор пока молодые деревья как следует не пустят корни, нельзя делать первую подрезку.

Только что посаженные

253

деревца не могут вынести подобной операции. Тебе ведь хорошо известно, что дерево пускает

корни благодаря листьям, ну а если их срезать...

— А, сеньор дон Хосе! — воскликнул исповедник, подходя к молодым людям и раскланиваясь с

добродушной улыбкой.— Даете уроки садоводства? Insere nunc Meliboee piros, pone ordine vites,

как сказал великий певец полевых работ. «Прививай груши, дорогой Мелибей, приводи в порядок

виноградные лозы...» Как мы себя чувствуем, сеньор дон Хосе?

Инженер и каноник обменялись рукопожатием. Затем каноник обернулся и, указывая на юношу,

следовавшего за ним, с улыбкой проговорил:

— Очень рад вас познакомить с моим дорогим Хасинтито... с этим проказником и... бездельником,

сеньор дон Хосе.

Г Л А В А IX

РАЗНОГЛАСИЯ РАСТУТ И ГРОЗЯТ ПЕРЕРАСТИ В ССОРУ

Из-за черной сутаны выглянуло розовое свежее лицо. Хасинтито не без смущения приветствовал

молодого человека.

Это был один из тех скороспелых юнцов, которых снисходительный университет преждевременно

бросает в мир ожесточенных сражений, уверив их в том, что они мужчины, ибо обладают

докторским званием. С приятным, круглым и румяным, как у девушки, лицом, Хасинтито был

толст и низкого, пожалуй, даже слишком низкого роста. Борода у него еще не выросла, и только

легкий пушок предвещал ее появление... Ему было немногим больше двадцати лет. С детства его

воспитывал дядя, являвший собой воплощение добропорядочности, благодаря чему, разумеется,

нежный росток не попал под дурное влияние. Строгие правила морали постоянно сдерживали

юношу, и он никогда не уклонялся от выполнения своих учебных обязанностей. Окончив

университет (каждый год он получал самые высокие оценки), Хасинтито начал работать и был

настолько благоразумен и усерден в судебных делах, что лавры, увенчавшие его голову в

университете, обещали расцвести еще пышнее.

Он был то шаловлив, как дитя, то серьезен, как мужчина. Откровенно говоря, добрый дядя считал

бы мальчика совершенством, если бы Хасинтито не питал склонности, и притом немалой, к

хорошеньким девушкам. Сеньор исповедник постоянно читал племяннику нравоучения, пытаясь

таким образом воспрепятствовать его сердечным порывам. Но даже эта человеческая слабость

254

не могла охладить той любви, которую наш добрый каноник испытывал к славному отпрыску

своей дорогой племянницы Марии Ремедиос. Если дело касалось юного адвоката, он шел на

любые уступки. Даже важные повседневные обязанности почтенного священника отходили на

второй план всякий раз, когда дело касалось его скороспелого воспитанника. Распорядок его дня,

точный и неизменный, как система мироздания, всегда нарушался, если Хасинтито болел или

собирался в дорогу. Что может быть бессмысленнее обета безбрачия священнослужителей? Если

Тридентский собор и запретил священникам иметь детей, то именно бог, но отнюдь не дьявол,

подарил им племянников, чтобы они могли познать сладкое чувство отцовства. Беспристрастно

исследуя душевные качества этого избалованного юноши, нельзя было не признать и его

достоинств. Хасинтито по своему характеру был склонен к честности и искренне восторгался

всякими благородными поступками. Что касается его умственных способностей и житейского

опыта, то у него были все необходимые качества, чтобы со временем стать одной из тех

знаменитостей, которые наводняют Испанию, одним из тех, кого мы так любим называть

выдающимся мужем или видным деятелем: понятия, которые из-за слишком частого употребления

потеряли свой высокий смысл. В нежном возрасте, когда университетский диплом служит как бы

связующим звеном между отрочеством и зрелостью, почти все юноши, особенно если они

любимцы профессоров, самым докучливым образом стараются блеснуть своей ученостью, что

поднимает их в глазах мамаш, но делает посмешищем среди людей взрослых и серьезных.

Хасинтито обладал этим пороком, и оправданием ему могли служить не столько юные годы,

сколько неразумные похвалы добродушного дядюшки, дававшие пищу его мальчишескому

тщеславию.

Они продолжали прогулку вчетвером. Хасинтито молчал. Капоник снова заговорил о piros,

которые нужно прививать, и о vites, которые нужно приводить в порядок.

— Я не сомневаюсь, что дон Хосе прекрасный агроном,— заявил он.

— Напротив, я ничего не смыслю в этом деле,— возразил дон Хосе, с раздражением замечая, что

священник приписывает ему обширные познания во всех науках.

— О да! — продолжал исповедник.— Вы величайший агроном, но не вздумайте цитировать мне

новейшие трактаты по вопросам агрономии. Для меня вся эта наука, сеньор де Рей, заключена в

том, что я называю «Библией полей», в «Георгиках» бессмертного римлянина. Там все

замечательно — от великого изречения Nec vero terrae fere omnes omnia possunt, то есть не всякая

255

земля может взрастить всякое растение, сеньор дон Хосе, до обстоятельного трактата о пчелах, где

поэт подробно описывает этих мудрых насекомых и определяет трутня словами: Ille horridus alter,

Desidia lactamque trahens inglorius alvum, страшное, ленивое существо, влачащее свой

отвратительный тяжелый живот, сеньор дон Хосе...

— Хорошо, что вы переводите мне,— сказал Пепе,— я почти не знаю латыни.

— О, современная молодежь! К чему изучать старье? — иронически заметил каноник.— Да к тому

же на латинском языке писали такие ничтожества, как Вергилий, Цицерон, Тит Ливий. Однако я

придерживаюсь иного взгляда, что может засвидетельствовать мой племянник, которого я обучил

этому возвышенному языку. И, надо признаться, этот плутишка знает латынь лучше меня. Плохо

только, что, читая современную модную литературу, он забывает латынь, и в один печальный

день, сам того не подозревая, окажется невеждой. А все потому, что мой племянник увлекается

новыми книгами и экстравагантными теориями. Он только и говорит что о Фламмарионе и о

существах, населяющих звезды. Да, могу себе представить, какими вы будете друзьями!

Хасинтито, попроси этого сеньора обучить тебя высшей математике, познакомить с немецкой

философией — и ты будешь настоящим мужчиной!

Пока славный священнослужитель смеялся собственной остроте, Хасинтито, радуясь тому, что

разговор коснулся излюбленной им темы, с места в карьер атаковал своего нового знакомца

вопросом:

— Скажите, сеньор дон Хосе, какого вы мнения о дарвинизме?

Инженер усмехнулся такому неуместному проявлению учености и охотно разрешил бы молодому

человеку тешить свое детское тщеславие, однако благоразумие удержало его от дружеской беседы

с племянником и дядей, и он просто ответил:

— Ничего не могу сказать вам относительно теории Дарвина. Я слишком мало знаком с ней.

Работа по специальности помешала мне заняться этим учением.

— Ну уж! — смеясь, сказал каноник.— Все сводится к тому, что мы происходим от обезьян...

Впрочем, если это касается только некоторых моих знакомых, то Дарвин, пожалуй, прав.

— Теория естественного отбора,— высокопарно продолжал Хасинто,— кажется, имеет большое

распространение в Германии.

— Я не сомневаюсь в этом. В Германии не должны бы выступать против правильности этой

теории,— сказал священник,— поскольку она касается Бисмарка.

Навстречу нашим собеседникам вышли донья Перфекта и дон Каетано.

256

— Какой чудесный вечер! — воскликнула она.— Ну как, племянничек, тебе здесь очень скучно?..

— Нисколько,— ответил Пепе.

— Не отрицай. Мы только что говорили с Каетано о том, что тебе здесь скучно и ты пытаешься

скрыть это. Не каждый современный молодой человек может так самоотверженно, как Хасинто,

проводить свою молодость в городе, где нет Королевского театра, комедиантов, балерин,

философов, литературных обществ, газет, конгрессов и прочих зрелищ и развлечений.

— Мне здесь хорошо,— возразил Пепе.— Я только сейчас говорил Росарио, что и этот город и

этот дом мне очень нравятся. Я с удовольствием прожил бы здесь до самой смерти.

Росарио покраснела, остальные промолчали. Все расселись в садовой беседке. Хасинто поспешил

занять место слева от девушки.

— Послушай, Пепе, я должна предупредить тебя,— сказала донья Перфекта с тем милым

добродушием, которое было так же неотъемлемо присуще ее душе, как аромат цветку.— Не

вздумай, что я хочу упрекнуть тебя или прочитать нотацию: ты не ребенок и без труда меня

поймешь.

— Ругайте меня, дорогая тетя, я наверняка заслужил это, — сказал Пепе. Он уже начал привыкать

к добросердечию своей тетки.

— Нет, нет, это всего лишь предостережение. Сеньоры подтвердят мою правоту.

Росарио вся обратилась в слух.

— Я только хочу попросить тебя об одном,— продолжала донья Перфекта,— когда ты снова

захочешь посетить наш собор, постарайся вести себя благопристойнее.

— Но что я сделал?

— Не удивляюсь, что ты даже не заметил своей оплошности,— сказала она с притворным

сожалением.— Вполне естественно, ведь ты привык с величайшей непринужденностью входить в

Атеней, клубы, академии, конгрессы и думаешь, что можно так же войти в храм, где царит

всевышний.

— Извините меня, сеньора,— серьезно заметил Пепе.— Но я вошел в собор с величайшим

смирением.

— Я же не браню тебя, друг мой, не браню. Если ты так относишься к моим словам, я не буду

продолжать. Сеньоры, простите оплошность моего племянника. Нет ничего удивительного в том,

что он был несколько невнимателен и рассеян... Сколько лет ты не переступал порога священного

храма?

— Сеньора, клянусь вам... В конце концов мои религиозные убеждения могут быть какими

угодно, но я привык вести себя в Церкви благопристойно.

257

— Но смею тебя уверить... ты только не обижайся, иначе я замолчу... смею тебя уверить, что

многие сегодня утром обратили внимание на твое поведение. Это заметили сеньоры Гонсалес,

донья Робустьяна, Серафинита и, наконец... должна сказать тебе, ты привлек внимание самого

епископа... Его преосвященство жаловался мне сегодня утром, когда я его встретила в доме моих

кузин. По его словам, он не выставил тебя за дверь только потому, что узнал, что ты мой

племянник.

Росарио с тревогой наблюдала за выражением лица Пепе, пытаясь угадать, что он скажет в ответ.

— Меня, без сомнения, с кем-то перепутали.

— Нет... нет... Это был ты... Не обижайся, мы здесь среди друзей, среди своих, но это был ты, я

сама видела.

— Вы!

— Конечно. Не станешь же ты отрицать, что принялся рассматривать живопись, проходя мимо

верующих, слушавших мессу? Клянусь тебе, ты так отвлекал меня своим хождением туда-сюда,

что... ну да ладно... Разумеется, ты больше этого не сделаешь. Потом ты отправился в придел

святого Григория, и, когда священник поставил на престол дарохранительницу, ты даже не

обернулся, чтобы как-нибудь проявить свое молитвенное настроение. Затем ты прошелся по

церкви, приблизился к гробнице губернатора, положил руки на алтарь и снова подошел к группе

верующих, отвлекая их внимание. Все девушки смотрели на тебя, и ты, казалось, был доволен тем,

что так мило нарушаешь набожное настроение этих примерных и добрых людей.

— Боже мой! Сколько ужасов!..— воскликнул Пепе, шутя и досадуя.— Я даже не подозревал,

какое я чудовище!

— Ну что ты, я прекрасно знаю, что ты чудесный человек,— сказала донья Перфекта, глядя на

неестественно серьезное и неподвижное лицо каноника, напоминавшее картонную маску.— Но,

дорогой мой, между тем, что думают, и тем, что делают с такой развязностью, есть большая

разница. Умный, воспитанный человек не должен забывать об этом. Я очень хорошо знаю твои

убеждения... не сердись, пожалуйста, если ты будешь сердиться, я замолчу... но одно дело иметь

религиозные убеждения, а другое — проявлять их... Сохрани меня бог осуждать тебя... за то, что

ты не веришь, будто бог создал нас по своему образу и подобию, и считаешь, что все мы

произошли от обезьян; за то, что ты отрицаешь существование души, утверждая, будто это какое-

то снадобье, вроде магнезии или ревеня, продающееся в аптеке...

— Сеньора, ради бога!..— рассердился Пепе.— Я вижу, у меня очень плохая репутация в

Орбахосе.

Остальные по-прежнему хранили молчание.

258

— Так ведь я сказала, что не буду осуждать тебя за твои убеждения... Я не имею на это права, да

если бы я и стала спорить с тобой, ты, при твоих необыкновенных талантах, конечно же, остался

бы победителем... Нет, нет, ни в коем случае. Я только хочу напомнить тебе, что бедные и жалкие

орбахосцы — хорошие и благочестивые христиане, хотя никто из них не знает немецкой

философии. Поэтому ты не должен публично выказывать своего презрения к их верованиям.

— Но, дорогая тетя,— серьезно заверил ее инженер,— я вовсе не презираю ничьей веры и не

придерживаюсь тех убеждений, которые вы мне приписываете. Может быть, я и вел себя немного

непочтительно: я несколько рассеян. Мои мысли и внимание сосредоточились на красотах

архитектуры, и я просто не заметил... Однако это еще не причина для того, чтобы сеньор епископ

пытался выставить меня, или для того, чтобы вы считали меня способным приписать какому-либо

аптечному порошку свойства души. Я принимаю ваши слова за шутку, и только за шутку.

Пепе Рей, несмотря на свое благоразумие и осторожность, не мог скрыть своего раздражения.

— Я вижу, ты рассердился,— промолвила донья Перфекта, опустив глаза и сжимая руки.— Бог с

тобой! Если бы я знала, что ты так воспримешь мои слова, я бы промолчала. Извини меня, Пепе,

прошу тебя.

Услышав эти слова и взглянув на покорное лицо набожной тетушки, Пепе почувствовал себя

виноватым за свою резкость и попытался взять себя в руки. Благочестивый священник вывел его

из затруднительного положения. Как всегда благодушно улыбаясь, он заговорил:

— Когда имеешь дело с человеком искусства, сеньора донья Перфекта, надо быть терпимым... Я

был знаком со многими из них... Эти сеньоры при виде статуи, ржавых доспехов, выцветшей

картины или ветхой стены забывают обо всем. Сеньор дон Хосе — человек искусства. Он посетил

наш собор, как посещают его англичане, которые с удовольствием бы вывезли из него в свои

музеи все до последней плиты... Какое дело художнику до того, что верующие молятся, что

священник поднял дарохранительницу, что наступил момент величайшего благоговения и

внутренней сосредоточенности! Правда, я не понимаю, чего стоит искусство, если его оторвать от

тех чувств, которые оно выражает... Но ведь теперь привыкли преклоняться перед формой, а не

перед мыслью... Сохрани меня господь спорить на эту тему с сеньором доном Хосе, он так мудр,

что, искусно пользуясь утонченными доводами, которые в ходу у нынешних людей, легко смутит

мой дух, не ведающий ничего, кроме веры.

259

— Мне неприятно ваше настойчивое желание считать меня самым мудрым человеком на свете, —

снова резко заговорил Пепе. — Пусть меня лучше считают глупцом. Лучше слыть невеждой, чем

обладать дьявольской мудростью, которую вы мне приписываете.

Росарио рассмеялась, а Хасинтито решил, что настал самый подходящий момент проявить свою

выдающуюся эрудицию.

— Пантеизм, или панентеизм, осужден церковью, так же как учение Шопенгауэра и нашего

современника Гартмана.

— Сеньоры,— важно изрек каноник,— люди, с таким усердием поклоняющиеся искусству, хотя

они и уделяют внимание только форме, заслуживают большого уважения. Лучше быть

художником и восхищаться красотой, пусть даже это будет красота обнаженных нимф, чем быть

ко всему равнодушным и ни во что не верить. Душа, которая посвящает себя созерцанию красоты,

не может быть до конца порочной. Est Deus in nobis... Deus [В нас есть бог... бог (лат.).]! поймите

меня правильно. Итак, сеньор дон Хосе, можете продолжать восхищаться чудесами нашей церкви.

Что касается меня, то я охотно прощу ему его непочтительность, даже если разойдусь во мнениях

с сеньором прелатом.

— Благодарю вас, сеньор дон Иносенсио,— сказал Пепе, испытывая острую и все возрастающую

неприязнь к хитрому священнику и чувствуя себя не в состоянии подавить желание уязвить его.—

Однако напрасно вы думаете, что мое внимание привлекли художественные

достопримечательности, которыми, как вы полагаете, изобилует ваш храм. Этих

достопримечательностей, за исключением одной части здания, отличающейся величественной

архитектурой, трех гробниц в часовнях, апсиды и резьбы на хорах, я нигде не заметил. Напротив, я

думал о прискорбном упадке религиозного искусства. Меня не то чтобы удивила, а возмутила

чудовищная безвкусица, которой так много в храме.

Присутствующие были ошеломлены.

— Мне претят,— продолжал Пепе,— эти лакированные и размалеванные изображения,

напоминающие, да простит мне господь это сравнение, кукол, которыми забавляются девочки. А

их бутафорские одеяния? Я видел статую святого Иосифа в такой мантии, о которой лучше не

говорить из уважения к святому покровителю вашей церкви. На алтарях понаставлены статуи

святых, сделанные на редкость безвкусно, а множество корон, веток, звезд, лун и прочих

украшений из металла и золотой бумаги напоминают скобяную лавку, и это оскорбляет

религиозное чувство и вызывает в душе уныние. Наша душа, вместо того чтобы возвыситься до

религиозного созерцания, обращается к предметам зем-

260

пым, и мысль о смехотворности окружающего смущает нас. Великие произведения искусства,

облекая в доступную чувствам форму мысли, догмы, веру, молитвенный экстаз, выполняют очень

благородную миссию. Всякая же мазня и произведения извращенного вкуса, которыми наполняют

церкви, повинуясь зачастую ложно понятой набожности, играют свою роль, но роль эта довольно

печальна: они способствуют развитию суеверия, охлаждают восторг, заставляют верующего

отводить взор от алтаря, а вместе со взором отворачиваются души тех, чья вера недостаточно

тверда и глубока.

— Кажется, идеи иконоборцев тоже довольно распространены в Германии,— заметил Хасинтито.

— Я не принадлежу к числу иконоборцев, но считаю, что лучше уничтожить все изображения

святых, чем видеть все то безобразие, о котором я только что говорил,— продолжал молодой

человек.— Когда смотришь на все это, начинаешь верить, что религия должна вновь обрести

величественную простоту древних времен. Но нет: нельзя отказываться от той чудодейственной

помощи, какую все виды искусства, начиная с поэзии и кончая музыкой, оказывают человеку,

укрепляя отношения между ним и богом. Да здравствует искусство! Пусть процветает величайшая

пышность в церковных обрядах! Я сторонник пышности...

— Человек искусства, что и говорить! — воскликнул каноник, сокрушенно покачивая головой.—

Хорошие картины, хорошие статуи, красивая музыка... Пусть наслаждается чувство, а если дьявол

возьмет душу — это не важно.

— Теперь о музыке...— продолжал Пепе, не замечая, какое тяжелое впечатление производят его

слова на донью Перфекту и ее дочь.— Вообразите, что душа моя, когда я вхожу в собор,

стремится к религиозному созерцанию, и вот в минуту торжественной молитвы, во время обедни,

сеньор органист играет отрывок из «Травиаты».

— Да, да, в этом смысле сеньор де Рей совершенно прав,— авторитетно заметил юный адвокат.—

На днях сеньор органист играл заздравную и вальс из этой оперы, а потом рондо из «Герцогини

Геролыптейнской».

— Но я был крайне удручен, когда увидел статую святой девы. Она, кажется, у вас особо

почитается, судя по количеству окружавшего ее народа и по множеству свечей, которые ее

освещают. Ее нарядили в расшитый золотом бархатный балахон такой странной формы, что

перещеголяли даже самые экстравагантные моды. Лицо ее совсем потонуло во всякого рода

гофрированных кружевах, а венец, высотой в полвары, в золотом ореоле, напоминает

бесформенный катафалк. Из такого же бархата, с такими же

261

кружевами сшиты панталоны младенца Иисуса... Не буду продолжать, чтобы при описании этого

одеяния не допустить какой-нибудь непочтительности. Скажу только, что я не мог сдержать

улыбки и, созерцая некоторое время эту оскверненную статую, повторял: «Матерь божья, что с

тобой сделали!»

Произнеся эти слова, Пепе взглянул на своих слушателей, и, хотя в наступивших сумерках он не

мог различить выражения лиц, ему показалось, что он видит на некоторых из них признаки

горестного смущения.

— Так вот, сеньор дон Хосе! — воскликнул каноник, смеясь и торжествуя.— Статуя, которая с

точки зрения вашей философии и вашего пантеизма кажется вам столь смехотворной,— это наша

богоматерь-заступница, покровительница Орбахосы. Жители города настолько почитают ее, что

готовы растерзать каждого, кто посмеет сказать о ней хоть одно дурное слово. История и

летопись, сеньор мой, свидетельствуют о тех чудесах, которые она совершила, да и по сей день мы

постоянно убеждаемся в ее покровительстве. Кроме того, не мешало бы вам знать, что ваша

уважаемая тетя, сеньора донья Перфекта,— прислужница при святой деве и что одеяние, столь

смешное на ваш взгляд, да... да... одеяние, показавшееся столь смешным вашему

неблагочестивому взору, сделано в этом доме, а панталоны младенца Иисуса — произведение

искусных рук вашей кузины Росарито, благочестивой девушки с чистым сердцем, которая сейчас

слушает вас...

Пепе Рей смешался, а донья Перфекта, не проронив ни слова, поднялась и направилась к дому в

сопровождении сеньора исповедника. За ней поднялись остальные. Обескураженный молодой

человек хотел было извиниться перед сестрой за резкие слова, но увидел, что она плачет. Бросая

на брата взгляды, полные дружеского, нежного упрека, девушка воскликнула:

— Как ты мог!..

В это время послышался взволнованный голос доньи Перфекты, звавший: «Росарио, Росарио!» —

и она побежала к дому.

Г Л А В А Х

РАЗЛАД НАЛИЦО

Смущенный и растерянный, Пепе злился на других и на себя, пытаясь понять причину

разногласий, возникших помимо его воли между ним и тетушкиными друзьями. Задумчивый и

печальный, предчувствуя ссору, готовую вот-вот разразиться, он какое-то время сидел в беседке

на скамье, повесив голову, нахмурив брови и опустив руки. Ему казалось, что он один.

262

Вдруг до его слуха донеслась напеваемая кем-то опереточная ария. Взглянув, он увидел в

противоположном углу беседки Хасинто.

— Ах, сеньор де Рей,— неожиданно произнес юноша,— нельзя безнаказанно оскорблять

религиозные чувства большинства нации... Припомните, что произошло в первую французскую

революцию?

Жужжание этого насекомого еще больше рассердило Пепе. Он не испытывал ненависти к юному

доктору. Просто тот надоел ему, как назойливая мошка. Рей почувствовал раздражение и, словно

отмахиваясь от настырной осы, ответил:

— Что общего между французской революцией и одеянием пресвятой девы Марии?

Он встал и направился к дому, но не успел пройти и нескольких шагов, как рядом послышалось

все то же жужжание:

— Сеньор дон Хосе, я должен поговорить с вами об одном деле. Это касается вас и может

причинить вам некоторые неприятности...

— О деле? — спросил Пепе, останавливаясь.— О каком деле?

— Вы, наверное, догадываетесь,— сказал юноша, подходя к Пепе и улыбаясь с тем выражением,

какое обыкновенно бывает у деловых людей, занятых чем-то очень важным.— Я хочу поговорить

с вами о тяжбе...

— О тяжбе?.. Друг мой, вам, как хорошему адвокату, везде мерещатся судебные процессы и

гербовая бумага.

— Как!.. Вы ничего не знаете о своем деле? — удивился Хасинто.

— О моем деле?.. Честное слово, я никогда ни с кем не судился.

— Тем более я рад, что предупредил вас... да, сеньор, вам предстоит судиться.

— Но с кем?

— С дядюшкой Ликурго и другими владельцами земель, расположенных рядом с так

называемыми Топольками.

Пепе Рей изумился.

— Да, сеньор,— продолжал адвокат.— Только что между мной и сеньором Ликурго состоялась

продолжительная беседа. Будучи другом этого дома, я хотел посоветовать вам поторопиться, если

вы хотите все уладить.

— Но что, собственно, я должен улаживать? И чего хочет от меня этот прохвост?

— Кажется, какая-то речка, берущая свое начало в ваших владениях, изменила свое течение и

заливает черепичный завод Ликурго и мельницу другого владельца, принося им значительные

263

убытки. Мой клиент... он настоял, чтобы я помог ему в этом затруднительном положении... мой

клиент, повторяю, просит вас восстановить старое русло и таким образом избегнуть новых потерь,

а также возместить ему те убытки, которые он претерпел из-за нерадивости владельца соседнего

имения.

— Владельцем коего являюсь я?.. Если я приму участие в процессе, это будет, пожалуй, первый

плод, который принесут знаменитые Топольки, ранее принадлежавшие мне, а теперь, насколько я

понял, всем, потому что Ликурго и другие крестьяне из года в год постепенно прирезывали себе

мою землю, и мне предстоит немало хлопот, чтобы восстановить прежние границы.

— Это совсем другой вопрос.

— Нет, не другой. Дело в том,— сказал инженер, не в силах больше скрывать своего негодования,

— что я сам возбужу процесс против этих негодников. Они, вероятно, хотят так надоесть мне,

чтобы я вышел из терпения и, послав все к черту, предоставил им возможность владеть

награбленным добром. Посмотрим, существуют ли здесь адвокаты и судьи, которые осмелятся

защищать позорные махинации этих деревенских законодателей, живущих судебными процессами

и, как червь, подтачивающих чужую собственность. Молодой человек, я чрезвычайно признателен

вам за ваше предостережение относительно опасных намерений этих негодяев, которые, очевидно,

— сущие черти. Должен лишь заметить, что этот самый черепичный завод и мельница, на которые

претендует Ликурго, принадлежат мне...

— Надо проверить, действительны ли еще ваши свидетельства о собственности, быть может, срок

их действия уже давно истек, — возразил Хасинто.

— Какие там сроки!.. Я не позволю этим негодяям насмехаться надо мной. Надеюсь, судебные

органы Орбахосы достаточно честны и справедливы.

— О, вне всякого сомнения! — не без хвастовства воскликнул молодой адвокат.— Судья

превосходный человек. Он бывает в этом доме каждый вечер... Странно только, почему вам

ничего не известно о претензиях сеньора Ликурго... Вас еще не приглашали в суд и не предлагали

пойти на мировую?

— Нет.

— Должно быть, пригласят завтра... Мне очень жаль, что поспешность сеньора Ликурго лишила

меня удовольствия и чести защищать ваши права, но что поделаешь... Ликурго так просил помочь

ему в этом затруднительном положении. Но я обещаю вам изучить дело со всей тщательностью.

Хитроумные законы землевладения — самое трудное в юриспруденции.

264

Пепе вошел в столовую в самом скверном настроении. Донья Перфекта беседовала со

священником, а Росарио сидела одна, устремив глаза на дверь. Без сомнения, она ждала брата.

— Иди-ка сюда, бесстыдник,— обратилась к нему сеньора, не очень искренне улыбаясь,— ты

обидел нас, великий грешник, но мы прощаем тебя. Я нисколько не сомневаюсь, что мы с дочерью

невежды, не способные достигнуть тех вершин знания, где обитаешь ты, но, может быть... в один

прекрасный день ты на коленях будешь умолять нас обучить тебя закону божьему.

Пепе ответил туманными, ничего не значащими любезностями и выразил свое раскаяние.

— Что касается меня,— вставил дон Иносенсио, придавая своим глазам ласковое, кроткое

выражение,— то если в ходе наших праздных споров я и сказал что-нибудь могущее обидеть

сеньора дона Хосе, прошу простить меня. Мы все тут друзья.

— Благодарю вас. Не стоит беспокоиться...

— Несмотря ни на что,— заметила донья Перфекта уже с более естественной улыбкой,—

несмотря на все твое сумасбродство и безбожие, ты для меня все так же дорог, мой племянник...

Как ты думаешь, чем я намерена заняться сегодня вечером? Я хочу выбить из головы дядюшки

Ликурго глупости, с которыми он к тебе пристает. Я велела ему зайти, и он ждет меня в коридоре.

Можешь не беспокоиться, я все улажу, хотя знаю, что он имеет некоторые основания...

— Спасибо, милая тетушка,— ответил Пепе, преисполненный чувства благодарности, всегда с

легкостью пробуждавшегося в его душе.

Пепе Рей поглядывал на сестру, испытывая неодолимое желание приблизиться к ней, однако

хитрые вопросы каноника не позволяли ему отойти от доньи Перфекты. Росарио была печальна и

с грустным безразличием слушала болтовню юного адвоката. Хасинто, подсев к ней, засыпал ее

градом скучных фраз, приправленных дешевыми каламбурами и пошлыми остротами.

— Плохо то,— сказала донья Перфекта племяннику, заметив, как он наблюдает за Росарио и

Хасинтито, составлявших столь неподходящую пару,— что ты обидел бедную Росарио. Ты

должен сделать все возможное, чтобы она простила тебя. Бедняжка такая добрая!..

— О да, она так добра,— подхватил каноник,— что, без сомнения, простит своего кузена.

— Мне кажется, Росарио уже простила меня,— заявил Рей.

— Конечно, сердце ангела не может долго таить обиду,— сладким голосом продолжал Иносенсио.

— Я имею некоторое влия-

265

ние на девушку и попытаюсь рассеять в ее благородной душе всякое предубеждение против вас.

Стоит мне сказать два слова...

Пепе почувствовал, как его снова заволакивает черная туча, и заносчиво проговорил:

— Может быть, в этом нет никакой необходимости.

— Нет, нет, не сейчас,— продолжал священник,— сейчас она занята болтовней с Хасинтито...

Бесенята! Когда они заговорятся, им лучше не мешать.

Вскоре к компании присоединились судья, жена алькальда и настоятель собора. Они

поздоровались с инженером, всем своим видом показывая, что с нетерпением ждали знакомства с

ним. Судья принадлежал к числу расторопных молодых людей, рождающихся каждый день в

различных питомниках для разведения знаменитостей и стремящихся, едва вылупившись из яйца,

занять лучшие административные и политические должности. У него было слишком большое

самомнение, и всякий раз, когда речь шла о нем или о его судейской тоге, которую он так рано

надел, он, казалось, выражал недовольство тем, что сразу же не был назначен председателем

Верховного суда. И этим неопытным рукам, этой пустой голове, этому смешному

самовлюбленному человеку государство доверило столь тонкое и трудное дело, как правосудие! У

него были манеры настоящего придворного, и он тщательно заботился о своей персоне. Он

обладал дурной привычкой поминутно снимать и надевать золотые очки и в разговоре постоянно

выражал желание быть переведенным в Мадрид, где он мог бы оказать бесценные услуги

министру юстиции.

Жена алькальда, женщина добродушная, страдала только одной слабостью: она любила

поговорить о своих связях в столице. Она не переставая расспрашивала Пепе Рея о модах,

упоминая при этом различные салоны, где во время последнего путешествия, в годы африканской

войны, заказывала себе мантилью или юбку; перечисляла имена герцогинь и маркиз и говорила о

них с такой фамильярностью, словно это были ее близкие подруги. Она заметила также, что

графиня М. (известная своими балами) ее подруга и что, когда в шестидесятом году она заехала к

графине, та пригласила ее в свою ложу в Королевском театре, где ей довелось увидеть Мулей-

Аббаса в мавританском костюме в сопровождении всей его мавританской свиты. Жена алькальда

болтала, как говорится, без умолку и не без остроумия.

Сеньор настоятель — толстый полнокровный человек, весьма преклонного возраста, с багровым

лицом — был склонен к апоплексии. Его так распирало, что, казалось, вот-вот он вылезет из

собственной кожи. Прежде он был монахом и поэтому теперь разговаривал только на религиозные

темы. С самого начала он крайне

266

пренебрежительно отнесся к молодому человеку. Пепе все больше и больше убеждался в том, что

не сможет приспособиться к этому обществу, которое в высшей степени претило ему. У него был

неподатливый резкий характер. Он не умел хитрить и лукавить, не хотел ни к кому подлаживаться

и не любил притворяться и говорить любезности, когда его взгляды расходились со взглядами

собеседника. Поэтому весь этот скучный вечер он пребывал в меланхолии и терпеливо сносил

потоки красноречия жены алькальда, у которой, как у богини молвы, было сто языков, способных

утомлять человеческий слух. Но едва эта дама на короткое время давала отдых слушателям, а

Пепе устремлялся к сестре, сеньор исповедник присасывался к нему, словно улитка к скале, и,

увлекая в сторону с таинственным видом, предлагал совершить прогулку в Мундогранде вместе с

сеньором Каетано или отправиться поудить рыбу в светлых водах Наары.

Но вот вечеру пришел конец, ибо всему в этом мире приходит конец. Сеньор настоятель удалился,

и дом сразу словно опустел. Вскоре и от жены алькальда осталось одно эхо, похожее на гул в ушах

после только что прошедшей грозы. Затем судья освободил хозяев от своего присутствия, и,

наконец, дон Иносенсио сделал своему племяннику знак, что пора собираться.

— Идем, мой мальчик, идем, уже поздно,— улыбаясь, сказал священник.— Ты, должно быть,

совсем заговорил бедную Росарио! Не правда ли, девочка? Ну-ка, дружок, живо домой!

— Уже пора спать,— сказала донья Перфекта.

— Пора приниматься за дело,— возразил юный адвокат.

— Сколько я ни твержу ему, что все дела нужно кончать днем,— вмешался дон Иносенсио,— он

все не слушает.

— Но у меня еще столько дел... столько дел!..

— Ты скажи лучше, что эта проклятущая работа, за которую ты взялся... Он не любит об этом

говорить, сеньор дон Хосе, но вы должны знать, что он пишет трактат «Влияние женщины на

христианское общество», да еще «Взгляды на католическое движение в...?», не помню где. Что ты

понимаешь во «взглядах» и «влияниях»?.. За что только не берутся современные юноши. Ах, что

за дети! Ну-ка домой, домой. Спокойной ночи, сеньора донья Перфекта... спокойной ночи, сеньор

дон Хосе... Росарито...

— Я подожду сеньора дона Каетано,— сказал Хасинтито,— мне нужно взять у него книгу Огюста

Николя.

— Скажите пожалуйста... Постоянно с грудой книг... Иногда ты входишь в дом нагруженный, как

вол. Ну хорошо, подождем.

— Сеньор дон Хасинто,— заметил Пепе,— относится к делу серьезно. Он основательно подбирает

материал, чтобы произведения его стали сокровищницей эрудиции.

267

— Но мальчик повредится в рассудке, сеньор дон Иносенсио,— вмешалась донья Перфекта.—

Ради бога, будьте осторожны. Я бы ограничила его в чтении.

— Раз уж мы ждем,— сказал юный доктор не без самодовольства,— я захвачу третий том

Concilios [Акты церковных соборов (лат.).]. Как вы полагаете, дядя?

— О да, всегда держи его под рукой. Это тебе очень поможет.

К счастью, скоро явился дон Каетано (он обычно проводил вечера в доме дона Лоренса Руиса), и,

получив книги, дядя и племянник ушли.

По грустному выражению лица Росарио Рей понял, что она очень хочет поговорить с ним, и, пока

донья Перфекта разговаривала с доном Каетано о домашних делах, Пепе подошел к сестре.

— Ты обидел маму,— сказала ему Росарио.

Лицо ее выражало испуг.

— Да,— согласился он,— я обидел и твою маму и тебя...

— Нет, меня ты не обидел. Я и сама думала, что младенцу Иисусу не нужно носить панталоны.

— Надеюсь, что вы с мамой простите меня. Твоя мама только что была так добра ко мне.

Неожиданно послышался голос доньи Перфекты, прозвучавший так резко, что Пепе вздрогнул,

как от сигнала тревоги. Голос повелительно произнес:

— Росарио, иди спать!

Смущенная и печальная, Росарио прошлась по комнате, будто что-то разыскивая, и, проходя мимо

брата, осторожно шепнула ему:

— Мама сердится.

— Но...

— Она сердится... Будь осторожен.

Росарио ушла. За ней последовала донья Перфекта, которую поджидал Ликурго. Некоторое время

слышались переплетающиеся в дружеской беседе голоса хозяйки и крестьянина. Пепе остался

наедине с доном Каетано. Взяв свечу, Каетано сказал:

— Спокойной ночи, Пепе. Не думайте, что я иду спать, я иду работать... Но что с вами? Почему вы

так задумчивы?.. Да, да, иду работать. Сейчас я просматриваю материалы для составления отчета

о знатных родах Орбахосы... Мне довелось найти ценнейшие документы и сведения. Все

совершенно ясно. Во все эпохи нашей истории орбахосцы отличались рыцарским благородством,

доблестью, умом. Об этом говорят завоевания Мексики, войны императора, борьба Филиппа с

еретиками... Но что с вами? Вы нездоровы? Так вот, выдающиеся теологи, доблестные воины,

завоеватели,

268

святые, епископы, поэты, политические деятели и прочие знаменитости расцвели на этой скудной

земле, где произрастает чеснок... Во всем христианском мире нет более прославленного города,

чем наш. Слава о его заслугах заполняет страницы нашей истории и даже проникает за пределы

страны. А... понимаю, что с вами: вас просто одолевает сон, спокойной ночи... Да, да, ни на какие

сокровпща мира я не променял бы честь быть сыном этой благородной ззмли. Августейшая —

назвали Орбахосу предки, наиавгустейшая — называю я ее ныне, ибо сейчас, как и прежде, здесь

царит рыцарский дух, великодушие, благородство... Ну, спокойной ночи, дорогой Пепе... мне все

же кажется, вам что-то не по себе. Уж не повредил ли вам ужин?.. Прав Алонсо Гонсалес де

Бустаманте, говоря в своих «Приятных чтениях», что достаточно одних жителей Орбахосы, чтобы

придать величие и славу целому королевству. Не так ли?

— О, разумеется, вне всякого сомнения,— ответил Пепе, стремительно направляясь в свою

комнату.

Г Л А В А XI

Р А З Л А Д РАСТЕТ

За несколько дней Пепе Рей познакомился с различными обитателями города и, побывав в казино,

подружился с некоторыми его завсегдатаями.

Нельзя утверждать, что молодые люди Орбахосы все свободное время проводили в казино, как

могли бы предположить злые языки. Каждый день их можно было увидеть на углу возле собора и

на большой площади, образованной пересечением двух улиц: Кондестабле и Траперия. Несколько

кабальеро, изящно закутавшись в плащи, стояли здесь, словно на посту, разглядывая прохожих. В

хорошую погоду «светила культуры» августейшего города все в тех же неизменных плащах

отправлялись в так называемую аллею Босоногих монахинь, где в два ряда росли чахлые вязы и

несколько пыльных дроков. Здесь вся эта блестящая плеяда подстерегала дочерей дона X. или

дона У., которые тоже шли на бульвар, и день проходил неплохо. Вечерами казино снова

заполнялось, и пока часть возвышенных умов предавалась азартным играм, другая — читала

газеты; остальные, сидя за чашкой кофе, спорили на самые разнообразные темы: о политике, о

лошадях, о бое быков, или же обсуждали местные сплетни. В конце спора обычно соглашались на

том, что Орбахоса и ее жители выше других стран и народов мира.

Эти именитые мужи представляли собой сливки прославлен-

269

ного города. Одни были очень богаты, другие очень бедны, но все совершенно лишены каких бы

то ни было возвышенных стремлений. Им было присуще то невозмутимое спокойствие нищего,

которому ничего не нужно, если у него есть корка хлеба, чтобы обмануть голод, и луч солнца,

чтобы согреться. Но прежде всего посетители казино отличались тем, что люто ненавидели всех,

кто попадал к ним извне. Когда какой-нибудь знатный чужеземец появлялся в августейших залах,

они считали, что он прибыл специально для того, чтобы подвергнуть сомнению превосходство их

города — родины чеснока, и преуменьшить, из зависти конечно, неопровержимые достоинства,

которыми природа наделила их город.

Первое посещение казино Пепе Реем было встречено с некоторым недоверием, и так как среди

посетителей этого славного заведения нашлось немало острословов, то не прошло и четверти часа,

как о новом госте рассказывали всякого рода небылицы. Когда же на бесконечные расспросы

присутствующих он ответил, что прибыл в Орбахосу с целью исследовать угольный бассейн

Наары и выяснить возможность проведения дороги, все единодушно решили, что дон Хосе просто

хвастун и болтает о каких-то угольных залежах и постройке железных дорог, чтобы поднять себя в

глазах общества. Кто-то даже не замедлил сказать:

— Не на таких напал. Сеньоры ученые полагают, что мы дураки и нас обмануть пустой болтовней

ничего не стоит... Он приехал сюда жениться на дочери доньи Перфекты, а про угольные бассейны

болтает, чтобы пустить нам пыль в глаза.

— Сегодня утром у Домингесов мне сказали,— заметил какой-то разорившийся коммерсант,—

что у этого сеньора нет за душой ни гроша. Он приехал к тетке в надежде пожить за ее счет и

поймать на удочку Росарио.

— Он, должно быть, вовсе и не инженер,— вмешался владелец оливковых садов, заложивший

свое имение вдвое дороже настоящей его стоимости.— Сразу видно... Эти голодранцы из Мадрида

рады-радешеньки обмануть бедных провинциалов. Они ведь уверены, что мы дикари какие-то...

— Сразу видно, что у него ничего нет за душой.

— Не знаю, шутя или всерьез, но он заявил нам вчера вечером, что мы варварски ленивы.

— Что мы живем, как бедуины, и только и делаем, что загораем на солнышке.

— Только и делаем, что мечтаем...

— Вот, вот: только мечтаем...

— И что наш город ничем не отличается от поселений в Марокко.

270

— Черт возьми, это неслыханно! Разве есть где-нибудь улица (за исключением разве Парижа),

подобная нашей Аделантадо? Семь великолепных домов, выстроенных в одну линию, от дома

доньи Перфекты до дома Николасито Эрнандеса... Эти канальи думают, что мы никогда ничего не

видели и никогда, но мы бывали в Париже...

— Он еще необыкновенно деликатно заметил, что Орбахоса-де — город нищих и мы, сами того не

подозревая, живем в крайней нищете.

— Слава богу, что он не мне говорил подобные вещи, иначе в казино разразился бы скандал! —

воскликнул сборщик налогов.— Почему ему не сказали, сколько оливкового масла выжали в

Орбахосе в прошлом году! Разве этому болвану не известно, что в урожайные годы Орбахоса

снабжает хлебом всю Испанию и даже всю Европу? Правда, последний год урожай неважный, но

это случайность. А урожай чеснока? Знает ли этот сеньор, что члены жюри на Лондонской

выставке рты разинули, увидев чеснок из Орбахосы?

Уже несколько дней в казино только и говорили что о Пепе. И все же многочисленные сплетни,

столь обычные в маленьких городах, которые именно потому, что они карлики, ведут себя как

надменные великаны, не помешали Рею найти искренних друзей в этом высоком заведении, где,

кроме людей злоречивых, нашлись и здравомыслящие. Однако наш инженер, на свое несчастье

(если это можно считать несчастьем), имел обыкновение слишком откровенно выражать свои

мысли, чем и приобрел себе немало врагов.

Шли дни. Кроме вполне закономерного раздражения, вызванного обычаями епархиального

городка, были и другие неприятности, повергшие Пепе в глубокое уныние. Прежде всего следует

отметить то обстоятельство, что на него, подобно рою жадных пчел, набросилась толпа сутяг. Не

только дядюшка Ликурго, — множество других владельцев смежных земель просили возместить

какие-то убытки и причиненный им ущерб, требовали отчета за земли, принадлежавшие еще деду

Пепе, предъявляли иск по поводу какого-то арендного договора, подписанного матерью и, по-

видимому, ею не выполненного; требовали признания ипотеки на земли, именуемые Топольками,

согласно весьма странному документу за подписью его дяди. Это был отвратительный клубок, в

котором пытались его запутать. Пепе уже намеревался отказаться от своих владений, но чувство

собственного достоинства не позволило ему отступить перед проделками хитрых орбахосцев.

Кроме того, муниципалитет обвинил его в том, что границы его владений распространялись на

земли, принадле-

271

жавшие муниципалитету, и несчастный молодой человек вынужден был на каждом шагу

отстаивать свои юридические права.

Честь его была задета: он должен был либо судиться, либо умереть. Донья Перфекта великодушно

обещала ему помочь отделаться от гнусных интриг путем дружеской сделки, однако время шло, а

посредничество благочестивой сеньоры не давало никаких результатов. Количество судебных

процессов росло, они развивались с угрожающей быстротой, как скоротечная чахотка. Пепе

приходилось целыми днями торчать в суде, давая показания и отвечая на вопросы. Когда же он,

злой и измученный, возвращался домой, перед ним вырастала длинная, смешная и уродливая

физиономия писца, приносившего кипу гербовой бумаги с неимоверным количеством ужасающих

формулировок... для того, чтобы он изучал дело.

Разумеется, Пепе был не из тех людей, кто станет терпеть неприятности, если их можно избежать.

Достаточно было просто уехать. Благородный город его матери представлялся ему в виде

страшного чудовища, вонзающего свои хищные когти в его тело и пьющего его кровь. Спастись

от страшного чудовища можно было, по его мнению, только бегством, однако глубокая сердечная

привязанность удерживала его здесь, приковав, словно цепями, к городу, где ему приходилось

столько страдать. Вскоре он почувствовал себя таким несчастным и заброшенным, таким чужим в

этом мрачном царстве судейских склок, косных обычаев, зависти и злословия, что решил немедля

покинуть его, но прежде выполнив, однако, задуманный им план. Как-то утром, воспользовавшись

удобным случаем, Пепе изложил свой план донье Перфекте.

— Дорогой племянник, — как всегда кротко отвечала сеньора,— к чему такая спешка? Ты —

прямо порох. Точь-в-точь как отец. Не человек, а молния!.. Я же говорила, что с величайшим

удовольствием назову тебя своим сыном. Даже если бы ты не отличался такими душевными

качествами и таким умом, несмотря на некоторые твои недостатки, даже если бы ты не был

превосходным молодым человеком, я согласилась бы на этот брак, уже хотя бы потому, что его

предложил твой отец, которому мы с дочерью многим обязаны. Росарио не станет противиться

моему решению. За чем же стало дело? Да ни за чем, надо только немного подождать. Никто не

женится так поспешно, тем более что это может вызвать толки, затрагивающие честь моей

любимой дочери... Так как твоя голова занята машинами, ты хочешь, чтобы все шло на всех парах.

Подождем, дружок, подождем. К чему спешить? Твое отвращение к нашей бедной Орбахосе —

всего лишь каприз. Сразу видно, что ты не можешь существовать без графов, маркизов, ораторов и

дипломатов... И, женившись на Роса-

272

рио, ты навсегда разлучишь меня с дочерью! — добавила она, смахивая слезу.— Раз уж так,

безжалостный ты человек, имей хотя бы сострадание, отложи на некоторое время свадьбу, о

которой ты так мечтаешь... Какое нетерпение! Какая любовь! Я и не подозревала, что такая

кроткая деревенская девочка, как моя дочь, способна вызвать столь пылкое чувство.

Доводы тетушки не убедили Пепе, тем не менее он не хотел ей возражать. Молодой человек

решил ждать, пока это будет в его силах. Вскоре к неприятностям, отравлявшим ему

существоdание, прибавилась еще одна. Он жил в Орбахосе уже две недели и за это время не

получил ни одного письма от отца. Пепе не мог обвинить в небрежности орбахосскую почту:

начальник этого заведения был друг и протеже доньи Перфекты, b она убедительно просила его

каждый день внимательно просматривать корреспонденцию и следить, чтобы письма,

адресованные ее племяннику, не терялись. Кроме того, донья Перфекта часто навещала

почтальона Кристобаля Рамоса, по прозвищу «Кабальюко» (личность нам уже знакомая), и всегда

осыпала его язвительными упреками:

— Хороша почта!.. Нечего сказать! Как же так? Мой племянник уже две недели живет в Орбахосе

и еще не получил ни одного письма... Впрочем, чего и ждать, если доставку писем поручили

такому олуху! Я скажу губернатору провинции, пусть хорошенько посмотрит, что за люди

работают у него в учреждениях.

Кабальюко, пожимая плечами, с полнейшим безразличием смотрел на Рея. Однажды он принес

пакет.

— Слава богу! — сказала донья Перфекта племяннику.— Вот и письмо от отца. Радуйся, дружок.

Немало беспокойства причинило нам молчание моего ленивого братца... Что же он пишет?

Надеюсь, здоров? — поинтересовалась она, глядя, как Пепе с лихорадочной поспешностью

вскрывает письмо.

Пробежав глазами несколько строк, инженер побледнел.

— Боже, Пепе... что с тобой! — испуганно воскликнула донья Перфекта.— Отец болен?

— Это письмо не от отца,— в крайнем замешательстве ответил Пепе.

— А от кого же?

— Это — приказ из министерства общественных работ о моем отстранении от порученного мне

дела.

— Что ты... не может быть!

— Настоящий приказ об отставке, составленный в самых нелестных для меня выражениях.

— Что за безобразие! — воскликнула тетка, оправляясь от крайнего изумления.

273

— Так унизить меня! — прошептал молодой человек.— Никогда в жизни меня так не оскорбляли.

— Ну и правительство. Это непростительно! Оскорблять тебя! Хочешь, я напишу в Мадрид? У

меня хорошие связи, я смогу добиться, чтобы правительство исправило грубую ошибку и

искупило свою вину перед тобой.

— Благодарю вас, сеньора, я предпочитаю обходиться без протекций,— возразил молодой человек

с явным неудовольствием.

— Но ведь это несправедливость, произвол!.. Дать отставку инженеру с такими заслугами,

выдающемуся ученому!.. Я не могу сдержать своего негодования.

— Я непременно узнаю,— подчеркивая каждое слово, сказал Пепе,— кто это старается причинить

мне неприятности...

— Вероятно, министр... чего еще можно ждать от гнусных политиканов?

— Кто-то здесь решил довести меня до отчаяния,— взволнованно продолжал молодой человек.—

Министр тут ни при чем. Все мои неудачи — результат какого-то плана мести, какой-то

неизвестной мне интриги, непримиримой вражды, и этот план, интрига, вражда, можете не

сомневаться, дорогая тетя, гнездятся здесь, в Орбахосе.

— Ты с ума сошел! — возразила донья Перфекта с чувством некоторого сострадания.— У тебя

враги в Орбахосе? Кто-то хочет отомстить тебе? Нет, ты просто сошел с ума, Пепе. Чтение всех

этих книг, в которых говорится, что наши предки произошли от обезьян или попугаев, помрачило

твой рассудок.

Произнося последнюю фразу, она улыбнулась и заговорила ласково, тоном дружеского упрека:

— Сын мой, жители Орбахосы, может быть, грубые, неотесанные крестьяне, мы необразованны,

не обладаем изящными манерами, не знаем правил хорошего тона, но нет никого, ты понимаешь,

никого, кто был бы порядочнее и честнее нас.

— Не подумайте,— сказал Пепе,— что я обвиняю кого-нибудь из вашего дома. Я только

утверждаю, что здесь, в Орбахосе, у меня есть непримиримый, жестокий враг.

— Хотелось бы мне взглянуть на этого мелодраматического злодея,— снова улыбнулась донья

Перфекта.— Не станешь же ты обвинять Ликурго и всех, кто судится с тобой. Ведь бедняги

думают, что защищают свои права. И, между прочим, немалая доля правды — на их стороне. К

тому же дядюшка Лукас очень любит тебя. Он сам сказал мне об этом. Ты очаровал его с первого

взгляда, и бедный старик испытывает к тебе глубокую привязанность...

— Да... глубокая привязанность! — пробормотал Пепе.

274

— Не будь глупеньким,— продолжала сеньора, положив руку ему на плечо и заглядывая в глаза.

— Твои предположения нелепы. Если у тебя и есть враг, то он в Мадриде, в этом пристанище

разврата, зависти и соперничества, а не в мирном, безмятежном уголке, где царят добродетель и

согласие... Без сомнения, кто-то завидует твоим успехам... Имей в виду, Пепе, если ты хочешь

поехать в Мадрид, чтобы выяснить причину оскорбления и потребовать объяснений у

правительства, ты не должен откладывать поездку ради нас.

Пепе Рей внимательно вглядывался в лицо доньи Перфекты, как будто пытался проникнуть в

самые сокровенные уголки ее души.

— Так что, если тебе нужно поехать, поезжай,— удивительно спокойно повторила сеньора с

самым естественным и искренним выражением лица.

— Нет, сеньора. Я не собираюсь ехать.

— По-моему, ты прав. Здесь все же спокойней, хоть тебя и одолевают всякие неприятные мысли.

Бедный Пепе! Только твой ум, твой незаурядный ум — причина всех несчастий. Мы, обитатели

Орбахосы, счастливы, хотя мы жалкие дикари и прозябаем в невежестве. Меня огорчает, что тебе

здесь не нравится. Но ведь я не виновата в том, что ты скучаешь и без всякой причины приходишь

в отчаяние? Разве я не отношусь к тебе, как к сыну? Разве по тому, как я приняла тебя, ты не

видишь, что в тебе — вся наша надежда? Что я еще могу сделать для тебя? Если ты после всего

этого не любишь нас, пренебрегаешь нами, издеваешься над нашим благочестием и презираешь

наших друзей, то разве причина тут в том, что мы плохо относимся к тебе?

Глаза доньи Перфекты увлажнились.

— Дорогая тетя,— сказал Пепе, чувствуя, что от его гнева не осталось и следа,— может быть, я

тоже был в чем-нибудь неправ, с тех пор как поселился у вас.

— Ну что за глупости... Не все ли равно, прав ты или не прав? В семье все должны прощать друг

другу.

— Но где же Росарио? — поинтересовался молодой человек, вставая.— Неужели я и сегодня не

увижу ее?

— Ей уже лучше. Но знаешь, она не пожелала спуститься.

— Тогда я поднимусь к ней.

— Что ты! Наша девочка бывает так капризна... Сегодня она заперлась у себя в комнате и ни за

что не хочет выходить.

— Как странно!

— Это скоро пройдет. Я уверена, что пройдет. Сегодня же вечером, я думаю, мы рассеем ее

грусть. Соберем компанию и развеселим ее... Почему бы тебе не отправиться к сеньору дону Ино-

275

сенсио и не пригласить его прийти к нам сегодня вечером вместе с Хасинтито?

— С Хасинтито?

— Конечно, когда у Росарио приступы меланхолии, только этот мальчик способен их рассеять...

— Я поднимусь к ней...

— Нет, пет, что ты.

— Как видно, в этом доме нет недостатка в этикете!

— Ты издеваешься над нами? Делай то, что я говорю.

— Но я хочу видеть ее.

— Нет, нет, нельзя. Как плохо ты знаешь Росарио!

— Мне казалось, что я отлично знаю ее... Хорошо, я останусь... Но это одиночество ужасно.

— Тебя ждет писец.

— Будь он трижды неладен!

— И, кажется, пришел сеньор судья... Превосходный человек.

— Висельник!

— Ну что ты, дела о собственности, особенно, когда это собственность твоя, всегда увлекательны.

А вот и еще кто-то пришел... Кажется, агротехник. Теперь тебе будет весело!

— Как в аду.

— Ну-ка, ну-ка! Если не ошибаюсь, вошли дядюшка Ликурго и дядюшка Пасоларго. Наверное,

они хотят уладить с тобой дело.

— Я утоплюсь.

— Какой ты черствый! А они так любят тебя!.. А вот и альгвасил. Его только и не хватало.

Должно быть, он вызывает тебя в суд.

— Он хочет распять меня.

Все упомянутые лица один за другим входили в комнату.

— Прощай, Пепе, желаю тебе развлечься,— сказала донья Перфекта.

— Провалиться мне сквозь землю! — в отчаянии воскликнул молодой человек.

— Сеньор дон Хосе...

— Дорогой мой сеньор дон Хосе...

— Душа моя сеньор дон Хосе...

— Мой достопочтенный друг сеньор дон Хосе...

Услышав эти медоточивые речи, Пепе только глубоко вздохнул и отдал себя на растерзание

палачам, потрясавшим страшными листами гербовой бумаги; сам же он с христианским

смирением, воздев очи к небу, мысленно взывал:

— Отец мой, почему ты меня покинул?

276

ГЛАВА XII

З Д Е С Ь БЫЛА ТРОЯ

Любовь, дружеское участие, теплое сочувствие, возможность поделиться с близким человеком

своими мыслями и чувствами — вот что было сейчас необходимо Пепе Рею. Однако он был

лишен всего этого. На душе у него становилось все мрачнее и мрачнее, оп стал угрюмым и

раздражительным. На следующий день после событий, описанных в предыдущей главе, Пепе

особенно сильно страдал: он не мог перенести слишком долгое и таинственное заточение сестры,

которое объяснялось, по-видимому, сначала легким недомоганием, а потом капризом и какой-то

непонятной нервозностью.

Поведение Росарио, в корне противоречащее тому представлению, какое сложилось о ней у Пепе,

очень удивляло его. Он не видел ее уже четыре дня, и, разумеется, не по своей вине. Положение

становилось непонятным и глупым. Необходимо было срочно принимать какие-то меры.

— Сегодня я тоже не увижу сестру? — с явным неудовольствием спросил Пепе донью Перфекту,

когда они пообедали.

— Да... Один бог знает, как я сожалею об этом. Я долго убеждала ее сегодня. Может быть, к

вечеру...

Подозрение, что его возлюбленная не по доброй воле томится в заточении, что она всего лишь

беззащитная жертва, заставляло его сдерживать свои порывы и ждать. Не будь этого подозрения,

он давно бы покинул Орбахосу. Пепе не сомневался в любви Росарио, но думал, что какая-то

неведомая сила старается разлучить их. Он считал своим долгом выяснить, кто же виновник

злостного насилия, и попытаться противостоять ему, насколько это было в человеческих силах.

— Надеюсь, упрямство Росарио долго не продлится,— сказал Пепе, скрывая свои истинные

чувства.

В тот же день Пепе получил письмо от отца. Отец жаловался на отсутствие писем из Орбахосы.

Это обстоятельство еще больше расстроило и обеспокоило молодого человека. Побродив в

одиночестве по саду, Пепе отправился в казино. Он ринулся туда, как бросается в море человек,

доведенный до отчаяния.

В главных залах несколько групп посетителей болтали и спорили. В одной обсуждали сложные

вопросы, связанные с боем быков, в другой спорили, какая порода волов лучше из тех, что водятся

в Орбахосе и в Вильяорренде. Пресытившись до отвращения подобной болтовней, Пепе покинул

эту компанию и направился в читальный зал, где без всякого удовольствия перелистал несколько

журналов. Так, переходя из одного зала в другой,

277

он, сам не зная как, очутился у игорного стола. Около двух часов пробыл он в когтях страшного

желтого дьявола, чьи глаза, горящие золотым блеском, манят и околдовывают. Однако даже азарт

игры не заглушил печаль в его душе, и то же тоскливое чувство, которое сначала толкнуло Рея к

зеленому столу, заставило его вскоре уйти. Спасаясь от шума, он прошел в зал, предназначенный

для балов. К счастью, здесь никого не оказалось, он присел у окна и стал равнодушно смотреть на

улицу.

Черная облупленная стена мрачного собора бросала тень на узкую улицу, в которой было больше

углов и закоулков, чем домов. Всюду царило гробовое молчание: не слышно было ни звука шагов,

ни голоса, ни смеха. Вдруг какой-то шум донесся до его слуха. Сначала женский шепот, потом

шорох раздвигаемых штор, голоса и, наконец, тихое пение и лай собачонки. Все эти признаки

жизни казались столь необыкновенными на этой улице, что Пепе насторожился и,

прислушавшись, заметил, что звуки исходят от большого балкона, как раз против того окна, где он

сидел.

Он все еще наблюдал за балконом, когда неожиданно появился один из посетителей казино и

весело крикнул:

— Ах, сеньор дон Пепе... ну и плут! Вы забрались сюда, чтобы полюбезничать с девушками?

Голос, произнесший эти слова, принадлежал дону Хуану Тафетану, приветливейшему молодому

человеку, одному из тех немногих посетителей казино, кто выказывал Рею свое расположение и

искреннее восхищение. Его румяное личико, огромные усищи, выкрашенные в черный цвет,

живые глазки, маленький рост, аккуратно зализанные волосы, скрадывающие лысину, делали его

мало похожим на Антиноя. Тем не менее это был милый и остроумный человек, обладавший

счастливым даром смешно рассказывать всякие истории. Он много смеялся, и при этом лицо его,

от лба до подбородка, покрывалось забавными морщинками. Но, несмотря на этот дар и на успех,

которым пользовались его пикантные шутки, он никогда не злословил. Все очень любили его, и

Пепе Рей провел немало приятных минут в его обществе.

Бедный Тафетан, в прошлом чиновник гражданского управления в главном городе провинции,

скромно жил теперь на жалованье, получаемое в управлении благотворительных обществ, изредка

пополняя свои доходы игрой на кларнете в процессиях, на церковных торжествах и в театре, когда

какая-нибудь труппа отчаявшихся комедиантов являлась в Орбахосу с коварным намерением дать

несколько представлений.

Наиболее характерной особенностью дона Тафетана было его пристрастие к хорошеньким

девушкам. В те времена, когда он еще не прятал лысины под шестью напомаженными волосками,

278

не красил усов и был статным молодым человеком, еще не согнувшимся под тяжестью лет,— это

был отчаянный донжуан. Можно было умереть от смеха, слушая, как он рассказывает о своих

былых победах: разные бывают донжуаны, но он был одним из самых оригинальных.

— С какими девушками? Я не вижу здесь никаких девушек,— удивился Пепе Рей.

— Не прикидывайтесь отшельником!

Одно из оконных жалюзи приоткрылось, мелькнуло очаровательное молодое сияющее личико и

тут же исчезло, точно огонек, задутый ветром.

— А, вижу, вижу.

— Так вы не знаете их?

— Нет, клянусь вам.

— В таком случае вы много потеряли... Это сестры Троя. Три очаровательнейших создания,

дочери полковника штаба крепости, убитого на одной из улиц Мадрида в пятьдесят четвертом

году.

Жалюзи снова приоткрылось. На сей раз показалось два личика.

— Они смеются над нами,— сказал Тафетан, делая им дружеские знаки.

— А вы знакомы с ними?

— Как же, конечно, знаком! Бедняжки живут в такой нищете, что трудно себе представить, как

они еще существуют. После смерти дона Франсиско Троя в их пользу объявили подписку, но

этого хватило ненадолго.

— Бедные девушки! Они, вероятно, не являются образцом добродетели?

— Отчего же?.. Я не верю тому, что о них болтают в городе.

Жалюзи снова приоткрылось, и живописная группка из трех девушек появилась в окне.

— Добрый вечер, девочки! — приветствовал их дон Хуан.— Сеньор говорит, что красота не

должна прятаться, и просит, чтобы вы совсем открыли жалюзи.

Но жалюзи закрылось, и дружный звонкий смех наполнил необычной веселостью печальную

улицу. Казалось, пролетела стая птичек.

— Хотите, зайдем к ним? — неожиданно предложил Тафетан.

Его глаза горели, а на румяных губах блуждала лукавая улыбка.

— А что они собой представляют?

279

— Полно, сеньор де Рей... Бедняжки достаточно целомудренны. Они питаются воздухом, как

хамелеоны. А разве тот, кто не ест, может грешить? Они достаточно порядочны. К тому же если

они когда и согрешат, то искупят свой грех длительным постом.

— В таком случае можно пойти к ним.

Несколько минут спустя дон Хуан Тафетан и Пепе Рей уже входили в комнату. Убогая обстановка,

которую сестры Троя из последних сил старались как-то приукрасить, произвела удручающее

впечатление на молодого инженера. Девушки были прехорошенькие, особенно две младшие:

смуглые, бледные, черноглазые, тоненькие и хрупкие. Если бы их приодеть, они походили бы на

дочерей какой-нибудь герцогини, мечтающих о браке с принцами.

Приход гостей очень смутил сестер. Однако присущие им беззаботность и жизнерадостность

вскоре одержали верх. Девушки жили в нищете, как птички в клетке: они продолжали петь за

железной решеткой точно так же, как в лесной чаще. То обстоятельство, что они проводили дни за

шитьем, свидетельствовало об их добродетели. Тем не менее в Орбахосе люди их круга не

общались с ними. Общество подвергло их остракизму, отделило от себя невидимым кордоном,

бросая тень на их репутацию. Но, по правде говоря, сестры Троя приобрели себе эту дурную

репутацию главным образом своим злоязычием, шаловливостью, проказами и беспечностью. Они

рассылали анонимные письма важным лицам; наделяли прозвищами всех жителей Орбахосы, от

епископа до последнего гуляки; швыряли камешками в прохожих или же, укрывшись за ставнями,

пугали их, а потом потешались над их испугом и смущением. Они вели постоянные наблюдения за

соседями, подсматривая за ними со второго этажа через форточки и щелки; по ночам распевали на

балконе, а во время карнавалов наряжались в маскарадные костюмы и проникали на балы в самые

аристократические дома; они совершали и другие проказы, которые так часто вытворяют девушки

в провинциальных городах. Так или иначе, прекрасный троянский триумвират носил на себе

клеймо, поставленное подозрительными соседями, а следовательно, несмываемое даже после

смерти.

— Так это вы приехали отыскивать у нас золотые россыпи? — поинтересовалась одна из девушек.

— И разрушить собор, чтобы из обломков соорудить обувную фабрику? — спросила другая.

— И уничтожить в Орбахосе посевы чеснока, чтобы посадить хлопок и корицу?

Услышав подобные заявления, Пепе не мог удержаться от смеха.

280

— Он приехал сюда только для того, чтобы выбрать самых хорошеньких девушек и увезти их в

Мадрид,— сказал Тафетан.

— О, я охотно поехала бы! — воскликнула одна из сестер.

— Я захвачу вас всех, всех троих,— сказал Пепе.— Но прежде выясним, почему вы смеялись надо

мной, когда я сидел в казино у окна?

Новый взрыв смеха последовал вслед за его словами.

— Мои сестры глупышки, — сказала старшая.

— Мы говорили, что донья Перфекта вас недостойна.

— Нет, это Пепита заявила, что вы напрасно теряете здесь время, потому что Росарио любит

только духовных лиц.

— Ничего подобного я не говорила. Это ты сказала, что кабальеро — безбожник и лютеранин. Что

он заходит в собор с папиросой в зубах и не снимая шляпы.

— Но ведь так оно и есть,— заявила младшая сестра,— мне говорила об этом сеньора Вздох.

— Кто такая сеньора Вздох, которая болтает об мне всякий вздор?

— Вздох... это Вздох.

— Девочки мои,— заискивающим голосом произнес Тафетан.— Сюда идет продавец апельсинов.

Позовите его, я хочу угостить вас апельсинами.

Одна из сестер подозвала продавца. Разговор, затеянный девушками, огорчил Пепе Рея, и от

хорошего настроения, вызванного их непринужденными шутками и весельем, не осталось и следа.

Однако он не мог сдержать улыбки, когда дон Хуан, взял гитару и начал перебирать струны с

юношеским изяществом.

— Я слышал, что вы чудесно поете,— сказал Пепе Рей девушкам.

— Пусть споет дон Хуан Тафетан.

— Я не пою.

— И я тоже,— присоединилась к сестрам младшая, предлагая инженеру дольку от только что

очищенного апельсина.

— Мария Хуана, не бросай шитья,—проговорила старшая,— уже стемнело, а к вечеру нам нужно

докончить эту сутану.

— Сегодня не работают. Долой иголки! — воскликнул Тафетан и затянул песню.

— Прохожие уже останавливаются на улице,— сообщила средняя дочь Троя, выглянув на балкон.

— Дон Хуан Тафетан так кричит, что его слышно на площади... Хуана, Хуана!

— Что?

— Вздох идет по улице.

Младшая сестра выбежала на балкон.

281

— Запусти в нее апельсинной коркой.

Пепе тоже вышел на балкон. По улице шла какая-то женщина, и Пепе увидел, как младшая сестра

с необыкновенной меткостью угодила ей коркой в голову. Затем, стремительно опустив жалюзи,

сестры отскочили от окна, изо всех сил пытаясь сдержать душивший их смех.

— Сегодня не будем работать! — воскликнула одна из сестер и ногой опрокинула корзинку с

шитьем.

— Это все равно что сказать «завтра не будем есть»,— прибавила старшая сестра, собирая

швейные принадлежности.

Пепе инстинктивно сунул руку в карман. Он с удовольствием дал бы им денег. Его сердце

сжималось от жалости при виде этих несчастных сирот, осужденных обществом за их

легкомыслие. Если преступление сестер Троя заключалось в том, что они, пытаясь забыть свое

одиночество, нищету и беспомощность, швыряли апельсинные корки в прохожих, их вполне

можно было простить. Вероятно, строгие нравы городка, в котором они жили, предохраняли их от

порока. Однако отсутствие осмотрительности и сдержанности, обычных и наиболее очевидных

признаков целомудрия, давало возможность предположить, что они выбрасывали в окно не только

апельсинные корки. Пепе Рей испытывал к ним глубокое сострадание. Он снова посмотрел на их

жалкие платья, тысячу раз переделанные и подштопанные, на рваные башмачки, и... его рука

невольно потянулась к карману. «Может быть, порок действительно царит здесь...— думал он.—

Но вид девушек, окружающая обстановка — все говорит о том, что перед нами жалкие осколки

благородной семьи. Вряд ли эти несчастные девушки жили бы в такой бедности и работали, если

бы они были так порочны, как о них говорят. В Орбахосе немало богатых мужчин!»

Сестры то и дело подбегали к Пепе. Они сновали от балкона к нему, а от него к балкону,

поддерживая шутливый, легкий и, по правде говоря, довольно наивный разговор, несмотря на всю

его фривольность и беспечность.

— Сеньор дон Хосе, ну что за прелесть сеньора донья Перфекта!

— Она единственное существо в Орбахосе, не имеющее прозвища. О ней никто не отзывается

дурно.

— Все ее уважают.

— Все ее обожают.

И хотя Пепе расхваливал тетушку в ответ на их слова, его все время подмывало вынуть деньги из

кармана и сказать: «Мария Хуана, вот вам деньги на ботинки. Пепита, а вам на платье.

Флорентина, возьмите деньги и купите что-нибудь из съестно-

282

Го...» Он уже готов был сделать это, когда сестры снова выбежали на балкон посмотреть, кто идет,

но тут к нему подошел дон Хуан и тихо сказал:

— Не правда ли, они прелестны?.. Бедные девочки! Даже не верится, что они могут быть так

веселы, а между тем... да, без сомнения, они сегодня еще ничего не ели.

— Дон Хуан, дон Хуан,— позвала Пепита.— Сюда идет ваш приятель Николасито Эрнандес.

«Пасхальная Свечка». Он, как всегда, в треугольной шляпе и что-то бормочет на ходу, вероятно,

молится за упокой души тех, кого отправил в могилу своим ростовщичеством.

— А вот вы не посмеете назвать его в глаза Пасхальной Свечкой!

— Посмотрим!

— Хуана, опусти жалюзи. Пусть он пройдет. Когда он завернет за угол, я крикну: «Свечка,

Пасхальная Свечка!..»

Дон Хуан Тафетан выбежал на балкон.

— Идите сюда, дон Хосе, вы должны посмотреть на этого молодца.

Пепе Рей, воспользовавшись тем, что девушки и дон Хуан веселились на балконе, дразня

Эрнандеса и приводя его в бешенство, осторожно приблизился к одному из швейных столиков,

стоявших в комнате, и сунул в ящик оставшиеся после игры в казино пол-унции.

Затем он вышел на балкон, как раз в ту минуту, когда две младшие сестры, заливаясь смехом,

кричали: «Пасхальная Свечка, Пасхальная Свечка!»

ГЛАВА XIII

C A S U S BELLI [Повод для объявления войны (лат.).]

После описанной выше проделки девушки затеяли длинный разговор с молодыми людьми о

жителях города и о произошедших в нем событиях. Пепе, опасаясь, как бы его преступление не

раскрылось в его присутствии, собрался уходить, чем очень огорчил сестер. Одна из них вышла из

комнаты и, тотчас вернувшись, сказала:

— А Вздох уже за делом, развешивает белье.

— Дон Хосе, вы хотели видеть ее,— заметила другая.

— Сеньора очень красива. Она и сейчас носит мадридские прически. Идемте.

283

Сестры провели молодых людей через столовую, которой почти никогда не пользовались, и

вышли на плоскую крышу-террасу, где валялось несколько цветочных горшков и множество

старой ненужной утвари и развалившейся мебели. С террасы открывался вид на дворик соседнего

дома с галереей, обвитой плющом, и с красивыми цветами в горшках, выращенными заботливой

рукой. Все свидетельствовало о том, что там живут люди скромные, опрятные, хозяйственные.

Приблизившись к самому краю крыши, сестры Троя внимательно оглядели соседний дом.

Девушки запретили мужчинам разговаривать, а сами удалились в ту часть террасы, где их нельзя

было заметить с улицы, но и откуда трудно было что-либо разглядеть.

— Она вышла из чулана с кастрюлей гороха,— сообщила Мария Хуана, вытягивая шею и пытаясь

что-нибудь увидеть.

— Трах! — крикнула Пепита, бросая камешек.

Послышался звон разбитого стекла и гневный возглас:

— Опять нам разбили стекло эти...

Сестры и их кавалеры задыхались от смеха, забившись в угол террасы.

— Сеньора Вздох сильно разгневана,— заметил Пепе.— Почему у нее такое странное прозвище?

— Потому, что она вздыхает после каждого слова и вечно хнычет, хотя ни в чем не испытывает

недостатка.

Несколько минут в соседнем доме царила тишина. Пепита Троя осторожно выглянула.

— Опять идет,— тихонько шепнула она, жестом призывая к молчанию.— Мария, дай мне

камешек. Смотри... Трах!.. Попала.

— Мимо. Упал на землю.

— Ну-ка... Может быть, я... Подождем, пока она снова выйдет из чулана.

— Идет, идет. Флорентина, приготовься.

— Раз, два, три!.. Бац!..

Внизу кто-то вскрикнул от боли, послышалпсь проклятия, громкий мужской голос. Рей отчетливо

расслышал следующие слова:

— Черт бы побрал их! Кажется, эти... проломили мне голову. Хасинто, Хасинто! Ну что за

проклятое соседство!..

— Господи Иисусе, дева Мария и святой Иосиф, что я наделала! — в растерянности воскликнула

Флорентина.— Я попала в голову сеньора дона Иносенсио.

— В исповедника? — спросил Пепе.

— Да.

— Он живет в этом доме?

284

— А где же ему еще жить?

— Так эта вздыхающая сеньора...

— Его племянница, экономка или бог знает кто. Мы дразним ее, потому что она очень зловредная,

но над сеньором исповедником мы никогда не смеемся.

Пока они торопливо обменивались словами, Пепе увидел, как па довольно близком расстоянии,

напротив террасы, в доме, только что подвергавшемся бомбардировке, распахнулось окно и

появилась улыбающаяся знакомая физиономия, при виде которой он вздрогнул, побледнел и

сильно смутился. Это был Хасинтито. Молодой адвокат, прервав свой великий труд, выглянул в

окно. За ухом у него торчало перо, а лицо было целомудренным, свежим и розовым, как утренняя

заря.

— Добрый вечер, сеньор дон Хосе! — весело приветствовал он Пепе Рея.

Внизу снова раздался крик.

— Хасинтито, Хасинтито!

— Сейчас иду. Я здоровался с сеньором...

— Идемте, идемте отсюда! — испуганно воскликнула Флорентина.— А то сеньор исповедник

поднимется в комнату дона Номинативуса и отлучит нас от церкви.

— Да, да, уйдемте и запрем дверь столовой.

Они поспешно покинули террасу.

— Вы должны были предвидеть, что Хасинто заметит нас из своего храма науки,— сказал

Тафетан.

— Дон Номинативус — наш друг,— возразила одна из них.— Из окна своего храма науки он

тихонько нашептывает нам любезности и посылает воздушные поцелуи.

— Хасинто?— удивился инженер.— Но что за дьявольское прозвище вы ему дали!

— Дон Номинативус...

Девушки рассмеялись.

— Мы прозвали его так за чрезмерную ученость.

— Ничего подобного, это прозвище мы дали ему еще с детства, когда он был мальчишкой... Мы

играли на террасе и всегда слышали, как он вслух учил уроки.

— Да, да, целыми днями он гнусавил.

— Не гнусавил, а склонял. Вот так: «Номинативус, генитивус, дативус, аккузативус...»

— Наверное, у меня тоже есть прозвище? — спросил Пепе.

— Пусть вам скажет об этом Мария Хуана,— произнесла Флорентина и спряталась за спину

сестры.

— Почему я?.. Скажи ты, Пепита.

— У вас еще нет прозвища, дон Хосе.

2S5

— Но будет. Обещаю зайти к вам узнать его и подвергнуться обряду крещенья,— сказал молодой

человек, намереваясь уйти.

— Вы уже покидаете нас?

— Да. Вы и так потеряли много времени. Вам пора приниматься за работу. Бросать камни в

соседей и прохожих — совсем неподходящее занятие для таких милых, славных девушек... Ну,

будьте здоровы.

И, не обращая внимания на уговоры и любезные слова, Пепе поспешно вышел, оставив у девушек

дона Хуана Тафетана.

Насмешки над священником и внезапное появление Хасинтито еще больше обеспокоили бедного

молодого человека и вызвали в его душе новые опасения и неприятные предчувствия. Искренне

сожалея о своем визите к сестрам Троя, Пепе решил побродить по улицам городка, пока не

пройдет его тоска.

Он побывал на рынке и на улице Траперия, где помещались лучшие магазины Орбахосы,

познакомился со всеми видами промышленных изделий и товаров великого города. От всего этого

на него опять повеяло такой скукой, что он отправился на бульвар Босоногих монахинь. Однако

из-за жестокого ветра кабальеро и их дамы предпочитали сидеть дома, и на бульваре никого не

было, за исключением нескольких бездомных собак. С бульвара он направился в аптеку,— там

собирались всякого рода «сторонники прогресса», пережевывающие, подобно жвачным

животным, в сотый раз одну и ту же бесконечную тему,— и окончательно приуныл. Наконец, он

очутился около собора; его внимание привлекли органная музыка и красивое пение хора. Пепе

вошел в собор и, вспомнив тетушкины упреки и наставления, преклонил колена перед главным

алтарем; потом он прошел в один придел и уже было направился в другой, когда какой-то

церковный служка подошел к нему и, нагло глядя на него, грубо заявил:

— Его преосвященство распорядился, чтобы вы убирались отсюда вон.

Кровь бросилась в голову инженеру. Не проронив ни слова, он вышел. Так, гонимый отовсюду то

превосходящими силами противника, то собственной тоской, Пепе, не имея другого выхода,

вынужден был отправиться домой, где его ожидали: во-первых, дядюшка Ликурго с новым иском,

во-вторых, сеньор дон Каетано, намеревавшийся прочесть ему еще одну главу о знатных родах

Орбахосы, в-третьих, Кабальюко, по делу, о котором он никому не сообщил, и, в-четвертых, донья

Перфекта с добродушной улыбкой, причина которой станет нам ясна из следующей главы.

286

ГЛАВА XIV

Р А З Л А Д ПРОДОЛЖАЕТ РАСТИ

Новая попытка повидать Росарио окончилась неудачей и в этот вечер. Пепе заперся в своей

комнате, чтобы написать несколько писем, но назойливая мысль не давала ему покоя.

«Сегодня вечером или завтра утром,— твердил он про себя,— так или иначе все должно

решиться».

Когда Пепе позвали ужинать, донья Перфекта, поджидавшая его в столовой, тут же заявила:

— Не огорчайся, дорогой Пепе. Я успокою сеньора дона Иносенсио... Мне уже все известно.

Только что заходила Мария Ремедиос и все рассказала.

Лицо доньи Перфекты светилось таким удовлетворением, какое бывает у художника, гордого за

свое творение.

— О чем?

— Я нахожу для тебя извинение, Пепе. Ты, вероятно, выпил несколько рюмок в казино. Не так ли?

Во всем виновата плохая компания. Этот дон Хуан Тафетан, эти сестры Троя!.. Невероятно,

немыслимо! Ты подумал о своем поведении?

— Да, сеньора, подумал,— ответил Пепе, решив не перечить своей тетке.

— Я не стану пока сообщать твоему отцу о твоих подвигах.

— Да нет, почему же, можете сообщать ему все, что вам угодно.

— Но ты, должно быть, станешь отпираться...

— Нет, не стану.

— Итак, ты признаешь, что был у этих...

— Да.

— И что дал им пол-унции,— по словам Марии Ремедиос, сегодня вечером Флорентина забегала в

магазин эстремадурца разменять эту монету. Они не могли заработать столько денег своим

шитьем. Раз ты был сегодня у них, следовательно...

— Следовательно, я им дал эти деньги. Совершенно верно.

— Так ты не отрицаешь?

— Нет, зачем же! Мне кажется, я могу распоряжаться своими деньгами, как мне угодно.

— Но ты, конечно, станешь утверждать, что не бросал камней в сеньора исповедника.

— Я не бросаю камней.

— То есть, что они в твоем присутствии...

— Это другое дело.

— И дразнили бедную Марию Ремедиос.

— Да, дразнили.

287

— Может быть, ты скажешь что-нибудь в свое оправдание?

Пепе... Ради бога. Ты молчишь, не раскаиваешься, не протестуешь, не...

— Нет, сеньора, нисколько.

— И даже передо мной не пытаешься извиниться.

— Но я ни в чем не виноват перед вами.

— Ну если так, тебе остается только... взять палку и ударить меня.

— Я не люблю драться.

— Какая наглость! Какая... Ты не будешь ужинать?

— Буду.

За четверть часа никто не проронил ни слова. Дон Каетано, донья Перфекта и Пепе Рей молча ели,

когда дон Иносенсио вошел в столовую.

— Друг мой, сеньор дон Хосе, как я был огорчен! Поверьте мне, я был искренне огорчен,— сказал

он, здороваясь с молодым человеком за руку и с сожалением глядя на него.

От смущения инженер не мог вымолвить ни слова.

— Я имею в виду сегодняшнее происшествие.

— Ах, вот что.

— То, что вас изгнали из священных пределов кафедральной церкви.

— Сеньору епископу,— заметил Пепе,— следовало бы немного поразмыслить, прежде чем

изгонять христианина из церкви.

— Совершенно верно. Но кто-то убедил его преосвященство в том, что вы отличаетесь

необыкновенно дурными нравами, кто-то сказал ему, что вы всюду выставляете напоказ свое

безбожие, насмехаетесь над церковью и ее служителями и даже собираетесь разрушить собор,

чтобы соорудить из его священных камней большой дегтярный завод. Я пытался разубедить... но

его преосвященство несколько упрям...

— Я чрезвычайно признателен вам за ваше дружеское участие.

— И заметь, ведь у сеньора исповедника нет особых оснований так участливо к тебе относиться.

Его чуть было не убили сегодня вечером.

— Ну, что вы!..— засмеялся исповедник.— Вам уже сообщили об этой маленькой шалости. Бьюсь

об заклад, что Мария Ремедиос уже все разболтала. А ведь я запретил, строго-настрого запретил

ей. Стоит ли говорить об этом... Не правда ли, сеньор дон Хосе?

— Если вы так считаете...

— По-моему, все это детские шалости... Однако, что бы там ни говорили проповедники всяких

новых порядков, молодежь рас-

288

пущенна и склонна к дурным поступкам. Сеньор дон Хосе — очень хороший человек, но ведь он

не может быть совершенством... Ну что удивительного в том, что миловидные девушки

прельстили его, выманили деньги и сделали участником своих бесстыдных и злостных

издевательств над соседями? Друг мой, я нисколько не сержусь на вас, хотя сегодня стал

печальной жертвой ваших развлечений,— продолжал он, касаясь рукой ушибленного места,— не

хочу расстраивать вас и вспоминать об этом случае. Мне искренне жаль, что Мария Ремедиос

рассказала обо всем... Она так болтлива! Держу пари, что она разболтала и о пол-унции, и о вашей

беготне с девушками по террасе, о шалостях с ними, о том, как плясал дон Хуан Тафетан!.. Да...

лучше было бы не говорить об этом.

Пене Рей не знал, что больше его раздражало: строгость тетушки или лицемерная

снисходительность священника.

— Отчего же? — вмешалась сеньора.— Он, кажется, нисколько не стыдится своего поведения.

Напротив, пусть об этом узнают все. Только моей любимой дочери я ничего не скажу. При

нервном расстройстве вспышки гнева очень опасны.

— Ну, все это не столь уж серьезно,— сказал священник.— По-моему, лучше забыть о том, что

произошло. А уж если так решил сам пострадавший, вам остается только подчиниться...

Признаюсь, удар был нешуточный, сеньор дон Хосе. У меня возникло ощущение, будто мне

проломили череп и из него вываливается мозг...

— Мне очень жаль!..— пробормотал Пепе Рей.— Я искренне огорчен, хотя и не принимал

участия...

— Ваш визит к сестрам Троя привлечет внимание всего города,— сказал священник.— Это вам не

Мадрид, не гнездо разврата, не средоточие скандалов...

— В Мадриде ты можешь посещать самые отвратительные места,— заявила донья Перфекта,— и

никто не придаст этому никакого значения.

— У нас же все очень осмотрительны,— продолжал дон Иносенсио.— Мы наблюдаем за всем, что

делают соседи, и благодаря такой системе наблюдения нравственность нашего города пребывает

на высоком уровне... Поверьте, друг мой, поверьте, я не хочу вас обидеть, но вы первый кабальеро

вашего круга, да, да... первый сеньор... кто средь бела дня... Troiae qui primus а oris [1 Первый, кто

от берегов Трои... (лат.)]

И он засмеялся, похлопав инженера по спине в знак расположения и участия.

289

— Как я рад,— сказал молодой человек, скрывая свое негодование и подбирая подходящие слова

для ответа на выпады собеседников, полные скрытой иронии,— как я рад видеть такое

великодушие и терпимость, между тем как я своим безобразным поведением заслужил...

— Ну что ты! Разве можно к человеку, в жилах которого течет наша кровь и который носит наше

имя, относиться, как к чужому? — сказала донья Перфекта.— Мне вполне достаточно того, что ты

мой племянник, сын самого лучшего и самого святого человека на земле — моего дорогого брата

Хуана. Вчера к нам заходил секретарь сеньора епископа и сообщил мне, что его преосвященство

очень недоволен твоим пребыванием в моем доме.

— Даже так? — пробормотал священник.

— Да, да, но я ответила ему, что люблю, уважаю и почитаю сеньора епископа, однако племянник

остается для меня племянником, я не могу выгнать его из дому.

— Это еще одна отличительная особенность этого края,— заметил Пене, побледнев от ярости.—

Видно, в Орбахосе принято, чтобы сеньор епископ вмешивался в чужие дела.

— Епископ святой человек. Он очень любит меня, и ему кажется... ему кажется, что ты можешь

заразить нас своим безбожием, своим пренебрежением к общественному мнению, своими

странными взглядами... Я не раз убеждала его, что, в сущности, ты очень хороший человек.

— Талантливым людям всегда надо кое-что прощать,— вставил дон Иносенсио.

— Ты даже представить не можешь, что мне пришлось выслушать, когда сегодня утром я зашла к

Сирухеда... Будто ты приехал сюда разрушить собор, будто английские протестанты

уполномочили тебя проповедовать ересь в Испании, будто по ночам ты играешь в казино и

выходишь оттуда пьяным... Но, сеньоры, возразила я, неужто вы хотите, чтобы я отправила своего

племянника в гостиницу? Да и что касается пьянства, вы не правы. А игра? До сегодняшнего дня я

не слышала, чтобы ты играл.

Пене был в таком состоянии, когда в душе даже самого благоразумного человека пробуждается

слепая ярость и им овладевает непреодолимое желание бить, истязать, проломить кому-нибудь

череп. Но донья Перфекта была женщина, и к тому же его родная тетка, а дон Иносенсио —

старик и священник. Кроме того, христианину и благовоспитанному человеку не к лицу прибегать

к насилию. Оставалось только выразить свое негодование в словах, и притом как можно вежливее,

сохраняя внешнее спокойствие. Но и это, по мнению Пене, следовало сделать в самом крайнем

случае. Он решил окончательно высказаться тетушке, только

290

когда будет навсегда покидать ее дом. Вот почему Пене промолчал, сдержав душившую его

ярость.

К концу ужина пришел Хасинто.

— Добрый вечер, сеньор Хосе...— приветствовал он кабальеро, пожимая ему руку.— Сегодня вы

со своими приятельницами не дали мне поработать. Я не мог написать ни строки. А работы,

признаться, было по горло!

— Ах, как я вам сочувствую, Хасинто! Правда, мне говорили, что и вы не прочь позабавиться и

пошалить вместе с ними.

— Я! — воскликнул юноша, густо покраснев.— Ну что вы, всем известно, что Тафетан никогда не

говорит правды... Скажите, сеньор дон Хосе, это верно, что вы уезжаете?

— А что, до вас дошли такие слухи?

— Да, я слышал об этом в казино и у дона Лоренсо Руиса.

Некоторое время Пепе всматривался в розовое лицо дона Номинативуса. Затем ответил:

— Да нет, ничего подобного. Тетя очень довольна мной, ее не задевает клевета, которой меня

угощают жители Орбахосы... и она не выгонит меня из своего дома, хотя бы на этом настаивал сам

епископ.

— Выгнать тебя... никогда! Что скажет твой отец!..

— И все же, невзирая на вашу доброту, милейшая тетя, невзирая на дружеское участие сеньора

каноника, я, быть может, решусь уехать...

— Уехать!

— Вы хотите уехать!

Глаза доньи Перфекты радостно заблестели. Даже священник, хотя и был искусным

притворщиком, не мог скрыть охватившей его радости.

— Да, и, вероятно, сегодня же ночью.

— Да что ты, к чему такая спешка!.. Подожди хотя бы до утра!.. А ну-ка... Хуан, пусть скажут

дядюшке Ликурго, чтобы он запрягал лошадь... Может быть, ты возьмешь с собой закуски для

Николаса!.. Возьми кусок телятины, что лежит в буфете... Либрада, платье сеньорито...

— Нет, просто трудно поверить вашему столь внезапному решению,— сказал дон Каетано, считая

своим долгом принять какое-то участие в разговоре.

— Но вы вернетесь... не правда ли? — поинтересовался каноник.

— В котором часу проходит утренний поезд? — спросила донья Перфекта. Глаза ее горели

лихорадочным нетерпением.

—. Нет, я уеду сегодня же ночью.

— Но, друг мой, ночь безлунная.

291

В душе доньи Перфекты, в душе исповедника и юной душе ученого Хасинтито звучали одни и те

же слова: «Сегодня же ночью». Эти слова казались им небесной музыкой.

— Разумеется, дорогой Пене, ты скоро вернешься... Я сегодня написала твоему отцу, твоему

замечательному отцу...— вставила донья Перфекта, всем своим видом показывая, что готова

расплакаться.

— Я обременю тебя некоторыми поручениями,— заявил дон Каетано.

— Удобный случай попросить вас приобрести недостающий мне том сочинений аббата Гома,—

вставил юный адвокат.

— Ну, Пепе, и скор же ты на выдумки! — пробормотала сеньора с улыбкой, устремив свой взгляд

на дверь столовой.— Да, я совсем забыла... здесь Кабальюко: он хочет что-то сказать тебе.

ГЛАВА XV

Р А З Л А Д ВСЕ РАСТЕТ И ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ОТКРЫТУЮ ВОЙНУ

Все оглянулись на дверь, где возвышалась величественная фигура кентавра; важный, с

нахмуренными бровями, великолепный в своей дикой красоте, он несколько смешался,

приветствуя присутствующих, и из кожи лез вон, стараясь улыбаться, не топать ногами и держать

как полагается свои огромные руки.

— Заходите, сеньор Рамос,— пригласил его Пепе Рей.

— Нет, нет,— запротестовала донья Перфекта.— Все, что он намерен сказать тебе,— глупости.

— Пусть говорит.

— Но я не могу допустить, чтобы в моем доме разрешались подобные споры...

— Чего же хочет от меня сеньор Рамос?

Кабальюко что-то промычал.

— Довольно, довольно...— смеясь, перебила донья Перфекта.— Оставь в покое моего племянника.

Не обращай внимания на этого глупца, Пепе... Хотите, я расскажу вам, чем разгневан великий

Кабальюко?

— Разгневан? Могу себе представить,— вставил исповедник и, откинувшись в кресле, громко,

выразительно захохотал.

— Я хотел сказать сеньору дону Хосе...— прорычал свирепый кентавр.

— Да замолчи ты, ради бога. От тебя можно оглохнуть.

— Сеньор Кабальюко,— заметил каноник,— совсем не удивительно, что молодые люди из

столицы выбивают из седла грубых наездников наших диких краев...

292

— Все дело в том, Пепе, что Кабальюко состоит в связи...

Смех не дал донье Перфекте договорить.

— В связи,— подхватил дон Иносенсио,— с одной из сестер Троя, с Марией Хуаной, если не

ошибаюсь.

— И ревнует! После своей лошади он больше всего на свете обожает маленькую Марию Троя.

— Господи помилуй! — воскликнула тетка.— Бедный Кристобаль! И ты решил, что такой

человек, как мой племянник?! А ну-ка, что ты хотел сказать? Говори.

— Уж мы поговорим наедине с сеньором доном Хосе,— резко ответил местный забияка и молча

вышел.

Через несколько минут Пепе, покинув столовую, направился в свою комнату. В коридоре он

лицом к лицу столкнулся со своим соперником. При виде мрачной, зловещей физиономии

обиженного влюбленного Пепе не мог сдержать улыбки.

— На пару слов,— сказал Кабальюко и, нагло преградив дорогу, добавил: — А известно ли вам,

кто я?

При этом он положил свою тяжелую руку на плечо молодого человека с такой наглой

фамильярностью, что Пепе оставалось только с силой сбросить ее.

— Не понимаю, почему вы хотите раздавить меня.

Храбрец несколько смутился, но тут же обрел прежнюю наглость и, с вызовом глядя на Рея,

повторил:

— Известно ли вам, кто я?

— Да, прекрасно известно. Вы — животное.

И, резко оттолкнув его, Пепе прошел в свою комнату. В этот момент все мысли нашего

несчастного друга сводились к тому, как привести в исполнение следующий краткий и простой

план: не теряя времени проломить череп Кабальюко; как можно скорее распрощаться с теткой,

резко и в то же время вежливо высказав ей все, что было у него на душе; холодно кивнуть

канонику; обнять безобидного Каетано, а под конец намять бока дядюшке Ликурго и тут же ночью

уехать из Орбахосы, отряхнув с ног своих прах этого города.

Однако никакие неприятности, преследующие юношу, не могли заставить его забыть о другом

несчастном существе, положение которого было еще более плачевным и беспросветным, чем его.

Вслед за ним в комнату вошла горничная.

— Ты отдала мою записку? — спросил он.

— Да, сеньор, и она передала вам вот это.

На обрывке газеты, переданном ему служанкой, было написано: «Говорят, ты уезжаешь. Я умру».

Когда Пепе возвратился в столовую, дядюшка Ликурго, заглянув в дверь, спросил:

293

— Когда подать вам лошадь?

— Мне не нужна лошадь,— резко ответил Пепе.

— Ты не едешь ночью? — поинтересовалась донья Перфекта.— И правильно, лучше отложить

поездку до утра.

— Утром я тоже не поеду.

— А когда?

— Там увидим,— холодно ответил Пепе, глядя на тетку с невозмутимым видом.— Пока я не

намерен уезжать.

В его глазах светился явный вызов. Донья Перфекта сначала вспыхнула, потом побледнела. Она

взглянула на каноника, протиравшего свои золотые очки, и обвела взглядом всех

присутствующих, в том числе и Кабальюко, восседавшего на кончике стула. Она смотрела на них,

как смотрит генерал на преданные ему войска. Затем ее внимательный взгляд остановился на

задумчивом и спокойном лице Пепе Рея, умелого врага, внезапно перешедшего в

контрнаступление именно в тот момент, когда все уже праздновали его позорное бегство.

Ах! Кровь, отчаянье и разрушенье!.. Предстояло великое побоище.

ГЛАВА XVI

НОЧЬ

Орбахоса спала. Мигающие уличные фонари, подобно усталым глазам, слипавшимся от сна,

тускло освещали перекрестки и улицы. В полутьме шмыгали закутанные в плащи бродяги, ночные

сторожа и запоздалые игроки. Изредка хриплое пение пьяницы или серенада влюбленного

нарушали покой города. Болезненным стоном пронесся по спящим кварталам крик подвыпившего

сторожа: «Аве Мария!»

Покой царил и в доме доньи Перфекты. Только в библиотеке дона Каетано тихо разговаривали

владелец библиотеки и Пепе Рей. Дон Каетано удобно сидел в кресле за письменным столом,

заваленным невероятным количеством бумаги, исписанной заметками, выдержками и цитатами.

Пепе не сводил глаз с груды бумаг, хотя мысли его, без сомнения, были где-то далеко от этих

премудростей.

— Перфекта превосходная женщина,— сказал любитель древности,— но и у нее есть недостатки.

Из-за всякого пустяка она готова рассердиться. Друг мой, в провинциальных городах каждый

ложный шаг жестоко карается. Ну что, собственно, в том, что ты зашел к сестрам Троя? По-моему,

дон Иносенсио, прикрываясь маской добродетельного мужа, любит сеять раздоры. Какое ему, в

сущности, дело?

294

— Наступило время, когда нужны решительные действия, сеньор дон Каетано. Я должен повидать

Росарио и поговорить с ней.

— Ну так повидайтесь с ней.

— Меня к ней не пускают,— воскликнул инженер, стукнув кулаком по столу.— Росарио держат

под замком.

— Под замком? — недоверчиво воскликнул ученый.— Правда, последнее время мне что-то не

нравится выражение ее лица, весь ее вид и особенно ее милые глаза — они какие-то застывшие.

Она печальна, почти ни с кем не разговаривает и все плачет... Боюсь, дорогой дон Хосе, что у

девочки начинается приступ ужасной болезни... В нашей семье многие страдали ею.

— Ужасная болезнь! Какая?

— Сумасшествие... или, вернее, душевное расстройство. У нас в семье почти все стали жертвой

этой болезни. Только мне удалось избегнуть...

— Вам?! Но не будем говорить о душевном расстройстве,— нетерпеливо перебил Пепе,— я хочу

видеть Росарио.

— Это естественно. Однако заточение, в котором держит ее мать, профилактическое средство

против помешательства, дорогой Пепе, единственное средство, с успехом применяемое в нашей

семье. Посуди сам, на слабую нервную систему Росарио вид избранника ее сердца может

произвести самое сильное впечатление.

— Тем не менее я хочу ее видеть,— настаивал Пепе.

— Возможно, донья Перфекта и разрешит тебе,— сказал ученый, сосредоточивая свое внимание

на бумагах и заметках.— Я не желаю вмешиваться не в свое дело. Инженер понял, что он ничего

не добьется от доброго Полентиноса, и встал, намереваясь уйти.

— Вы собираетесь работать. Не буду мешать вам.

— Ничего, у меня еще есть время. Взгляни, какое множество превосходных сведений мне удалось

сегодня собрать. Вот, обрати внимание... «В тысяча пятьсот тридцать седьмом году житель

Орбахосы, по имени Бартоломе дель Ойо, отправился на галерах маркиза де Кастель Родриго в

Чивита Веккиа», или вот: «В том же году два брата, Хуан и Родриго Гонсалес де Арко, тоже

жители Орбахосы, на шести кораблях вышли из Маэстрике двадцатого февраля и на широте Кале

встретились с английскими и фламандскими судами под командованием Ван Овена...» Что и

говорить, это был один из незаурядных подвигов в истории нашего флота. Кроме того, мне

посчастливилось открыть, что гвардейский офицер Матео Диас Коронель, тоже родом из

Орбахосы, был именно тем, кто в тысяча семьсот четвертом году написал и опуб-

295

ликовал в Валенсии «Стихотворное восхваление, траурную песнь, лирическую оду, обширное

описание невероятных страданий и скорбной славы королевы Ангелов». У меня есть

драгоценнейший экземпляр этого произведения, он дороже всех перуанских сокровищ... А еще

один орбахосец — автор известного трактата о судьбах Хинеты, я его вам вчера показывал. Как

видите, в еще не изведанных дебрях истории на каждом шагу можно встретить земляков. Я хочу

извлечь их имена из мрака, из забвения, на которое они несправедливо обречены. Какое великое

наслаждение, дорогой Пепе, вернуть историческую или литературную славу своему родному

краю! Можно ли лучше воспользоваться скромными человеческими способностями,

ниспосланными нам небом, унаследованным имуществом и тем недолгим сроком, который в этом

мире отпущен на самую долголетнюю жизнь!.. Благодаря мне и моим изысканиям станет

очевидным, что Орбахоса — славная колыбель испанского гения. Но к чему говорить об этом?

Разве благородство и рыцарский дух нынешнего поколения жителей августейшего города не

говорят о его славном происхождении? Мало найдется городов, где бы так пышно распустились

цветы всех добродетелей, где бы не душила их сорная трава пороков. У нас царит мир, взаимное

уважение, христианское смирение. Милосердие здесь подобно тому, какое было в евангельские

времена. В Орбахосе не знают зависти, преступных страстей, и если тебе доведется услышать о

ворах и убийцах, то можешь быть уверен, что они — или не сыны этой славной земли, или

относятся к числу тех несчастных, кто стал жертвой демагогических разглагольствований. Ты

увидишь здесь национальный характер во всей его непорочности: прямой, благородный,

неподкупный, целомудренный, простодушный, патриархальный, гостеприимный, великодушный...

Именно поэтому я так люблю жить в этом мирном уединении, вдали от лабиринтов больших

городов, где, увы! господствуют ложь и порок. Именно поэтому не могли извлечь меня отсюда

мои многочисленные мадридские друзья. Именно поэтому я предпочитаю оставаться здесь, в

приятном обществе моих честных сограждан и книг. Я дышу полной грудью в этой целебной

атмосфере, которой почти не осталось в нашей Испании и которая существует лишь в смиренных

христианских городах, сохранивших ее благодаря своим добродетелям. Поверь мне, дражайший

мой Пепе, это спокойное уединение немало содействовало моему спасению от страшной болезни,

поражающей нашу семью. В молодости, подобно отцу и братьям, я, к несчастью, был склонен к

самым невероятным маниям. Однако я тут, перед вами, в добром здравии, и эту болезнь видел

только у других. Вот почему меня так беспокоит моя маленькая племянница.

296

— Очень рад, что воздух Орбахосы оказался столь целебным для вас,— сказал Рей, не в силах

сдержать охватившего его веселья, которое, как это ни странно, овладело им, несмотря на

терзавшую его печаль.— Что касается меня, то этот воздух пошел мне во вред. Достаточно, мне

кажется, прожить здесь еще несколько дней — и я стану маньяком. Спокойной ночи, желаю вам

успешно потрудиться.

— Спокойной ночи.

Пепе Рей направился в свою комнату. Но он не испытывал потребности ни в сне, ни в отдыхе,

напротив, он был в сильном возбуждении, ему хотелось все время двигаться, что-то делать.

Погруженный в глубокое раздумье, он ходил из угла в угол. Затем, открыв окно, выходившее в

сад, он облокотился на подоконник и устремил взгляд в необъятный мрак ночи. Нельзя было

ничего различить. Однако человек, занятый своими мыслями, видит многое, и перед глазами Рея,

устремленными во тьму, развертывались пестрые картины его несчастий. Стояла такая

непроглядная тьма, что он не мог различить ни цветов на земле, ни небесных цветов-звезд. Тем не

менее Пепе казалось, что в этом беспросветном мраке толпы деревьев движутся перед его глазами:

они то лениво отступали, то приближались, сплетаясь ветвями, словно волны темного призрачного

моря. Страшные приливы и отливы, борьба скрытых стихийных сил волновали покой земли и

неба.

Созерцая это странное отражение своей души в темноте ночи, математик сказал:

— Борьба будет ужасной. Посмотрим, кто выйдет победителем.

Ночные насекомые нашептывали ему таинственные слова. Вот что-то скрипнуло, вот донеслось

какое-то цоканье, похожее на прищелкиванье языком, где-то послышался жалобный лепет,

откуда-то донесся неясный переливчатый звук, напоминавший звон колокольчика отставшей от

стада коровы. Вдруг раздалось странное отрывистое «тсс». Такой звук могли издать только

человеческие губы. Пепе почувствовал, как вся кровь в нем вскипает при этом звуке,

повторявшемся все громче и громче. Он огляделся по сторонам, взглянул на верхний этаж дома и

в одном из окон увидел что-то белое, похожее на птицу, машущую крыльями. В воспаленном

мозгу Пепе Рея мгновенно пронеслась мысль: феникс, голубь, белая цапля... Однако птица эта

была не что иное, как платок.

Инженер выпрыгнул из окна в сад и, внимательно присмотревшись, увидел руку и лицо своей

кузины. Ему казалось, что он различил, как она предостерегающе приложила палец к губам,

297

принуждая его к молчанию. Но вот милая тень опустила руку в тут же скрылась. Пепе Рей

вернулся в свою комнату и, бесшумно проскользнув в галерею, начал медленно пробираться по

ней. Он слышал, как сильно билось его сердце, будто кто-то стучал топором в его груди. На

мгновение он остановился... Со ступенек лестницы отчетливо донесся слабый стук. Раз, два, три...

То был еле уловимый стук каблучков.

В полной темноте Пепе шагнул вперед и протянул руки. В его душе царили глубокая нежность и

восторг. Но к чему скрывать — эти чувства сливались с другим, возникшим вдруг как адское

наваждение: с жаждой мести. Стук каблучков слышался все ближе и ближе. Пепе Рей сделал

несколько шагов навстречу, и руки, ощупывавшие пустоту, встретились с его руками и... застыли

в крепком пожатии.

ГЛАВА XVII

СВЕТ ВО ТЬМЕ

Галерея была длинная и широкая. С одного конца на нее выходила дверь комнаты, в которой жил

инженер, посередине приходилась дверь столовой, а с другого конца была лестница и возле нее

большая дверь со ступенчатым порогом, запертая на ключ. Там была часовня, в которой члены

семьи Полентинос молились своим семейным святым. Иногда в этой часовне служили обедню.

Росарио, подведя брата к двери в часовню, опустилась на ступеньку.

— Здесь?.. — прошептал Пепе Рей.

По движению правой руки Росарио он угадал, что она крестится.

— Милая моя сестричка... Спасибо, что ты пришла,— говорил он, пылко прижимая ее к сердцу.

Холодные пальцы девушки коснулись его губ — она просила его молчать. Он порывисто

поцеловал их.

— Тебе холодно, Росарио... Почему ты так дрожишь?

У Росарио зуб на зуб не попадал. Рей прижался к ней лицом и почувствовал, что она вся горит; он

в тревоге прошептал:

— Твой лоб пылает. У тебя жар.

— Сильный жар.

— Ты в самом деле больна?

— Да...

— И все-таки вышла...

— Чтоб увидеть тебя.

Пепе, обняв девушку, пытался согреть ее, но это ему не удавалось.

298

— Погоди,— шепнул он.— Я схожу в комнату, принесу плед.

— Только свет потуши, Пепе.

Рей забыл погасить в своей комнате свет, который узкой полоской проникал через щель под

дверью, слегка освещая галерею. Прошло мгновение, и он вернулся. Стало совсем темно. Держась

за стены, он подошел к сестре и заботливо укутал ее с головы до ног.

— Вот теперь тебе будет хорошо, моя девочка!

— Мне очень хорошо!.. Я ведь с тобой.

— Со мной... навсегда,— восторженно отвечал молодой человек.

Вдруг она высвободилась из его объятий и встала.

— Что ты делаешь?

Он услышал лязг железа. Росарио вставила ключ в невидимую скважину и осторожно открыла

дверь, на пороге которой они сидели. Из комнаты, темной, как гробница, доносился едва

уловимый запах сырости, какой обычно бывает в помещениях, остававшихся долгое время

закрытыми. Росарио взяла Пепе за руку и повела за собой. Послышался ее тихий голос:

— Входи.

Они прошли несколько шагов. Пепе казалось, что он идет за ангелом ночи в неведомые

Елисейские поля. Росарио шла ощупью. И снова раздался ее нежный голос, она шепнула:

— Садись.

Они подошли к деревянной скамье и сели. Пепе Рей обнял девушку. В тот же миг он ударился

головой обо что-то твердое.

— Что это?

— Ноги.

— Росарио, я не понимаю...

— Это ноги божественного Иисуса; мы сидим под распятием...

Слова Росарио, словно холодное копье, пронзили сердце Пепе Рея.

— Поцелуй их,— приказала девушка.

Математик поцеловал ледяные ноги святой статуи.

— Пепе,— спросила Росарио, пылко сжимая руку брата,— ты веришь в бога?

— Росарио! Что с тобой! Какие-то безумные мысли приходят тебе в голову!

— Отвечай!

Пепе Рей почувствовал влагу на своих руках.

— О чем ты плачешь? — спросил он, совершенно растерявшись.— Росарио, что ты говоришь? Ты

убиваешь меня. Верю ли я в бога! Ты сомневаешься?

— Я-то нет, но все говорят, что ты безбожник.

299

— Ты низко пала бы в моих глазах, ореол чистоты, окружающий тебя, растаял бы, если бы ты

поверила подобному вздору.

— Я слышала, как тебя называли безбожником. Я никак не могла узнать, правда это или нет, но

только вся душа моя восставала против такой клеветы. Ты не можешь быть безбожником. Я

чувствую всем моим существом, что ты такой же верующий, как и я.

— Как хорошо ты сказала! Зачем же ты спрашиваешь, верю ли я в бога?

— Я хотела узнать это от тебя самого, услышать это из твоих уст. Я так давно не слыхала твоего

голоса!.. А сейчас — какое наслаждение слышать тебя, после долгого молчания слышать, как ты

говоришь: «Я верю в бога».

— Росарио, ведь в бога верят даже преступники. Если есть безбожники,— я не сомневаюсь, что

они существуют,— так это клеветники, интриганы, которыми кишит мир... Что касается меня, то

мне нет дела до интриг и клеветы; если ты станешь выше их, не дашь проникнуть в свое сердце

разладу, нашептываниям коварных врагов, нашему счастью ничто не помешает.

— Но что же такое с нами случилось? Пепе, любимый... Ты веришь в дьявола?

Он помолчал. В часовне было совсем темно, и Росарио не могла заметить улыбки, которой брат

ответил на ее странный вопрос.

— Вероятно, надо в него верить,— сказал он наконец.

— Что происходит? Мама запрещает мне видеть тебя; но она не говорит о тебе плохо — ей не

нравится только твое неверие. Она велит мне ждать, уверяет, что ты примешь решение... уедешь...

вернешься... Скажи по совести — ты плохо думаешь о маме?

— Вовсе нет,— ответил Рей; боясь ее обидеть, он не решился ответить иначе.

— Ты не считаешь, что она меня очень любит — обоих нас любит, желает нам добра и в конце

концов даст согласие на брак? Мне так кажется...

— Ну, если ты так думаешь, я тоже... Твоя мама нас обожает... Но только, дорогая Росарио, нужно

признать, что в этом доме появился дьявол.

— Не нужно шутить,— ласково перебила она.— Мама такая добрая! Ни разу она мне не сказала,

что ты не достоин быть моим мужем. Вот только неверие твое ей не нравится... Говорят, что я

склонна к маниям и что теперь у меня тоже мания — любовь к тебе. В нашей семье правило — не

препятствовать нашим врожденным маниям, а то они становятся еще опасней.

300

— По-моему, возле тебя есть хорошие врачи; они решили излечить тебя, и в конце концов,

обожаемая моя девочка, они тебя вылечат.

— Нет, нет, тысячу раз нет! — воскликнула Росарио, склонив голову на грудь жениха.— Лучше

сойти с ума рядом с тобой. Ведь это из-за тебя я мучаюсь, из-за тебя больна, из-за тебя мне жизнь

не в жизнь, и я готова умереть... Я предчувствую — завтра мне будет хуже, гораздо хуже... Может

быть, я умру — пусть, мне все равно.

— Да ты совсем не больна,— энергично возразил молодой человек,— у тебя неспокойно на душе,

а от этого, конечно, немного расстраиваются нервы; причина всех твоих мучений — страшное

насилие над тобой. Ты проста и великодушна. Ты даже не понимаешь... что над тобой совершают

насилие. Ты уступаешь, прощаешь тем, кто тебя мучает, грустишь и приписываешь свои несчастья

каким-то пагубным сверхъестественным силам, молча страдаешь, подставляешь невинную голову

под нож палача, разрешаешь убивать себя, а когда в тебя вонзают нож, тебе кажется, что это шип

розы, о который ты случайно поранилась. Росарио, нельзя так думать; вспомни о пашем

действительном положении — оно крайне серьезно; ищи причину зла там, где она есть на самом

деле, не будь малодушна, не позволяй оскорблять себя, истязать твою душу и тело. Когда к тебе

вернется мужество, которого тебе сейчас не хватает,— вернется и здоровье, потому что на самом

деле ты не больна, девочка моя; хочешь, я скажу, что с тобой? Тебя запугали, замучили... В

древности такой недуг называли сглазом, порчей... Росарио, будь смелее и верь мне! Встань и иди

за мной... Больше я тебе ничего не скажу.

— Ах, Пепе!.. Брат мой!.. Ты прав,— проговорила Росарио, горько плача.— Твои слова исцеляют

мне сердце. Они потрясают меня, я снова оживаю. Здесь, в темноте, мы не можем видеть друг

друга, но какой-то несказанный свет исходит от тебя и наполняет мне душу. Что ты за человек,

почему ты так преображаешь людей? Когда я познакомилась с тобою, я сразу переменилась. Но с

тех пор, как я с тобой не вижусь, я снова стала ничтожной, прежняя робость вернулась ко мне. Без

тебя, мой Пепе, я живу, словно в аду... Я сделаю то, что ты говоришь, я встану и пойду за тобой.

Мы пойдем вместе, куда ты захочешь. Знаешь? Мне уже лучше. Знаешь, у меня уже нет жара, я

чувствую в себе силы, я сейчас могу бегать, кричать; все мое существо обновляется, я словно

стала во сто раз выше — и еще больше обожаю тебя. Пепе, ты прав. Я не больна, меня просто

запугали, или, вернее, сглазили.

— Вот, вот, сглазили.

301

— Сглазили. На меня смотрят какие-то страшные глаза, я немею и дрожу. Я боюсь, а чего — сама

не знаю. У тебя одного есть власть надо мной, и ты один можешь возвратить мне жизнь. Я слушаю

тебя — и воскресаю. Если бы я умерла и ты прошел мимо моей могилы, мне кажется, я услышала

бы твои шаги из глубины земли. Ах, если бы я могла тебя сейчас видеть... Но все равно, ты здесь,

рядом со мной, и я не сомневаюсь, что это ты... Я так давно не встречалась с тобой... Я с ума

сходила. Каждый день одиночества казался мне вечностью... Мне все говорили — «завтра»,

«завтра», все время завтра. По вечерам я выглядывала из окна и успокаивалась, если в твоей

комнате был свет. Иногда, как божественное видение, в окне мелькала твоя тень. Я протягивала

руки, плакала и кричала — про себя, громко крикнуть я не смела. Когда я получила весточку от

тебя через горничную, твою записку, где ты писал, что уезжаешь, мне стало так горько, точно

душа моя покинула тело, точно я медленно угасала. Я все падала, падала, как птица, раненная на

лету,— она и падает и умирает в одно и то же время... Сегодня вечером, когда я увидела, что ты

еще не спишь, мне страстно захотелось поговорить с тобой — и я сошла вниз. Всю смелость,

которая только была в моей душе, я, должно быть, истратила на этот порыв — и теперь я уже

всегда буду робкой... Но ты меня ободришь; ты дашь мне силу; ты поможешь мне, правда?.. Пепе,

дорогой мой брат, скажи «да»; скажи, что у меня есть силы, и они у меня будут; скажи: «Ты не

больна»,— и мою болезнь как рукой снимет. Я уже здорова. Я настолько здорова, что смеюсь над

своими глупыми недугами. Росарио почувствовала, как Пепе крепко обнял ее. Послышалось тихое

«ах», но этот возглас вырвался из уст Пепе, а не из уст Росарио: наклонившись, он сильно

ударился головой о ноги статуи Христа. Пепе света невзвидел. Впрочем, в темноте это

естественно.

Пепе был взволнован, и в окружающей его таинственной тьме ему вдруг почудилось, будто не его

голова натолкнулась на ступню священной статуи, а сама ступня шевельнулась, увещевая его

наиболее кратким и выразительным способом. Полусерьезно, полушутя он склонил голову и

произнес:

— О господи, не бей меня, я не сделаю ничего дурного.

Росарио взяла руку брата и прижала к сердцу. В темноте раздался ее голос, ясный, взволнованный,

торжественный...

— Господь, которому я молюсь, господь, создатель мира, хранитель моего дома и моей семьи, ты,

которому молится и Пепе, святой Христос-спаситель, умерший на кресте за наши грехи, склонясь

пред тобой, пред твоим истерзанным телом, пред твоим челом, увенчанным терниями, я говорю,

что это мой супруг и что

302

после тебя мое сердце больше всего предано ему; он мой, и я скорее умру, чем буду принадлежать

другому. Он владеет моим сердцем и душой. Сделай так, чтобы люди не препятствовали нашему

счастью, дай своею милостью разрешение на этот союз, который будет союзом перед всем миром,

потому что моя совесть говорит мне, что наш союз — благой.

— Росарио, ты будешь моей! — взволнованно воскликнул Пепе.— И ни твоя мама, и никто на

свете не помешают этому.

Сестра склонила прекрасную покорную голову на грудь брата. Она дрожала в объятиях любимого,

как голубка в когтях орла. В мозгу инженера, точно молния, промелькнула мысль, что дьявол все-

таки существует; но, значит, дьявол — он сам. Росарио в страхе отстранилась, вздрогнув, словно

от предчувствия опасности.

— Дай клятву, что будешь тверда...— в смятении вымолвил Рей, стараясь унять ее дрожь.

— Клянусь тебе прахом отца, покоящимся...

— Где?

— У нас под ногами…

Математик почувствовал, что плита у него под ногами приподымается... Но нет, она не

поднималась — ему просто почудилось, будто она поднимается, хотя он и был математиком.

— Клянусь тебе,— повторила Росарио,— прахом отца и богом, который видит нас... Пусть наши

соединенные тела покоятся под этими плитами, когда богу будет угодно взять нас из этого мира.

— Да,— повторил Пепе Рей, глубоко взволнованный, чувствуя в душе необъяснимое смятение.

Оба немного помолчали. Росарио поднялась.

— Уже?

Она снова села.

— Ты опять дрожишь,— сказал Пепе.— Росарио, ты больна, у тебя горячий лоб.

— Я, кажется, умираю,— прошептала девушка в отчаянии.— Не знаю, что со мной.

Она без чувств упала на руки брата. Прижав ее к себе, он заметил, что все лицо Росарио покрыто

ледяным потом.

«Она действительно очень больна,— подумал он.— Это было безрассудство — выходить из

комнаты».

Он взял Росарио на руки, стараясь привести ее в чувство, но так как она все дрожала и не

приходила в себя, Пепе решил вынести ее из часовни на свежий воздух. Действительно, на воздухе

обморок прошел. И Росарио сразу забеспокоилась: в такой поздний час она не у себя в комнате.

Соборные часы пробили четыре.

303

— Как поздно! — вскричала девушка.— Пусти меня, Пепе. Я постараюсь дойти сама. Но правда, я

очень больна.

— Я провожу тебя.

— Нет, ни за что. Я скорее ползком доберусь до комнаты, чем разрешу тебе это. Ты ничего не

слышишь? Какой-то шум...

Они замолчали. Но как они ни напрягали слух, они не услышали ничего, кроме тишины.

— Ты ничего не слышишь, Пепе?

— Ровно ничего.

— Прислушайся... Вот, вот — снова... Не знаю, откуда этот шум, может быть, это далеко, очень

далеко, а может быть, близко, совсем близко. Может быть, это дыхание мамы... Или это флюгер

скрипит на башне собора? О, у меня тонкий слух!

— Слишком тонкий... Разреши мне, дорогая сестра, я отнесу тебя на руках.

— Хорошо, донеси меня до верхней площадки. А там я сама пойду. Отдохну немного, и никто

ничего не заметит... Неужели ты не слышишь?

Они остановились на первой ступеньке.

— Какой-то металлический звук.

— Это дышит твоя мама?

— Нет, нет. Этот шум доносится очень издалека. Может быть, это кричит петух?

— Возможно.

— Словно звучат какие-то два слова. Все время повторяют: «Иду сюда», «Иду сюда...».

— Теперь и я слышу,— прошептал Пепе Рей.

— Это чей-то крик.

— Это труба.

— Труба?

— Да. Идем скорей. Сейчас Орбахоса проснется... Теперь уже ясно слышно. Это не труба, это

горн. Идут войска.

— Войска?

— Не знаю, почему-то мне кажется, что эта военная операция принесет нам счастье. Мне стало

легче на душе, Росарио... Скорей наверх...

— И мне легче. Пойдем.

В одно мгновение Пепе отнес Росарио наверх, и влюбленные расстались, произнося слова

прощания так тихо, что сами едва могли расслышать друг друга.

— Я выгляну в окно, что выходит в сад, когда доберусь до своей комнаты. До свиданья.

— До свиданья, Росарио. Смотри не ударься о мебель.

— Здесь я все знаю как свои пять пальцев, Пепе. Мы скоро

304

увидимся. Выгляни в окно, если хочешь получить от меня весточку.

Пепе Рей сделал, как велела Росарио, однако, сколько он ни ожидал, ее не было видно в окне.

Инженеру показалось, что он слышит возбужденные голоса в верхнем этаже.

Г Л А В А XVIII

ВОЙСКА

Жители Орбахосы услышали звонкий горн сквозь туманные грезы своего предрассветного сна и

открыли глаза с возгласом:

— Войска!

Некоторые, еще не совсем проснувшись, бормотали про себя:

— Все-таки прислали к нам этот сброд.

Другие стремительно вскакивали с постели, ворча:

— Посмотрим-ка на этих висельников.

Некоторые с раздражением говорили:

— Хорошая начинается заваруха... Они пришли забирать рекрутов и взимать налоги; а мы им

ответим палками, да, палками.

В некоторых домах радостно восклицали:

— Может, пришел сынок?.. Может, пришел брат?..

И всюду соскакивали с постелей, поспешно одевались, открывали окна — посмотреть на полк,

входивший на рассвете в их город и своим появлением внесший в него такую суматоху. Город

олицетворял собою печаль, безмолвие, дряхлость; войска — радость, шумное веселье, молодость.

Когда полк входил в город, казалось, будто мумия, чудесным способом получив дар жизни,

вырвалась из сырой гробницы и принялась отплясывать на свободе. Сколько движения, шума,

смеха, радости! Что может быть привлекательней армии! Это — самое молодое и крепкое, что

есть в стране. Все тупое, неспокойное, суеверное, темное, злобное, все, что проявляется в

отдельных людях, исчезает под железным давлением дисциплины, создающей великолепный

ансамбль из массы незаметных единиц. Когда солдат, то есть частица, отделяется, по команде

«разойдись», от массы, вместе с которой жил правильной, а иногда и возвышенной жизнью, он

часто сохраняет некоторые характерные качества армии. Но это не самый обычный случай.

Сплошь и рядом солдат вне казармы внезапно подлеет, в результате чего получается, что если

армия — это слава и честь, то сборище солдат может оказаться нестерпимым бедствием, и люди,

которые плачут от радости и восторга при виде входящего в их город победоносного батальона,

стонут от ужаса и дрожат от страха при виде того, как господа солдаты разгуливают на свободе.

305

Вот так и случилось в Орбахосе, ибо в те дни не было повода воспевать армию, увенчивать ее

лаврами, встречать триумфальными надписями или даже просто упоминать о подвигах ее бравых

сынов; в городе, резиденции епископа, царили страх и недоверие, потому что хотя и был он беден,

по все же не был лишен таких сокровищ, как домашняя птица, фрукты, деньги и девственницы —

и все это оказалось под угрозой с той минуты, когда в город вступили пресловутые воспитанники

Арея. Кроме того, родному городу семьи Полентинос, весьма удаленному от суматохи и шума,

вечных спутников торговли, прессы, железных дорог и других факторов, о которых не место здесь

говорить, не нравилось, когда нарушали его покой.

Всякий раз, когда создавшаяся обстановка способствовала этому, Орбахоса проявляла явное

нежелание подчиняться центральной власти, которая — плохо ли, хорошо ли — управляет нами;

вспоминая свои прежние фуэросы и снова пережевывая их, как верблюд пережевывает траву,

съеденную им накануне, она щеголяла независимостью и непокорностью, плачевными остатками

духа бегетрий, доставлявшими порой немало хлопот губернатору провинции. Кроме того, нужно

иметь в виду, что у Орбахосы было мятежное прошлое, или, вернее, мятежная родословная.

Несомненно, ее жители еще сохраняли в своем характере что-то от той энергии, которая в

незапамятные времена, как утверждал восторженный дон Каетано, толкала их на небывалые

эпические подвиги; и хотя город был в упадке, он иногда чувствовал страстное желание

совершить нечто великое, хотя бы то было великое безрассудство или великая нелепость. И

поскольку в прошлом он выпустил в мир таких славных сынов, он, само собой разумеется, хотел,

чтобы его теперешние отпрыски, Кабальюко, Меренге и Пелосмалос, обновили славные «деяния»

древних.

Всякий раз, когда в Испании происходили мятежи, этот город показывал, что он недаром

существует на земле, хотя он и не являлся никогда ареной крупных военных действий. Его дух,

положение и история способствовали тому, что он отодвигался на второй план и только пополнял

шайки мятежников. Он одарил страну этим отечественным добром в период восстания

Апостольской хунты (в 1827 году), во время Семилетней войны, в 1848 году и в другие менее

значительные эпохи испанской истории. Мятежи и мятежники всегда пользовались

популярностью в народе — это печальное обстоятельство вело свое начало с Войны за

независимость, являющей собою пример того, как из хорошего рождается дурное и

отвратительное. Corruptio optimi pessima [Самое худшее —это извращение лучшего (лат.).] Если

банды

306

мятежников и сами мятежники пользовались добрым расположением жителей города, то зато с

каждым годом все больше и больше увеличивалось недружелюбное отношение ко всем тем, кто

прибывал в Орбахосу по полномочию или распоряжению центральной власти. Солдаты всегда

пользовались здесь такой дурной славой, что всякий раз, когда старики рассказывали о

преступлении, краже, убийстве, насилии или каком-нибудь другом страшном бесчинстве, они

неизменно добавляли: это случилось, когда через город проходили войска.

А теперь, когда мы уже сделали это столь важное замечание, уместно будет добавить, что

батальоны, посланные в Орбахосу в те дни, о которых мы рассказываем, пришли не для того,

чтобы прогуливаться по улицам, а с определенной целью, о которой будет ясно и конкретно

сказано в дальнейшем. Может быть, для читателя представит немалый интерес, если мы

упомянем, что все, о чем рассказывается здесь, произошло в годы, не очень близкие к нынешнему

времени, но и не очень отдаленные от него, и что Орбахоса (название которой происходит от Urbs

augusta, хотя некоторые современные эрудиты, исследовав окончание «ахоса», объясняют его тем,

что в Орбахосе растут лучшие в мире виды чеснока) находится не слишком далеко, но и не

слишком близко от Мадрида, причем нельзя достоверно утверждать, где точно расположен этот

славный город — на севере или на юге, на востоке или на западе страны,— вполне возможно, что

он находится всюду, куда бы ни обращали свой взор испанцы, чувствуя, как запах чеснока

щекочет им ноздри.

Когда городские власти роздали билеты на постой, солдаты устремились искать свои временные

очаги. Жители Орбахосы встречали военных с недовольным видом и размещали их по самым

неприютным уголкам своих домов. Правда, нельзя сказать, чтобы орбахосские девушки казались

больше всех недовольными вторжением войска, но за ними усиленно следили; а кроме того,

считалось неприличным выказывать радость по случаю прибытия этого сброда. Только немногие

солдаты, из местных уроженцев, катались как сыр в масле; на остальных смотрели, как на

иноземцев. В восемь часов утра в дом доньи Перфекты Полентинос явился кавалерийский

подполковник. По поручению хозяйки его приняли слуги; хозяйка же, находясь в угнетенном

душевном состоянии, не пожелала выйти встретить этого мужлана; ему отвели единственную, по-

видимому, свободную комнату в доме — а именно ту, которую занимал Пепе Рей.

— Пускай их устраиваются, как хотят,— заявила донья Перфекта с кислым и желчным

выражением лица.— А если не уживутся, так пусть оба убираются прочь.

307

Хотела ли она нарочно досадить своему гнусному племяннику или же в доме и правда не было

другой свободной комнаты? Нам это неизвестно, так как летописи, на основании которых

написана наша правдивая история, ничего не упоминают об этом важном вопросе. Нам достоверно

известно только одно — что оба постояльца не только не были уязвлены тем, что их посадили в

одну клетку, но даже весьма возликовали, увидев друг друга, так как оказались старыми друзьями.

Посыпались вопросы и восторженные восклицания; оба не могли нарадоваться той странной

случайности, которая свела их в Орбахосе.

— Пинсон? Ты здесь? Как так? У меня и в мыслях не было, что ты где-то близко...

— Я слышал, Пепе Рей, что ты обретаешься где-то неподалеку, но вот уж не думал, что встречу

тебя в этой дикой Орбахосе.

— Счастливый случай! Да, это счастливейший случай, судьба явно благоприятствует нам...

Пинсон, мы с тобой свершим в этом городишке великое дело.

— Да, и нам хватит времени на то, чтобы все это обдумать,— ответил приятель, садясь на кровать,

на которой лежал инженер,— по-моему, мы будем жить в этой комнате вдвоем с тобой. Что это за

чертов дом?

— Это, брат, дом моей тетки. Побольше уважения к ней. Ты разве не знаешь моей тетки?.. Но,

ладно, я встаю.

— Великолепно, и я лягу на твое место — мне необходимо отдохнуть... Какая дорога, друг Пепе,

какой город!

— Скажи — вы собираетесь поджечь Орбахосу?

— Поджечь?

— Если да, то я вам, пожалуй, помогу.

— Что за городишко! Ну что за городишко! — воскликнул подполковник, снимая с себя кивер,

саблю, дорожную сумку и плащ.— Нас присылают сюда второй раз. Честное слово, в третий раз я

попрошусь в отставку.

— Не говори дурно об этих добрых людях. Но как ты вовремя явился! Знаешь, мне кажется, что

сам бог послал тебя мне на помощь. У меня в голове созрел потрясающий проект, авантюра, если

хочешь,— целый план, дорогой мой... И как бы я мог справиться без тебя? Всего несколько минут

назад я просто с ума сходил от горьких мыслей и тоски. Вот, думаю, если бы у меня был здесь

друг, верный друг...

— Проект, план, приключение... Одно из двух, дорогой математик — или ты хочешь создать

управляемый аэростат, или у тебя какие-то любовные дела...

— Это дело серьезное, весьма серьезное. Ляг, поспи немного, потом поговорим.

308

— Я лягу, только спать не буду. Рассказывай мне, о чем хочешь. Но попрошу тебя — говори

поменьше про Орбахосу.

— А я как раз про Орбахосу и хотел с тобой говорить. А что у тебя тоже антипатия к этой

колыбели великих мужей?

— Чесночники... мы их зовем чесночниками; пусть, если тебе угодно, они — великие мужи, но от

них мне хочется бежать, как от запаха чеснока. Этот город — во власти людей, проповедующих

недоверие, неприязнь и ненависть ко всему человечеству. Как-нибудь на досуге я тебе расскажу

один случай... Так, одно происшествие, наполовину забавное, наполовину страшное, которое со

мною тут приключилось в прошлом году. Ты посмеешься, а я при одном воспоминании буду

исходить злостью... Впрочем, что прошло, то прошло.

— То, что тут происходит со мной, вовсе не забавно...

— Но я ненавижу этот город по особым причинам. Здесь в сорок восьмом году злодеи мятежники

убили моего отца. Отец — он был бригадным генералом — тогда уже не служил. Он проезжал

через Вильяорренду в Мадрид по вызову правительства, и на него напали с полдюжины негодяев...

Здесь несколько династий мятежников. Асеро, Кабальюко, Пелосмалос — в общем, можно было

бы заселить целую тюрьму, как сказал кто-то, очень хорошо разбиравшийся в здешней

обстановке.

— Я думаю, что два полка, да еще с кавалерией, явились сюда не потому, что им приятно

прогуливаться по здешним милым рощицам?

— Само собой разумеется. Мы пришли сюда, чтобы прочесать всю эту местность. Здесь

припрятано много оружия. Правительство не решается сместить муниципалитет — для этого оно

предварительно должно послать на места, где происходят беспорядки, по нескольку рот. Во всем

районе мятежники никому не дают покоя; поскольку в двух соседних провинциях они уже

бесчинствуют и, кроме того, Орбахосский муниципальный округ успел отличиться во всех

междоусобных войнах,— приходится опасаться, что здешние молодцы выйдут на дорогу и станут

грабить, кого придется.

— Что же, предосторожность никогда не помешает. Но я думаю, что, пока эти люди не погибнут и

не возродятся обновленными, пока самые камни не станут другими, в Орбахосе мира не будет.

— Я тоже так думаю,— сказал офицер, зажигая сигарету.— Ты ведь видишь, что мятежников

здесь на руках носят. Где те, что опустошали эту местность в тысяча восемьсот сорок восьмом

году и в другие времена? Для всех нашлись местечки в городской таможне, в налоговом

управлении, взимающем плату за въезд в город, в муниципалитете, на почте; из них вербуются

альгвасилы,

309

причетники, судебные исполнители. Некоторые стали грозными касиками, они хозяйничают на

выборах, пользуются влиянием в Мадриде, распределяют выгодные должности. Жутко.

— Скажи, а нельзя ожидать, что мятежники на этих днях совершат какое-либо преступление?

Если это случится, вы бы сравняли город с землей, а я бы вам с удовольствием помог.

— Если бы дело зависело от меня!.. Но они тут обязательно возьмутся за свое,— сказал Пинсон,—

потому что мятежи в двух соседних провинциях растут, как сорная трава... И, между нами,

дорогой Рей, я думаю, что здесь будет нелегко. Многие смеются, говорят, будто не может быть

новой гражданской войны, подобной той, что была недавно. Они не знают этих мест, не знают

Орбахосы и ее жителей. А я утверждаю, что дело, которое сейчас начинается, вовсе не шуточное,

что нам снова придется вести жестокие, кровавые бои и они будут продолжаться, сколько богу

будет угодно... А ты как думаешь?

— Друг, я в Мадриде смеялся над всеми, кто говорил, будто возможна новая продолжительная и

жестокая гражданская война, вроде Семилетней; но сейчас, когда я пожил здесь...

— Да, нужно самому прогуляться по этим очаровательным местам, взглянуть поближе на местных

жителей и услышать от них хоть одно словечко, чтобы узнать, на какую ногу они хромают.

— Вот именно... Я не могу объяснить, на чем основано мое убеждение, но, находясь здесь, я вижу

все иначе, и теперь мне кажется, что, может быть, действительно придется вести долгие и

жестокие войны...

— Совершенно верно.

— Но сейчас меня занимает не столько война в широком смысле, сколько частная, которую мне

приходится здесь вести,— я объявил ее не так давно.

— Ты, кажется, говорил, что живешь в доме тетки? Как ее величают?

— Донья Перфекта Рей де Полентинос.

— А, я слышал это имя. Это превосходная особа, единственная, о которой «чесночники»,

насколько я знаю, не отзываются плохо. Когда я был здесь прошлый раз, все восхваляли ее

доброту, ее милосердие, всяческие ее достоинства.

— Да, моя тетя очень добра и любезна,— пробормотал Рей.

Он на мгновение задумался.

— Ну, теперь я вспомнил!..— внезапно вскрикнул Пинсон.— Теперь у меня начинают концы с

концами сходиться!.. Мне в Мадриде говорили, что ты женишься на своей двоюродной сестре. Все

ясно. Это и есть прелестная, обаятельная Росарио?

— Пинсон, давай поговорим по душам.

310

— Я вижу, ты встретил здесь какую-то преграду.

— Дело значительно серьезнее. Тут идет ужасная борьба. Нужны могущественные,

предприимчивые, энергичные друзья, с большим опытом в трудных предприятиях, мужественные

и хитроумные.

— Слушай, это кажется даже серьезнее, чем дуэль.

— Намного серьезнее. Подраться с мужчиной па дуэли не трудно. Но как драться с женщинами, с

невидимыми врагами, действующими в тени?

— Я весь обратился в слух.

Подполковник Пинсон, вытянувшись, лежал на кровати. Пепе Рей пододвинул стул и, опершись

локтем о край постели и подперев голову рукой, начал свой доклад, объяснение, изложение плана

или что-то в этом роде. Говорил он очень долго. Пинсон слушал с глубоким вниманием, не

прерывая рассказчика, и только изредка задавал отдельные мелкие вопросы, просил сообщить еще

какие-нибудь подробности или разъяснить что-либо непонятное. Когда Рей закончил, лицо

Пинсона было серьезно и мрачно. Он устало потянулся, как человек, не спавший три ночи подряд,

и, наконец, сказал:

— План рискованный и трудный.

— Но его нельзя назвать невыполнимым.

— Пожалуй, да! В этом мире нет ничего невыполнимого. Обдумай его как следует.

— Я уже обдумал.

— И решил проводить его в жизнь? Смотри, такие вещи теперь уже не в моде. Обычно они

кончаются плохо и приносят людям одни неприятности.

— Я решил твердо.

— Ну что же, хотя дело это рискованное и сложное, даже очень сложное, я всецело к твоим

услугам.

— Итак, я могу рассчитывать на тебя?

— До самой смерти.

Г Л А В А XIX

КРОВАВОЕ СРАЖЕН И Е . - С Т Р А Т Е Г И Я

Долго ждать первых выстрелов не пришлось. В обеденный час, сговорившись с Пинсоном о

дальнейших действиях согласно выработанному плану, первым условием которого было то, что

друзья будут притворяться, будто не знают друг друга, Пепе Рей направился в столовую. Там он

нашел свою тетку, только что прибывшую из собора, где она, по своему обычаю, провела все утро.

Донья Перфекта была одна и казалась чем-то глубоко озабочен-

311

ной. Инженеру показалось, словно какое-то таинственное облачко оставило свой след на этом

бледно-мраморном лице, не лишенном своеобразной красоты. Когда она поднимала глаза, лицо ее

вновь становилось зловеще спокойным; но почтенная матрона поднимала глаза лишь на короткое

мгновенье и, быстро окинув взглядом племянника, снова мрачнела.

Обеда ожидали в молчании. Дожидаться дона Каетано, уехавшего в Мундогранде, не стали. Когда

приступили к еде, донья Перфекта произнесла:

— А этот мужлан-военный, присутствием которого нас сегодня облагодетельствовало

правительство, не придет обедать?

— По-моему, он больше хочет спать, чем есть,— ответил инженер, не глядя на тетку.

— Ты его знаешь?

— Первый раз в жизни вижу.

— Да, забавных гостей нам присылает правительство. Как будто специально для того стелим

постели и готовим еду, чтобы беспутные молодцы из Мадрида спали и ели здесь!

— Есть опасения, что поднимется мятеж,— сказал Пепе Рей, чувствуя, как по его телу пробежала

дрожь,— и правительство решило истребить орбахосцев, уничтожить их, стереть с лица землп.

— Остановись, дружочек, ради бога, не стирай нас в порошок! — воскликнула донья Перфекта

голосом, полным сарказма.— Бедные мы, бедные! Сжалься, племянничек, оставь в живых

несчастные созданья! А что, ты тоже будешь помогать войскам в этом грандиозном подвиге — в

разрушении нашего города?

— Я не солдат. Я только буду хлопать в ладоши, когда увижу, как навсегда вырваны с корнем

ростки гражданской войны, непокорности, раздора, бегетрий, бандитизма и варварства, которые

существуют здесь, к великому стыду для нашего времени и нашей родины.

— На все божья воля.

— В Орбахосе, милая тетя, почти только и есть, что чеснок да разбойники, потому что те, кто во

имя вздорных политических или религиозных идей отправляется искать приключений каждые

пять лет,— это разбойники.

— Спасибо, спасибо, дорогой племянничек,— побледнев, проговорила донья Перфекта.— Значит,

в Орбахосе больше ничего нет? А все-таки здесь есть нечто, чего у тебя нет и ради чего ты к нам

приехал.

Эта пощечина больно отозвалась в сердце Рея. Его душа горела. Теперь ему было слишком трудно

сохранить почтительный тон, которого подобало бы придерживаться в разговоре с теткой

312

благодаря ее полу и положению в обществе. Безудержный гнев ослепил его, и он уже не мог

остановиться:

— Я приехал в Орбахосу,— воскликнул он,— потому, что вы меня пригласили! Вы договорились

с моим отцом...

— Да, да, это правда,— с живостью ответила сеньора, прерывая его и стараясь говорить мягко, как

обычно.— Я не отрицаю этого. В сущности, виновата во всем я. Я виновата в твоей скуке, в твоих

выпадах против нас, во всем неприятном, что случилось в моем доме с момента твоего приезда.

— Очень рад, что вы это понимаете.

— А ты, наоборот, просто святой. Может быть, мне встать перед тобой на колени и попросить

прощения?

— Сеньора,— начал Пепе Рей, нахмурившись и перестав есть,— я очень прошу вас не смеяться

надо мной так безжалостно. Я ведь не могу ответить вам тем же... Я только сказал, что в Орбахосу

меня пригласили вы — и больше ничего.

— Это верно. Мы договорились с твоим отцом, что ты женишься на Росарио. Ты приехал, чтобы

познакомиться с нею. Я, кстати сказать, приняла тебя, как сына... Ты притворился, что любишь

Росарио...

— Простите,— возразил Пепе.— Я любил и люблю Росарио; это вы притворились, что

принимаете меня, как сына; вы как будто приняли меня сердечно, а тем временем с первой минуты

начали пускать в ход всевозможные ухищрения, чтобы противодействовать мне и помешать

исполнению обещаний, данных отцу; вы с самого первого дня задались целью привести меня в

отчаяние, досадить мне; вы казнили меня, поджаривая на медленном огне; вы напустили на меня

целый рой тяжб, а сами остались в стороне; вы лишили меня официального поста, на который

меня назначили; вы распустили про меня по всему городу гадкие сплетни; вы изгнали меня из

собора; вы постоянно держали меня вдали от той, кого избрало мое сердце; как инквизитор, вы

мучили свою дочь одиночным заключением, которое будет стоить ей жизни, если в это дело не

вмешается бог.

Донья Перфекта покраснела. Но эта вспышка уязвленной гордости и смущения при мысли, что ее

замысел раскрыт, быстро прошла, и она опять побледнела, даже позеленела. Губы ее дрожали.

Отодвинув от себя прибор, она вдруг поднялась. Поднялся и племянник.

— Боже мой, святая дева-заступница! — воскликнула сеньора, в отчаянии сжимая голову руками.

— Неужели я заслужила такие жестокие оскорбления? Пепе, сын мой, неужели это говоришь ты?..

Если я действительно сделала то, что ты говоришь, я и вправду великая грешница.

313

Она упала на диван и закрыла лицо руками. Пепе, медленно подойдя к ней, услышал ее глухие

рыданья и увидел ручьи слез. Несмотря на то что он был убежден в своей правоте, он не мог

совладать с охватившей его жалостью и в смущенье даже пожалел, что сказал так много и был так

резок.

— Дорогая тетя,— начал он, положив руку ей на плечо,— если вы будете отвечать мне слезами и

вздохами, вы растрогаете меня, но не убедите. Мне нужны аргументы, а не чувства. Ответьте мне,

скажите мне, что я не прав, когда думаю так, докажите мне это, и я признаю, что я ошибался.

— Перестань. Ты не сын моего брата. Если бы ты был моим племянником, ты бы не стал меня так

огорчать. Выходит, что я лицемерная гарпия, опутывающая тебя сетью домашних интриг?

Произнеся эти слова, сеньора отняла руки от лица и посмотрела на племянника с выражением

полнейшей невинности. Пепе был озадачен. Слезы и нежный голос сестры его отца не могли не

тронуть инженера. Губы его уже готовы были раскрыться, чтобы попросить прощения. Хотя он и

отличался сильной волей, все то, что задевало его чувства и действовало на его сердце, внезапно

превращало его в ребенка. Таковы слабости математиков. Говорят, что Ньютон тоже был таким.

— Я готова дать тебе объяснения, которых ты требуешь,— сказала донья Перфекта, жестом

приглашая его сесть рядом с собой.— Я готова оправдаться перед тобой. Теперь ты увидишь,

действительно ли я добра, снисходительна, смиренна!.. Ты думаешь, я стану тебе противоречить,

отрекусь от тех действий, в которых ты меня обвинил? Нет, я не отрекаюсь.

Инженер не мог опомниться от изумления.

— Я от них не отрекаюсь,— продолжала донья Перфекта.— Я лишь отрицаю, что эти действия

были совершены со злым умыслом, который ты мне приписываешь. По какому праву ты берешься

судить о том, чего не знаешь? Разве можно основываться только на догадках? Обладаешь ли ты

высшим разумом, необходимым для того, чтобы ты мог позволить себе так безоговорочно судить

о действиях других и произносить им приговор? Разве ты бог и можешь знать чужие намерения?

Пепе еще больше удивился.

— Разве не допустимо в жизни иногда прибегать к косвенным путям для достижения благой,

честной цели? Какое ты имеешь право судить мои действия, которых ты как следует не

понимаешь? Дорогой племянник! Я буду искренна, хотя ты этого и не заслуживаешь, и

признаюсь, что я действительно прибегала к уловкам для достижения благой цели, желая добиться

того, что будет благом и для тебя и для моей дочери... Ты не понимаешь меня?

314

Можно подумать, что на тебя столбняк нашел... Ах, твой незаурядный ум математика и философа

немецкой школы не способен проникнуть в хитрости матери, которая оберегает свое дитя.

— Я все больше и больше поражаюсь вам,— сказал Пепе Рей.

— Можешь поражаться сколько угодно, но сознайся в своей грубости,— заявила сеньора, уже

более решительным тоном.— Признайся, что ты был легкомыслен и жесток, обвиняя меня. Ведь

ты еще мальчик, у тебя нет опыта, все твои знания почерпнуты из книг, которые ничего не могут

рассказать о мире и человеческом сердце. Ты знаешь только, как проводить дороги и строить

дамбы. Ах, мой мальчик! В сердце нельзя проникнуть по железнодорожным путям, в его глубины

нельзя спуститься через колодцы шахт. Нельзя читать в чужой душе с помощью микроскопа,

которым пользуются натуралисты, и нельзя решить, виновен ли человек, выверяя его мысли

теодолитом.

— Ради бога, дорогая тетя!..

— Зачем ты говоришь о боге, если не веруешь в него? — торжественно возгласила донья

Перфекта.— Если бы ты в него веровал, если бы ты был добрым христианином, ты бы не

осмелился так злобно судить обо мне и о моем поведении. Я — благочестивая женщина,

понимаешь? У меня спокойная совесть, понимаешь? Я знаю, что я делаю и почему я так делаю,—

понимаешь?

— Понимаю, понимаю, понимаю.

— Бог, в которого ты не веришь, видит то, что ты не видишь и не можешь видеть,— намерения

людей. Больше я тебе ничего не скажу; я не буду входить в дальнейшие объяснения, потому что

мне это не нужно. Ты все равно не понял бы меня, если бы я тебе сказала, что я хотела достигнуть

своей цели, не поднимая шума, не обижая твоего отца, не обижая тебя, не давая пищи людским

пересудам, как случилось бы, если бы я прямо отказала тебе... Я ничего не буду говорить об этом,

Пепе, потому что ты и этого не поймешь. Ты математик. Ты видишь то, что перед тобой,— и

больше ничего; ты видишь грубую реальность — и больше ничего; линии, углы, размеры — и

больше ничего; ты видишь следствие и не видишь причины. Тот, кто не верит в бога, не видит

причины вещей. Бог — это высшее намерение — правит миром. Тот, кто его не знает, должен,

конечно, судить обо всем так, как судишь ты,— по-глупому. Например, в буре он видит только

разрушение, в пожаре — опустошение, в засухе — нищету, в землетрясении — разорение, а между

тем, гордый мой сеньорито, во всех этих видимых бедствиях нужно искать благость божьего

намерения. Да, да, вечно искать благое намерение того, кто не может сделать ничего дурного.

Эта запутанная, тонкая и мистическая диалектика не убеди-

315

ла Рея, но он не захотел следовать за своей теткой по каменистой тропе подобных рассуждений и

просто заявил ей:

— Хорошо, я уважаю намерения...

— Сейчас, когда ты, по-видимому, сознаешь свою ошибку,— продолжала благочестивая сеньора,

все более и более решительно,— я признаюсь тебе еще кое в чем, а именно: я начинаю понимать,

что я была неправа, когда прибегла к подобной тактике, хотя моя цель и была самая возвышенная.

Зная твой вспыльчивый нрав, зная, что ты не способен меня понять, я должна была подойти к

этому делу прямо и заявить тебе: «Племянник, я не хочу, чтобы ты был мужем моей дочери».

— Вот таким языком вы должны были говорить со мной с самого первого дня,— возразил

инженер, свободно вздохнув, как человек, с которого сняли огромную тяжесть.— Я очень

благодарен вам за эти слова. После того как мне наносили удары ножом в темноте, я очень рад

этой пощечине при свете дня.

— Так я снова даю тебе эту пощечину, племянник,— мрачно и решительно произнесла донья

Перфекта.— Теперь ты знаешь: я не хочу, чтобы ты женился на Росарио.

Пепе молчал. Наступила долгая пауза, во время которой собеседники смотрели друг на друга так

внимательно, как будто каждому из них лицо другого казалось самым совершенным

произведением искусства.

— Ты не понимаешь, что я тебе сказала? — повторила она.— Все кончено, свадьбы не будет.

— Разрешите мне, дорогая тетя,— твердо сказал молодой человек,— не пугаться ваших слов. При

настоящем положении вещей ваш отказ мало значит для меня.

— Что ты говоришь?—в ярости воскликнула донья Перфекта.

— То, что вы слышите. Я женюсь на Росарио.

Донья Перфекта поднялась — возмущенная, величественная, страшная. Она, казалось, предавала

его анафеме. Рей продолжал спокойно сидеть, сохраняя необычайную выдержку. Он был

преисполнен глубокой веры и неумолимой решимости. То, что на него грозил обрушиться весь

гнев его тетки, не заставило Рея даже глазом моргнуть. Таков уж он был.

— Ты с ума сошел! Ты женишься на моей дочери! Женишься на ней без моего согласия?

Донья Перфекта произнесла эти слова поистине трагическим голосом; губы ее дрожали.

— Без вашего согласия... Росарио ведь думает иначе, чем вы.

— Без моего согласия...— повторила донья Перфекта.— Но я говорю, я повторяю: я не хочу, не

хочу этого.

— Но Росарио и я хотим этого.

316

— Глупец, неужели в мире нет никого, кроме Росарио и тебя? Разве у вас нет родителей, разве нет

общества, нет совести, нет бога?

— Так как есть общество, есть совесть, есть бог,— торжественно заявил Рей, вставая и указывая

на небо,— то я еще раз повторяю: я женюсь на Росарио.

— Несчастный хвастун! Да если даже ты готов попрать ногами все святое, неужели ты думаешь,

что пет законов, которые помешают тебе совершить это насилие?

— Так как есть законы, я еще и еще раз повторяю: я женюсь на Росарио.

— Ты ничего не уважаешь.

— Я не уважаю ничего, что не достойно уважения.

— А моя власть, а моя воля, а я... Я — это ничто?

— Для меня ваша дочь — это все, остальное — ничто.

Твердость Пепе Рея свидетельствовала о его несокрушимой силе, которую он сам превосходно

сознавал. Он наносил суровые, сокрушительные удары, нисколько не пытаясь чем-либо смягчить

их. Его слова были похожи, если только позволительно употребить такое сравнение, на

безжалостный артиллерийский огонь. Донья Перфекта снова опустилась в изнеможении на диван;

но она не плакала, а вся вздрагивала, как в лихорадке.

— Значит, для этого гнусного безбожника,— воскликнула она с нескрываемой яростью,— нет

законов, диктуемых обществом, он уважает только свои капризы! Это гнусная жадность — моя

дочь богата!

— Если вы думаете ранить меня этой уловкой и ущемить мое достоинство, извратив суть дела и

мои чувства, вы глубоко ошибаетесь, дорогая тетя. Называйте меня жадным. Богу известно, каков

я.

— У тебя нет чувства собственного достоинства.

— Это ваше мнение, и стоит оно не больше, чем остальные ваши мнения. Может быть, людям

угодно считать вас непогрешимой — но не мне. Я вовсе не думаю, что ваш приговор нельзя

обжаловать, обратившись к богу.

— Но ты действительно думаешь так, как говоришь?.. Настаиваешь после того, как я тебе

отказала? Ты все готов попрать; ты чудовище, разбойник.

— Я человек.

— Несчастный. Но довольно; я отказываюсь отдать тебе дочь, отказываюсь, слышишь!

— Но я возьму ее! Я беру только то, что мне принадлежит.

— Уходи отсюда! — воскликнула сеньора, внезапно поднимаясь.— Тщеславный, ты думаешь, что

моя дочь о тебе помнит?

317

— Она любит меня, как и я ее.

— Ложь, ложь.

— Она сама мне сказала. Простите, но в этом вопросе я больше доверяю ее мнению, чем мнению

ее матери.

— Когда она тебе это сказала? Ведь ты ее не видел столько дней!

— Я виделся с ней этой ночью, и она поклялась мне в часовне перед распятием, что будет моей

женой.

— О, какой скандал, какое богохульство!.. Что же это такое? Боже мой, какой позор! —

воскликнула донья Перфекта, сжимая руками голову и расхаживая по комнате.— Росарио ночью

выходила из комнаты?

— Она вышла, чтобы повидаться со мной. Пора было сделать это.

— Как подло ты вел себя! Ты поступил, как вор, как низкий соблазнитель.

— Я действовал, как вы. У меня было благое намерение.

— И она пришла к тебе? Вот как! Я подозревала это. Сегодня на рассвете я застала ее одетой в

комнате. Она сказала, что выходила зачем-то... Но настоящий преступник — ты, ты... Это позор,

Пепе, я ожидала от тебя всего, но не такого оскорбления... Все кончено... Уезжай. Ты больше не

существуешь для меня. Я прощу тебя, если ты уедешь... Я ни слова не скажу твоему отцу... Какой

чудовищный эгоизм! В твоем сердце нет любви! Ты не любишь мою дочь!

— Богу известно, как я ее обожаю, и этого мне достаточно.

— Не поминай бога, богохульник, замолчи! — вскричала донья Перфекта.— Во имя бога,

которого я имею право призывать, потому что верую в него, я говорю тебе, что моя дочь никогда

не будет твоей женой. Моя дочь спасена, Пепе; моя дочь не может быть приговорена к жизни в

аду, ибо союз с тобой — это ад.

— Росарио будет моей женой,— повторил математик с торжественным спокойствием.

Благочестивую сеньору больше всего раздражала спокойная сила ее племянника. Прерывающимся

голосом она сказала ему:

— Не думай, что меня пугают твои угрозы. Я знаю, что говорю. По-твоему, выходит, что можно

растоптать домашний очаг, семью, можно попрать человеческое достоинство и нарушить

божественную волю?

— Я растопчу все,— ответил инженер, утрачивая свое спокойствие и все больше возбуждаясь.

— Ты все растопчешь! Да, теперь видно, что ты варвар, дикарь, насильник.

318

— Нет, дорогая тетя. Я — человек кроткий, прямой, честный, я ненавижу насилие; но между вами

и мной — вами, воплощающей закон, и мной, которому предназначено склониться перед этим

законом, стоит бедное исстрадавшееся существо, ангел, жертва несправедливости и злобы.

Зрелище этой несправедливости, этого неслыханного насилия превращает мою прямоту в

жестокость, мою правоту — в силу, мою честность — в насилие, к какому прибегают убийцы и

воры; это зрелище, сеньора, заставляет меня не уважать ваш закон; оно заставляет меня идти

вперед, не обращая внимания на этот закон и попирая все на своем пути. И то, что кажется

безрассудством, на самом деле — неизбежная закономерность. Я делаю то же, что делает

общество в те эпохи, когда на пути его прогресса встает бессмысленное, возмутительное

варварство. Оно разрушает варварство и движется вперед, в яростном порыве сметая все на своем

пути. Таков и я сейчас — я и сам себя не узнаю. Я был разумным существом — и стал зверем, я

был почтителен — и стал дерзок, я был цивилизованным человеком — и превратился в дикаря.

Это вы довели меня до подобной крайности, до этого ужасного состояния, вы возмутили меня и

заставили сойти с пути добра, по которому я спокойно шел. Кто же виноват, я или вы?

— Ты, ты!

— Ни вам, ни мне этого не решить. Я думаю, что мы оба не правы. В вас говорит дух насилия и

несправедливости, во мне — несправедливость и дух насилия. Мы с вами стали варварами в

одинаковой степени; мы боремся друг с другом и наносим друг другу удары без малейшего

сострадания. И бог это допускает. Моя кровь будет на вашей совести; ваша — падет на мою.

Довольно, сеньора. Я не хочу докучать вам бесполезными разговорами. Пора перейти к делу.

— Хорошо, перейдем к делу! — вымолвила донья Перфекта, и голос ее был похож на рычанье.—

Не думай, что в Орбахосе нет жандармов.

— Прощайте, сеньора. Я удаляюсь из этого дома. Мы еще увидимся.

— Уходи же, уходи, уходи! — закричала она, отчаянным жестом указывая ему на дверь.

Пепе Рей вышел. Донья Перфекта, произнеся несколько бессвязных слов, с несомненностью

свидетельствующих об ее гневе, опустилась в кресло. Она устала,— а может быть, у нее был

нервный припадок. Подбежали горничные.

— Позвать дона Иносенсио! — воскликнула она.— Сейчас же! Скорее!.. Пусть придет!..

Она закусила зубами платок.

319

Г Л А В А XX

С Л У Х И.— С Т Р А Х И

На следующий день после описанного прискорбного события по всей Орбахосе, из дома в дом, от

одной группы к другой, от казино до аптеки, от бульвара Босоногих монахинь до ворот Байдехос,

поползли новые слухи о Пепе Рее и его ужасном поведении. Их повторяли все, и столько было

комментариев, что, если бы доп Каетано стал их собирать и систематизировать, он составил бы из

них богатый Thesaurus [Свод (буквально: сокровищница) (лат.).], свидетельствующий о

необычайной доброжелательности орбахосцев. Разнообразные толки, ходившие по городу,

совпадали в нескольких важнейших пунктах и прежде всего в одном:

Инженер, взбешенный тем, что донья Перфекта отказалась выдать Росарито за безбожника,

поднял руку на свою тетку. Молодой человек жил в гостинице вдовы Куско. Заведение это было

оборудовано, как говорится ныне, не как можно лучше, а как можно хуже, соединяя в себе все, что

было самого отсталого в этом краю. Гостиницу часто посещал подполковник Пинсон, чтобы

потолковать с Пепе по поводу задуманного ими плана, причем Пинсон проявлял полную

готовность сделать все для успешного его выполнения. Каждый миг он придумывал новые

хитрости и проделки и старался побыстрее осуществить их, хотя и частенько говаривал своему

другу:

— Моя роль, дорогой Пепе, не из самых привлекательных, но, чтобы доставить неприятность

Орбахосе и здешним людишкам, я готов ползать на четвереньках.

Нам неизвестно, к каким ухищрениям прибегал коварный воин, мастер на всевозможные выдумки;

но, так или иначе, через три дня после того, как он был помещен на постой, он сумел завоевать

всеобщую симпатию. Его манеры нравились донье Перфекте, которая не могла без волнения

слушать льстивые похвалы ее величию, милосердию и царственной щедрости. Его отношения с

доном Иносенсио были как нельзя более приятными. Ни мать, ни исповедник не мешали ему

разговаривать с Росарио, которой дали некоторую свободу после отъезда свирепого племянника.

Своей витиеватой вежливостью, ловкой лестью и утонченной дипломатией подполковник добился

в доме Полентинос влияния и даже стал своим человеком. Но больше всего ухищрений он

потратил на то, чтобы совратить (в целомудренном смысле слова) горничную, по имени Либрада,

и заставить ее передавать записки и письма Росарио, в которую он якобы влюбился. Он сумел под-

320

купить девушку вкрадчивыми словами и большими деньгами; она не знала, от кого были записки

и что на самом деле означали эти новые интриги,— если бы она увидела в этом проделки дона

Хосе, то, хотя он ей и очень нравился, она не изменила бы своей госпоже за все золото мира.

В один прекрасный день донья Перфекта, дон Иносенсио, Хасинто и Пинсон сидели в саду.

Разговор шел о войсках и о цели, которая была поставлена перед ними в Орбахосе. Сеньор

исповедник воспользовался случаем, чтобы высказать порицание тираническим действиям

правительства; и как-то так случилось, что при этом был упомянут Пепе Рей.

— Он все еще в гостинице,— заявил адвокатик.— Я его вчера встретил, передавал вам привет,

донья Перфекта.

— Видел ли кто-нибудь подобное нахальство?.. Ах, сеньор Пинсон, не удивляйтесь, что я говорю

так о своем родном племяннике... Вы, должно быть, слышали — это тот молодчик, что жил в

комнате, которую занимаете теперь вы.

— Да, да. Лично я с ним не знаком, но я знаю его в лицо и наслышан о нем. Ведь он — близкий

друг нашего бригадного генерала.

— Близкий друг генерала?

— Да, сеньора, командира бригады, которая прибыла в этот район и сейчас размещена по разным

местам.

— А где же сам генерал? — спросила сеньора.

— В Орбахосе.

— По-моему, он живет в доме Полавьеха,— заметил Хасинто.

— Ваш племянник,— продолжал Пинсон,— и генерал Баталья — близкие друзья; они друг друга

очень любят, их постоянно можно увидеть вместе на улицах города.

— Ну, дружок, тогда я плохого мнения об этом генерале,— вставила донья Перфекта.

— Это... Это жалкий человек,— сказал Пинсон таким тоном, словно он из вежливости не

осмеливался выразиться сильнее.

— Не говоря о присутствующих, сеньор Пинсон, и отдавая должное таким людям, как вы,—

продолжала сеньора,— нельзя отрицать, что в испанской армии встречаются настолько

неприятные типы...

— Наш генерал был превосходным офицером до того, как стал заниматься спиритизмом...

— Спиритизмом?!

— А... секта, которая вызывает призраков и домовых, используя для этого ножки столов...—

рассмеялся священник.

— Из любопытства, из чистого любопытства,— подчеркнул Хасинто,— я заказал в Мадриде

сочинения Аллана Кардека. Нужно знать обо всем.

— Возможно ли, чтобы такая глупость... Иисусе. Скажите-ка мне, Пинсон: мой племянник тоже из

этой секты столовращателей?

— По-моему, это он посвятил в тайны спиритизма нашего бравого генерала Баталью.

— Боже мой!

— Да, да. Когда ему взбредет на ум,— заметил дон Иносенсио, не в силах сдержать смех,— он

будет разговаривать с Сократом, с апостолом Павлом, Сервантесом и Декартом, как я говорю с

Либрадой: принеси, мол, мне спички. Бедный сеньор де Рей! Правду я говорил, что у него не все

дома.

— Но вообще-то,— продолжал Пинсон,— наш генерал храбрый вояка. Его единственный

недостаток — слишком большая суровость. Он так буквально понимает приказы правительства,

что, если ему здесь будут противоречить, от него можно ждать всего — он камня на камне не

оставит от Орбахосы. Да, предупреждаю вас: будьте осторожней.

— Это чудище всем нам голову снесет. Ах! Знаете, дон Иносенсио, приход войск напоминает мне

то, что я когда-то читала о древних мучениках,— как римский проконсул являлся в какое-нибудь

христианское селение...

— Сравнение точное,— промолвил исповедник, смотря на Пинсона поверх очков.

— Все это, конечно, печально; но раз дело действительно так обстоит, нужно говорить правду,—

благодушно протянул Пинсон.— Уж теперь, государи мои, вы в наших руках.

— Местные власти,— возразил Хасинто,— действуют пока что превосходно.

— Я полагаю, что вы ошибаетесь,— ответил военный, за выражением лица которого с интересом

следили донья Перфекта и исповедник.— Час назад алькальда Орбахосы сместили.

— Губернатор провинции?

— Губернатора сместил уполномоченный правительства, который, видимо, приехал сегодня

утром. Все муниципалитеты прекращают свою работу. Так приказал министр. Он почему-то — уж

не знаю почему — боялся, что они не будут оказывать поддержки центральной власти.

— Хороши же у нас дела,— пробормотал священник, сморщив лоб и выпятив нижнюю губу.

Донья Перфекта задумалась.

322

— Освобождены от должности также несколько судей первой инстанции, в том числе орбахосский

судья.

— Судья! Перикито!.. Перикито уже не судья! — воскликнула донья Перфекта с таким

выражением лица и таким голосом, словно ее укусила гадюка.

— Да, в Орбахосе уже нет прежнего судьи,— сказал Пинсон.— Завтра прибудет новый.

— Чужак?

— Чужак!

— Может быть, это какой-нибудь плут... А старый был такой честный,— промолвила донья

Перфекта, полная тревоги.— Чего, бывало, у него ни попрошу, сразу же сделает. Вы не знаете, кто

будет алькальдом?

— Говорят, приедет коррехидор.

— Да лучше бы вы прямо сказали, что надвигается потоп, и дело с концом,— проговорил

священник, вставая.

— Итак, мы отныне во власти сеньора генерала?

— Всего лишь на несколько дней, не более. Не сердитесь на меня, пожалуйста. Несмотря на

форму, которую я ношу, я не люблю военщины; но нам велят бить... мы и бьем. Нет более мерзкой

службы, чем наша.

— Что верно, то верно,— произнесла донья Перфекта с плохо скрываемой злобой.— Вы сами

сознались... Итак, ни алькальда, ни судьи...

— Ни губернатора провинции.

— Пусть уж заберут и епископа и пришлют нам на его место церковного служку.

— Да, только этого еще не хватает... Если их здесь оставить,— проворчал дон Иносенсио, глядя в

землю,— они ни перед чем не остановятся.

— А все это из боязни, что в Орбахосе поднимется мятеж,— заявила сеньора, сложив руки и в

отчаянии опустив их на колени.— Говоря откровенно, Пинсон, я не знаю, почему здесь камни не

ропщут. Я никому из вас не желаю зла, но было бы справедливо, если бы вода, которую вы пьете,

превратилась в грязь... Так вы говорите, что мой племянник близкий друг генерала?

— Да, они так дружны, что целый день не расстаются, они вместе в школе учились. Баталья любит

Рея, как брата, и угождает ему во всем. На вашем месте, сеньора, я был бы обеспокоен.

— О боже мой! Я боюсь какого-нибудь насилия!..— воскликнула она тревожно.

— Сеньора,— прервал ее решительным голосом священник,— чем допустить насилие в этом

почтенном доме, чем допустить»

323

чтобы эту благороднейшую семью каким-либо образом притесняли, да я скорее... и мой

племянник... Все жители Орбахосы...

Дон Иносенсио не закончил. Он так задыхался от гнева, что не мог связно произнести двух слов.

Пройдясь по комнате воинственной походкой, он снова сел.

— Мне кажется, что эти опасения напрасны,— сказал Пинсон.— В случае необходимости, я...

— И я,— повторил за ним Хасинто.

Донья Перфекта пристально смотрела на застекленную дверь столовой, сквозь которую можно

было различить тоненькую фигуру девушки. И по мере того как донья Перфекта смотрела, на лице

ее все больше сгущались мрачные тучи.

— Росарио, иди сюда, Росарио! — окликнула она дочь, выходя ей навстречу.— Мне кажется, что

сегодня ты выглядишь лучше, ты повеселела, да... Вам не кажется, что Росарио сегодня лучше

выглядит? Ее словно подменили.

Все согласились, что лицо Росарио светится счастьем.

Г Л А В А XXI

ПРОСНИСЬ, СТАЛЬ!

В эти дни мадридские газеты опубликовали следующее сообщение:

«Сведения о каких-то шайках мятежников, действующих в окрестностях Орбахосы, неверны. Как

нам пишут из этой местности, жители ее столь мало расположены к авантюрам, что присутствие

бригады Батальи в этом пункте признано нецелесообразным.

Передают, что бригада Батальи покинет Орбахосу, потому что там не нужны военные силы, и

направится в Вильяхуан-де-Наара, где появилось несколько мятежных групп.

Установлено, что семья Асеро и другие мятежники действуют в районе Вильяхуана, неподалеку

от судебного округа Орбахоса. Губернатор провинции сообщил в телеграмме, отправленной

правительству, что Франсиско Асеро появился в Рокетас, где собрал поземельные налоги за

полгода и потребовал провианта. Доминго Асеро (Мошна) со своей шайкой действовал в районе

горной цепи Хубилео, яростно преследуемый жандармами, убившими одного из его сторонников

и захватившими в плен другого. Бартоломе Асеро сжег контору записи актов гражданского

состояния в Лугарнобле и увел в качестве заложников алькальда и двух богатых землевладельцев.

324

В Орбахосе, судя по полученным нами письмам, царит полнейшее спокойствие, и местные жители

думают лишь об урожае чеснока, обещающем быть весьма обильным. Близлежащие райопы

заполнены группами мятежников, но бригада Батальи даст им примерный урок».

Действительно, в Орбахосе все было спокойно. Семья Асеро, эта воинственная династия,

заслуживающая, если верить утверждениям некоторых лиц, того, чтобы фигурировать в

«Романсеро», занялась ближними провинциями; однако на центр епархии восстание не

распространялось. Можно было подумать, что современная культура одержала победу наконец

над воинственными обычаями этой великой бегетрии и что последняя вкушала сладость прочного

мира. Даже сам Кабальюко, один из наиболее видных деятелей, воплощавших мятежный дух

древнего города Орбахосы, недвусмысленно сообщал всем и вся, что он не хочет ни ссориться с

правительством, ни впутываться в историю, которая может дорого ему обойтись.

Что бы там ни говорили, непоседливый характер Рамоса Кабальюко с годами стал более

спокойным; улегся тот пыл, который он унаследовал от отцов и дедов, самого великолепного

бандитского рода, когда-либо опустошавшего эти земли. Рассказывали, что в те дни новый

губернатор провинции имел совещание с этим великим мужем и услышал из его уст клятвенные

заверения в том, что он будет содействовать общественному спокойствию и всячески стараться

избегать какого-либо повода к беспорядкам. Надежные свидетели утверждали, что его часто

видели в компании с военными, он пил с ними в таверне; мало того, ходили слухи, что ему

собираются дать хорошее место в муниципалитете, в главном городе провинции. Ах! Как трудно

историку, претендующему на беспристрастие, выяснить истину в вопросе об идеях и мнениях

знаменитых людей, слава о которых прогремела на весь мир. Тут просто не знаешь, каких

источников придерживаться, а отсутствие точных данных приводит к достойным сожаления

недоразумениям. Если мы обратимся к таким выдающимся событиям, как 18 брюмера,

разграбление Рима коннетаблем Бурбоном, разрушение Иерусалима,— скажите, какой психолог

или историк определит мысли Бонапарта, Карла V и Тита до и после этих событий? На нас

возложена громадная ответственность. Желая хотя бы частично снять с себя этот груз, мы будем

приводить слова, фразы и даже речи, произнесенные самим орбахосским императором, и, таким

образом, каждый сможет судить обо всем сам и придерживаться того мнения, какое покажется ему

наиболее правильным.

325

Нет никакого сомнения в том факте, что с наступлением сумерек Кристобаль Рамос выехал из

дома и, проезжая по улице Кондестабле, встретил трех крестьян на мулах; на вопрос, куда они

направляются, они ответили, что едут к сеньоре донье Перфекте и везут ей первые плоды и овощи

из своих садов и огородов, а также арендную плату за истекший срок. Это были сеньор Пасоларго,

парень по имени Фраскито Гонсалес и коренастый мужчина средних лет, по прозвищу

«Старикан», хотя его подлинное имя было Хосе Эстебан Ромеро. Кабальюко повернул назад,

чтобы проехаться в хорошей компании — с этими людьми его связывала старинная дружба,— и

вместе с ними вошел в дом сеньоры. Согласно наиболее достоверным сведениям, это происходило

в сумерки, через два дня после памятного разговора доньи Перфекты и Пинсона, с которым мог

познакомиться в предшествующей главе тот, кто ее читал.

Великий Рамос задержался, передавая Либраде некоторые маловажные поручения по просьбе

одной соседки, доверявшей ему свои дела. Когда он вошел в столовую, три вышеупомянутых

крестьянина и сеньор Ликурго, который по необычайному стечению обстоятельств тоже оказался

здесь, завели разговор о домашних делах и об урожае. У сеньоры было необыкновенно плохое

настроение; она ко всему придиралась и жестоко бранила крестьян за то, что небо не шлет дождя,

а земля не родит хлеба, хотя в этом бедняги определенно не были виноваты. Тут же присутствовал

сеньор исповедник. Когда Кабальюко вошел, добрый священник любезно поздоровался с ним и

указал ему на кресло рядом с собой.

— Вот наш славный муж,— с презреньем выговорила донья Перфекта.— Трудно поверить, что

так много разговаривают о таком ничтожном человеке! Скажи-ка, Кабальюко, это правда, что тебе

сегодня утром надавала пощечин солдатня?

— Мне? Мне? — возмутился кентавр, поднявшись с кресла, не в силах снести столь тяжкого

оскорбления.

— Так утверждают,— добавила донья Перфекта.— Это неправда? А я было поверила; ведь когда

человек сам себя в грош не ставит... Тебе плюнут в лицо, а ты будешь считать себя счастливым,

что солдаты тебя отметили.

— Сеньора! — решительно возопил Рамос.— Если бы не мое уважение к вам — а вы мне мать,

больше, чем мать, моя госпожа, моя королева... если бы не уважение к человеку, который наделил

меня всем тем, что у меня есть, если бы не уважение...

— И что же?.. Кажется, будто ты собираешься сказать много, а ничего не говоришь.

— Ну и вот, я говорю, что, если бы не мое уважение... эти слухи про пощечину — клевета,—

продолжал Кабальюко. Он го-

326

ворил с большим трудом.— Весь свет обо мне болтает: куда я вошел, откуда вышел, куда уехал,

откуда приехал... А почему это все? Потому, что из меня хотят сделать пугало, чтоб я тут по всей

округе людей пугал. Нет уж, всяк сверчок знай свой шесток. Войска пришли?.. Это плохо, но что

тут поделаешь? Убрали алькальда, секретаря, судью?.. Плохо; я бы хотел, чтобы камни Орбахосы

поднялись против них, но я дал слово губернатору, а до сих пор я...

Он почесал в голове, сурово нахмурил брови и все более и более сбивчиво продолжал:

— Пускай я буду глупый, несносный, невежда, задира, все что угодно, но я человек благородный и

в этом не уступлю никому.

— Ах, новый Сид объявился,— с величайшим презрением бросила донья Перфекта.— Вам не

кажется, сеньор исповедник, что в Орбахосе не осталось ни одного человека, у которого есть еще

чувство стыда?

— Это тяжкое обвинение,— начал священник с задумчивым лицом, не глядя на свою

приятельницу и не отнимая руки от подбородка.— Но мне думается, что жители нашего города

слишком уж покорно позволили возложить на себя тяжкое ярмо военщины.

Ликурго и три крестьянина смеялись.

— Когда солдаты и новые власти,— продолжала сеньора,— обесчестят наш город и отберут у нас

последний реал, мы пошлем в Мадрид, в хрустальном ящике, всех храбрецов Орбахосы, чтобы их

выставили в музее или показывали на улицах.

— Да здравствует сеньора! — с воодушевлением воскликнул крестьянин, по прозвищу Старикан.

— Что ни слово, то золото. Я-то уж не виноват, если скажут, что у нас нет храбрецов. Я ведь давно

был бы с Асеро, но когда у человека трое детей да жена, мало ли что может случиться, а кабы не

это...

— Но ты губернатору слова не давал? — спросила его сеньора.

— Губернатору? — вскричал Фраскито Гонсалес.— Во всей стране нет другого такого мошенника

— он заслуживает пули в лоб. Губернатор, правительство — все на один лад. Наш священник в

воскресенье рассказывал нам столько о том, какие в Мадриде ереси, как там оскорбляют нашу

веру... Да! Его стоило послушать! Под конец он совсем разволновался и сетовал на то, что у

религии нет защитников.

— А великий Кристобаль Рамос? — произнесла донья Перфекта, с силой хлопнув по плечу

кентавра.— Он сядет на коня; проедет по площади да по главной улице на виду у солдат; они на

него посмотрят, испугаются его геройского вида — и разбегутся кто куда, чуть живы от страха.

327

Закончив свою тираду, она преувеличенно громко рассмеялась; ее смех прозвучал особенно резко,

так как слушатели хранили глубокое молчание. Кабальюко был бледен.

— Сеньор Пасоларго,— продолжала донья Перфекта, уже серьезно,— сегодня вечером пришлите

ко мне вашего сына Бартоломе, я хочу, чтобы он остался здесь с нами. Мне нужны в доме

надежные люди; а то, чего доброго, в одно прекрасное утро нас с дочерью убьют.

— Сеньора! — воскликнули все.

— Сеньора! — закричал Кабальюко, вставая с места.— Вы, должно быть, шутите?

— Сеньор Ромеро, сеньор Пасоларго,— продолжала донья Перфекта, не глядя на главного

местного забияку.— Я не чувствую себя в безопасности в собственном доме. Никто из жителей

Орбахосы не может быть спокоен за себя, а всех меньше я. У меня тревожно на душе. Ночью я

глаз не могу сомкнуть.

— Но кто же, кто же осмелится?

— Знаете,— горячо заявил Ликурго,— даже я, старый и больной, готов биться со всей испанской

армией, если только кто-нибудь осмелится дотронуться до краешка платья сеньоры...

— Одного сеньора Кабальюко хватит с избытком,— заметил Фраскито Гонсалес.

— Ну нет,— возразила донья Перфекта со злобным сарказмом.— Разве вы не знаете, что Рамос

дал слово губернатору?

Кабальюко опять сел, положив ногу на ногу и обхватив колени руками.

— Пускай мой защитник будет трус,— неумолимо продолжала сеньора,— только бы он не давал

слова. А вдруг со мной случится беда: нападут на мой дом, вырвут из рук любимую дочь, будут

издеваться надо мной, оскорблять меня самыми гнусными словами...

Она не могла продолжать. Голос ее прервался, и она принялась безутешно рыдать.

— Ради бога, сеньора, успокойтесь!.. Правда... Еще нет никаких причин...— торопливо,

печальным голосом, изображая на лице величайшую скорбь, говорил ей дон Иносенсио.— Мы

должны в смирении переносить бедствия, ниспосланные нам богом.

— Но кто же... сеньора? Кто осмелится пойти на такое преступление? — спросил один из четырех

крестьян.

— Вся Орбахоса поднимется на ноги, чтобы защитить сеньору.

— Но кто же, кто? — повторяли все.

— Довольно, не докучайте донье Перфекте навязчивыми во-

328

просами,— услужливо остановил их отец исповедник,— вы можете удалиться.

— Нет, нет, оставайтесь,— живо прервала его сеньора.— Находиться в обществе этих добрых

людей, желающих мне услужить,— большое утешение для меня.

— Будь проклят весь мой род,— сказал дядюшка Лукас, ударив кулаком по колену,— если все эти

козни не дело рук племянника сеньоры.

— Сына дона Хуана Рея?

— Как только я увидел его на станции в Вильяорренде и он заговорил со мной своим медовым

голосом, с этакими ужимками,— заявил Ликурго,— я сразу решил, что он большой... не буду

продолжать из-за уважения к сеньоре... но я его тут же распознал... С первого взгляда смекнул, что

он за птица, а я уж маху не дам — нет. Мне-то доподлинно известно, что, как говорится, какова

нитка, таков и клубок, каков лоскут, таков и отрез; а льва по когтям узнают.

— Не говорите при мне плохо об этом несчастном юноше,— сурово вмешалась сеньора де

Полентинос.— Как бы ни были велики его недостатки, милосердие запрещает нам говорить о них,

да еще при людях.

— Однако же милосердие,— довольно решительно заявил дон Иносенсио,— не мешает нам

принимать меры предосторожности против дурных людей, а речь идет именно об этом. Раз уж в

злосчастной Орбахосе наблюдается такой упадок стойкости и мужества, раз уж этот город, по-

видимому, готов позволить, чтобы ему плюнула в глаза кучка солдат с капралом во главе, то мы

должны объединиться, чтобы как-нибудь себя защитить.

— Я буду защищаться, как могу,— сказала донья Перфекта покорным голосом, скрестив на груди

руки.— Да будет воля божья!

— Столько шума из-за пустяков... Клянусь жизнью матери... В этом доме все какие-то ошалелые!..

— воскликнул Кабальюко полусерьезно, полушутливо.— Можно подумать, что этот самый дон

Пепито — целая ревизия (читай: дивизия) чертей. Не пугайтесь, моя добрая сеньора; мой

племянничек Хуан — ему всего тринадцать лет — будет охранять дом, и посмотрим, кто одолеет,

ваш племянник или мой.

— Мы отлично знаем цену твоему хвастовству и бахвальству,—ответила хозяйка.—Бедный

Рамос, ты хочешь выставить себя героем, а ведь на поверку-то оказалось, что ты ни на что не

годен. Рамос слегка побледнел и бросил на сеньору странный взгляд, полный страха, ярости и

преклонения.

329

— Да, сударь, не смотри на меня так. Ты знаешь, я не боюсь хвастунов. Хочешь, я скажу прямо?

Ты трус.

Рамос ерзал на стуле, словно его кололи булавками. Он с шумом, как лошадь, раздувал ноздри,

втягивал и выдыхал воздух. В его огромном теле, стремясь вырваться наружу и уничтожить все на

своем пути, кипела буря варварских страстей. С трудом пробормотав несколько слов, глотая слоги

и запинаясь, он поднялся и прогрохотал:

— Я отрежу голову сеньору Рею!

— Какая нелепость! Ты не только трус, но и грубая скотина к тому же,— заявила, побледнев,

донья Перфекта.— Как ты можешь говорить об убийстве, зная, что я не хочу, чтобы убивали кого

бы то ни было, тем более моего племянника, которого я люблю, несмотря на все его дурные

поступки?

— Убийство! Какое варварство! — возмущенно воскликнул дон Иносенсио.— Он сошел с ума.

— Убить,— да одна мысль об убийстве приводит меня в ужас, Кабальюко,— заметила кротко

сеньора, закрывая глаза.— Бедняга! Как только ты захотел показать свою доблесть, ты завыл, как

свирепый волк. Ушел бы ты лучше, Рамос. Я тебя просто боюсь.

— Но разве вы, сеньора, не говорили, что боитесь? Разве вы не говорили, что на ваш дом могут

напасть, что вашу дочку могут украсть?

— Да, этого я опасаюсь.

— И напасть на вас собирается всего один человек,— презрительно бросил Рамос, снова

усаживаясь.— Напасть на вас собирается дон Пепе Никудышный со своей математикой. Я

неправильно сказал, что пришибу его. Этакое чучело нужно схватить за ухо да бросить в реку —

пусть себе помокнет.

— Да, теперь ты можешь смеяться, скотина. Но ведь не один мой племянник собирается

совершить все эти беззакония, о которых ты говоришь и которых я боюсь. Если бы он был один, я

бы ничего не опасалась. Я бы велела Либраде стать у двери с веником — и все... Но он не один,

нет.

— А кто же еще?..

— Притворяйся! Разве ты не знаешь, что мой племянник и генерал, командующий этими

проклятыми войсками, вступили в коалицию?..

— Коалицию? — воскликнул Кабальюко. Было видно, что он не понимает этого слова.

— Снюхались они,— уточнил Ликурго.— Вступить в кавалицию — это значит снюхаться. Я сразу

смекнул, к чему клонит сеньора.

330

— Все дело сводится к тому, что генерал и офицеры — запанибрата с доном Хосе, что он захочет,

то солдатня и сделает; а солдатня непременно станет чинить здесь суд и расправу — это ведь ее

ремесло.

— И у нас нет алькальда, чтобы защитить нас.

— И судьи нет.

— И губернатора нет. Наша жизнь в руках этих подлых людишек.

— Вчера,— начал Старикан,— солдаты обманом увели младшую дочку Хулиана, и бедняжка

боялась вернуться домой; ее нашли у старого родника: она была босая и плакала, собирая черепки

кувшина.

— А вы слышали, что случилось с доном Грегорио Паломеке, писцом в местечке Наарильа-Альта?

Эти мошенники забрали у бедняги все деньги, какие были в доме. А когда пришли жаловаться к

генералу, он сказал, что все враки.

— Ну и злодеи, таких злодеев свет не видывал,— возмутился Старикан.— Я вам говорю,— еще

немного, и я уйду в отряд Асеро!..

— А что слышно о Франсиско Асеро? — задумчиво спросила донья Перфекта.— Мне бы очень не

хотелось, чтобы с ним стряслась какая-нибудь беда. Скажите-ка, дон Иносенсио, Франсиско

Асеро, случайно, не в Орбахосе родился?

— Нет, и он и его брат из Вильяхуана.

— Жаль, что не в Орбахосе. Плохо приходится нашему бедному городу. А вы не знаете, давал ли

Франсиско Асеро слово губернатору, что он не будет мешать бедным солдатикам похищать

девушек, совершать всякие святотатства и разные гнусные подлости?

Кабальюко вскочил. Это уже был не булавочный укол, а жестокий сабельный удар. С красным

лицом, с глазами, мечущими огонь, он вскричал:

— Я дал слово губернатору, потому что губернатор говорил, что они пришли с хорошими

намерениями!

— Не кричи, дикарь! Говори, как люди говорят, и мы будем тебя слушать.

— Я ему обещал, что никто не будет собирать мятежные отряды на территории Орбахосы, ни я

сам, ни мои друзья... А тем, кто хотел бунтовать, потому что военный зуд не давал им покоя, я

говорил: «Отправляйтесь с Асеро, а мы здесь с места не сдвинемся...» Но со мною много честных

ребят, да, сеньора; народ надежный, да, сеньора; и храбрый, да, сеньора. Они разбросаны по

хуторам и деревням, по предместьям и горам, и каждый сидит у себя дома, понимаете? А когда я

им скажу полслова или

331

даже четверть слова, понимаете? Они сразу снимут с гвоздя ружья — понимаете? — и поскачут

или побегут, куда я прикажу. И нечего мне зубы заговаривать — я дал слово, потому что дал, а

коли я не бунтую, так это потому, что не хочу, а если захочу, чтобы у нас были отряды, так они у

нас будут, а если не захочу — так их не будет, потому что я — такой же, каким был всегда, это

всем хорошо известно. И я опять скажу, нечего мне зубы заговаривать,— правильно? И нечего

мне говорить все наоборот,— правильно? А если кто хочет, чтобы я бунтовал, пусть он мне это

скажет во весь голос,— правильно? Потому что для этого бог дал нам язык, чтобы говорить. Вы,

сеньора, хорошо знаете, кто я такой, и я тоже знаю, что я вас должен за все благодарить — и за

рубашку, которая на мне надета, и за хлеб, который я ем, и за первую горошину, которую я стал

сосать, когда меня от груди отняли, и за гроб, в котором схоронили моего отца, когда он помер, и

за врача, и за лекарство, которым вы лечили меня, когда я хворал; вы, сеньора, хорошо знаете, что,

коли вы мне скажете: «Кабальюко, разбей себе голову», я пойду вон в тот угол и разобью себе

башку об стену; вы, сеньора, хорошо знаете, что, коли вы скажете, что сейчас день, я, хотя и вижу,

что ночь, порешу, что я ошибся, что сейчас стоит ясный день; вы, сеньора, хорошо знаете, что для

меня вы и ваше имущество — выше жизни и что, если я увижу, как на моих глазах вас тронет

комар, я ему прощу только потому, что он комар; вы, сеньора, хорошо знаете, что я люблю вас

больше всего на свете... Да такому человеку, как я, только и нужно сказать: «Кабальюко, чертов

сын, сделай так или этак»,— и хватит всякой ритолики, хватит все выворачивать шиворот-

навыворот, хватит проповеди читать, да иголками колоть, да щипать попусту.

— Ну, довольно, брат, успокойся,— добродушно сказала донья Перфекта.— Ты прямо задохнулся,

как те республиканские ораторы, которые здесь проповедовали свободную религию, свободную

любовь и еще много чего свободного... Принесите ему стакан воды.

Кабальюко свернул платок в виде валика, плотного жгута или скорее мячика и провел им по

широкому лбу и затылку, орошенным крупными каплями пота. Ему подали стакан воды, и сеньор

каноник, с кротостью, которая так превосходно шла к его священническому сану, взял стакан из

рук горничной, отдал Кабальюко и держал поднос, пока тот пил. Вода струилась в глотку

Кабальюко со звонким журчанием.

— Теперь принеси и мне стакан, Либрада,— сказал дон Иносенсио.— У меня тоже словно огонь

внутри!

332

ГЛАВА XXII

ПРОСНИСЬ!

— Что касается участия в отрядах мятежников,— сказала донья Перфекта, когда Кабальюко и

священник напились воды,— я посоветую тебе делать только то, что велит совесть.

— Я не разбираюсь в этих велениях! — закричал Рамос.— Я сделаю то, что будет угодно сеньоре.

— Так я тебе ничего не буду советовать в этом деле — оно слишком серьезно,— ответила она с

осмотрительностью и учтивостью, которые так ей шли.— Это дело очень серьезное, крайне

серьезное. Я не могу ничего тебе посоветовать.

— Но ваше мнение...

— Мое мнение таково: открой глаза и увидишь, прочисти уши и услышишь... Спроси у своего

сердца... Я верю, что у тебя большое сердце... Спроси у этого судьи, у этого советника, который

столько знает, и сделай то, что он тебе прикажет.

Кабальюко стал размышлять; он думал, насколько может думать сабля в руках воина.

— Мы, жители Наарилья-Альты,— сказал Старикан,— вчера подсчитали, сколько нас, и оказалось

тринадцать человек, готовых на любое, самое трудное дельце... Но мы побоялись, что сеньора

рассердится, и ничего не стали делать. Ведь уже пора овец стричь.

— О стрижке не беспокойся,— прервала его донья Перфекта.— Время терпит.

— Двое моих ребятишек,— вступил в разговор Ликурго,— вчера поругались, потому что один

хотел идти к Франсиско Асеро, а другой нет. Я им и говорю: «Спокойнее, детки, все устроится.

Подождите, и у нас не хуже хлеб пекут, чем в других местах».

— Вчера вечером Роке Пелосмалос говорит мне,— заявил дядя Пасоларго,— что, как только

сеньор Рамос промолвит словечко, все будут тут как тут, с ружьями наготове. Жалко, что оба

брата Бургильос отправились на пашню в Лугарнобле.

— Поезжайте и отыщите их,— воскликнула хозяйка дома.— Лукас, дай-ка лошадь дяде

Пасоларго.

— Если мне прикажут сеньора и сеньор Рамос,— сказал Фраскито Гонсалес,— я отправлюсь в

Вильяорренду и узнаю, не пойдут ли еще лесничий Робустино и его брат Педро...

— Неплохая мысль. По-моему, Робустино не решается показаться в Орбахосе, потому что никак

не расплатится со мной. Можешь передать, что я ему прощаю его шесть с половиной дуро долга...

Эти бедняки, которые умеют так великодушно жертво-

333

вать собой за благую идею, довольствуются такой малостью... Не так ли, дон Иносенсио?

— Наш добрый друг Рамос,— ответил каноник,— говорит, что его друзья недовольны им из-за его

бездействия; но как только они увидят, что он настроен решительно, у каждого на поясе появится

патронташ.

— Как? Ты решил выйти на бой? — обратилась сеньора к Рамосу.— Я тебе этого не советовала;

если ты этим делом займешься, так по своей доброй воле. И дон Иносенсио, должно быть, не

говорил тебе ничего подобного. Но раз ты так решил, у тебя, должно быть, есть на то свои

резоны... А ну-ка, Кристобаль, хочешь поужинать? Хочешь съесть чего-нибудь? Ну, говори по

правде...

— Что касается моего совета сеньору Рамосу, чтобы он готовился к бою,— сказал дон Иносенсио,

смотря поверх очков,— то сеньора права. Я, как священник, не могу давать таких советов. Знаю,

что некоторые священники дают подобные советы и даже сами берутся за оружие; но мне это

кажется неуместным, очень неуместным, и я не стану им подражать. Я настолько щепетилен, что

никогда не решусь сказать сеньору Рамосу ни одного слова по такому щекотливому вопросу:

нужно ли выступить с оружием в руках. Знаю, что Орбахоса этого желает; знаю, что его будут

благословлять за это все жители нашего благородного города; знаю, что здесь у нас могут быть

совершены подвиги, достойные того, чтобы войти в историю; однако да будет мне позволено

благоразумно промолчать.

— Очень хорошо сказано,— добавила донья Перфекта.— Мне не нравится, когда священники

вмешиваются в подобные дела. Вот так и должен себя вести просвещенный клирик. Впрочем, вам

хорошо известно, что в особо серьезных обстоятельствах, например, когда подвергаются

опасности родина и вера, священники с полным правом могут призывать народ к битве или даже

участвовать в ней. Ведь если сам бог участвовал в ряде знаменитых сражений, в образе ангелов

или святых, то его служителям, конечно, это не заказано. Разве мало епископов выступало во

главе кастильских войск во время войн против неверных?

— Очень много, и некоторые из них были славными воинами. Но теперь не такие времена,

сеньора. Правда, вглядевшись повнимательнее, мы увидим, что сейчас вера подвергается еще

большей опасности, чем прежде... Ведь что такое войска, расположившиеся в нашем городе и в

близлежащих селениях? Что они такое? Разве это не подлое орудие, которым пользуются для

своих коварных замыслов и для уничтожения веры безбожники и протестанты, наводняющие

Мадрид?.. Мы все это знаем. В этом центре продаж-

334

ности, разврата, презрения к религии и неверия кучка дурных людей, подкупленных чужеземным

золотом, прилагает все усилия, чтобы уничтожить семена веры в нашей Испании... Да что вы

думаете? Они разрешают нам служить обедню, а вам — слушать ее только потому, что у них еще

осталась какая-то капля стыда, страха... Но в один прекрасный день... Впрочем, я, со своей

стороны, спокоен. Меня ведь не смущают светские, мирские интересы. Это хорошо известно вам,

сеньора донья Перфекта, и хорошо известно всем, кто меня знает. Я спокоен и не боюсь победы

злодеев. Я прекрасно знаю, что нас ожидают кошмарные дни; что жизнь всех нас — всех, носящих

облачение священника,— висит на волоске, потому что в Испании, можете в этом не сомневаться,

случится то же, что случилось во Франции во время французской революции, когда в один день

погибли тысячи самых набожных священников... Но я не печалюсь. Когда дадут сигнал казни, я

подставлю свою шею под нож; я прожил уже достаточно. На что я нужен? Ни на что.

— Пусть меня сожрут собаки,— закричал Старикан, показывая кулак, крепкий и твердый, точно

молоток,— если мы не покончим скоро со всей этой сволочью.

— Говорят, на будущей неделе начнут ломать собор,— заявил Фраскито.

— Думаю, что они будут ломать его кирками и молотами,— улыбаясь, возразил каноник.— Но

есть мастера, у которых нет этих орудий и которые тем не менее строят скорее, чем они

разрушают. Вам хорошо известно, что, согласно благочестивым преданиям, наша замечательная

часовня Саграрио была разрушена маврами за месяц, а потом ангелы восстановили ее в одну

ночь... Пусть их, пусть сносят...

— В Мадриде, как нам рассказывал наарильский священник,— вмешался Старикан,— осталось

уже так мало церквей, что некоторые священники служат обедню посреди улицы; но их избивают,

оскорбляют, плюют им в лицо, и многие не хотят служить.

— К счастью, у нас, дети мои,— провозгласил дон Иносенсио,— еще не было подобных сцен!

Почему? Потому что они знают, что вы за люди; знают о вашей пылкой набожности и о вашем

мужестве. Не завидую тому, кто первый попытается оскорбить наших священников и нашу веру...

Но ясно тем не менее, что, если их вовремя не остановить, они такого натворят... Бедная Испания

— святая, смиренная, добрая! Кто мог бы сказать, что они дойдут до таких крайностей!.. Но я

уверен, что нечестивость не восторжествует — нет, нет. Есть еще храбрые люди, есть еще люди

прежней закалки — не правда ли, сеньор Рамос?

— Есть еще, есть,— ответил тот.

335

— Я глубоко верю в то, что святая вера победит. Кто-нибудь выступит в ее защиту. Не одни, так

другие. Кто-нибудь добьется победы, а вместе с ней — вечной славы. Злые люди погибнут — не

сегодня, так завтра. Тот, кто идет против святой веры, падет, падет непременно. Тем или иным

путем — но падет. Его не спасут ни хитрость, ни козни, ни уловки. Господняя десница занесена

над ним, и она не замедлит нанести удар. Будем сострадать ему, пожелаем ему раскаяться... А что

касается вас, дети мои, не ждите, чтобы я сказал вам хоть слово о том пути, на который вы,

несомненно, станете. Знаю, что вы добры; знаю, что ваша благородная, великодушная решимость

и благородная цель, которую вы перед собой ставите, снимут с вас темное пятно — грех пролития

крови; знаю, что бог вас благословит, что ваша победа, так же как и ваша смерть, возвысят вас в

глазах людей и в глазах господа; знаю, что вы достойны восхвалений, похвал и всяческих

почестей; но, несмотря на это, дети мои, из моих уст вы не услышите призыва к битве. Я никогда

этого не делал и никогда не сделаю. Поступайте, как велит вам порыв вашего благородного

сердца. Если оно велит вам оставаться дома, оставайтесь дома; если оно прикажет вам идти на

бой, идите — в добрый час. Я примирюсь с тем, что буду мучеником и склоню выю перед

палачом, если эти подлые войска останутся здесь дольше. Но если рыцарский, страстный и

благочестивый порыв сыновей Орбахосы будет способствовать великому делу искоренения зла в

моем отечестве, я сочту себя самым счастливым человеком только потому, что я ваш

соотечественник, и вся моя жизнь, полная трудов, покаяния и смирения, покажется мне менее

достойной вечного блаженства, чем один день ваших геройских деяний.

— Лучше не скажешь! — воскликнула донья Перфекта в восхищении.

Кабальюко сидел в своем кресле, наклонившись вперед, положив локти на колени. Когда каноник

закончил, Кабальюко схватил его за руку и страстно поцеловал ее.

— Лучшего человека нет на свете,— сказал дядюшка Ликурго, утирая слезу или делая вид, что

утирает.

— Да здравствует сеньор исповедник! — вскричал Фраскито Гонсалес, вскочив со стула и

подбросив шляпу под потолок.

— Тише,— успокоила всех донья Перфекта.— Сядь, Фраскито. Шума от тебя много, а толку

никакого!

— Господь вас благослови, до чего же вы прекрасно говорите! — воскликнул восторженно

Кристобаль.— Какие вы оба замечательные люди! Пока вы живы — никого больше не нужно...

Всем бы в Испании быть такими... Да только кто же может быть таким, если везде одно

надувательство? Мадрид — столица, он

336

нами правит, там законы пишутся — а ведь там одно воровство и притворство. Бедная наша вера,

как ей от них достается!.. Везде грех... Сеньора донья Перфекта, сеньор дон Иносенсио, клянусь

душой моего отца, душой деда, спасением собственной души — клянусь, что я готов умереть.

— Умереть?!

— Пусть меня убьют эти собаки, эти разбойники, пусть они убьют меня... Я не могу их стереть в

порошок, я слишком слаб.

— Рамос, ты могуч,— возразила сеньора.

— Я-то могуч?.. Сердцем я, может быть, и могуч, но где моя кавалерия, мои крепости, моя

артиллерия?

— Рамос,— сказала донья Перфекта, улыбаясь,— я бы не стала беспокоиться об этом. Разве у

врага нет того, что нужно тебе?

— Есть.

— Так отними у него...

— Мы у него отнимем, да, сеньора. А когда я говорю, что мы отнимем...

— Дорогой Рамос,— прервал его дон Иносенсио.— Вашему положению можно просто

позавидовать... Выделиться, подняться над жалкой толпой, стать наравне с величайшими героями

мира... Гордиться тем, что вашу руку направляет десница господня!.. О, какое величие, какая

честь! Друг мой, я вам не льщу. Какая осанка, какое благородство... вы — бравый молодец... Нет!

Люди такой закалки не могут умирать, их сопровождает милость господня, и вражеские пули и

сталь не трогают их... Не смеют... Как могут коснуться их пули, вылетающие из ружей еретиков,

как может коснуться их сталь, которую держат руки еретиков?.. Дорогой Кабальюко, когда я

смотрю на вас, когда я вижу вашу отвагу, ваше рыцарство, я невольно вспоминаю слова романса о

завоевании Трапезундской империи:

Доблестный Роланд явился

в латах и в броне надежной,

на коне своем могучем —

знаменитом Бриадоре.

Меч могучий Дурлиндана

на бедре его геройском,

и копье его, как мачта...

На руке же — щит тяжелый...

Видно даже сквозь забрало,

как его сверкают очи,

а копье его дрожит,

как тростник прибрежный тонкий,

он надменно угрожает

неприятельскому войску.

337

— Прекрасно! — взвизгнул Ликурго, хлопая в ладоши,— А я скажу, как дон Реньяльдос:

Тот, кто хочет жить на свете,

пусть Реньяльдоса не тронет.

Кто его не побоится,

тот ответит головою;

от моей никто десницы

целым ускользнуть не может —

разрублю в куски безумца

иль подвергну каре строгой.

— Рамос, ты, наверное, хочешь ужинать, перекусить немного, правда? — спросила сеньора.

— Нет, нет,— ответил кентавр,— дайте мне, если уж на то пошло, тарелку пороха.

Произнеся эти слова, он шумно расхохотался, прошелся несколько раз по комнате и, устремив

глаза на донью Перфекту, оглушающе загремел:

— Я хочу сказать, что больше нечего говорить. Да здравствует Орбахоса, смерть Мадриду!

И он ударил кулаком по столу с такой силой, что пол задрожал.

— Вот это мощь! — прошептал дон Иносенсио.

— Ну, знаешь, у тебя и кулаки...

Все смотрели на стол, который раскололся надвое.

Потом все взгляды обратились на неоценимый предмет все общего восхищения — на Реньяльдоса,

то бишь Кабальюко. Несомненно, в его диком, но красивом лице, странно, по-кошачьи,

блестевших зеленых глазах, черных волосах, атлетическом сложении было какое-то скрытое

величие, заставлявшее почему-то вспомнить о подвигах великих племен, которые когда-то

господствовали над миром. Но в целом его облик говорил о плачевном вырождении, и трудно

было найти в его нынешней неотесанной грубости след благородных, героических черт его

предков. Он походил на великих людей, описанных доном Каетано, столько же, сколько мул

походит на благородного коня.

ГЛАВА XXIII

ТАЙНА

Беседа продолжалась еще довольно долго, но мы не будем передавать ее целиком, поскольку и без

того наше изложение не утратит своей ясности. Наконец все ушли; последним, как обычно,

остался дон Иносенсио. Донья Перфекта и священник не успели

338

обменяться и двумя словами, как в гостиную вошла пожилая экономка, пользовавшаяся большим

доверием хозяйки, ее правая рука. Донья Перфекта, видя тревогу и смущение, написанные на лице

экономки, тоже преисполнилась смятения, предположив, что в доме что-то неладно.

— Нигде не могу найти сеньориту,— ответила экономка на вопрос хозяйки.

— Иисусе! Росарио!.. Где моя дочь?

— Спаси меня, богоматерь-заступница! — воскликнул исповедник и схватил шляпу, готовый

следовать за сеньорой куда угодно.

— Ищите ее хорошенько... Но разве она не была с тобой в комнате?

— Да, сеньора,— ответила старуха, дрожа,— но нечистый меня попутал, и я заснула.

— Будь проклят твой сон!.. Иисусе! Что же это такое? Росарио, Росарио!.. Либрада!

Поднялись по лестнице, спустились, опять поднялись, опять спустились, осмотрели со светом все

комнаты. И вот, наконец, на лестнице послышался торжественный голос исповедника:

— Здесь, здесь! Нашлась.

Через минуту мать и дочь стояли лицом к лицу в галерее.

— Ты где была? — сурово спросила донья Перфекта, испытующе глядя на дочь.

— В саду,— прошептала девушка, чуть живая от испуга.

— В саду в этот час? Росарио!..

— Мне было жарко, я подошла к окну; у меня упал платок, я пошла его искать.

— А почему ты не послала Либраду искать платок?.. Либрада!.. Где эта девчонка? Тоже уснула?

Появилась Либрада. Ее бледное лицо выражало замешательство и испуг, словно она совершила

какой-то тяжкий проступок.

— Что же это такое? Где ты была? — в страшном гневе спросила донья Перфекта.

— Да я, сеньора... Я пошла за бельем в комнату, в ту, что выходит на улицу... И заснула.

— Все у нас сегодня спят. А мне кажется, что кому-то из вас завтра не придется спать в моем

доме. Росарио, можешь идти.

Понимая, что нужно действовать быстро и решительно, хозяйка и священник начали свое

расследование без малейшего промедления. Для выяснения истины были, с чрезвычайным

умением, пущены в ход расспросы, угрозы, просьбы, обещания. Старая экономка оказалась ни в

чем не повинной, зато Либрада,

339

плача и вздыхая, начистоту призналась во всех своих плутнях.

Изложим кратко содержание ее рассказа.

Спустя некоторое время после того, как сеньор Пинсон поселился в этом доме, он стал ухаживать

за сеньоритой Росарио. Он дал Либраде денег, по ее словам, для того, чтобы она передавала

различные поручения и любовные записки. Сеньорита не проявила никакого гнева — скорее, была

довольна; таким образом прошло несколько дней. И вот сегодня вечером Росарио и сеньор Пинсон

сговорились встретиться и поговорить через окно комнаты Пинсона, выходящее в сад. Они

рассказали о своем намерении служанке, а та за соответствующую мзду, тут же ей врученную,

вызвалась им помочь. Договорились, что Пинсон выйдет из дома в обычный час, тайно вернется к

девяти часам в свою комнату, тайно же уйдет из дома и затем, как всегда, вернется уже открыто. В

результате его нельзя будет ни в чем заподозрить.

Либрада дождалась Пинсона. Он вошел, закутавшись до ушей в плащ и не говоря ни слова. В свою

комнату Пинсон зашел как раз к моменту, когда сеньорита спустилась в сад. Либрада не

присутствовала при свидании — все это время она сторожила в галерее, чтобы предупредить

Пинсона в случае малейшей опасности; через час он вышел, так же как и вошел, закутавшись в

плащ до ушей и не говоря ни слова.

Когда несчастная закончила свое признание, дон Иносенсио спросил ее:

— А ты уверена, что входил и выходил именно сеньор Пинсон?

Обвиняемая ничего не ответила; на лице ее отразилось крайнее замешательство.

Донья Перфекта позеленела от гнева:

— Ты его видела в лицо?

— Но кто же это мог быть, как не он? — возразила девушка.— По-моему, это наверняка был он...

Он прямо пошел в свою комнату... Он очень хорошо знал дорогу.

— Странно,— сказал священник.— Он ведь живет здесь же, зачем ему нужны были эти увертки?

Он мог сказаться больным и остаться дома... Не правда ли, сеньора?

— Либрада! — в страшной злобе воскликнула донья Перфекта.— Богом тебе клянусь, что ты

пойдешь на каторгу.

Она сжала руки с такой силой, что чуть не поранила себя до крови собственными ногтями.

— Дон Иносенсио,—добавила она.—Умрем... Нам осталось только умереть.

И она разразилась безутешными рыданиями.

340

— Будьте мужественны, сеньора,— взволнованно произнес священник,— будьте мужественны...

Сейчас необходимы большая твердость, спокойствие и великое сердце.

— Мое сердце — необъятно,— рыдая, заявила сеньора де Полентинос.

— Мое невелико. Но мы еще посмотрим.

ГЛАВА XXIV

П Р И З Н А Н И Е

Между тем Росарио, чувствуя, как душа ее разрывается на части, не в силах плакать, не в силах

успокоиться, с сердцем, пронзенным острой болью, словно холодным копьем, с бешено

мятущимися мыслями, переходившими от мира к богу и от бога к миру, оглушенная и

полуобезумевшая, босая, стояла поздно ночью на коленях у себя в комнате на голом полу,

скрестив руки, прижавшись пылающим виском к краю кровати, в темноте, в одиночестве, в

безмолвии. Она боялась пошевелиться, чтобы не привлечь внимания матери, которая спала — или

делала вид, что спала,— в соседней комнате. Несчастная Росарио шептала, обращаясь к небесам:

— Господи боже мой, почему раньше я не умела говорить неправду, а теперь умею? Почему

раньше я не умела притворяться, а теперь притворяюсь? Или я низкая, лживая?.. Или то, что я

теперь чувствую, то, что со мной происходит,— это падение? Или я пала так, что уже не смогу

подняться?.. Разве я больше не добрая и не честная?.. Я сама себя не узнаю. Я ли это, или на моем

месте сейчас кто-то другой?.. Сколько ужасов, и всего за несколько дней! Сколько разных чувств!

Сердце не вынесет таких страданий. Господи боже мой! Ты слышишь меня, или мне суждено

вечно молиться и не быть услышанной?.. Я ведь хорошая — никто меня не убедит в том, что я

нехорошая... Если я люблю, бесконечно люблю — разве это дурно?.. Нет, нет... Я хуже всех на

свете. Какая-то гигантская змея вонзает жало мне в сердце, отравляет его... Почему ты не убьешь

меня, господи? Почему ты меня не бросишь в ад — навсегда? Это ужасно, но я признаюсь в этом,

я признаюсь в этом сейчас, когда я наедине с богом, который меня слышит, и я признаюсь в этом

священнику, на исповеди. Я ненавижу свою мать. Почему же, почему? Не могу объяснить. Он не

сказал мне ни одного дурного слова о моей матери. Не знаю, как это случилось... Какая я плохая!

Нечистая сила овладела мною. Господь, приди ко мне на помощь: сама я никак не могу справиться

с собой... Какая-то ужасная сила гонит

341

меня из этого дома... Мне хочется скрыться, убежать. Если он не увезет меня с собой, я поползу за

ним по дороге... Что это за божественная радость в моей груди, которая сливается с горьким

страданием? Господи боже, отец мой, просвети меня! Я ведь хочу только любить. Я не создана для

той злобы, которая меня пожирает, для того, чтобы притворяться, скрываться, обманывать. Завтра

же я выйду на улицу, стану посередине и буду кричать. И если кто-нибудь подойдет, я скажу:

«Люблю», «Ненавижу»... Хоть сердце облегчу... Какое было бы счастье, если бы всех можно было

примирить, всех любить и уважать. Помоги мне, пресвятая дева!.. Опять эта ужасная мысль. Не

хочу так думать — а думаю. Не хочу так чувствовать — и чувствую. Ах, к чему себя обманывать?

Я не могу избавиться от этой мысли, даже заглушить ее не могу... Так я хочу хотя бы признаться в

ней и признаюсь тебе: «Господи, я ненавижу свою мать!»

Наконец она забылась лихорадочным сном. Но воображение воспроизводило все, что случилось с

ней в этот вечер, искажая образы, но не меняя сущности. Росарио услышала, как часы на соборе

пробили девять. Сердце ее радостно забилось, когда старая экономка заснула блаженным сном;

стараясь не шуметь, девушка медленно вышла из комнаты; она осторожно спускалась по лестнице

и ставила ногу на ступеньку, только будучи вполне уверенной, что не произведет ни малейшего

шороха. Вот она прошла через комнату прислуги и кухню, вышла в сад; в саду она на минуту

задержалась и глянула на небо, усыпанное звездами. Ветер утих. Ничто не нарушало глубокого

покоя ночи. Казалось, в ней прячется какое-то молчаливое существо, следящее за девушкой с

неотступным вниманием немигающими глазами, настороженно подслушивающее все ее тайны...

Ночь наблюдала...

Росарио подошла к застекленной двери столовой и осторожно заглянула внутрь, держась на

некотором расстоянии, опасаясь, как бы ее не заметили находящиеся в комнате. При свете лампы

она видела мать, стоявшую к ней спиной. Исповедник сидел по правую руку от матери; его

профиль был странным образом искажен, его нос вырос и стал похожим на клюв невиданной

птицы, а вся его фигура превратилась в горбатую тень, черную и густую, с выступающими тут и

там острыми углами, смешную, беспокойную и худую. Напротив находился Кабальюко, больше

похожий на дракона, чем на человека... Росарио видела его зеленые глаза — два больших фонаря с

выпуклыми стеклами. Блеск глаз и могучая фигура этого дикаря внушали ей страх. Ликурго и трое

остальных выглядели смешными и странными куклами. Она уже где-то видела — ну конечно, у

глиняных болванчиков на ярмарках—эти же дурацкие ухмылки, эти грубые лица и этот бес-

342

смысленный взгляд. Дракон размахивал руками, словно крыльями ветряной мельницы, и ворочал

из стороны в сторону своими круглыми зелеными светящимися глазами, так похожими на шары,

выставляемые в окнах аптек. Его взгляд ослеплял. Беседа, по-видимому, была интересной.

Исповедник тоже размахивал крыльями — тщеславная птица, которая хотела бы летать, да не

могла. Его клюв удлинялся и изгибался, перья топорщились от ужаса; успокоившись, он прятал

лысую голову под крыло и сжимался в комочек. А глиняные марионетки внезапно начинали

двигаться, желая стать людьми; Фраскито Гонсалес очень старался казаться настоящим мужчиной.

Росарио чувствовала необъяснимую робость при виде этого сборища. Она отошла от двери и

осторожными шагами двинулась дальше, оглядываясь по сторонам — не наблюдают ли за ней.

Она никого не видела, а ей казалось, будто миллион глаз следит за ней... Однако ее страхи и

робость внезапно рассеялись. В окне комнаты, где жил сеньор Пинсон, появился человек в

голубом; на его одежде, словно ряд огоньков, блестели пуговицы. Она подошла. В тот же миг она

почувствовала, как чьи-то руки, с военными нашивками на рукавах, подняли ее, словно перышко,

и быстро перенесли в комнату. Все перемешалось. Раздался какой-то треск и короткий удар,

потрясший весь дом. Ни она, ни он не знали причины этого шума. Оба вздрогнули. То был

момент, когда дракон разбил стол в столовой.

Г Л А В А XXV

НЕПРЕДВИДЕННЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ.—

ВРЕМЕННОЕ ЗАМЕШАТЕЛЬСТВО

Место действия меняется. Перед нами красивая, светлая, скромная, веселая, уютная, удивительно

чистая комната. Тонкая тростниковая циновка покрывает пол, белые стены украшены

прекрасными гравюрами, изображающими святых, и статуэтками сомнительного художественного

достоинства. Старинная мебель красного дерева блестит — ее протирают каждую субботу,— а на

алтаре, рядом со статуей богоматери, которой поклоняются в этом доме, пышно разодетой в

голубые и серебряные одежды, стоит бесчисленное множество изящных безделушек, как

священных, так и мирских. Здесь имеются и картинки, вышитые бисером, плошки со святой

водой, подставки для часов с агнцем божьим, кудрявый пальмовый лист, оставшийся после

вербного воскресенья, и немало ваз с тряпичными розами. В громадном дубовом шкафу —

хорошо подобранная библиотека: там вы найдете эпикурейца и

343

сибарита Горация рядом с нежным Вергилием, в стихах которого рассказывается о том, как

дрожит и тает сердце пылающей Дидоны; носатого Овидия, столь же возвышенного, сколь

непристойного и льстивого, рядом с Марциалом, дерзким и хитроумным бездельником;

страстного Тибулла рядом с великим Цицероном; сурового Тита Ливия рядом с ужасным Тацитом,

палачом Цезарей; пантеиста Лукреция; Ювенала с его смертоносным пером; Плавта, сочинявшего

лучшие комедии древности, крутя мельничный жернов; Сенеку, философа, о котором говорится,

что лучшим деянием его жизни была его смерть; ритора Квинтилиана, хитрого Саллюстия,

который так хорошо говорит о добродетели; обоих Плиниев, Светония и Варрона; одним словом,

там — вся римская литература, с момента, когда ее робкое первое слово зародилось в устах Ливия

Андроника, до того как ее последний вздох сорвался с уст Рутилия.

Но занятые беглым описанием предметов, находившихся в комнате, мы не заметили, что в нее

вошли две женщины. Еще очень рано, но в Орбахосе всегда поднимаются с рассветом. Пташки в

клетках поют во все горло; колокола звонят к обедне; козы позвякивают своими веселыми

колокольчиками, подходя к воротам домов и словно прося, чтобы их подоили.

Две сеньоры, которых мы видим в описанной нами комнате, только что вернулись с обедни. Они

одеты в черное, и каждая держит в правой руке маленький молитвенник и четки, обвитые вокруг

пальцев.

— Твой дядя вот-вот должен прийти,— сказала одна,— когда мы ушли, он только начинал

обедню, но он служит быстро и сейчас, должно быть, в ризнице, снимает облачение. Я бы осталась

послушать, как он служит, но сегодня у меня очень много забот.

— Я сегодня слушала только проповедника,— отвечала другая,— а он свои проповеди выпаливает

единым духом; и по-моему, сегодня он не принес мне пользы, потому что у меня было очень

неспокойно на душе, я все думала о страшных делах, которые тут у нас происходят.

— Что поделаешь!.. Нужно потерпеть. Посмотрим, что нам посоветует твой дядя.

— Ах,— воскликнула вторая сеньора с глубоким вздохом,— у меня просто кровь кипит!

— Бог нам поможет.

— Подумать только, чтобы сеньоре, подобной вам, угрожал какой-то негодяй!.. И он все не

унимается... Вчера вечером, сеньора, как вы мне приказали, я вернулась в гостиницу вдовы Куско,

узнать, нет ли чего-нибудь нового. Дон Пепито и бригадир Баталья все время сидят вместе,

совещаются... О Иисусе, господь и

344

повелитель наш!.. совещаются о своих адских планах и пьют одну бутылку за другой. Беспутные

люди, пьяницы. Они, конечно, замышляют какую-то чудовищную подлость. Я вам так

сочувствую... Вчера, когда я была в гостинице, я увидела, что дон Пепито выходит, и пошла за

ним...

— Куда же он отправился?

— В казино, сеньора, в казино,— ответила рассказчица, слегка смутившись.— Потом он вернулся

домой. Ах, как ругал меня дядя за то, что я допоздна занимаюсь этой слежкой... Но что тут

поделаешь?.. Боже мой, Иисусе, помоги мне. Что поделаешь! Когда особа, подобная вам,

оказывается в такой опасности, я прямо из себя выхожу... Да, сеньора, да... Ведь эти бездельники,

чего доброго, нападут на ваш дом и уведут с собой Росарио!

Донья Перфекта, вперив глаза в пол, долго размышляла. Она была бледна, брови ее были

нахмурены. Наконец она сказала:

— Не вижу, как этому можно помешать.

— А я вижу,— живо отозвалась собеседница, которая была племянницей исповедника и матерью

Хасинто.— Есть средство, и очень простое. Я уже предлагала его вам, только вам не нравится. Ах,

сеньора, вы слишком добры. В подобных случаях нужно быть не такой совершенной, оставить в

сторонке щепетильность. Вы думаете, бог прогневается на вас за это?

— Мария Ремедиос,— высокомерно произнесла сеньора,— не говори вздора.

— Вздора?! Вы со своей премудростью ничего не добьетесь от вашего племянничка. А чего

проще-то, что я предлагаю! Для нас нет правосудия, нет защиты — так давайте сами себя

рассудим. Разве у вас в доме не бывает надежных людей, годных на что хочешь? Только позвать

да сказать им: «Смотри, Кабальюко, Пасоларго или еще там кто-нибудь, сегодня же вечером

закутайся как следует, чтобы тебя не узнали, возьми с собой дружка повернее и стань на углу

улицы Санта-Фас. Немного подождите и, когда дон Хосе Рей пойдет по улице Траперия в казино

— потому что он обязательно отправится туда,— понятно? — когда он пойдет, выйдите ему

навстречу и попугайте».

— Мария Ремедиос, не болтай глупостей,— с величественным достоинством заявила донья

Перфекта.

— Только попугать, сеньора; послушайте меня хорошенько — только попугать. Неужели бы я

стала советовать вам совершить преступление?.. Иисусе, отец мой и спаситель! Да стоит мне

только подумать об этом, как меня охватывает ужас — мне кажется, что у меня перед глазами

пляшут кровавые пятна и огненные языки. Ничего подобного, сеньора... Попугать, только

попугать, чтобы этот мошенник знал, что у нас хорошая защита. Он ходит

345

в казино один, совсем один, сеньора, и там сидит со своими дружками, с молодчиками, что ходят с

саблями и в фуражках. И вот представьте себе, что его напугают, а потом ему еще слегка косточки

посчитают,— но, конечно, чтобы не было серьезных повреждений... И тут он или струсит и

сбежит из Орбахосы, или ему придется лечь недели на две в постель. Конечно, нужно им сказать,

чтобы они его как следует попугали. Убивать-то незачем... тут нужно быть поосторожнее, но

накостылять как следует.

— Мария! — гордо сказала донья Перфекта.— Ты не способна мыслить возвышенно, принимать

великие, спасительные решения. То, что ты советуешь,— трусливо и низко.

— Ну ладно, молчу... Бедная я, какая я дура! — проворчала смиренным голосом племянница

исповедника.— Я поберегу пока свои глупости — они еще понадобятся, чтобы утешить вас, когда

вы потеряете дочку.

— Моя дочь!.. Потерять дочь!..— воскликнула донья Перфекта с внезапной яростью.— Стоит мне

только услышать об этом, и я схожу с ума. Нет, у меня ее не отнимут. Если Росарио еще не

гнушается этим беспутным молодцом, то скоро она его возненавидит. Я добьюсь этого. Власть

матери чего-нибудь да стоит... Мы вырвем из ее сердца эту страсть, вернее, каприз, как вырывают

сорную траву. Нет, не может этого быть, Ремедиос. Что бы ни произошло, но этого не будет!

Какие бы гнусные средства ни пустил в ход этот безумец — ничто не поможет ему, я скорее

соглашусь, чтобы с ней произошло самое большое несчастье, даже чтоб она умерла, чем видеть ее

женой моего племянника.

— Скорее пусть умрет и станет добычей червей,— подтвердила Ремедиос, сложив руки, как на

молитве,— чем окажется во власти этого... Ах, сеньора, не обижайтесь, но я должна вам кое-что

сказать. Будет большой слабостью с вашей стороны, если вы уступите только из-за того, что у

Росарито было несколько тайных свиданий с этим нахалом... Ведь позавчерашнее происшествие,

судя по рассказам дяди,— всего-навсего подлая уловка со стороны дона Хосе, который хотел

достигнуть своей цели путем скандала. Так делают многие... Ах, Иисусе! И кто может глядеть на

такого мужчину, разве только священник при отпевании.

— Молчи, молчи,— горячо прервала ее донья Перфекта,— но говори мне о позавчерашнем

происшествии. Какой ужас! Мария Ремедиос... Я понимаю, что гнев может навеки погубить душу.

Но я прямо горю... Я несчастная, видеть все это и не быть мужчиной!.. Но, по правде говоря, у

меня есть еще свои сомнения по поводу того, что произошло позавчера. Либрада клянется и

божится, что выходил именно Пинсон. Дочь отрицает все — а ведь она

346

никогда не лгала! У меня остаются прежние подозрения. Думаю, что Пинсон — мошенник, он

служит ширмой...

— Вот мы и пришли к тому же, о чем прежде говорили: виновник всех этих бед — наш проклятый

математик... Ах, сердце меня не обмануло, когда я увидела его в первый раз... Ну, что же, сеньора,

приготовьтесь к самому худшему, если не хотите позвать Кабальюко и сказать ему: «Кабальюко,

надеюсь...»

— Ты все стоишь на своем, простушка...

— Да! Что я простовата, это мне известно: но раз я больше ни на что не способна — что ж

поделаешь? Я говорю то, что мне приходит в голову, не мудрствуя.

— Все, что ты придумала,— пошло и глупо: дать ему взбучку, напугать его — да это всякому

придет на ум. Недалекая ты, Ремедиос; нужно решать серьезные вопросы, а ты придумываешь

всякие нелепости. Я вижу средство, более достойное благородных и добропорядочных людей.

Поколотить! Что за глупость! А кроме того, я не хочу, чтобы мой племянник получил хотя бы

одну царапину по моему приказанию: нет, никоим образом. Бог накажет его по заслугам, бог все

видит. А наше дело постараться, чтобы воля божья была исполнена: в этих делах нужно искать

причину вещей. А ты не понимаешь причин, Мария Ремедиос... Тебя занимают только мелочи.

— Пусть так,— смиренно сказала племянница дона Иносенсио.— И почему это бог создал меня

такой глупой, что я ничего не смыслю в разных возвышенных вещах!

— Нужно смотреть в самую суть. В самую суть, Ремедиос. Ты еще и сейчас не понимаешь?

— Нет, не понимаю.

— Мой племянник, пойми ты,— это воплощение богохульства, святотатства, безбожия,

демагогии... Ты знаешь, кто такие демагоги?

— Это, по-моему, те, которые сожгли Париж при помощи керосина, разрушают церкви и стреляют

в статуи богородицы... Это-то я понимаю...

— Так вот — мой племянник такой и есть... Ах, если бы он был в Орбахосе один... Но нет, милая

моя, мой племянник, по воле роковой случайности, которая только лишний раз доказывает, что

бог иногда посылает нам испытания, чтобы наказать за грехи, этот племянник воплощает в себе

целую армию, государственную власть, алькальдов и судей; мой племянник — это, Ремедиос...

наша нация в своем официальном виде; вторая нация, нация беспутных людей, управляющих

страной из Мадрида, и обладающая теперь материальной силой; нация кажущаяся, потому что

под-

347

линная нация молчит, страдает и за все расплачивается; нация фальшивая, которая подписывает

декреты, произносит речи и превращает наше правительство, нашу администрацию в сплошной

фарс. Все это и есть мой племянник; приучайся, Ремедиос, смотреть в корень вещей. Мой

племянник — это правительство, генерал, новый алькальд, новый судья; все они

благоприятствуют ему, все они заодно; они неотделимы друг от друга, как ноготь от пальца, это

волки одной стаи... Пойми — нужно защищаться от всех сразу, потому что у них — один за всех,

все за одного. Нужно нападать на всех вместе, а не избивать по одному из-за угла, нападать так,

как нападали наши деды на мавров — на мавров, Ремедиос... Милая моя, пойми; напряги свой

разум, пусть в нем родятся не только пошлые мысли... Возвысься, подумай о высоких вещах,

Ремедиос.

Племянница дона Иносенсио преисполнилась изумления перед подобным величием. Она раскрыла

рот, чтобы как-то ответить на столь глубокомысленную речь, но из уст ее вылетел один лишь

вздох.

— На мавров,— повторила донья Перфекта.— Это все равно что борьба между маврами и

христианами. А ты думала, что если нагнать страху на моего племянника, то этим все

разрешится... Ну и бестолковая же ты! Ты разве не видишь, что его поддерживают друзья? Ты

разве не видишь, что мы отданы на произвол этих негодяев? Не видишь, что любой

лейтенантишка может поджечь наш дом, как ему заблагорассудится?.. Неужели ты этого не

можешь уразуметь? Ты не поняла еще, что нужно смотреть в корень? Ты не видишь чудовищной

силы моего врага, не понимаешь, что это не один человек, а целая секта? Не понимаешь, что мой

племянник — это не просто зло, а всеобщее бедствие. Но против этого бедствия, дорогая

Ремедиос, мы, с благословения божьего, выставим свой батальон: он уничтожит мадридское

адское ополчение. Говорю тебе, что это будет великое и славное дело...

— Хоть бы оно наконец свершилось.

— Ты в этом сомневаешься? Сегодня здесь произойдет нечто ужасное...— нетерпеливо

проговорила сеньора.— Сегодня. Который сейчас час? Семь? Так поздно, и ничего еще не

слышно!..

— Может быть, дядя что-нибудь знает, он уже пришел. Кажется, он поднимается по лестнице?

— Слава богу,— произнесла донья Перфекта, вставая и направляясь навстречу исповеднику.— Он

нам, наверно, расскажет что-нибудь хорошее.

Торопливо вошел дон Иносенсио. Искаженное лицо каноника свидетельствовало о том, что душа

его, посвятившая себя благочестию и занятиям латынью, была не так спокойна, как обычно.

348

— Дурные вести,— сказал он, положив на стул шляпу и развязав шнурки своей мантии.

Донья Перфекта побледнела.

— Идут аресты,— добавил дон Иносенсио, понизив голос, словно под каждым стулом сидело по

солдату.— Несомненно, они подозревают, что здешний люд не собирается терпеть их дурацкие

шуточки, вот они и ходят из дома в дом, хватая всех, кто прославился своей храбростью...

Донья Перфекта упала в кресло и изо всех сил впилась пальцами в его деревянные ручки.

— Но еще нужно, чтобы они позволили себя арестовать,— заметила Ремедиос.

— Многим из них... очень многим,— сказал дон Иносенсио с выражением величайшей похвалы,

обращаясь к сеньоре,— удалось бежать, и они отправились с оружием и лошадьми в

Вильяорренду.

— А Рамос?

— В соборе мне сказали, что именно Рамоса ищут усердпее всего... Ах, боже мой! Хватать

подобным образом несчастных, которые не сделали ничего плохого... Я просто не знаю, как

честные испанцы терпят все это. Сеньора, рассказывая вам об арестах, я забыл сказать, что вам

нужно сейчас же идти домой.

— Иду, сейчас же... Неужели эти бандиты могут устроить обыск в моем доме?

— Возможно. Сеньора, нас постигло горе,— торжественно и взволнованно провозгласил дон

Иносенсио.— Боже, смилуйся над нами.

— У меня дома полдюжины хорошо вооруженных людей,— заявила донья Перфекта, меняясь в

лице.— Неужели их тоже могут арестовать? Какое беззаконие!

— Да, уж, наверно, сеньор Пинсон не упустит случая донести на них. Сеньора, повторяю, нас

постигло горе. Но бог поможет невинным.

— Я ухожу. Не забудьте зайти ко мне.

— Непременно, сеньора, как только закончу урок... Думаю, впрочем, что из-за тревожного

положения в городе никто из учеников сегодня не придет в школу; но, состоится или не состоится

урок, я все равно зайду к вам... Сеньора, не выходите сегодня одна! По улицам бродят эти наглые

бездельники-солдаты, я боюсь за вас... Хасинто, Хасинто!

— Не беспокойтесь, я пойду одна.

— Пусть вас проводит Хасинто,— сказала мать молодого адвоката.— Он, должно быть, уже встал.

349

Послышались торопливые шаги Хасинто; который бегом спускался по лестнице с верхнего этажа.

Лицо его было красно, он тяжело дышал.

— Что случилось? — спросил его дон Иносенсио.

— В доме сестер Троя,— заявил юнец,— в доме этих, как их... значит...

— Ну, говори же, говори.

— Там Кабальюко.

— Где? Наверху? В доме Троя?

— Да... Он говорил со мной с крыши: опасается, что и там до него доберутся.

— Вот скотина!.. Этот кретин наверняка попадется,— воскликнула донья Перфекта, раздраженно

топнув ногой.

— Он хочет спуститься сюда. Просит, чтобы мы его спрятали.

— Здесь?

Дядя и племянница переглянулись.

— Пусть спускается! — резко бросила донья Перфекта.

— Сюда? — спросил дон Иносенсио, скорчив недовольную гримасу.

— Сюда,— ответила донья Перфекта.— Ни в каком другом доме он не будет в большей

безопасности.

— Тут ему в случае надобности легко будет выпрыгнуть из окна моей комнаты,— заметил

Хасинто.

— Ну, если это необходимо...

— Мария Ремедиос,— сказала донья Перфекта,— если его арестуют, все пропало.

— Пусть я дура и простушка,— ответила племянница каноника, положив руку на грудь и

удерживая вздох, который она уже готова была испустить,— но его не арестуют.

Донья Перфекта быстро вышла из комнаты, и вскоре в кресле, на котором обычно сочинял свои

проповеди дон Иносенсио, уже сидел, развалившись, Кабальюко.

Неизвестно, каким образом эти сведения дошли до генерала Батальи, но несомненно, что наш

умный воин знал о перемене настроения в Орбахосе. Поэтому в описываемое утро он приказал

посадить в тюрьму всех тех, кого мы, на нашем языке, богатом терминами, взятыми из эпохи

повстанческой борьбы, называем людьми на примете. Великий Кабальюко спасся чудом,

укрывшись в доме сестер Троя, но, не считая себя там в безопасности, он перешел, как мы видели,

в святой и свободный от подозрений дом доброго каноника.

Вечером войска, занявшие ряд важных пунктов, тщательно проверяли всех, кто входил и выходил

из города, но Рамосу удалось ускользнуть, обойдя все ловушки, если только ему действи-

350

тельно пришлось их обходить. Это вконец взбудоражило население, и множество местных

жителей на хуторах близ Вильяорренды стали готовиться к бунту — делу весьма трудному. По

вечерам они сходились, а днем расставались. Рамос прошелся по окрестностям, собрал людей и

оружие, и так как на территории Вильяхуана-де-Наара действовали летучие отряды, искавшие

братьев Асеро, наш рыцарь в короткое время добился больших успехов. По ночам с величайшим

риском он храбро пробирался в Орбахосу, прокладывая себе путь при помощи хитрости, а

возможно, и подкупа. Его популярность и поддержка, которой он пользовался в городе, до

известной степени охраняли его, и мы, не боясь впасть в ошибку, можем сказать, что войска

разыскивали этого доблестного рыцаря не столь усердно, как других, гораздо менее значительных

представителей местного населения. В Испании, особенно во время войн, которые всегда носят

здесь деморализующий характер, часто имеет место это отвратительное попустительство по

отношению к деятелям крупного масштаба, между тем как мелких людишек безжалостно

преследуют. Итак, пуская в ход свою смелость, подкуп или какое-либо другое средство,

Кабальюко проникал в Орбахосу, набирал в свои отряды все больше и больше народу, накапливал

оружие и деньги. В целях безопасности он не заходил к себе домой; у доньи Перфекты бывал

очень редко — лишь когда приходилось обсуждать какие-либо важные планы — и ужинал обычно

у друзей, чаще всего у какого-нибудь почтенного священника, а главным образом, у дона

Иносенсио, который предоставил ему убежище в то роковое утро.

Между тем Баталья телеграфировал правительству и сообщил, что он раскрыл мятежный заговор

и арестовал его зачинщиков, а те немногие, кому удалось ускользнуть от него, бежали и

рассеялись по окрестностям, подвергаясь активному преследованию наших колонн.

ГЛАВА XXVI

МАРИЯ РЕМЕДИОС

Нет ничего более увлекательного, чем поиски причин интересующих, изумляющих или

смущающих нас событий, и нет ничего более приятного, чем то чувство, которое овладевает нами,

когда мы находим эти причины. Когда мы наблюдаем скрытую или явную борьбу бушующих

страстей и, движимые естественным стремлением к индуктивному исследованию, которое всегда

сопровождает процесс наблюдения, наконец раскрываем тайный источник этой бурной реки, мы

чувствуем приятное удовлетворе-

351

ние, сходное с тем, какое испытывают географы, открывающие новые земли.

И вот сегодня бог даровал нам это удовлетворение, потому что, исследуя закоулки сердец, биение

которых мы с вами подслушали, мы обнаружили факт, несомненно послуживший источником

наиболее важных событий, рассказываемых здесь: страсть, явившуюся первой каплей воды в том

взбудораженном потоке, течение которого мы наблюдаем.

Итак, продолжим наш рассказ. Оставим на время сеньору де Полентинос и не будем думать обо

всем том, что могло с ней случиться в то памятное утро, когда произошел ее долгий разговор с

Марией Ремедиос и когда она, полная тревоги, вернулась домой, где ей пришлось выслушивать

извинения и вежливые заверения сеньора Пинсона, который клялся, что, пока он жив, ее дом не

подвергнется обыску. Донья Перфекта отвечала ему высокомерно, не удостоив его даже взглядом;

он учтиво просил ее растолковать ему причину подобной неприязни, но вместо ответа сеньора

потребовала оставить ее дом и дать, когда он сочтет удобным, объяснение своему коварному

поведению в последнее время. Дон Каетано тоже принял участие в этом разговоре. Он объяснился

с Пинсоном как мужчина с мужчиной. Но оставим семью Полентинос и подполковника — пусть

улаживают свои дела, как могут; перейдем к рассмотрению вышеупомянутых исторических

источников.

Займемся сейчас Марией Ремедиос, весьма уважаемой женщиной; пришло время посвятить ей

несколько строк. Мария Ремедиос была сеньора, настоящая сеньора, потому что хотя она и была

весьма скромного происхождения, однако доблести ее дяди дона Иносенсио, тоже человека

невысокого происхождения, но возвысившегося как благодаря священническому сану, так и

благодаря своей учености и влиянию, озарили своим необычайным блеском всю семью.

Любовь Ремедиос к Хасинто была настолько страстной, насколько может быть страстной

материнская любовь. Она любила его до безумия; благополучие сына было для нее важнее всего

на свете, она считала, что сын ее — непревзойденный красавец и талант, самое совершенное из

созданий божьих, и за то, чтобы видеть его счастливым и могущественным, она отдала бы каждый

миг своей жизни на земле и даже часть жизни вечной. Материнское чувство, несмотря на то что

оно свято и благородно,— это единственное чувство, которое допускает преувеличение,

единственное чувство, которое не опошляется даже тогда, когда граничит с безумием. Но как это

ни странно, в жизни часто случает-

352

ся, что это преувеличенное материнское чувство, если ему не сопутствует совершенная чистота

сердца и идеальная честность, уклоняется в сторону и превращается в достойную сожаления

манию, которая, как и любая другая страсть, вышедшая из берегов, может привести к большим

ошибкам и бедствиям. Мария Ремедиос слыла в Орбахосе образцом добродетели, примерной

племянницей; может быть, она такой и была. Она с большой готовностью оказывала услуги всем,

кто в ней нуждался; никогда не давала повода для порочащих ее разговоров и слухов; никогда не

занималась интригами. Она была благочестива, хотя иногда ее благочестие граничило с

омерзительным ханжеством; помогала бедным; чрезвычайно искусно управляла домом своего

дяди; ее всюду принимали любезно и радушно, ею всюду восхищались, несмотря на то что ее

вечные вздохи и сетования никому не давали покоя.

Но в доме доньи Перфекты эта превосходная сеньора испытывала своеобразное capitis diminutio

[Ограничение в правах (лат.).]. В давние времена, времена очень суровые для семьи доброго

исповедника, Мария Ремедиос (если это правда, зачем умалчивать об этом?) была прачкой в доме

Полентинос. И не думайте, что донья Перфекта взирала на нее теперь с высокомерием; ничего

подобного: донья Перфекта обращалась с ней как с равной и была к ней по-настоящему привязана,

они вместе обедали, вместе молились, делились своими заботами, помогали друг другу в

благотворительных и благочестивых делах и в домашнем хозяйстве... Но (мы не можем этого

скрывать) между ними всегда оставалась какая-то невидимая черта, которой нельзя было

переступить: ведь одна из них принадлежала к старинной знати, а другая была сеньорой лишь по

положению. Донья Перфекта говорила с Марией на «ты», а Мария Ремедиос никогда не смела

отрешиться от необходимости соблюдать некоторые условности этикета. Племянница дона

Иносенсио чувствовала себя такой ничтожной в присутствии этой важной дамы, друга каноника,

что к ее прирожденной застенчивости примешивался еще какой-то оттенок грусти. Она видела,

что добрый каноник был в доме доньи Перфекты чем-то вроде несменяемого придворного

советника; ее обожаемый Хасинтильо был в дружбе с сеньоритой, чуть ли не ухаживал за нею, и

тем не менее бедная Мария Ремедиос старалась бывать в этом доме как можно реже. Нужно

сказать, что она сильно обезблагораживалась (да простят мне подобное слово) рядом с

благородной доньей Перфектой, и это было ей неприятно потому, что даже в ее вздыхающей душе

жила, как и во всех других душах, своя маленькая гордость; если

353

бы ее сын был женат на Росарито, если бы он стал богатым и могущественным, если бы он

породнился с доньей Перфектой, с сеньорой!.. Ах, это было бы для Марии Ремедиос небесным

блаженством, в этом была цель ее земного и потустороннего существования, ее настоящего и

будущего, это была самая заветная мечта всей ее жизни. Уже много лет сердце ее питало эту

сладкую надежду. Эта надежда делала ее хорошей или плохой; смиренно богобоязненной или

отчаянно смелой; эта надежда делала ее тем, чем она была, ибо без этой надежды Мария не

существовала бы, потому что вся жизнь ее была подчинена выполнению давно взлелеянного

плана.

Мария Ремедиос обладала самой заурядной внешностью. Она отличалась только изумительной

свежестью лица, от которой казалась моложе, чем была на самом деле; одевалась она всегда в

траур, несмотря на то что овдовела уже давно.

Прошло пять дней с момента переселения Кабальюко в дом сеньора исповедника. Вечерело.

Ремедиос вошла с зажженной лампой в комнату дяди и, оставив ее на столе, уселась напротив

старца, который, точно пригвожденный к креслу, долгое время пребывал в задумчивости. Он

опирался головой на руки, и пальцы его морщинили загорелую кожу подбородка, не бритого уже

несколько дней.

— Кабальюко придет сегодня ужинать? — спросил дон Иносенсио племянницу.

— Да, сеньор, придет. В почтенных домах вроде нашего бедняга чувствует себя в полной

безопасности.

— Ну, а мне как-то не по себе в моем весьма почтенном жилище,—возразил исповедник.—Как

рискует храбрый Рамос!.. Мне сказали, что в Вильяорренде и в окрестностях собралось много

народу... говорят, очень много... Ты слышала что-нибудь?

— Слыхала, что солдаты ведут себя, как варвары...

— Удивительно, как эти людоеды еще не устроили обыска в моем доме! Честное слово, если ко

мне войдет кто-нибудь из этих молодчиков в красных штанах, я свалюсь на месте.

— Нечего сказать, весело! — промолвила Ремедиос, вздохом выражая чувства, обуревавшие ее

смятенную душу.— Я никак не могу забыть лица доньи Перфекты, она так расстроена... Знаете,

дядя, вам нужно было бы пойти к ней.

— К ней? Сегодня вечером? По улице расхаживает солдатня. Представь себе, что какому-нибудь

солдафону взбредет в голову... Донью Перфекту есть кому защитить: на днях ее дом обыскали и

забрали шестерых вооруженных людей, которые там скрывались. А потом вернули их назад. Но

нас-то кто защитит, если на нас нападут?

354

— Я уже велела Хасинто пойти в дом сеньоры, пусть он немного посидит у нее. А придет

Кабальюко, мы ему скажем, чтобы он тоже туда отправлялся... Меня никто не переубедит — эти

негодяи наверняка готовят большую пакость нашему дорогому другу. Бедная сеньора, бедная

Росарио... И подумать только, что всего этого не было бы, если бы донья Перфекта согласилась на

то, что я предлагала ей третьего дня...

— Дорогая племянница,— печально проговорил исповедник,— мы сделали все, что только было в

человеческих силах, лишь бы осуществить наше святое намерение... Больше ничего нельзя

сделать, Ремедиос. Мы разбиты. Смирись и не упорствуй далее — Росарио не станет женой

нашего обожаемого Хасинтильо. Твои золотые мечты, твои надежды на счастье, которое в свое

время казалось нам столь близким (их осуществлению я, как подобает хорошему дяде, посвятил

все силы своего разума), превратились в химеру, развеялись, словно дым. Серьезные препятствия

— злонравие некоего известного нам человека, очевидная любовь к нему девушки и другие

обстоятельства, о которых я умалчиваю,— опрокинули наши расчеты. Мы уже почти победили —

и вдруг оказались побежденными. Ах, племянница! Пойми одно: при нынешнем положении вещей

Хасинто заслуживает значительно большего, чем эта помешанная девушка.

— Ах, дядюшка! — воскликнула Мария с весьма непочтительным раздражением.— Теперь вы

заговорили о всяких препятствиях. Нечего сказать, отличились великие умы!.. Донья Перфекта со

своими возвышенными мыслями, вы со своими сомнениями... Никуда вы оба не годитесь. Нет,

плохо, что бог создал меня такой глупой, что он наделил меня головой из кирпича и замазки, как

говорит сеньора, а то я давно бы уже решила этот вопрос.

— Ты?

— Если бы вы с ней разрешили мне действовать, как я хочу, все было бы уже давно сделано.

— При помощи палок?

— Зачем пугаться и делать большие глаза? Ведь убивать-то никого не будут — подумаешь!

— Ну, если начать с побоев,— улыбаясь, сказал каноник,— это вроде как почесаться... знаешь,

стоит только начать.

— Ну вот! И вы туда же. Назовите меня жестокой и кровожадной... У меня духу не хватит даже

червяка убить, вам это известно... Всем понятно, что я никому смерти не желаю.

— В общем, милая моя, как ни верти, а дон Пепе Рей заберет девушку — теперь уже ничего не

поделаешь. Он готов пойти на все, даже на бесчестный поступок. Если бы Росарио...— как она нас

надула своим невинным личиком, своими ангельскими

355

глазками, а?..— если бы Росарио, говорю я, не захотела... да... все можно было бы уладить, но,

увы! она любит его, как грешник любит дьявола, ее сжигает преступный огонь; да, племянница,

Росарио попалась, попалась в адскую ловушку сладострастия. Будем же честны и справедливы;

отвернемся от этих преступных людей и не будем больше думать ни о ней, ни о нем.

— Вы не знаете женщин, дядюшка,— промолвила Ремедиос с льстивым лукавством.— Вы —

святой человек, вы не понимаете, что у Росарито это всего-навсего прихоть, которую можно

вылечить несколькими затрещинами.

— Племянница,— торжественно и назидательно заявил дон Иносенсио,— когда происходит нечто

серьезное, прихоть называется уже не прихотью, а совсем по-другому.

— Дядя, вы сами не знаете, что говорите,— возразила племянница, лицо которой внезапно

побагровело.— Неужели вы способны предположить, что Росарио?.. Как ужасно! Я буду

защищать ее, да, да... Она чиста, как ангел. Дядя, вы заставляете меня краснеть и просто выводите

из себя.

Когда Ремедиос произнесла эти слова, по лицу доброго каноника промелькнула тень печали,

отчего он сразу как бы состарился.

— Дорогая Ремедиос,— начал он,— мы сделали все, что было в человеческих силах, все, что

диктовала нам совесть. Что могло быть естественнее, чем наше желание видеть Хасинтито в

родстве с этой знатной семьей, самой видной семьей в Орбахосе? Что могло быть естественнее,

чем желание видеть его обладателем семи загородных домов, пастбища в Мундогранде, трех садов

на хуторе Арриба, имения и других владений в городе и деревне, принадлежащих этой девушке?

Твой сын обладает большими достоинствами, это всем хорошо известно. Росарито он нравился, и

она ему нравилась. Казалось, что все шло как нельзя лучше; и сама сеньора, хотя и без большого

восторга,— конечно, ее смущало наше скромное происхождение,— была, кажется, склонна к

этому, потому что она меня очень уважает и чтит как исповедника и друга... Но вдруг является

этот злосчастный молодой человек. У сеньоры, оказывается, есть обязательства по отношению к

брату, и она утверждает, что не может отвергнуть предложение, которое племянник сделал ее

дочери. Серьезный конфликт! Что мне было делать? Ах, ты ведь ничего толком не знаешь. Будем

откровенны: если бы я увидел, что сеньор де Рей — человек добрых правил, который может

сделать Росарио счастливой, я не стал бы вмешиваться в это дело; но я увидел, что он чудовище,

и, как духовный пастырь этой семьи, чувствовал себя обязанным вмешаться в это дело. Я так и

поступил. Ты же знаешь, что я задал

375

ему перцу, как говорят в народе. Я разоблачил его порочность, доказал, что он безбожник, я

открыл всем низость его сердца, отравленного материализмом, и сеньора убедилась, что она

отдает свою дочь самому пороку... Ах, сколько мне пришлось потратить трудов! Сеньора

колебалась — я укреплял ее нерешительную душу, я советовал ей, к каким законным средствам

прибегнуть в действиях против племянника, чтобы удалить его без скандала; я внушал ей

остроумные идеи; я часто видел, что ее чистая душа полна тревоги; я успокаивал ее, говорил ей,

что та битва, которую мы ведем против столь опасного врага, вполне дозволена. Я никогда не

советовал ей прибегать к кровавым методам насилия, к отвратительным жестокостям,— я

предлагал ей тонкие ходы, в которых не было греха. Моя совесть чиста, дорогая племянница. Ты-

то хорошо знаешь, что я боролся, что я трудился, как вол. Ах! Когда я приходил домой по вечерам

и заявлял: «Мария, милая, наши дела налаживаются»,— ты просто с ума сходила от радости,

целовала мне руки по сто раз, говорила, что я лучше всех на свете. Что же ты сейчас разгневалась?

Это так не идет к твоему благородному и миролюбивому нраву. Почему ты на меня ополчилась?

Почему ты говоришь, что зла на меня, и называешь меня, попросту говоря, мямлей?

— Потому что вы,— ответила Ремедиос, по-прежнему вне себя от гнева,— вдруг струсили.

— Да ведь все обернулось против нас, разве ты не видишь? Этот проклятый инженер, который

пользуется благосклонностью военных, готов на все. Девочка его любит, девочка... больше я

ничего не хочу говорить. Ничего не получится, говорю тебе — ничего не получится.

— Военные! Вы что, верите, как донья Перфекта, что будет война? Неужели для того, чтобы

выкинуть отсюда дона Пепе, нужно, чтобы одна половина страны встала против другой? Сеньора

сошла с ума, а теперь и вы тоже.

— Я того же мнения, что и она. Раз Пепе Рей в дружбе с военными, это частное дело принимает

совсем иной оборот... Ах, племянница, если два дня назад я надеялся, что наши молодцы одним

пинком выкинут отсюда солдатню, теперь, когда я увидел, как обернулось дело, когда я увидел,

что большую часть наших защитников захватили врасплох еще до того, как они начали сражаться,

что Кабальюко вынужден скрываться и что все гибнет, то я ни во что уже не верю. Идеи добра

еще не обладают достаточной физической силой, чтобы сокрушить прислужников неправды... Ах,

племянница, осталось одно — смирение, смирение...

И дон Иносенсио, подражая в способе выражения чувств своей племяннице, несколько раз шумно

вздохнул. Мария, как

357

это ни странно, хранила глубокое молчание. Она не выказывала раздражения, не предавалась

своей обычной мелочной чувствительности; она являла картину глубокого и смиренного горя.

Через короткое время после того, как добрый дядюшка закончил свою речь, по розовым щекам

племянницы прокатились две слезинки, а вскоре послышались с трудом сдерживаемые

всхлипывания; подобно морю, которое при приближении бури с каждой минутой шумит все

грознее и грознее, все выше и выше вздымает свои волны, скорбь Марии Ремедиос росла и

ширилась, пока не излилась в безудержном рыдании.

ГЛАВА XXYII

Т Е Р З А Н И Я КАНОНИКА

— Смирение, смирение! — снова сказал дон Иносенсио.

— Смирение, смирение!..— повторила Мария Ремедиос, вытирая слезы.— Раз уж моему дорогому

сыночку суждено вечно быть горемыкой, пусть будет так. Тяжб становится все меньше и меньше,

скоро наступит день, когда адвокатов не будут ставить ни во что. Для чего же тогда талант? Зачем

он столько учился и ломал себе голову? Ах, мы бедные... Придет день, сеньор дон Иносенсио,

когда у моего несчастного сына не будет даже подушки, чтобы приклонить голову...

— Что ты говоришь!

— То, что слышите... Если это не так, то скажите мне, пожалуйста, какое наследство оставите вы

ему после своей смерти? Четыре гроша, шесть книжонок... нищету — и больше ничего... Придут

времена, такие времена, дядюшка... Бедный мальчик в последнее время так ослабел, что скоро

совсем не сможет работать. Уже сейчас, когда он читает книгу, у него появляется тошнота, а когда

он занимается по вечерам, у него начинается мигрень... Ему придется выпрашивать себе какое-

нибудь местечко... А мне нужно будет заняться шитьем и, кто знает, кто знает... может быть,

придется пойти с сумой.

— Что ты говоришь!

— Я хорошо знаю, что говорю... Ну и времечко наступит,— добавила эта добрейшая женщина еще

более плаксиво.— Боже мой! Что-то будет с нами! Ах, как я страдаю. Только материнское сердце

может так страдать... Только мать способна испытать такие муки ради благополучия своего

ребенка. А вы? Разве вы можете понять меня? Нет, одно дело — иметь детей и страдать ради них,

другое — петь в соборе «со святыми упокой» и преподавать латынь в школе... Вот и посмотрите,

что пользы от того,

358

что мой сын — ваш внучатный племянник, что у него столько отличных отметок, что он краса и

гордость Орбахосы... Он помрет с голоду,— мы-то знаем, что дает адвокатура,— а не то ему

придется просить места в Гаване, и там его убьет желтая лихорадка...

— Но что ты говоришь!

— Да я уж не говорю, я молчу. Не буду вам больше докучать. Я дерзкая, плакса, все время

вздыхаю, меня трудно выносить — и все потому, что я нежная мать и забочусь о судьбе своего

любимого сына. Да, сеньор, я умру. Умру молча, задушу свою боль. Я проглочу свои слезы, чтобы

не раздражать сеньора каноника... Но мой обожаемый сыночек поймет меня. Он не станет

затыкать себе уши, как вы сейчас. Несчастная я! Бедняжка Хасинто знает, что я дала бы убить себя

ради него и что я купила бы ему счастье ценой своей жизни. О бедное дитя мое! С такими

выдающимися способностями — и быть обреченным на жалкую, презренную жизнь, да, да,

дядюшка, не выходите из себя... Сколько бы вы ни важничали, вы навсегда останетесь сыном

дядюшки Темного, пономаря из Сан-Бернардо, а я — дочерью Ильдефонсо Темного, вашего

родного брата, торговца горшками; и мой сын останется внуком Темного... Так что у нас целый

ворох темноты, и мы никогда не выйдем из мрака. У нас никогда не будет клочка собственной

земли, о котором мы могли бы сказать: «Это мое»,— мы никогда не острижем собственной овцы,

не выдоим собственной козы; я никогда не опущу по локоть руки в мешки с пшеницей,

обмолоченной и провеянной на нашем гумне. И все это из-за вашего малодушия, вашей глупости,

из-за того, что вы, дядюшка,— тряпка...

— Но... что ты, что ты говоришь!

Всякий раз, издавая это восклицание, каноник все больше повышал голос и, прикрывая уши

руками, качал головой из стороны в сторону с тоскливым выражением полной безнадежности.

Визгливое бормотание Марии Ремедиос с каждым разом становилось пронзительнее и, точно

острая стрела, впивалось в мозг ошеломленного священника. Но вдруг лицо женщины

изменилось,— жалобные всхлипывания превратились в резкие, хриплые звуки, щеки побледнели,

губы задрожали, кулаки сжались, растрепанные волосы свесились на лоб. Глаза ее уже не были

влажны, они высохли от злобы, клокотавшей в ее груди. Она вскочила с места и крикнула,—

казалось, то была не женщина, а гарпия:

— Я уеду отсюда, уеду вместе с сыном. Мы отправимся в Мадрид. Я не хочу, чтобы мой сын гнил

в этом городишке. Я устала смотреть, как мой Хасинто, несмотря на ваше покровительство, по-

прежнему остается круглым нулем. Слышите, дядюшка? Мы с сыном уезжаем. Вы больше

никогда не увидите нас, никогда.

359

Дон Иносенсио, смиренно сложив руки, принимал свирепые выкрики племянницы с покорностью

осужденного, который видит перед собой палача и уже потерял всякую надежду на избавление.

— Ради бога, Ремедиос,— прошептал он скорбно,— ради пресвятой девы...

Подобные кризисы и вулканические извержения гнева находили на робкую племянницу внезапно

и редко; иногда за пять-шесть лет дону Иносенсио ни разу не приходилось видеть, как Ремедиос

становится фурией.

— Я мать!.. Я мать!.. И раз никто не заботится о моем сыне, я сама о нем позабочусь,— прорычала

эта новоявленная львица.

— Ради пресвятой Марии, не выходи из себя... Ведь это грешно... прочтем лучше «Отче наш» и

«Богородице дево, радуйся!», и ты увидишь, как у тебя все пройдет.

Произнося эти слова, исповедник, весь покрытый испариной, дрожал, как жалкий цыпленок в

когтях коршуна! Женщина, превратившаяся в фурию, добила его следующими словами:

— Вы ни на что не годитесь, вы никчемный бездельник. Я с сыном уеду отсюда навсегда,

навсегда. Я сама добуду место сыну, подыщу ему выгодную должность, понятно? Так же как я

способна вылизать языком землю, чтобы достать сыну на пропитанье, так я переверну весь свет,

чтобы устроить его на хорошее место, чтоб он занял видное положение, стал богат, сделался

важной персоной, знатным кабальеро, и помещиком, и господином, и всем тем, чем только можно

стать, всем, всем.

— Помилуй меня бог! — воскликнул дон Иносенсио и, упав в кресло, уронил голову на грудь.

Наступила пауза, во время которой слышалось лишь прерывистое дыхание впавшей в неистовство

женщины.

— Племянница,— произнес наконец дон Иносенсио,— ты сократила мне жизнь па десять лет, ты

иссушила мою кровь, свела меня с ума... Да ниспошлет мне бог спокойствие, чтобы вынести все

это! Терпение, терпение, господи,— единственное, чего я желаю. А тебя, племянница, прошу

лишь об одной милости: лучше уж ты вздыхай и распускай нюни хоть десять лет подряд, но не

выходи из себя: твою проклятую привычку хныкать, хоть она и злит меня, я все же предпочитаю

бешеному гневу. Если бы я не знал, что в глубине души ты добрая женщина... Но подумай, как ты

ведешь себя — ведь ты исповедалась и причастилась сегодня утром.

— Да, но это вы, вы во всем виноваты.

— Потому что я сказал «смирение», когда речь зашла о Хасинто и Росарио?

360

— Потому что, когда все идет на лад, вы отступаете, дозволяя сеньору Рею завладеть Росарито.

— Но как я могу этому помешать? Верно говорит донья Перфекта, что у тебя голова из кирпичей.

Так ты хочешь, чтобы я схватил шпагу и одним взмахом изрубил всю солдатню, а потом пошел к

Рею и потребовал: «Оставьте эту девушку в покое, а то я перережу вам глотку!»?

— Нет. Но почему, когда я предложила сеньоре припугнуть племянника, вы стали мне перечить, а

не посоветовали то же самое?

— Вот уже, право, помешалась на своем запугивании.

— Да ведь «собака сдохнет — бешенство пройдет».

— Не могу советовать того, что ты называешь запугиванием. Это может плохо кончиться.

— Так, по-вашему, я убийца, не так ли, дядюшка?

— Ты отлично понимаешь, что нельзя давать волю рукам. А потом, почему ты думаешь, что

молодой человек испугается? А его друзья?

— По вечерам он выходит один.

— А ты откуда знаешь?

— Я все знаю, что бы он ни делал, я все знаю. Понимаете? Вдова Куско держит меня в курсе дела.

— Ну, хватит, не своди меня с ума. А кто же будет его пугать? Скажи-ка!

— Кабальюко.

— Значит, он готов?..

— Нет, но он будет готов на все, если вы ему прикажете.

— Ах, милая, оставь меня в покое. Я не стану распоряжаться, чтобы он совершил такое

варварство. Запугать! Как? Ты уже говорила с ним?

— Да, вот именно, но он не обратил внимания на мои слова — вернее, отказался это сделать. В

Орбахосе есть два человека, которые могут заставить его решиться на все что угодно, просто

приказать ему: это вы и донья Перфекта.

— Так пусть это делает донья Перфекта, если хочет. Я никогда не посоветую кому-либо

прибегнуть к насилию. Знаешь, когда Кабальюко и кто-то из его отряда пытались восстать с

оружием в руках, им не удалось добиться от меня ни единого слова, которое призывало бы их к

пролитию крови. Нет, я этого не сделаю. Если донья Перфекта хочет...

— Она тоже не хочет. Сегодня вечером я говорила с ней битых два часа, и она заявила, что будет

проповедовать войну и всячески ей благоприятствовать, но никогда не прикажет одному человеку

нанести другому удар в спину. Ее возражения были бы

361

справедливы, если бы речь шла о чем-то серьезном... Но ведь я тоже не хочу, чтобы кого-нибудь

ранили, я хочу только припугнуть.

— Так если донья Перфекта не решается приказать, чтобы попугали инженера, я тоже не хочу,

понимаешь? Прежде всего совесть должна быть чистой.

— Хорошо,— ответила племянница,— тогда скажите Кабальюко, чтобы он проводил меня

сегодня вечером... И больше ничего не говорите.

— Ты собираешься выйти так поздно?

— Да, вот именно, собираюсь. А что? Разве я не выходила вчера вечером?

— Вчера вечером? Я не знаю. Если бы мне это было известно, я рассердился бы, да, да,

рассердился.

— Вы должны сказать Кабальюко всего лишь несколько слов: «Дорогой Рамос, я буду вам весьма

обязан, если вы проводите мою племянницу, которой нужно выйти вечером по одному делу, и

защитите ее в случае опасности».

— Это-то он может сделать. Проводить... защитить... Ах, плутовка, ты хочешь обмануть меня и

сделать соучастником какой-то каверзы.

— Ага!.. А вы думали? — насмешливо заметила Мария Ремедиос.— Мы с Рамосом этой ночью

собираемся перерезать кучу народа.

— Не шути. Повторяю, что я не посоветую Рамосу ничего такого, что хотя бы отдаленно

напоминало дурное дело. Да вот, кажется, и он сам...

У парадной двери послышался шум. Затем раздался голос Кабальюко, разговаривавшего со

слугой, а через несколько минут орбахосский герой появился в комнате.

— Новости, выкладывайте новости, сеньор Рамос,— обратился к нему священник.— Неужели за

все наше гостеприимство вы ничем нас не обнадежите? Что нового в Вильяорренде?

— Кое-что есть,— отвечал храбрец, устало опускаясь в кресло.— Скоро станет ясно, годимся ли

мы на что-нибудь или нет.

Как все люди, пользующиеся влиянием или желающие придать себе вес, Кабальюко был весьма

сдержан.

— Сегодня вечером, друг мой, вы можете получить, если хотите, деньги, которые мне дали,

чтобы...

— Вот, вот... Если об этом пронюхают молодчики-солдаты, они меня не пропустят,— с грубым

смехом сказал Рамос.

— Да уж не говорите... Мы-то знаем, что вы проходите всегда, когда вам заблагорассудится. Да

как же еще иначе? У военных растяжимые понятия о совести... А если они даже станут к

362

вам приставать, так несколько монет все уладят. Послушайте, я вижу, что вы отлично вооружены.

Вам недостает только пушки... Пистолетик, да?.. И нож?

— Это на всякий случай,— отвечал Кабальюко, доставая из-за пояса нож и показывая страшное

лезвие.

— Ради бога и пресвятой девы! — воскликнула Мария Ремедиос, закатывая глаза и отступая с

выражением ужаса.— Спрячь свою утварь, один ее вид пугает меня.

— Если вы не против,— согласился Рамос, пряча нож,— поужинаем.

Заметив нетерпение героя, Мария Ремедиос поспешно накрыла на стол.

— Послушайте-ка, сеньор Рамос,— обратился к гостю дон Иносенсио, когда приступили к ужину.

— Вы очень заняты сегодня вечером?

— Да, не без того,— отвечал храбрец.— Я последний вечер в Орбахосе, больше не появлюсь.

Хочу собрать нескольких ребят, которые остались здесь, да нужно еще попытаться вынести

селитру и серу из дома Сирухеды.

— Я спрашиваю,— любезно продолжал священник, подкладывая жаркого в тарелку своего друга,

— потому что племянница хотела, чтобы вы ее проводили. У нее какое-то дело, а идти одной не

совсем безопасно.

— Небось к донье Перфекте? — спросил Рамос.— Я был у нее недавно, но не стал задерживаться.

— Как чувствует себя сеньора?

— Да побаивается. Я сегодня вечером забрал шестерых молодцов, которые охраняли ее дом.

— Так ты думаешь, что они там не нужны? — с тревогой спросила Ремедиос.

— Они больше нужны в Вильяорренде. Нельзя держать храбрецов в четырех стенах. Не правда ли,

сеньор каноник?

— Сеньор Рамос, дом доньи Перфекты никогда не должен оставаться без охраны,— произнес

исповедник.

— Там хватит слуг. Или вы думаете, сеньор дон Иносенсио, что генерал будет штурмовать чужие

дома?

— Да нет, но ведь вам известно, что этот инженер, разрази его гром...

— Пустяки... Для этого в доме хватит веников,— весело вскричал Кристобаль.— А вообще-то

другого пути нет,— придется их поженить... После того, что произошло...

— Кристобаль,— с внезапным раздражением сказала Ремедиос,— я вцжу, ты не особенно

понимаешь, что это такое — поженить людей.

363

— Я это говорю вот к чему,— минуту назад я сам видел, что сеньора и ее дочь вроде как бы

помирились. Донья Перфекта целовала Росарито, у них все нежные слова да ласки...

— Помирились! Ты все думаешь об оружии да об оружии — вот и рехнулся... Но в конце концов,

ответь, ты меня проводишь или нет?

— Только она хочет идти не к сеньоре,— сказал каноник,— а в гостиницу вдовы Куско. Я уже

говорил, что она не решается идти одна, боится, что ее обидят...

— Кто?

— Как кто! Этот инженер, разрази его гром... Моя племянница встретила его вчера вечером и что-

то сказала ему, а теперь она чувствует себя не совсем в своей тарелке: мальчишка ведь мстителен

и дерзок.

— Не знаю, смогу ли я пойти...— проговорил Кабальюко.— Ведь я сейчас скрываюсь, мне нельзя

связываться с этим жалким доном Хосе. Если бы мне не нужно было бегать и прятаться, я бы

тридцать раз переломал ему спину. Но что будет, если я нападу на него? Я наведу их на свой след,

меня схватят солдаты — и прощай Кабальюко. А напасть на него из-за угла я не могу. Это не в

моем характере, да и сеньора не согласится. Нападать из-за угла — на это Кристобаль Рамос не

пойдет.

— Да что мы, не в своем уме, что ли? О чем вы все твердите? — с неподдельным изумлением

произнес исповедник.— Ни за что на свете я не стал бы советовать вам дурно обойтись с нашим

кабальеро. Скорее я дам отрезать себе язык, чем посоветую что-либо бесчестное. Дурные дела

будут наказаны, это верно, но не я, а бог укажет время для наказания. Не может быть и речи о

побоях. Я скорее сам подставлю спину под палку, чем посоветую христианину лечить своего

ближнего таким лекарством. Я говорю лишь о том,— добавил он, глядя на храбреца поверх очков,

— что поскольку моя племянница идет туда и поскольку, вероятно, весьма вероятно,— не так ли,

Ремедиос? — что ей придется сказать несколько слов этому сеньору, я прошу вас не оставлять ее

без помощи, если ее оскорбят.

— Сегодня вечером у меня дела,— лаконично и сухо ответил Кабальюко.

— Слышишь, Ремедиос? Подожди до завтра.

— Этого я никак не могу сделать. Я пойду одна.

— Нет, нет, ты не пойдешь, племянница. Не будем спорить. Сеньор Рамос не может тебя

проводить. Представь себе, вдруг этот грубиян оскорбит тебя...

364

— Оскорбит?! Чтобы сеньору оскорбил этот!..— воскликнул Кабальюко.— Да нет, такому не

бывать.

— Если бы вы не были заняты... Ах, как жаль! Я был бы совершенно спокоен.

— Занят-то я занят,— сказал кентавр, поднимаясь из-за стола,— но если вы этого хотите...

Наступила пауза. Исповедник закрыл глаза и погрузился в раздумье.

— Да, я этого хочу, сеньор Рамос,— наконец произнес он.

— Тогда говорить больше не о чем. Пойдемте, сеньора донья Мария.

— Теперь, дорогая племянница,— сказал дон Иносенсио полушутя, полусерьезно,— теперь, когда

мы кончили ужинать, принеси мне таз для умывания.

Он устремил на свою племянницу пытливый взгляд и, сопровождая свои слова соответствующим

жестом, произнес:

— Я умываю руки.

ГЛАВА XXVIII

ДОНУ ХУАНУ РЕЮ ОТ ПЕПЕ РЕЯ

Орбахоса, 12 апреля

«Дорогой отец! Простите, что я впервые ослушался Вас: не уехал отсюда и не отказался от своих

намерений. Ваши советы и просьба говорят о том, что Вы честный и любящий отец; мое

упрямство свидетельствует о том, что я безрассудный сын; но со мной происходит нечто странное:

упрямство и чувство чести соединились и смешались во мне таким образом, что мне стыдно даже

подумать о возможности отказаться от своих планов и отступить. Я очень изменился. Прежде я не

знал той ярости, которая охватила меня сейчас. Раньше я часто насмехался над насилием, над

преувеличенными чувствами порывистых людей, над грубостью, жестокостью. Теперь же ничто

подобное меня не удивляет, ибо я то и дело замечаю в себе самом ужасную склонность ко злу. С

Вами я могу говорить так, как если бы говорил наедине с богом или собственной совестью; Вам я

могу признаться в том, что я дурной человек, ибо плох тот, кто лишен могучей внутренней силы,

способной бороться с самим человеком, умерщвлять страсти и ставить жизнь под строгий

контроль сознания. Мне не хватило христианской твердости, которая возносит дух человека на

прекрасную высоту, ставит его выше оскорблений, которые он получает, и выше врагов, которые

их наносят; я проявил слабость, впав в безумный гнев, опустившись до уровня

365

своих обидчиков, возвращая им удары и пытаясь сокрушить их такими же недостойными

средствами, какие применяют они. Как я сожалею, что Вас не было рядом со мною, чтобы увести

меня с этого пути! Теперь уже поздно. Страсти не могут ждать. Они требуют своей добычи

нетерпеливо, во весь голос, властно и беспощадно. Я пал. Не могу забыть того, о чем Вы

напоминали мне неоднократно: гнев — худшая из страстей; неожиданно извращая наш характер,

он вызывает в нас все остальные пагубные страсти, насыщая их адским пламенем.

Но я стал таким не только благодаря гневу, но и благодаря могучему, все возрастающему чувству:

глубокая и нежная любовь к кузине — единственное извиняющее меня обстоятельство. Но если

бы и не было этой любви, то даже простая жалость неминуемо заставила бы меня бросить вызов

гнусным интригам Вашей ужасной сестры: ведь бедняжка Росарио, душа которой разрывается

между любовью ко мне и чувством привязанности к матери,— одно из самых несчастных

созданий на свете. Неужели ее любовь ко мне, на которую я отвечаю такой же любовью, не дает

мне права открыть, если я только смогу это сделать, двери ее темницы и вырвать ее оттуда, уважая

закон, покуда возможно, и применяя силу с того момента, когда закон окажется против меня? Я

думаю, что Ваши строгие этические правила не позволят Вам дать утвердительный ответ на мой

вопрос. Но теперь я уже не отличаюсь прежней чистотой души и последовательностью мышления,

обладающего методичностью научного трактата.

Я уже не тот, кого Ваше совершенное воспитание наградило редкостной прямотой чувств. Сейчас

я такой же, как любой другой,— в один миг я ступил на общую для всех дорогу зла и

несправедливости. Приготовьтесь услышать, что я совершил безрассудство. Я обязательно буду

сообщать Вам обо всех своих

безумствах, по мере того как буду их совершать. Но признание в собственной вине не снимет с

меня ответственности за серьезные происшествия, которые имели и еще будут иметь место, и,

несмотря на все мои доводы, не вся вина падает на Вашу сестру. Ответственность доньи

Перфекты, несомненно, огромна. Сколь же велика моя? Ах, дорогой отец, не верьте ничему, что

услышите обо мне от других, верьте лишь тому, что я сам Вам открою! Если Вам скажут, что я

обдуманно совершил подлость, отвечайте, что это ложь. Трудно, очень трудно судить о самом

себе в том состоянии душевного смятения, в котором я нахожусь, но смею заверить Вас, что я не

затевал скандала намеренно. Вы знаете, до какой крайности может дойти страсть, когда

обстоятельства способствуют ее чудовищному неудержимому росту.

366

Мне больнее всего от сознания, что я прибегнул ко лжи, обману и жалкому притворству. И это я,

который прежде был воплощением правдивости! Я перестал быть самим собой... Но наибольшее

ли это заблуждение, в которое может впасть душа человека? Кончатся мои муки или это только

начало? Я ничего не знаю. Если Росарио своей небесной рукой не вырвет меня из ада, в котором

терзается моя совесть, то я хочу, чтобы спасать меня явились Вы. Моя кузина — ангел, и, страдая

по моей вине, она научила меня многому, чего я раньше не знал.

Пусть Вас не удивляет непоследовательность моего письма. Я полон противоречивых чувств.

Иногда я мыслю так, как подобает существу, чья душа бессмертна; иногда же я впадаю в

состояние плачевного бессилия и размышляю о ничтожных и жалких людишках, чью низость Вы

рисовали мне когда-то яркими красками, чтобы внушить к ним отвращение. Такой, какой я сейчас,

я готов совершать и добро и зло. Пусть бог сжалится надо мной. Я уже знаю, что такое молитва:

это торжественная, полная глубокого раздумья просьба, настолько своеобразная для каждого

человека, что она не вмещается в заученные нами общие формулы; когда молишься, душа

выходит из берегов, полная отваги, она стремится найти свои истоки; молитва противоположна

угрызениям совести, когда терзающаяся душа сжимается, прячется, пытается, как это ни смешно,

сделаться невидимой для всех. Вы научили меня многим хорошим вещам, но теперь я прохожу

практику, как говорим мы, инженеры: я применяю науку на деле — это дает возможность

расширить и уточнить мои познания... Теперь мне кажется, что я не так уж плох, каким я сам себя

считаю. Но действительно ли это так?

Тороплюсь закончить письмо. Мне нужно отправить его с солдатами, которые идут к станции

Вильяорренда... Почте, находящейся в руках подлых людишек, доверять нельзя».

14 апреля

«Я развлек бы Вас, дорогой отец, если бы мог описать, как мыслят люди этого городишки. Вы,

должно быть, уже знаете, что почти вся местность поднялась с оружием в руках. Это нужно было

предвидеть, и политики ошибаются, если предполагают, что все будет закончено в несколько

дней. Вражда против нас и против правительства заложена в самом духе орбахосцев и составляет

как бы часть их религии. Переходя к частному вопросу о моем споре с тетушкой, скажу Вам

совершенно необычайную вещь: несчастная сеньора, пропитанная феодализмом до мозга костей,

вообразила, что я собираюсь совершить нападение на ее

367

дом и похитить дочь, подобно средневековым рыцарям, осаждавшим замки врагов с целью

совершить там какое-либо бесчинство. Не смейтесь — это правда: таков образ мышления здешних

людей. Вам ведь не нужно говорить, что меня она считает чудовищем, некоей разновидностью

мавританского короля-еретика; об офицерах, с которыми я познакомился, она не лучшего мнения.

Среди приближенных доньи Перфекты стало обыкновением считать, что солдаты и я составили

дьявольскую коалицию против церкви и собираемся лишить Орбахосу ее сокровищ, веры и

девственниц. Я убежден, что Ваша сестра с минуты на минуту ждет, когда я начну штурмовать ее

дом, и я не сомневаюсь, что за дверями ее дома уже воздвигнуты баррикады.

Иначе и быть не может. Ведь здесь преобладают самые закоснелые понятия об обществе, религии,

государстве и собственности. Религиозный фанатизм, толкающий орбахосцев на употребление

силы против правительства, якобы поправшего их веру, которой на деле у них нет, воскресил в

них феодальные пережитки; и поскольку они разрешают все споры насилием, огнем и кровью,

убивая всякого, кто мыслит иначе, чем они,— они полагают, что на свете нет никого, кто прибегал

бы к иным средствам.

Не собираясь совершать донкихотских подвигов в доме сеньоры, я старался избавить ее от

некоторых неприятностей, от которых не были освобождены все остальные. Благодаря моей

дружбе с генералом она была избавлена от обязательного представления списков зависимых от

нее людей, ушедших в мятежные отряды; если ее дом и подвергся обыску, то это было, насколько

мне известно, пустой формальностью; если и были разоружены шесть человек, находившихся в ее

доме, то вместо них она приютила столько же других, и притом совершенно безнаказанно. Так что

Вы видите, до какой степени велика моя вражда к сеньоре.

Правда, меня поддерживают военные власти, но я прибегаю к их помощи исключительно, чтобы

избежать грубых оскорблений со стороны моих беспощадных врагов. Мои надежды на успех

основываются на том, что все местные власти, назначенные недавно генералом, относятся ко мне

дружелюбно. Я использую их как моральную поддержку и с их помощью нагоняю страх на

противников. Не знаю, придется ли мне применять какие-либо насильственные меры, но Вам

нечего опасаться: осада и штурм дома — всего лишь нелепые измышления вашей проникнутой

феодальным духом сестрицы. Случай поставил меня в выгодное

положение. Ярость и страсть, кипящие во мне, побудят меня воспользоваться этим

преимуществом. На что только я не решусь...»

368

17 апреля

«Ваше письмо принесло мне большое утешение. Да, я могу достичь успеха, не прибегая к иным

путям, кроме законных, несомненно самых действенных. Я беседовал с представителями местных

властей, и все они подтвердили Вашу точку зрения. Раз уж я внушил кузине мысль о

неповиновении, пусть она, по край-

ней мере, будет под защитой законов государства. Я сделаю то, что Вы предлагаете, то есть

откажусь от помощи, которую оказывает мне Пинсон, расторгну наводящий ужас союз с

военными, перестану хвалиться их могуществом, положу конец авантюрам и в нужный момент

буду действовать спокойно, благоразумно, со всей возможной кротостью. Так будет лучше. Своим

полусерьезным, полушутливым содружеством с военными я хотел защитить себя от варварских

обычаев орбахосцев, от слуг и родственников моей тетушки. А вообще-то я всегда отрицал идею

того, что мы называем вооруженным вмешательством.

Друг, покровительством которого я пользовался, вынужден был уйти из дома тетки, но мой

контакт с кузиной не прерван. Бедняжка мужественно переносит страдания и слепо повинуется

мне. Не беспокойтесь о моей собственной безопасности. Я, со своей стороны, ничего не боюсь и

весьма спокоен».

20 апреля

«Сегодня я не в состоянии написать более двух строк.

У меня множество дел. Все завершится через несколько дней. В эту трущобу мне больше не

пишите. Скоро Вы будете иметь удовольствие обнять своего сына.

Пепе».

ГЛАВА XXIX

РОСАРИО ПОЛЕНТИНОС ОТ ПЕПЕ РЕЯ

«Передай Эстебанильо ключ от садовой калитки и вели ему придержать собаку. Парень предан

мне душой и телом. Ничего не бойся. Я буду очень огорчен, если тебе не удастся выйти в сад, как

в прошлую ночь. Сделай все возможное. Я буду в саду после полуночи; расскажу о том, что я

решил; скажу, что тебе нужно делать. Успокойся, девочка моя,— я не буду прибегать к

неразумным и грубым средствам. Я тебе все расскажу. Дело это непростое, и о нем нужно

поговорить. Представляю себе твой испуг и грусть при мысли о том, что хотя я так близко... Вот

уже восемь дней, как мы не виделись. Я поклялся, что нашей разлуке скоро придет конец, и он

придет. Чувствую сердцем, что увижу тебя. Видит бог, увижу».

369

ГЛАВА XXX

ЗАГОНЯЮТ З В Е Р Я

В одиннадцатом часу вечера двое людей, мужчина и женщина, вошли в гостиницу вдовы Куско и

вышли оттуда, когда часы пробили половину двенадцатого.

— Теперь, донья Мария,— произнес мужской голос,— я провожу вас домой; у меня много дел.

— Подожди, Рамос, ради бога,— отвечала женщина.— Почему бы нам не пойти в казино и не

подождать, когда он выйдет. Ты же слыхал... Сегодня вечером он говорил с Эстебанильо,

садовником сеньоры.

— Значит, вы ищете дона Хосе? — недовольным тоном спросил кентавр.— Какое нам до него

дело? Его ухаживания за доньей Росарио привели к тому, к чему и должны были привести, так что

теперь у сеньоры нет иного выхода, как поженить их. Вот мое мнение.

— Ну и скотина же ты, — раздраженно заявила Ремедиос.

— Сеньора, я ухожу.

— Неужели у тебя хватит совести оставить меня одну на улице?.. Вот невежа.

— Если вы не пойдете сейчас же домой, сеньора, я так и сделаю.

— Вот как! Ты покидаешь меня одну; меня могут оскорбить... Послушай, Рамос, дон Хосе сейчас

выйдет из казино, он всегда выходит в это время. Я только хочу узнать, куда он пойдет. Это моя

прихоть — всего лишь прихоть.

— Я знаю только, что у меня свои дела, а сейчас пробьет полночь.

— Тише,— зашептала Ремедиос,— спрячемся за углом... Какой-то мужчина идет по улице

Траперия Альта. Это он.

— Дон Хосе... Я знаю его походку.

Они притаились. Инженер прошел мимо.

— Пойдем,— беспокойно заговорила Мария Ремедиос,— пойдем за ним по пятам, Рамос...

— Сеньора...'

— Мы только посмотрим, домой ли он идет...

— В моем распоряжении одна минутка, не больше, донья Ремедиос. Мне нужно идти.

Держась на приличном расстоянии от дона Хосе, они прошли еще немного. Вдруг племянница

исповедника остановилась, заявив:

— Он пошел не к себе.

— Должно быть, идет к бригадиру.

370

— Бригадир живет выше, а дон Пепе направляется вниз, к дому сеньоры.

— К дому сеньоры! — воскликнул Кабальюко и прибавил шагу.

Но они ошиблись. Инженер прошел дальше, мимо дома Полентинос.

— Вот видите — не туда!

— Кристобаль, пойдем за ним,— шептала Ремедиос, судорожно сжимая руку кентавра.— У меня

дурное предчувствие.

— Сейчас мы все узнаем,— ведь дальше домов нет.

— Не спеши... Он нас увидит... Ну, так я и думала, сеньор Рамос; он собирается войти в сад через

заколоченную калитку.

— Сеньора, вы не в своем уме!

— Пошли — и увидим.

Ночь выдалась темная, и преследователи не могли понять, куда девался сеньор Рей; однако

услышанный ими осторожный скрип ржавых петель и то, что возле стены никого не было,

убедили их, что он вошел в сад. Кабальюко в изумлении уставился на свою спутницу. Он словно

окаменел.

— О чем ты думаешь? Ты все еще сомневаешься?

— Что же делать? — растерянно спросил храбрец.— Попугать его? Не знаю, что тогда подумает

сеньора? Я ведь был у них сегодня вечером, и, по-моему, они помирились.

— Не будь дубиной... Что ты стоишь?

— Я вспомнил, там уже нет вооруженных ребят,— я приказал им уйти сегодня вечером.

— Этот истукан все никак не поймет, что ему делать. Рамос, не будь трусом, иди в сад.

— Где же я пройду, ведь калитку заперли!

— Перелезь через стену... Ах, какой увалень! О, если б я была мужчиной...

— Ну ладно, полезу... Вон в ограде выломано несколько кирпичей, тут карабкаются мальчишки,

когда приходят воровать яблоки.

— Наверх, скорей. А я побегу постучу в парадную дверь и разбужу сеньору, если она спит.

Кентавр с трудом взобрался на стену, мгновение посидел на ней верхом и тут же скрылся в черной

гуще деревьев. Мария Ремедиос изо всех сил пустилась бежать на улицу Кондестабле,

остановилась у парадного входа знакомого нам дома, схватила дверной молоток и стукнула...

стукнула трижды с такой силой, как будто хотела вложить в эти удары всю свою душу и всю свою

жизнь.

371

ГЛАВА XXXI

ДОНЬЯ ПЕРФЕКТА

Посмотрите, с каким спокойствием пишет сеньора донья Перфекта. Проникните в ее комнату,

несмотря на поздний час, и вы увидите, что она занята важным делом; она то предается

размышлениям, то пишет длинные, серьезные письма, пишет уверенным, четким почерком,

красиво выводя буквы. Свет керосиновой лампы ярко освещает ее лицо, грудь и руки и, падая

сквозь абажур, окутывает мягким полумраком всю ее фигуру и почти всю комнату. Она кажется

светлым видением, созданным фантазией, среди неясных, путающих теней.

Как это ни странно, но мы до сих пор забывали сделать одно важное замечание: вот оно. Донья

Перфекта была красива, вернее, еще красива, лицо ее хранило следы настоящей, совершенной

красоты. Жизнь в провинции, полное отсутствие женского тщеславия, нежелание наряжаться и

прихорашиваться, ненависть к модам и пренебрежение к светской суете привели к тому, что

прирожденная красота доньи Перфекты стала совсем незаметной или, во всяком случае,

малозаметной. Лицо ее портила также сильная желтизна кожи, указывавшая на крайнюю

желчность характера.

У нее были большие черные глаза, тонкий изящный нос, высокий открытый лоб; всякий,

посмотрев на нее, увидел бы в пей совершенный тип женской красоты, но какая-то жестокость и

высокомерие, сквозившие в ее чертах, вызывали в людях неприязнь к ней. Если иногда

некрасивые лица бывают очень привлекательны, то красивое лицо доньи Перфекты было

отталкивающим. Какие бы ласковые слова она ни произносила, взгляд, сопровождающий их,

держал собеседника на почтительном расстоянии и воздвигал перед ним непреодолимую

преграду. Но в разговоре со своими людьми — родственниками, сторонниками и соучастниками

— она становилась необычайно привлекательной. Она умела властвовать, и никто не мог

сравниться с ней в искусстве говорить с каждым на особом, понятном именно ему языке.

Желчность ее характера и чрезмерное пристрастие ко всем и всему, имеющему отношение к

религии, которая беспрестанно и бесцельно возбуждала ее воображение, преждевременно

состарили ее; она не была стара, но и не казалась молодой. Можно сказать, что своими

привычками и образом жизни она создала вокруг себя какую-то толстую оболочку, невидимый

жесткий футляр, внутри которого она скрывалась, как улитка в своем переносном домике. Донья

Перфекта редко вылезала из своей раковины. Благодаря безукоризненным манерам и славе

добродетель-

372

нейшего человека, которые мы отмечали с момента появления ее в нашем рассказе, донья

Перфекта пользовалась огромным авторитетом в Орбахосе. Кроме того, она поддерживала связи с

влиятельными знатными дамами в Мадриде,— это с их помощью добилась она отставки

племянника.

И вот теперь мы видим ее сидящей у своего бюро, единственного наперсника всех ее планов,

хранилища земных счетов с крестьянами и духовных счетов с богом и обществом. Здесь она

писала письма, которые регулярно получал ее брат четыре раза

в год; здесь она сочиняла записки к судье и нотариусу, подстрекая их запутать по возможности

судебные дела Пепе Рея; здесь она начала происки, вследствие которых он потерял доверие

правительства; здесь она подолгу беседовала с доном Иносенсио. А чтобы проследить за другими

ее действиями, результаты которых мы уже видели, нужно было бы последовать за нею в

епископский дворец и в дома ее друзей.

Мы не знаем, как донья Перфекта любила. Но в ненависти она обладала всей страстной энергией

ангела-хранителя человеческой вражды. Так действует на суровый характер, лишенный

прирожденной доброты, религиозная экзальтация, которая в данном случае питается не совестью

и не истиной, открытой людям в понятиях простых и прекрасных, а извлекает свои жизненные

соки из узких формул, повинующихся только интересам церкви.

Для того чтобы ханжество было безобидным, оно должно жить в очень чистом сердце: Правда, и в

этом случае оно бесплодно для добра. Но если чье-либо сердце родилось без ангельской чистоты,

которая до срока создает для себя преддверие рая на земле, оно не должно слишком увлекаться

тем, что видит в алтарях, на хорах, в монастырских приемных и в ризницах, если оно

заблаговременно не воздвигло алтаря, кафедры и исповедальни в своей совести.

Иногда, оторвавшись от письма, донья Перфекта заходила в соседнюю комнату, где находилась ее

дочь. Росарито было приказано спать, но она, скатываясь все ниже и ниже в пропасть

неповиновения, лежала, не смыкая глаз.

— Ты почему не спишь? — спросила мать.— Я сегодня не собираюсь ложиться. Ты ведь знаешь,

что Кабальюко взял с собой людей, которые у нас были. Может произойти что угодно, и я должна

быть на страже... Если бы я не была на страже, что случилось бы с тобой и со мной..

— Который час? — спросила Росарио.

— Скоро полночь. Ты, должно быть, не боишься... А мне страшно...

Росарио дрожала; видно было, что она предалась самой чер-

373

ной печали. Она то смотрела на небо, словно собираясь молиться, то обращала на мать взгляд,

полный глубокого ужаса.

— Что это с тобой?

— Вы сказали, что уже полночь?

— Да...

— Ну... Но правда уже полночь?

Росарио хотела что-то сказать: она тряхнула головой, словно желая освободиться от давящей ее

тяжести.

— С тобой что-то творится... что-нибудь случилось?..— произнесла мать, устремив на нее

пытливый взгляд.

— Да... я хотела сказать вам...—пролепетала девушка. — Хотела сказать... Ничего, ничего, я

сейчас засну.

— Росарио, Росарио! Мать читает в твоем сердце, как в книге,— сурово сказала донья Перфекта.

— Ты взволнована. Я уже говорила, что готова простить тебя, если ты раскаешься, если будешь

хорошей и честной девушкой...

— А разве я нехорошая? Ах, мама, милая мама, я умираю.

Росарио разразилась горестными и безутешными рыданиями.

— Что означают эти слезы? — проговорила донья Перфекта, обнимая ее.— Если это слезы

раскаяния, я благословляю их.

— Не раскаиваюсь я, не могу раскаяться!—вскрикнула девушка в порыве отчаяния, который

сделал ее истинно прекрасной. Она подняла голову, и на лице ее внезапно появилось выражение

вдохновенной силы. Волосы рассыпались по плечам. Нельзя было представить себе более

прекрасного изображения ангела, решившего восстать.

— Но ты с ума сходишь... Что это с тобой? — проговорила донья Перфекта, кладя ей руки на

плечи.

— Я ухожу, я ухожу! — закричала Росарио в каком-то исступлении, словно в бреду. Она

соскочила с постели.

— Росарио, Росарио, дочь моя... Ради бога! Что с тобой?

— Ах, мама,— продолжала девушка, обнимая мать,— привяжите меня...

— И правда, ты заслуживаешь этого. Что это еще за безумие?

— Привяжите меня... Я ухожу, я ухожу с ним...

Донья Перфекта почувствовала, как языки пламени рвутся из ее сердца и обжигают ей губы. Но

она сдержалась и ответила дочери лишь взглядом своих черных глаз, которые в эту минуту были

чернее ночи.

— Мама, мама, я ненавижу все в мире, кроме него одного! — воскликнула Росарио.—

Выслушайте меня, как на исповеди, я хочу во всем признаться перед всеми, и перед вами прежде

всего.

374

— Ты меня убьешь, ты убиваешь меня.

— Я хочу признаться вам, и вы меня простите. Эта тяжесть давит меня, не дает мне жить.

— Тяжесть греха!.. Прибавь к нему проклятие бога и попробуй нести это бремя, несчастная...

Только я могу снять его с тебя.

— Нет, не вы, только не вы! — крикнула Росарио в отчаянии, — Но выслушайте меня; я

признаюсь во всем, во всем... И тогда выгоните меня из дома, где я родилась.

— Выгнать тебя? Я?..

— А то я уйду сама.

— Нет! Я научу тебя исполнять дочерний долг, о котором ты забыла.

— Я убегу. Он возьмет меня с собой.

— Он тебе так сказал? Он тебя научил? Он тебе приказал? — Мать осыпала ее вопросами, точно

молниями.

— Да, он мне обещал... Мы договорились, что поженимся. Это необходимо, мама, дорогая моя. Я

буду любить вас... Я знаю, что должна любить вас... Моя душа погибнет, если я не буду любить

вас.

Ломая руки, она упала на колени и поцеловала ноги матери.

— Росарио, Росарио! — каким-то странным голосом вскричала донья Перфекта.— Встань.

Минуту длилось молчание.

— Он писал тебе?

— Да.

— Ты виделась с ним после той ночи?

— Да, я тоже писала. О сеньора, почему вы на меня так смотрите?.. Вы не мать мне.

— Если б это было так! Радуйся тому, что ты причиняешь мне такую боль. Ты убиваешь меня, мне

нет спасенья! — кричала донья Перфекта в невыразимом возбуждении.— Ты говоришь, что этот

человек...

— Он мой муж... Я буду принадлежать ему, и закон защитит меня... Вы не женщина... Зачем вы

так на меня смотрите? Я вся дрожу от страха... Мама, не проклинайте меня, мама!

— Ты сама себя прокляла. Довольно! Повинуйся мне, и я прощу тебя... Отвечай: когда ты

получила письмо от него?

— Сегодня.

— Какое предательство! Какой позор! — скорее прорычала, чем проговорила мать.— Вы

собирались встретиться?

— Да.

375

— Когда?

— Сегодня ночью.

— Где?

— Здесь, здесь. Я вам все расскажу, все. Я знаю, что совершаю преступление... Я подлая, но вы,

моя мать, вы спасете меня от этого ада. Ведь правда? Скажите одно слово, одно только слово.

— Этот человек здесь, в моем доме! — вскричала донья Перфекта, сделав несколько шагов,

которые скорее походили на прыжки дикого зверя.

Росарио ползла за ней на коленях... И тут раздались три удара, три пушечных выстрела, три

взрыва. Это стучала Мария Ремедиос, то был стук ее сердца. Весь дом содрогался от страшных

ударов. Мать и дочь окаменели.

Слуга спустился вниз и открыл дверь, а через несколько мгновений в комнату ворвалась Мария

Ремедиос — не женщина, а василиск, закутанный в шаль. Ее лицо, снедаемое тревогой, пылало

огнем.

— Он здесь, он здесь!..— вбегая, крикнула она.—Он прошел в сад через калитку...— После

каждого слога она останавливалась, чтобы перевести дыхание.

— Теперь я все понимаю,— прорычала донья Перфекта.

Росарио без чувств упала на пол.

— Вниз! — крикнула донья Перфекта, не обращая внимания на лежащую в обмороке дочь.

Обе женщины, подобно змеям, соскользнули по ступенькам. Горничная и слуги стояли в галерее,

не зная, что делать. Через столовую донья Перфекта, а за ней Мария Ремедиос выбежали в сад.

— К счастью, здесь находится Каб... Каб... Кабальюко, — пролепетала племянница священника.

— Где?

— Тоже в саду... Он пе... пе... перелез через ограду.

Донья Перфекта пронизала ночную тьму гневным взглядом. Бешенство придало ей кошачью

зоркость.

— Я вижу какую-то тень,— сказала она.— Он идет к олеандрам.

— Это он! — крикнула Ремедиос.— Но вон там, кажется, Рамос... Рамос!

Они отчетливо разглядели огромную фигуру кентавра.

— К олеандрам! Рамос, к олеандрам! — донья Перфекта шагнула вперед. Ее хриплый, страшный

голос прогремел: — Кристобаль, Кристобаль... Убей его!

Раздался выстрел. За ним другой.

376

ГЛАВА XXXII

ЭПИЛОГ

ОТ ДОНА КАЕТАНО ПОЛЕНТИНОС ДРУГУ В МАДРИД

Орбахоса, 21 апреля

«Дорогой друг! Пожалуйста, вышлите мне поскорее издание 1562 года, которое Вы нашли среди

книг, хранящихся в фонде, завещанном Корчуэло. Я заплачу за него сколько угодно, я ищу его

давно, но безуспешно, и сочту себя счастливейшим из смертных, когда стану его обладателем.

Попытайтесь разглядеть на выходных данных шлем с эмблемой над словом «Трактат»; хвостик у

цифры X в дате MDLXII должен быть кривой. Если эти признаки действительно имеются на

экземпляре, пошлите мне телеграмму — я сгораю от нетерпения... Впрочем, я сейчас вспомнил,

что из-за этих надоевших, утомительных войн телеграф не работает. Жду ответа с обратной

почтой.

Скоро, друг мой, я приеду в Мадрид, чтобы издать давно ожидаемую всеми книгу «Знатные роды

Орбахосы». Благодарю за Вашу благосклонность, но я не согласен с Вашим отзывом, Вы мне

слишком льстите. Право же, труд мой не заслуживает тех пышных эпитетов, какими Вы его

награждаете; это плод терпеливой работы, памятник грубый, но в то же время прочный, великий,

служащий возвышению моей любимой родины. Бедный и некрасивый по внешнему виду, он

служит благородной цели, а именно: обратить взоры_ нынешнего ни во что не верящего

заносчивого поколения к замечательным подвигам и кристальным добродетелям наших предков.

Ах, если бы прилежная молодежь нашей страны сделала этот шаг, к которому я побуждаю ее изо

всех сил! Ах, если бы канули в вечность ненавистные теории и обычаи, порожденные

философской разнузданностью и ложными учениями! Ах, если бы наши ученые занимались

только созерцанием славного прошлого, если бы современность прониклась его сущностью,

пропиталась его благодетельными соками! Тогда исчезла бы безумная жажда перемен и глупая

мания присвоения чужих идей, которые разрушают замечательный организм нашей нации. Я

крайне опасаюсь, что мои пожелания не будут исполнены и созерцание совершенства прошлых

лет останется, как и ныне, достоянием ограниченного круга, в то время как безумствующая

молодежь будет в вихре гоняться за пустыми утопиями и варварскими новшествами. Что делать,

друг мой! Я думаю, что

377

через некоторое время наша бедная Испания так переменится, что не узнает себя даже в

чистейшем зеркале своей непорочной истории.

Не могу окончить письмо, не сообщив Вам о неприятном событии — трагической гибели одного

уважаемого юноши, весьма известного в Мадриде, инженера путей сообщения дона Хосе де Рея,

племянника моей свояченицы. Сей печальный случай произошел вчера ночью в саду нашего дома.

Я еще не успел составить себе ясного представления о том, что побудило несчастного Рея прийти

к этому ужасному и преступному решению. Как мне рассказала Перфекта сегодня утром, когда я

вернулся из Мундогранде, около двенадцати часов ночи Пепе Рей проник в сад при доме,

выстрелил себе в правый висок и упал мертвым. Представьте себе замешательство и тревогу,

охватившие наше мирное и почтенное жилище. Бедная Перфекта была так потрясена, что мы

просто испугались, но теперь ей уже лучше, и сегодня вечером нам удалось уговорить ее поесть

бульона. Мы прилагаем все усилия, чтобы успокоить ее, и, так как она добрая христианка, она

умеет с поучительным смирением переносить величайшие несчастья.

Пусть это останется между нами, друг мой, но я считаю, что покушение молодого Рея на свою

жизнь вызвано в значительной степени любовью, встретившей препятствие, а также, возможно,

угрызениями совести из-за своего собственного поведения и, кроме того, тягостной меланхолией,

в которой пребывал его дух. Я весьма уважал его; думаю, что он не был лишен превосходных

качеств; но здесь его считали столь дурным, что мне ни разу не довелось услышать о нем ни

единого доброго слова. Говорят, он открыто высказывал самые экстравагантные мысли и мнения

— смеялся над религией, входил в церковь, не снимая шляпы, с сигаретой во рту; ничего не

уважал; для него, говорят, не существовало ни стыда, ни добродетели, ни души, ни идеала, ни

веры, а лишь теодолиты, угломеры, линейки, машины, уровни, кирки и лопаты. Вы только

подумайте! Чтобы не грешить против истины, я должен сказать, что в разговорах со мной он

всегда скрывал свои крамольные мысли, несомненно из боязни быть разбитым картечью моих

аргументов; но всюду рассказывают о его еретических выходках и удивительных эксцессах.

Не могу продолжать письмо, дорогой друг, из-за выстрелов, которые ясно слышны. Поскольку бои

меня не вдохновляют и я не воин, у меня несколько ослабевает пульс. Но о некоторых деталях

войны в наших краях Вам когда-нибудь расскажет глубоко преданный Вам и прочее и прочее».

378

22 апреля

«Мой незабвенный друг! Сегодня в окрестностях Орбахосы произошло кровавое столкновение.

Крупный отряд из Вильяорренды подвергся отчаянной атаке регулярных войск. С обеих сторон

было много потерь. В результате битвы бравые повстанцы обратились в бегство, однако они

полны воодушевления, и, возможно, Вы еще услышите о них чудеса. Ими командует, несмотря на

раненую руку (неизвестно, где и когда получено это ранение) Кристобаль Кабальюко, сын того

выдающегося Кабальюко, с которым Вы познакомились во время прошлой войны. Нынешний

Кабальюко талантливый предводитель, а кроме того, честный и простой человек. Так как в конце

концов будет достигнуто дружеское соглашение, я полагаю, что Кабальюко будет произведен в

чин генерала испанской армии, что послужит на пользу как ему самому, так и всей армии.

Я удручен этой войной, которая принимает столь угрожающие размеры; но я убежден, что наши

храбрые крестьяне не несут за нее никакой ответственности, ибо их толкнуло на эту кровавую

войну дурное поведение правительства, аморальность его богохульствующих представителей,

систематические яростные нападки правителей государства на все, что больше всего чтит совесть

народа: на веру в бога и на кристально чистый испанизм, которые, к счастью, живут еще в местах,

не тронутых опустошительным поветрием. Если у народа хотят отнять душу и внушить ему иные

убеждения, когда хотят, так сказать, лишить его расы, изменить его чувства, обычаи, идеи, то он,

естественно, защищается, как человек, подвергшийся нападению подлых грабителей на

пустынной дороге. Если бы до правительственных сфер дошли дух и целебная сущность моей

книги «Знатные роды Орбахосы» (простите мне мою нескромность), войны немедленно

прекратились бы.

Сегодня у нас произошел крайне неприятный спор. Духовенство, друг мой, отказалось похоронить

на освященной земле тело несчастного Рея. Я вмешался в это дело и просил епископа, чтобы он

снял столь тяжелое проклятие, но мне ничего не удалось добиться. В конце концов мы погребли

останки юноши в яме, вырытой в поле Мундогранде, там, где мои неустанные исследования

позволили мне найти археологические богатства, уже известные Вам. Я пережил очень грустные

минуты и до сих пор еще нахожусь под скорбным впечатлением. Только дон Хуан Тафетан и я

сопровождали траурный кортеж. Несколько позже туда пришли (как это ни странно) девушки,

которые здесь известны под именем сестер Троя, и долго молились на убогой

379

могиле математика. Все это выглядело нелепо, но как-то тронуло меня.

Относительно смерти Рея в городе ходят слухи, что он был убит. Кто был убийца, неизвестно.

Утверждают, что покойный сам сказал об этом, так как после ранения жил еще часа полтора. Как

говорят, он сохранил в тайне имя убийцы. Я повторяю эту версию, не опровергая, но и не

поддерживая ее. Перфекта не хочет, чтобы говорили о случившемся, и всегда огорчается, когда я

касаюсь этого вопроса.

Она, бедняжка, еще не успела опомниться от одного несчастья, как на нее обрушилось новое,

сильно опечалившее всех нас. Друг мой, пагубнейшая и застарелая болезнь, прижившаяся в нашей

семье, избрала себе еще одну жертву. Несчастная Росарио, которую мы вырастили своими

заботами, лишилась рассудка.

Ее бессвязная речь, жуткий бред, мертвенная бледность напоминают мне моих мать и сестру. Но

ее случай наиболее серьезный из всех, которые я наблюдал в нашей семье: это не просто мания, а

настоящее безумие. Печально, очень печально, что из стольких наших только я один сохранил

свой разум здоровым и невредимым, совершенно свободным от столь гибельного недуга.

Я не мог передать Вашего привета дону Иносенсио, так как бедняга неожиданно захворал, никого

не принимает, не видится даже с самыми близкими друзьями. Но я уверен, что он скоро тоже

будет передавать Вам привет, и можете не сомневаться, что он сразу же возьмется за перевод

латинских эпиграмм, которые вы ему рекомендуете... Опять стреляют... Говорят, что сегодня

снова будут беспорядки. Войска только что выступили».

Барселона, 1 июня

«Сегодня я прибыл сюда, оставив племянницу Росарио в Сан-Баудилио-де-Льобрегат. Директор

больницы сообщил мне, что случай неизлечимый. Но в этом веселом и просторном сумасшедшем

доме о ней будут тщательным образом заботиться. Дорогой друг, если я тоже заболею, пусть меня

отправят в Сан-Баудилио. Надеюсь, что по возвращении я уже застану гранки «Знатных родов». Я

хочу добавить еще шесть листов, ибо считаю, что было бы большим упущением не опубликовать

имеющиеся у меня доводы, доказывающие, что Матео Диес Коронель, автор «Метрической

похвалы», происходит по материнской линии от рода Гевара, а не от рода Бургильо, как утверждал

автор «Развлекательной антологии».

Я пишу это письмо главным образом для того, чтобы предупредить Вас. Я уже слышал, что

некоторые люди рассказывают об обстоятельствах гибели Пепе Рея так, как это произошло в

380

действительности. Когда мы виделись с Вами в Мадриде, я открыл Вам эту тайну и рассказал все,

что стало мне известно вскоре после печального события. Я весьма удивлен, что, хотя я сказал об

этом лишь Вам одному, здесь известны все подробности вплоть до того, как Рей вошел в сад, как,

увидев нападающего на него с ножом Кабальюко, выстрелил в него и как Рамос своим метким

выстрелом уложил его на месте... В общем, дорогой друг мой, если Вы по неосторожности с кем-

нибудь говорили об этом, я хочу напомнить Вам, что это семейная тайна. Полагаю, что подобного

напоминания вполне достаточно для столь благоразумного и осторожного человека, как Вы.

Ура, ура! Я прочел в какой-то газетке, что Кабальюко разбил генерала Баталью».

Орбахоса, 12 декабря

«Какую печальную новость приходится мне сообщить Вам. Мы потеряли исповедника. Не

подумайте, что он отошел в лучший мир, нет. Бедняга с апреля месяца так грустен, меланхоличен

и молчалив, что его трудно узнать. В нем уже нет и признака того аттического юмора, той ясной

классической жизнерадостности, которыми он нас всегда пленял. Он избегает людей, заперся в

своем доме. Никого не принимает, не притрагивается к еде, прекратил все сношения с внешним

миром. Если бы Вы увидели его, то не узнали бы — от него остались кожа да кости. Самое

интересное — это то, что он поссорился с племянницей и живет один, совсем один в каком-то

домишке в квартале Байдехос. Он говорит, что отказывается от своей кафедры в приделе собора и

уезжает в Рим. Ах, Орбахоса сильно обеднеет, потеряв своего великого латиниста. Мне кажется,

что пройдут годы и годы, а у нас другого такого больше не будет. Наша славная Испания

кончается, гибнет, умирает».

Орбахоса, 23 декабря

«Юноша, которого я рекомендовал Вам в письме, переданном им самим, внучатный племянник

нашего дорогого исповедника, по профессии адвокат, немного пописывает. Он прекрасно

воспитан и отличается здоровым образом мыслей. Было бы очень досадно, если бы он развратился

в столице, этой трясине философствования и неверия. Он честный человек, труженик и добрый

католик, так что я полагаю, он сделает карьеру в Вашей превосходной адвокатской конторе.

Честолюбие (ибо у него тоже есть свое маленькое честолюбие) может толкнуть его на путь

политической карьеры, и я думаю, что его участие будет неплохим вкладом в битву за сохранение

традиционного порядка, особенно

381

теперь, когда молодежь развращена разными проходимцами. Его сопровождает мать, женщина

простая и без светской полировки, но обладающая превосходным сердцем и подлинным

благочестием. Ее материнская любовь выражается в несколько причудливой форме мирского

честолюбия; она мечтает, что ее сын станет министром. Очень может быть.

Перфекта просит кланяться Вам. Я не могу точно сказать, что с ней, но, во всяком случае, мы

опасаемся за ее здоровье. Она до такой степени лишилась аппетита, что становится просто

страшно. Или я профан в болезнях, или тут начинается желтуха. Дом наш очень мрачен с тех пор,

как из него ушла Росарио, освещавшая все кругом своей нежной улыбкой и ангельской добротой.

Словно черная туча нависла над нами. Бедная Перфекта часто упоминает об этой туче, которая

становится все чернее, в то время как сама сеньора становится все желтее. Бедняжка находит

облегчение в религии и в служении богу, она исполняет обряды со все большим усердием и

тщательностью. Почти все время она проводит в церкви и тратит свое большое состояние на

пышные службы, на блестящие новены и манифьесты. Благодаря ей церковные обряды приобрели

в Орбахосе торжественность былых дней. Это приносит некоторое утешение среди всеобщего

упадка

и разрушения нашего государства…

Завтра получу гранки... Я добавлю листа два, так как открыл еще одного знаменитого орбахосца.

Это Бернардо Амадор де Сото, который служил оруженосцем у герцога Осунского в эпоху

Неаполитанского вице-королевства и который, судя по некоторым данным, не принимал никакого,

совершенно никакого участия в заговоре против Венеции».

ГЛАВА XXXIII

На этом история кончается. Вот и все, что мы можем сказать сегодня о людях, которые кажутся

хорошими, но на самом деле не таковы.

Мадрид. Апрель 1876 года



home | my bookshelf | | Донья Перфекта |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу