Book: Любовь-нелюбовь



Любовь-нелюбовь

Анхела Бесерра

Любовь-нелюбовь


OCR, Spellcheck Queen of Spades

Перевод с испанского Надежды Мечтаевой

ISBN 978-5-389-00500-6

М.: Иностранка, 2010

©Angela Becerra 2004

Аннотация

Тридцатисемилетняя Фьямма - успешный психолог. Она целыми днями выслушивает излияния погрязших в проблемах женщин... но не умеет прислушаться к себе самой. Случайно узнав, что муж ей изменяет, и пытаясь заполнить образовавшуюся в ее жизни пустоту, Фьямма тоже заводит интрижку - и внезапно обнаруживает в своей душе такие бездны, о существовании которых она и не подозревала.


Благовещение

Ангел, войдя к Ней, сказал...

Тогда Мария сказала:

"...Да будет Мне по слову твоему".

Евангелие от Луки, 1: 28,38

В ту ночь Фьямме приснился архангел. Он нес ее по воздуху на нежнейших своих крыльях, а она безудержно смеялась. Проснулась Фьямма в плохом настроении: она всегда полагала, что сны — предвестники беды. Даже радостные сны.

Она через силу встала и направилась в ванную — смыть тяжелые мысли водой и мыльной пеной. Она давно заметила, что, когда человек трет мочалкой тело, он на самом деле пытается оттереть пятно, неожиданно появившееся у него на душе.

В довершение ко всему день выдался пасмурный. По небу бесконечной чередой ползли тяжелые облака, похожие на груженых ослиц. Такой день будет тянуться и тянуться. Стояла влажная, липкая жара, окутывающая тело душным коконом, от которого уже не избавиться.

Нахмурившись, Фьямма открыла шкаф и, пока доставала из коробки сандалии, все старалась отбросить свои мрачные предчувствия.

Она позавтракала без всякого аппетита — несколько кусочков папайи и ананаса — и, не дожевав, вышла на улицу. Утренний бриз взбодрил Фьямму. Ей нравилось вдыхать ни на что не похожий запах порта — запах мокрой соли и свежевыловленного тунца.

Взглянув на часы, Фьямма поняла, что опаздывает. Если не поторопиться, то можно и не успеть на встречу с журналисткой, которая собирается пригласить ее на свое шоу "Люди, которые исцеляют", что выходит каждый вторник на главном телеканале. Она повернула на улицу Ангустиас — в детстве она каждый день проходила по этой улице, сокращая путь до школы. В те времена она развлекалась по дороге тем, что считала разноцветные фасады. Вот они, ничуть не изменились — огромные дома с благородными колоннами, выкрашенные в яркие цвета, словно бог-художник вылил на них, не скупясь, по огромной бочке краски. Голубые, красные, оранжевые дома, а вот и тот странный фиолетовый дом, который так волновал ее воображение в детстве и который она окрестила для себя "восточным цветком".

Фьямма ускорила шаг. Она давно уже старалась думать как можно меньше. Ее жизнь превратилась в бесконечную череду несбывающихся желаний, и это однообразие сковывало ее душу, заслоняя все радости жизни. Но сегодня будет не так, подумала она. Сегодня ее ждет важное событие.

Она шагала, рассеянно глядя по сторонам и думая о встрече, на которую спешила, когда откуда-то с небес раздался душераздирающий крик, который, однако, не смог предотвратить неотвратимого.

Ужасная тяжесть вдруг обрушилась на Фьямму, ослепив ее, вырвав из окружающего мира. Она вознеслась к блаженному состоянию полного забвения.

И приземлилась на пылающий асфальт. Последнее, что она видела, было большое черное пятно. Она так и не поняла, что с небес на нее рухнул ангел.

Фьямма лежала на мостовой. Струйка крови окрашивала ее одежду в красный цвет. Рядом с ней ждал помощи от своей хозяйки ангел с благостным ликом и расколотым надвое телом.

Женщина, кричавшая с балкона, безуспешно пытаясь предотвратить трагедию, сама и была ее виновницей. Ангел — очередное приобретение для ее богатой коллекции, выскользнул у нее из рук, когда она пыталась пристроить его на отведенное ему место.

Сирена "скорой помощи" привлекла внимание соседей и прохожих, жадных до всяких происшествий. Хозяйка ангела, в ужасе от содеянного ею, сбежала по лестнице с четвертого этажа, выскочила на улицу и, расталкивая локтями толпу любопытных, добралась до того места, где распростерлись два тела. Она с облегчением убедилась, что ангела можно починить, а женщина дышит.

Когда Фьямма открыла глаза, она увидела множество испуганных смуглых лиц и очень белое лицо женщины, смотревшей на нее с тревогой и ужасом. Женщина что-то говорила Фьямме, но та не слушала. Она забыла, кто она такая. Забыла, почему она здесь. Забыла, где она. Единственное, что она чувствовала, это острую боль в переносице.

Когда подъехала машина "Скорой помощи", Фьямма пребывала все в том же состоянии. Санитары с носилками кричали, требуя пропустить их. Сама не помня как, Фьямма очутилась в машине. Там же оказалась и незнакомка, которая настояла на том, чтобы сопровождать пострадавшую, хотя и не ответила на вопрос фельдшера, кем она пострадавшей приходится.

Пока Фьямму везли в больницу, голова ее моталась из стороны в сторону в сумасшедшем ритме сирены. Признаков серьезных телесных повреждений у нее не обнаружили, но потеря памяти была очевидной.

Пробившись сквозь все пробки, машина добралась до приемного покоя больницы. Фьямму повезли по коридору, заставленному каталками с роженицами, стариками и пребывавшими в беспамятстве пьяными, а хозяйка ангела вынуждена была остаться в приемном покое, где ответила на вопросы и продиктовала свои данные, поскольку о пострадавшей ничего сказать не могла.

В белых грязноватых стенах больницы царил запах дезинфекции, который Фьямма всегда ненавидела. Запах формалина пробудил в ней первое воспоминание.

Приемные покои больниц наводили на нее тоску. Дело было не в самих этих помещениях, а в запахе смерти, с которыми они у Фьяммы ассоциировались. Это осталось с того дня, когда двухлетняя Фьямма увидела свою бабушку в гробу и впервые почувствовала этот запах: во время бальзамирования служащий похоронного бюро нечаянно пролил на бабушку большой флакон формалина. Через несколько лет, когда в той же могиле, где лежала бабушка, хоронили дедушку, Фьямма снова увидела бабушку — не тронутую тленом, точно такую же, как в день похорон, — и почувствовала тот же запах, способный поднять на ноги мертвеца. Фьямме так и не удалось до конца избавиться от этого запаха. Сейчас благодаря ему она вспоминала, кто она такая. Вспоминала случившееся очень давно и произошедшее совсем недавно — в голове мелькали смутные картины детства и всплывала в памяти встреча, на которую она шла, когда случилось то, чего она не помнила. Ей понадобилось несколько минут, чтобы убедиться: руки и ноги ее слушаются. И тогда она словно воскресла.

Фьямма резко встала: нужно было бежать из больницы, страх перед которой был сильнее недомогания. Она начала протискиваться между каталками. Наконец справа обнаружилась дверь. Это был туалет. Там Фьямма осмотрела свой распухший нос и пришла к выводу, что с синяком можно справиться домашними средствами. Ей удалось пробраться через приемный покой незамеченной. Вернее, почти незамеченной: хозяйка ангела поднялась и пошла за ней.

Фьямма почти бежала, со страхом ожидая, что в любой момент ее могут окликнуть и остановить. Соленый морской ветер постепенно приводил ее в чувство. У нее все болело, но она все вспомнила. Она испытала смертельный страх. Единственное, чего она не понимала, — это каким образом потеряла сознание.

Сзади, на расстоянии нескольких метров, шагала, в красных лаковых туфельках и безукоризненном костюме с зеленым жакетом, виновница печального происшествия. Увидев, что Фьямма остановила такси, преследовательница ускорила шаг, вежливо представилась: "Эстрелья Бланко", — и без всяких объяснений тоже уселась в машину.

Они приехали на улицу Ангустиас. Такси остановилось возле большого желтого дома: Эстрелья Бланко, после безуспешных уговоров вернуться в больницу, настояла на том, чтобы отвезти Фьямму к себе. Фьямма уступила, потому что у нее уже не было сил сопротивляться. По дороге Эстрелья, не переставая извиняться за свою неловкость, рассказала, как все случилось.

Когда они проходили через роскошный портик, Эстрелья начала объяснять, чего ей стоило заполучить ту квартиру, в которую они направляются. Она поведала, что раньше квартира принадлежала старушке-аристократке, собирательнице предметов религиозного искусства. Образованная была дама, с утонченными манерами. Рассказывая, Эстрелья открыла старинную железную дверь — скрипела эта дверь ужасно, — и они оказались в старом и уютном доходном доме, где в прежние века обитали многие благородные семейства города. Лифт поднял их на самый верхний этаж.

В прихожей они встретились с "агрессором". Его принес привратник. Расколотый надвое ангел был прекрасной деревянной резной фигурой XVI века, украшавшей когда-то нос корабля. Эстрелья взяла ангела в руки и какое-то время задумчиво прикидывала возможности реставрации. Фьямма смотрела на нее с интересом: она не переставала удивляться поведению этой женщины, которая больше волновалась за антикварную вещь, чем за нее. К тому же Эстрелья слишком много говорила, отчего казалась то очень нервной, то даже несколько фривольной.

Фьямма ее не осуждала: она была психологом и привыкла к различным типам поведения. Какие только женщины не приходили к ней на прием! Каждый день она сталкивалась со всеми возможными разновидностями боли, тиков, разочарований, маний, одиночеств и неудач, иногда молчаливых, иногда неуемно красноречивых.

Эстрелья провела ее через мансарду с очень высокими потолками в огромную открытую лоджию, где среди кустов жимолости, бугенвиллей и апельсиновых деревьев пряталось множество ангелов. Пение сотен крохотных птичек превращало это место в волшебный сад. Фьямма подумала, что этот уголок создан человеком очень тонким, чувствительным и наверняка очень много любившим.

А Эстрелья между тем рассказывала о воздушном саде. О том, как впервые его увидела. Она сказала, что никогда ничего здесь не меняла, поскольку воспринимала это место как священное, как алтарь любви. Женщина, создавшая его, пережила трагическую любовь и укрылась от своей боли среди ангелов. Она так стремилась забыть об этой боли, что в конце концов забыла, кто она сама. Она умерла от болезни Альцгеймера, но это было в те далекие времена, когда об Альцгеймере и не слыхивали, так что все решили, что она умерла от любви.

Фьямма подумала о тех бесчисленных историях несчастной любви, которые она выслушала в своем кабинете, и ей представились реки слез: они стекают по ее лестнице, сливаясь в единый шумный поток. Сама того не заметив, она произнесла вслух: "Каждому нужна мечта, иначе человек умирает по частям".

Эстрелья оставила злополучного ангела в лоджии. Руки его были опущены, ладони разведены — он словно молил о чем-то. Чудесные крылья в слабом свете пасмурного дня, казалось, вот-вот распрямятся перед полетом. Если бы здесь был Мартин, думала Фьямма, глядя на разбитого ангела, он сказал бы, что это крылья Боттичелли. Он много знает об ангелах. Внезапно у нее закружилась голова. Эстрелья подхватила ее под руку и довела до софы. Сказывалась потеря крови. В желудке возникло неприятное ощущение, но Фьямма приготовилась перенести его молча, как всегда: она с детства была такой — скрывала свои неприятности, чтобы не огорчать других.

Хотя ее ни о чем не просили, Эстрелья вышла на кухню и вернулась с чашкой дымящегося отвара мяты — нарвала листочков тут же, в саду. Душистое питье вернуло Фьямме силы. Прихлебывая из чашки и беседуя с Эстрельей, она не заметила, как они перешли на "ты", а вскоре обе так увлеклись разговором, что Фьямма забыла о своем недомогании.

Слушая, Фьямма любовалась коллекцией ангелов, прекраснее которой она ничего не видела. Она вспомнила о своем давнем желании собирать фигурки индийских божеств и неожиданно подумала: "Люди собирают коллекции, чтобы заполнить внутреннюю пустоту. Когда же мы полны изнутри, у нас просто не остается места ни для чего внешнего". Ей стало интересно, с каких пор ее новая знакомая собирает свою коллекцию. Почему-то очень захотелось узнать, когда появились здесь первые фигурки. Она неожиданно прервала Эстрелью, спросив, сколько лет та уже собирает ангелов. Вопрос был совершенно не связан с темой разговора, но Эстрелья, обрадовавшись возможности поговорить о любимом предмете, рассказала историю во всех подробностях.

В детстве она училась в монастырской школе, у кармелиток-босоножек. У входа в школу ее всегда встречал ангел с распростертыми объятиями. На каменной ленте, соединявшей его крылья, было высечено по латыни: "Ora et labora"[1]. Она очень привыкла к ангелам и верила, что в трудную минуту один из них всегда окажется рядом и поможет ей. А вот собирать их она начала совсем недавно, года три тому назад, после развода.

Фьямма подумала, что ее теория внутренней пустоты подтверждается. Она взяла приготовленный Эстрельей пакет с колотым льдом и приложила к переносице. Лицо уже сильно опухло.

Время шло. Лед таял, разговор продолжался. Фьямма узнала, что Эстрелья руководит неправительственной организацией "Любовь без границ" и всей душой предана своему делу: нести в самые отдаленные уголки земли такую необходимую каждому человеку и так редко нынче встречаемую любовь. Узнала, что она сирота, что была единственной дочерью в семье, и разглядела в ее глазах беззащитную гримасу печали и одиночества под маской доброжелательной улыбки и изысканных манер.

Фьямма привыкла задавать вопросы, заставляющие собеседника открывать душу, выкладывать все без утайки. Она не только умела слушать, она была внимательным наблюдателем. Понимала язык жестов, по малейшим деталям могла догадаться, что происходит в глубинах человеческой психики. Глядя на лицо, видела душу. Ее уделом было выслушивать горькие признания покинутых и разочарованных, сочувственно молчать и все понимать. Она была уверена, что самое главное для каждого человека, то, без чего он не может быть счастливым, — это найти понимание. Непонимание — питательная среда для хронического одиночества, разъедающий душу червь, порожденный отсутствием любви. Фьямма чувствовала, что Эстрелье нужен кто-то, кто готов был бы ее выслушать, для кого она стала бы небезразлична. За красотой, элегантностью, блеском Эстрельи прятались сиротские лохмотья.

Когда Эстрелья закончила говорить, Фьямма рассказала ей, чем занимается сама. И началась беседа о мужчинах и женщинах, о взаимном непонимании и обидах, о надеждах и разочарованиях... Об одиночестве... В каждом произносимом психологом слове Эстрелья узнавала себя. Ей никогда не приходило в голову, что она нуждается в помощи специалиста. Разговор с Фьяммой растревожил старую рану. Эстрелья никогда ни с кем об этом не говорила. Скрывала свое горе, заполняя пустоту в душе благотворительной деятельностью. Сколько уже времени несет она свое одиночество сквозь коктейли, шампанское, смех, речи? Разве есть худшее одиночество, чем то, которое сопровождается собственным смехом и чужим счастьем? А в ее жизни этого было слишком много... Эстрелья вдруг поняла, что страдает хроническим одиночеством. Кончики губ ее сами собой поднялись — она улыбнулась. Это не ускользнуло от Фьяммы, которая за много лет работы не раз убеждалась, что когда люди уже не в силах переносить боль, они улыбаются, чтобы эту боль скрыть.

В этот миг зазвонили колокола всех церквей города, возвещая о том, что уже наступил полдень. Фьямма вспомнила о назначенной на сегодня встрече и вскочила, словно подброшенная пружиной. Отыскала в сумке телефон. Она ненавидела мобильные телефоны. Поэтому свой постоянно отключала. Автоответчик был переполнен.

Какое странное ощущение... Ей казалось, что коло-кола ошибаются — не может быть, чтобы она провела здесь столько времени. Незаметно протекли час за часом — и вот уже полдень. Она слишком много говорила и еще больше слушала.

К ней вернулась боль. Нос казался ей огромным, и в нем что-то пульсировало.

Фьямма не стала подходить к зеркалу, чтобы взглянуть на распухшее лицо, и не переоделась, хотя Эстрелья предлагала чистую блузку взамен ее собственной, испачканной кровью. Она все еще порхала бабочкой среди ангелов, от истории к истории. И провела бы так целый день, слушая и рассказывая...

Она взглянула на свою рубашку и с удивлением заметила, что засохшая кровь образовала на ней странный и очень осмысленный узор. Словно рожденные кистью Фриды Кало, расцвели среди переплетения шипов восемь красных роз. Завораживающе красивая

картина. Фьямма хорошо знала судьбу мексиканки — она изучила ее жизнь по ее картинам. Искусство было самой заветной страстью Фьяммы. Душа ее замирала всякий раз, когда на какой-нибудь выставке взгляд ее встречал полотно, вдохновленное истинным даром. Розы на ее рубашке что-то означали, но она никак не могла уловить что.



Эстрелья вела ее по коридору в ванную. Со стен и сводчатого потолка коридора на нее смотрели ангелы — тонкое письмо, бледные тона (когда-то они, наверное, поражали буйством красок), обводка золотом. Ангелы трубили в трубы или взирали спокойно и невозмутимо, их золотые волосы развевались, а множество бабочек, порхающих среди цветов, создавали пестрый весенний ковер, утративший былую яркость под влиянием прошедших сотен лет и селитры — Гармендия-дель-Вьенто всегда была соленым городом.

Из венецианского зеркала в ванной на нее взглянула двадцатилетняя Фьямма. Опухшее лицо округлилось, одним махом (и одним ударом) она сбросила семнадцать лет. Она понравилась сама себе. Фьямма старательно отмыла засохшую кровь. Снова взглянула в зеркало — что ж, не так страшно, как можно было ожидать. Осмотрела блузку (на этот раз ее отражение в зеркале) и снова увидела восемь роз с шипами. Ее беспокоил этот образ. Пока она разглядывала себя в зеркале, из спальни вернулась Эстрелья с белой льняной рубашкой.

Фьямма все-таки переоделась. Складывая свою блузку, она все пыталась разгадать в пятнах засохшей крови то, что не поддавалось разгадке. Теперь она спе-шила: после обеда ей предстояло множество встреч, отменить которые было нельзя.

Эстрелье не хотелось, чтобы Фьямма уходила — она так хорошо чувствовала себя рядом со своей новой знакомой. Она сказала, что хотела бы увидеться снова. Она имела в виду встречу в кабинете Фьяммы — Эстрелья хотела записаться к ней на прием в надежде, что у Фьяммы найдется для нее чудодейственная формула, избавляющая от хронического одиночества. Но она не осмелилась сказать об этом вслух — не хотела, чтобы ее приняли за сумасшедшую или что-нибудь в этом духе, поскольку для самой Эстрельи все, связанное с психологами и психоаналитиками, было связано и с сумасшествием. А она сумасшедшей не была, она была — ОДИНОКОЙ. Слово это эхом повторялось у нее в голове, словно она выкрикнула его в бездонную пропасть. Пока она размышляла над этим, Фьямма достала из сумки визитную карточку и протянула ей.

"Фьямма деи Фьори. Психолог. Улица Хакарандас..." — прочитала Эстрелья. Только тогда она сообразила, что до сих пор не знала, как зовут эту ставшую ей такой близкой женщину. Она в удивлении подняла на Фьямму глаза — никогда раньше ей не приходилось слышать такого имени. Оно показалось ей итальянским. Фьямма еще немного развлекла ее рассказом о своем обожаемом дедушке, иммигранте из Ломбардии, что добрался сюда, спрятавшись в трюме корабля, а потом влюбился сначала в милую девушку из Гармендии, а потом и в сам город, где и поселился навсегда. Рассказала, что ветвь деи Фьори прервалась, потому что у ее дедушки был только один сын, а у того — только дочери. Одиннадцать дочерей. Рассказала, что "Фьямма" означает "пламя, огонь", а "фьор" — цветок и что ей всегда очень нравилось быть тем, что пылает в цветке. "Пламенем цветка". После этого Эстрелья спрятала карточку Фьяммы с твердым намерением ей позвонить: эта женщина могла стать хорошей подругой — она умела слушать.

Они обнялись на прощание. Ангел, казалось, тоже попрощался с Фьяммой, благосклонно улыбнувшись ей с тем выражением лица, с каким обычно отрицают вину, говоря: "Это не я". Договорились встретиться "как-нибудь" (обычно эти слова произносят, прощаясь с человеком, с которым только что познакомились и неизвестно, свидятся ли еще), чтобы выпить вместе кофе... или чаю... чтобы просто увидеться.

В воздухе пахло дождем, и этот свежий запах взбодрил Фьямму. Ветер хлестнул ее по щеке, и она окончательно пришла в себя. Был месяц ветров, и в ее городе хорошо знали, что это такое. Скоро начнутся проливные дожди. Лить будет как из ведра. "Женихи с неба посыплются", — говорила про такие дожди мать, когда Фьямма была маленькой. И она верила. И смотрела в небо, ожидая, когда же из туч начнут падать сотни мальчиков. Раскинув руки, они будут парить над землей, как чайки, не ведая своей судьбы. Фьямма думала, что для каждой девочки должен упасть с неба свой мальчик и что тот, который предназначен ей, будет самым красивым. Что может быть милее детской наивности! Как ей хотелось бы снова поверить в чудеса! Но ее вера таяла с каждым днем — Фьямма столько пережила вместе со своими пациентками, что сердце ее очерствело... Чувства умирали в ней. Как давно она не испытывала волнения? И плакать она почти разучилась, а нет ничего хуже, чем разучиться плакать, потому что слезы очищают, и когда их нет, исчезает печаль, а без печали не найти дороги к радости, к счастью ощущать себя живым и живущим.

Ей давно уже все было безразлично. Она подумала, что скоро начнет умирать по частям. Потому что больше ни о чем не мечтала. Скука и однообразие просочились в ее дом через дверную щель и заполонили все. Даже то, что она больше всего любила. "Мартин", — подумала она. Ей вспомнился день, когда они познакомились.

Был праздник. На вечерних улицах шумел карнавал, но Фьямма сбежала от его шума к влажному морю: она любила одиночество прибоя, его мерную музыку. Она сняла туфли, чтобы почувствовать, как хрустят под ногами ракушки, — этот звук она тоже очень любила. У кромки воды она села на песок и заслушалась. Волны подкатывались к ее ногам и отползали прочь. Одна за другой, одна за другой, словно вдох и выдох. В те минуты она поняла, что волны — это дыхание моря. Нахлынут — отхлынут, нахлынут — отхлынут... Словно повторяют бесконечные "да" и "нет". "Да" — когда накатывают на прибрежный песок, и "нет" — когда уползают обратно. "Да"... когда овладевают. "Нет"... когда бросают. Погруженная в свои мысли, она не сразу заметила, что уже не одна на берегу. Неподалеку от того места, где она сидела, стоял какой-то человек, наблюдая, как волны играют оторвавшейся от привязи рыбацкой лодкой.

Издалека еще слышались отзвуки праздника, с которого она сбежала.

Казалось, мужчина не обращал на Фьямму никакого внимания, но на самом деле он ее давно заметил и надеялся еще какое-то время побыть рядом с ней, наслаждаясь влажной тишиной.

Шел мелкий дождик из тех, что кажутся безобидными, но на самом деле способны промочить до костей. Неожиданный порыв ураганного ветра несколько раз перевернул лодку. Потом она еще некоторое время кружилась на месте, пока гигантская волна не вышвырнула ее на берег.

Брюхом кверху кружилась лодка по песку, словно хотела зарыться в него. Наконец, описав идеальный круг, она взмыла в воздух, поднятая новым бешеным порывом ветра, и рухнула на гребень подкатившей к берегу волны. В оставленном ею круге песчинки сверкали, словно крохотные золотые крупинки. Ураган так же внезапно утих, оставив во влажном воздухе ощущение тайны. Фьямме все это показалось знаком свыше, приглашением к чему-то необычайному. Как зачарованная, двинулась она в сторону круга, краем глаза заметив, что неизвестный сделал то же самое. Повинуясь молчаливому! приказу ночи, опустились они на песок в центре круга и бесконечный миг смотрели друг другу в глаза. И в глазах незнакомца Фьямма увидела свою душу. И полюбила его, ничего о нем не зная. А он, взрывая ночь словами, спросил ее, каков на вкус дождь. Попробовав дождинку на язык, Фьямма ответила: "У него вкус слез". И незнакомец, сделав то же самое, добавил, что у дождя еще и вкус моря.

Он отвел с ее лба длинный влажный локон и провел рукой по ее щеке так нежно, как не проводил никто и никогда. Она ждала, что он поцелует ее, но он не поцеловал. Раскинув руки, они лежали на мокром песке и, казалось, ждали, пока падающая с небес влага наполнит собою все их чувства. Глубоким сильным голосом он читал ей стихи — соленые, пенные, нежные стихи о море:

Волны —

Пряди, разметенные в смятеньи,

Пена растекающейся страсти,

Призрак ускользающего счастья.

Сколько муки

В их безумном вальсе...

...а она была как во сне. Незнакомец, не переставая ласкать ее черные локоны, опутывал ее словами, наполняя неизведанной дотоле радостью ее детские мечты.

С тех пор они встречались каждый вечер — любовались закатами, бродили в сумерках, собирали раковины (море выплевывало их в предзакатный час), и вскоре стали неразлучны, слились в одно целое. Жили, опьяненные ласками и мечтами, проваливаясь в сладкую бездну всякий раз, когда губы их сливались в поцелуе и влажный язык, казалось, прикасался к самой душе...

Страшный раскат грома прервал ее мысли. В колокольню собора ударила молния, и все колокола тревожно зазвонили. Был полдень, но тучи так плотно заволокли небо, что казалось, уже наступил вечер. На улице не было ни души. "Наверное, все обедают", — подумала Фьямма. В этом городе еще соблюдался установившийся столетия назад распорядок дня. Когда она перестала бояться грозы? Давным-давно, совсем ребенком, она спряталась в шкаф, увидев, как молния расщепила надвое старое манговое дерево во дворике голубого дома, где они жила тогда с родителями, и мать искала ее два дня. Два дня, которые показались ей вечной ночью, потому что за закрытую дверь шкафа не проникал свет, и она думала, что до сих пор не рассвело. И что, наверное, никогда уже не рассветет. Это Мартин научил ее не бояться. Научил любить ветер и шторм, носом чувствовать перемену погоды, разбираться в ураганах и циклонах, определять время по длине теней.

Фьямма снова начала думать о муже — сегодня он должен был вернуться из командировки. У них уже не было важных тем для разговора. Они обсуждали мелочи. Спрашивали друг друга: "Ну, как твои пациенты?" Или: "Что новенького в твоей редакции?.." Любовь износилась, как подошвы любимых туфель. Они дошли до того, что стали обсуждать погоду — строили прогнозы на следующий день, перед тем как торопливо поцеловать друг друга на ночь. Они коллекционировали не новые закаты, а однообразные дни. Начался этап расставания, которого обычно никто не замечает, потому что он заполнен праздниками, ужинами и общими друзьями. Делаными улыбками, путешествиями в те места, куда ездят все, модной одеждой и ожиданием концертов, на которые заранее куплены билеты.

Вместо наслаждения минутами, проведенными вдвоем, появилась необходимость быть в толпе, но так как все другие пары были похожи на них, то они решили, что вступили в закономерный этап супружеской жизни: за спиной богатое прошлое, впереди — пустое будущее. Они не заметили, как их сердца перестали рваться из груди, когда они смыкали объятия. Теперь сердца их тихонько посапывали между подушек. Не заметили и первых вздохов скуки, и широких зевков по утрам — теперь они не будили друг друга поцелуями, а их обоих будил ненавистный будильник. Они смотрели уже не в души друг другу, а лишь в глаза. Начали подмечать неприятные мелочи: неуместный смех, мокрые полотенца, брошенные на полу в ванной, беспорядок, незакрытые тюбики с зубной пастой, мятые рубашки, газета за завтраком, холодный кофе (или слишком горячий), переваренный рис, желтые брызги на крышке унитаза. Но им это казалось вполне нормальным — нельзя же прожить всю жизнь, задыхаясь от счастья. Из чужого опыта они знали, что все стабильные пары в конце концов приходили к рутинным отношениям, и это было залогом надежного союза, крепкого, как кедровый стол, не меняющий ни веса, ни формы. И им не грозил ни разрыв, ни даже ссоры.

Фьямма вернулась домой промокшая насквозь. Набухшие от воды сандалии едва держались на ногах. В тот день она ошиблась, выбирая обувь. Она во всем ошиблась в тот день. Нужно было позвонить журналистке и объяснить, почему она не явилась на встречу с ней. Придумать что-нибудь правдоподобное. "Сегодня мне на голову упал с неба ангел и едва не убил меня" подходящим объяснением не назовешь. Лучше как-нибудь так: "Мне позвонила пациентка, она была в отчаянии, была готова на крайность, так что пришлось все бросить и..."

Хорошо, что передача идет в записи... Нужно позвонить сейчас же.

Фьямма оставила пакет с испачканной блузкой на столике в прихожей, взяла телефонную трубку и вышла на балкон. Море лежало внизу, спокойное и печальное, словно у него больше не осталось волн. Словно оно умерло. И цвет его был серым. Монотонно серым.

Она глубоко вздохнула и набрала номер. Услышала вежливый и ровный женский голос: "Вы позвонили на передачу "Люди, которые исцеляют". Если у вас есть достойная нашей программы тема, оставьте свои координаты, и мы с вами немедленно свяжемся. Спасибо". Послышался сигнал. Фьямма немного подумала... Она ненавидела говорить с автоответчиком — чувствовала себя глупо. И она повесила трубку.

"Достойная нашей программы тема" — что бы это значило? Придет же в голову такая глупость! Надо будет сказать Марине Эспехо, ведущей, — пусть поменяют текст записи на автоответчике. Она набрала номер мобильного телефона, и на этот раз ей ответили. Они договорились встретиться в следующий вторник.

Фьямма должна будет рассказать историю женщины-судьи, которая оставила мужа и ушла в монастырь, после того как родила четверых детей и пролила моря слез.

В картотеке Фьяммы было почти столько историй, сколько женщин обитало в Гармендии-дель-Вьенто. У нее уже не хватало сил. Иногда ей приходилось работать без обеда, чтобы помочь в каком-то срочном случае. В последнее время кривая разводов резко поползла вверх. Это было похоже на эпидемию. И коснулось даже самых близких друзей: Альберта и Антонио были на грани развода.

Однажды во время ужина Фьямма стала свидетельницей прямо-таки кафкианской ссоры между ними. Началось все с шутки: Антонио положил ногу на ногу, брючина поднялась, и между нею и носком обнажилась икра. Антонио заявил, что не понимает, как может его жена покупать ему такие короткие носки, что она его на смех выставляет. Он попросил Мартина показать свои носки, и тот показал. Фьямма не увидела никакой разницы в длине, но Антонио настаивал, что разница есть. Альберта уверяла, что у всех носков длина одинаковая, и глазами молила встать на ее сторону. Дело приняло плохой оборот: Антонио на глазах у всего ресторана снял носок и хорошо еще, что не бросил его в тарелку. А через пару дней Альберта подлила масла в огонь, прислав к нему в мастерскую большую коробку с чулками и запиской: "Ты хотел длинные? Эти тебе как раз до пупка".

Фьямме вспомнилось, как когда-то они вчетвером гуляли вдоль городской стены. Тогда они не говорили о носках. Тогда они жили лишь любовью. Альберта была для Антонио музой, родной душой, второй половинкой. Они вместе прожили почти год в Тибете среди монахов и тишины. Фьямма вспомнила, как встречала их в аэропорту, какими серьезными и тихими они были, каким от них веяло спокойствием. Они до сих пор хранят привезенные ими тогда четки, но вот любовь не сохранили. Болезнь началась с ног, точнее, с носков, а потом поползла наверх и поразила их сердца. С ними стало трудно разговаривать, их все раздражало. Фьямма хотела бы помочь им, но они не хотели понять, что их любовь умирает, а в этом случае протягивать руку помощи бесполезно.

Она услышала, как поворачивается ключ в замочной скважине. Это Мартин возвращался из поездки. Сейчас он войдет со своим чемоданчиком, который она подарила ему на позапрошлый день рождения. Уже давно прошло то время, когда они подолгу ломали голову над каждым подарком, тратили месяцы на то, чтобы устроить сюрприз, чтобы увидеть, как вспыхнут радостью и удивлением любимые глаза. Они говорили, что у них иссякли идеи, но не иссякла любовь. Вот уже год, как они решили не дарить больше друг другу подарков, потому что уже устали от галстуков, сережек, рубашек, браслетов и бумажников. Однажды он насчитал пятнадцать одинаковых галстуков, двадцать рубашек одного и того же бледно-голубого цвета и штук тридцать бумажников. А у нее в шкатулке собралась огромная коллекция сережек, ни одни из которых ей не нравились. Но она неизменно выражала удивление и восторг, открыв очередной красный пакетик, о содержимом которого догадывалась еще до того, как развязывала ленту.

Фьямма позвала мужа с балкона, и он подошел к ней и поцеловал дежурным поцелуем. Увидев, что лицо ее опухло, спросил, в чем дело. Фьямма рассказала ему во всех подробностях о том, что случилось в то утро: об ангеле, о больнице и бегстве из нее, о встрече, которая не состоялась, о ливне, под который она попала, возвращаясь домой. Он присутствовал-отсутствовал — его обычное состояние в последнее время: физически был рядом с ней, но мысли его были далеко. Он смотрел в лицо Фьяммы, но казалось, видел сквозь нее что-то совсем другое.

Они вместе приготовили салат и обсудили предстоящий вскоре концерт: в ближайшую пятницу болгарский хор должен был исполнять "Реквием" Моцарта в церкви Святой Девы Скорбящей, что стоит у моря, на том самом берегу, где семнадцать лет назад они полюбили друг друга (именно в этой церкви они потом и обвенчались). Чтобы не молчать, они говорили о всяких пустяках — о последних новостях, о недавней статье, посвященной войне между банановыми и нефтяными компаниями. Обсудили прогноз погоды и скорое цветение миндальных деревьев. Поговорили о кокосовом десерте и о том, что в часах Мартина пора заменить батарейку. Посплетничали о друзьях. Они говорили о чем угодно, но не о том, что касалось их самих.



Они даже не заметили, как белая голубка проникла к ним через балкон и начала устраивать гнездо на голове "Женщины с трубой" — прелестной скульптуры, которую они привезли из одного из своих путешествий. Тогда они обошли все галереи, пока в одной из них не нашли то, что искали. Они поняли это по глазам друг друга. В те времена каждый из них так много мог прочитать в глазах другого! Это была их любимая игра.

Голубка приносила в клюве веточки и переплетала их, не обращая ни малейшего внимания на Мартина и Фьямму.

У них не было детей не потому, что они не хотели их иметь, а потому, что жизнь удерживала их вместе и без того. Просто из любви к их любви. Поэтому они никогда не испытывали одиночества. Сами того не сознавая, они стремились удовлетворить потребность друг друга в детской нежности. Фьямма не раз вела себя с Мартином так, словно он был ее сыном. Однажды она ощутила неодолимое желание прижать его к груди и баюкать, и она пела ему, пока он не уснул у нее на коленях.

Она не испытала материнства, и рубашка, которую ее мать перед смертью вышила для будущего внука, так и осталась ненадеванной. Иногда она жалела, что ее набухшую молоком и жизнью грудь никогда не царапали крохотные ноготки и не кусал беззубый ротик голодного младенца. Она была готова стать матерью — много прочла об этом, но шли годы, и книги старели, старело и ее несбывшееся желание. Фьямма не заговаривала с Мартином на эту тему, но иногда, когда он не мог ее видеть, плакала из-за своего беспричинного бесплодия.

Мартин, наоборот, был, казалось, доволен. Младенцы никогда не вызывали у него трепета. Он предпочитал иметь дело со взрослыми. К тому же муж ненавидел детский плач — он выводил его из себя. Мартин не знал, как много потерял, не став отцом. А Фьямма не знала, почему они так и не стали родителями: они сдали все анализы, и ни у нее, ни у Мартина не было выявлено бесплодия. В глубине души Фьямма, самой себе не признаваясь в этом, винила мужа: все из-за того, что он никогда всерьез не хотел стать отцом.

Пообедав, они улеглись в гамаке на балконе. Они любили поваляться в нем после обеда. Это был их десерт. Лежа в гамаке, они могли смотреть на море — это было единственное, что осталось у них от прошлого, несмотря на все прошедшие годы и все произошедшие перемены.

Они качались в гамаке. Пальцы Мартина погладили руку жены. Она поняла, чего он хочет, но ей этого не хотелось — слишком болел нос. Меньше всего в те минуты она могла думать о сексе. Хотелось только, чтобы Мартин ее обнял. Но он обиделся и резко отодвинулся. На самом деле ему тоже не слишком хотелось — это был просто привычный рефлекс. Но он все же решил принять обиженный вид. Она, казалось, ничего не заметила.

Мартин Амадор никогда не был любителем телячьих нежностей. Он был очень сдержан в проявлении чувств, особенно на людях. А Фьямма Фьори, наоборот, таяла от ласк и поцелуев. Только ее нужно расшевелить. И тогда она вспыхивала огнем, который способен был растопить ледяную гору.

Впервые их тела слились на пляже. Песок был как зеркало, сумерки были такими густыми, что казалось, небо упало на землю. Они в тот вечер собирали раковины и нашли одну совершенно необыкновенную. Это была длинная, изящная, словно укутанная в тончайший тюль и воздушные кружева Spirata inmaculata, невеста южных морей. Мартин давно мечтал отыскать ее. Часами бродил по пляжу, вглядываясь в песок и пену набегающих волн. Это была очень редкая раковина, и найти ее удавалось только тогда, когда южные ветра переворачивали песок на дне, где редкие Spirata inmaculata прятались, словно робкие девчушки.

Они были счастливы. Раковину нашла Фьямма. Зажав добычу в высоко поднятой руке, она бежала по кромке воды, а Мартин догонял ее. Детская игра. Он упал и схватил Фьямму за щиколотки, чтобы она потеряла равновесие. Они лежали рядом — молодые, почти обнаженные, под фиолетово-розово-оранжевым небом, которое окрашивало их тела в те же цвета. Фьямма ощутила незнакомую дрожь в теле — ей едва исполнилось двадцать лет, она выросла в очень религиозной семье, и у нее совсем не было сексуального опыта. Годы спустя, когда ее грудь впервые не напряглась под ласками Мартина, Фьямма вспомнила ту первую ночь. Вспомнила, как он проводил острым концом Spirata inmaculata по ее бедру. Боль была такой нежной, невыносимо нежной. Раковина скользила по телу Фьяммы, выписывая волнующие кровь фигуры, лаская-раня разгоряченную кожу. Мартин рисовал на ее груди маргаритки и читал строфы из незавершенного стихотворения, того же, которое читал в вечер их первой встречи. Так прошла ночь, потом день, потом снова ночь... Они любили друг друга тринадцать дней. Тринадцать дней и тринадцать ночей. Они ничего не ели и не пили. Фьямма почувствовала, как Мартин поднимает Spirata inmaculata на самый темный из ее холмов, потом на нее обрушился водопад наслаждений, и она едва не захлебнулась в нем. Тринадцать дней они качались на волнах любви, сознавая, что это может кончиться или свадьбой, или тюрьмой — отец Фьяммы уже заявил в полицию об исчезновении дочери. И когда она появилась на пороге дома в порванной мятой одежде, со спутанными грязными волосами, он решил, что его дочь охватило внезапное безумие. Но его дочь была охвачена не безумием, а любовью.

Свадьба состоялась через пятнадцать дней. Обратились к священнику церкви Святой Девы Скорбящей — Фьямма настаивала на том, чтобы свадьба была там, где Непорочная Дева стала свидетельницей того, как она утратила непорочность. Платье Фьяммы было кипенно-белым, хотя мать умоляла ее выбрать бежевые тона — до ее подруг по Красному Кресту уже дошли слухи о том, что дочь провела тринадцать дней со своим женихом, и хотя в глаза они ей ничего не говорили, за спиной — она была уверена в этом — злословили, сидя за вязаньем пинеток для сироток из стран третьего мира.

В день свадьбы пляж был покрыт белыми и красными кружевами — ночью волны выбросили на берег множество осколков кораллов. После церемонии, которую очень украсило пение доньи Каролины Сото де Хунка, Фьямма и Мартин пошли прогуляться по пляжу (для этого они пришли на свадьбу босиком). Они шли обнявшись, и море благословляло их: на фоне красно-оранжевого заката поднимались многометровые волны. В Гармендии-дель-Вьенто никогда не видели таких красивых волн: они поднимались и опускались сладострастно и лениво, они шептали о нем-то тихонько и нежно, словно подтверждали те обещания, которые только что дали друг другу Мартин и Фьямма, словно напевали мелодию того "вальса с развевающимися локонами" из стихотворения, которое Мартин читал Фьямме в тот вечер, когда они познакомились. А сейчас Мартин читал любимой новые стихи. Никто не мог слышать того, что он шептал ей на ухо, она одна чувствовала его дыхание и слышала его голос, ласкавший душу. Но она была слишком юной и не понимала, что переживает лучшие минуты в своей жизни. И эти минуты прошли. А она не знала, что никогда больше так не опьянеет от счастья.

Как далеки были те дни! Сейчас Фьямме не осталось ничего, кроме скучных размышлений. "Почему, — думала она, глядя на спящего рядом Мартина, — когда нам удается наконец заполучить то счастье, о котором мы мечтали, мы не умеем полностью насладиться им? Почему мы настолько бесчувственны, что не можем распознать лучшие моменты своей жизни? Почему не выпиваем до последней капли радость этих лучших мгновений? Почему счастье длится только миг, а потом о нем можно лишь вспоминать? Кто нам сказал, что счастье, для того, чтобы быть нами узнанным, должно иметь при себе табличку, на которой крупными буквами было бы написано: "Эй, я здесь! Я счастье! Насладись мной!"

Неожиданно ее размышления прервал стон Мартина. Должно быть, что-то приснилось, подумала Фьямма, поглядев на исказившееся лицо и сжатые кулаки мужа. Она нежно обняла его, но он резко высвободился.

Неделя пролетела незаметно. Отек на лице Фьяммы спал. В ее ежедневнике и на магнитофонной пленке, куда она записывала истории пациенток, прибавилось записей. Статьи Мартина день ото дня становились все более острыми и злободневными. А ночи становились все более похожими одна на другую. Иногда, проснувшись утром, Фьямма не понимала, встает она или только ложится.

Болгарский хор прибыл в город в разгар такого сильного урагана, что самолет едва не врезался прямо в круглый циферблат часов на башне у старых городских ворот, и только мастерство пилота предотвратило трагедию. Газета, в которой работал Мартин, поместила на первой полосе снимок самолета, почти касающегося верхушки башни, под крупным заголовком: "Спаслись чудом".

Слушать "Реквием" Моцарта Мартин и Фьямма явились промокшие насквозь: ливень в тот вечер был такой, что море вышло из берегов. Вода не просто подошла к крыльцу церкви — она залила ступени и сквозь дверные щели (двери закрыли, чтобы улучшить акустические характеристики зала) просочилась в саму церковь, залив скамейки для молитвы и исповедальни. Потом вода поднялась на высоту пьедесталов для статуй, и скоро они уже плыли, сопровождаемые ангельским пением хора, который исполнял в эту минуту самую трогательную часть сочинения великого австрийца — "Confitatus Maledictus", "Ниспровергнув злословящих".

Несгибаемая публика дослушала, почти уже плавая, концерт до конца. Находившиеся в алтаре хористы исполняли "Sanctus" уже по шею в воде, последние звуки были больше похожи на бульканье при полоскании горла, а шум ливня и грохот волн заглушили аплодисменты.

В Гармендии-дель-Вьенто давно не происходило таких событий, но, видимо, природа решила как следует встряхнуть кастрюльку, в которой мирно булькала жизнь обитателей города.

Однажды вечером, когда Фьямма уже заканчивала прием, ей позвонили. Звонившая представилась Эстрельей. Имя это Фьямме ничего не говорило.

— Эстрелья Бланко, — настаивала звонившая. Но Фьямма все равно не могла ее вспомнить. Они виделись лишь раз, с той встречи прошло уже несколько месяцев.

Эстрелье пришлось напомнить:

— На тебя упал мой ангел. Забыла?

"Разве такое забудешь?" — подумала Фьямма и торопливо начала задавать собеседнице обычные в таких случаях вопросы: "Как дела? Что нового?" — стараясь не слишком отвлекаться, потому что напротив сидела Мария дель Кастиго Меньике — пациентка, страдающая манией преследования. Она нервно кусала ногти и не сводила глаз с телефонной трубки, уверенная, что звонит ее муж, чтобы выяснить, где она и с кем. Теле-фонный разговор привел Марию в состояние такого нервного возбуждения, что она искусала пальцы в кровь.

Эстрелья, почувствовав, что позвонила не вовремя, в двух словах, хотя и немного путано, изложила дело: она хотела бы записаться на прием. Договорились встретиться через две недели — у Фьяммы отменялась одна из назначенных встреч.

Повесив трубку, Фьямма задумалась: о чем могла рассказать ей женщина, у которой было все? Сколько же в мире людей, жизнь которых кажется со стороны такой наполненной, а на поверку оказывается такой пустой!

Звонок был началом еще одного привычного витка жизни: еще одна пациентка, еще одна проблема, еще одно разочарование... Снова слезы... Чужих проблем в жизни Фьяммы было больше, чем своих. Еще в детстве ее научили: нужно отдавать, отдавать и отдавать. Этим она и занималась всю жизнь: отдавала все другим и не думала о себе. Подчинила свои чувства одной цели: дарить надежду, нисколько не беспокоясь о том, что саму себя лишала этим надежды прожить полной жизнью зрелые годы. Фьямма была сапожником без сапог.

Ей все труднее становилось говорить с Мартином. Он был таким педантом — исправлял ошибки в ее речи, расставлял все точки и запятые так, словно речь шла об одной из тех блестящих статей, которые он печатал в своей газете. Он не вникал в смысл того, о чем она говорила, а подходил к каждому ее рассказу, как к законченному тексту: заголовок — жирным шрифтом, красная строка в начале, шрифт "Курьер нью". Мартин ограничивался формой и совершенно не интересовался содержанием. Он был очень образован, он достиг всего талантом и трудолюбием. Обладал богатым воображением и, когда хотел (почти всегда в разговорах не с женой, а с другими), мог быть очень милым, просто очаровательным.

Фьямма никак не могла раскрыть его загадку. Впрочем, возможно, никакой загадки не было — она все придумала, потому что очень любила мужа, у которого если что и было за душой, так это безудержный романтизм и идеализм в духе Платона. Известно, что, когда любишь, наделяешь любимого человека множеством достоинств, которых он зачастую лишен, чтобы не замечать недостатков, которых у него тоже множество. Любовь слепа, как говорится.

Тумбочки в спальне могли рассказать о них очень многое. На той, что стояла со стороны Фьяммы, громоздились религиозные трактаты, "Дао дэ цзин" Лао-цзы, исследования по биоэнергетике, биография Матери Терезы, пособия по аутотренингу, книги, посвященные клиническим случаям в психиатрии, размышлениям о жизни и смерти, даже способам получения физического наслаждения и искусству любви.

На тумбочке, стоявшей со стороны Мартина, лежали "Успех успеха", "Жизнь Уинстона Черчилля", "Лучшие статьи из "Нью-Йорк тайме", "От журналистики к политике", "Двустороннее мышление", "Сказать много, не сказав ничего, или Как победить врага словом".

Они были "схожие противоположности" — термин, который они придумали когда-то во время одного из давних веселых ужинов в их любимом ресторане "Заброшенный сад", где они всегда заказывали "Маргариту" — мексиканский коктейль, который оба обожали за солоноватый привкус моря. "Маргарита" на какое-то время делала их разговорчивыми, остроумными и нежными. Когда эффект алкоголя проходил, снова воцарялось молчание, но они уже успевали поиграть во влюбленных, наговорить друг другу милых глупостей, вспомнить давно забытые события и дни. Что ж, потерпим как-нибудь недельку (впервые они пришли в этот ресторан много лет назад в четверг на Святой неделе, и с тех пор каждый четверг их ждал тот же столик, та же музыка, тот же пианист, та же свеча, которую они никогда не зажигали, и тот же тщедушный официант в оранжевом пиджаке с золотыми пуговицами и большими накладными плечами).

Был четверг, и Фьямма, как обычно, ждала Мартина в "Заброшенном саду". Он появился только после одиннадцати. К тому времени Фьямма уже выпила три "Маргариты" и пылала, как костер из сухих веток. Мартин же был хмур и задумчив. Он уклонился от страстного поцелуя, которым собиралась встретить его жена. Фьямма уловила легкий запах благовоний, как в церкви на Святой неделе, но ничего не сказала.

В тот вечер Мартин отказался от "Маргариты". Он вообще ничего не стал пить. "Плохой день", — подумала Фьямма. "Прекрасный день!" — думал Мартин.

Они ужинали молча. Мартин лишь сделал Фьямме несколько замечаний: сначала за неправильный выбор закусок, потом за то, что она оставила второе почти нетронутым. Потом еще за то, что заказала целую бутылку вина, собираясь выпить лишь пару бокалов. А на десерт дал ей совет изменить прическу — сделать наконец короткую стрижку, чтобы выглядеть серьезнее. Дословно это прозвучало так: "Чтобы волосы были всегда в порядке, а то иногда у тебя такой вид, словно ты сбежала из психушки".

Ночью Фьямма, которую одолели "Маргариты", крепко спала, а Мартин, которого одолевали мысли, мучился бессонницей.

"Худший четверг в нашей жизни", — сказала себе Фьямма, перед тем как заснуть, и посмотрела на календарь в своих часах: было восьмое мая. Через два дня исполнялось восемнадцать лет с тех пор, как Мартин и Фьямма поженились.


Цветение

И буря срывает лепестки вишен.

Тейка

Фьямма лихорадочно рылась в ящиках комода, пытаясь отыскать блузку, которую одолжила ей Эстрелья в тот день, когда они познакомились. Через полчаса Эстрелья должна была прийти к ней на прием.

Блузка отыскалась в последнем ящике. Рядом с ней лежал пакет с испачканной кровью блузкой Фьяммы. Фьямма достала ее из пакета и развернула. Восемь роз, которые почудились ей в тот день, теперь были видны совершенно отчетливо. Кровь за эти месяцы не потемнела, наоборот, она блестела, словно свежая краска. Фьямма даже прикоснулась к ней пальцем — была почти уверена, что пальцы испачкаются. Ей пришла идея вставить блузку в рамку. Почему бы и нет? Искусству подвластно все, даже несчастные случаи.

Пот лил с нее градом, когда она вошла в приемную. Жара была в тот день, как в Дантовом аду. Бедные цикады, сегодня их погибнет больше, чем обычно! Уже несколько часов подряд они стрекотали как сумасшедшие, а в воздухе креп, становясь совершенно невыносимым, запах мочи.

Эстрелья уже ждала ее — она пришла чуть раньше назначенного часа. Ей просто необходимо было поговорить с Фьяммой. Она наконец-то поняла, что самой ей с одиночеством не справиться, что ей нужен совет психолога, и даже не столько совет, сколько участие. К психиатрам она обращаться не хотела, и в первую очередь потому, что они заставили бы ее принимать лекарства (некоторые из ее знакомых уже жить не могли без прозака и транзилиума: без прозака они уже не могли почувствовать радости, а без транзилиума — успокоиться), а во-вторых, она не считала, что ее проблема настолько уж серьезна, и полагала, что, скорее всего, дело просто в отсутствии доброго друга или подруги, которые были бы рядом с нею и платили ей теми же теплом и вниманием, которые она была готова щедро расточать им. И вот теперь ее подругой и наперсницей станет за деньги совсем ей незнакомая женщина-психолог.

Они поздоровались. Фьямма всегда очень тепло относилась к тем, кто приходил к ней за помощью. Уже при первой встрече обнимала пациентку, стараясь, чтобы та почувствовала себя словно в объятиях любимой тетушки или обретенной в позднем возрасте матери. Они чуть-чуть поговорили о том, как быстро все зажило на лице у Фьяммы, и перешли к главной теме встречи. Кабинет был залит золотистым светом. Это была просторная комната с сияющими белизной стенами и старинными решетками на окнах, убранная с японским аскетизмом. Большой диван, зеленый и упругий, словно весенний газон, располагал к размышлениям и вызывал на откровенность, заставляя постепенно рассказать все-все (ну или почти все), словно пациентка выпила эликсир правды. Фьямма обожала лампы с ароматическими маслами, и у нее в кабинете всегда горели одна или две. В тот вечер воздух в кабинете был насыщен ароматом корицы.

Успокоенная этим запахом, Эстрелья начала говорить. Поначалу ей было трудно, и Фьямма ей помогала. Постепенно она узнала о том, что Эстрелья не только была единственной дочерью, но еще и воспитывалась нянюшками, потому что родители были слишком заняты светской жизнью. Несмотря на это, они каким-то странным образом ухитрялись оберегать дочь от всего, даже когда она поменяла свой социальный статус, став женой далеко не анонимного алкоголика, — кроме нее, все вокруг знали о его пристрастии к спиртному, — милого, веселого молодого человека для других, очень скоро ставшего просто невыносимым для молодой жены. Эстрелья рассказала о своей первой брачной ночи, когда ее в прямом смысле слова изнасиловали и она рыдала среди обрывков кружев, а пьяный мачо был очень доволен собой — для него это была высшая форма наслаждения. И потом одиннадцать лет она страдала от боли и сухости во влагалище — возможно, из-за пережитого ею в ту ужасную ночь или из-за того, что в обращении мужа с нею не было нежности. Постепенно недомогание стало хроническим, но до этого момента она никому о нем не говорила. Чем дальше она вспоминала, тем обильнее текли слезы по ее щекам.

Фьямма глубоко сочувствовала собеседнице. Ей было больно даже слушать об изнасиловании, а что же должна испытывать пережившая такое? Поминутно прикладывая к носу платок и всхлипывая, Эстрелья вслух недоумевала, как могла она одиннадцать лет терпеть издевательства. Почему не сопротивлялась своему мужу-насильнику? Она вспомнила об охватившем ее однажды желании размозжить ему голову старинным стулом в стиле Людовика XV — только страх испачкать кровью обивку сдержал ее тогда. Она все скрывала от родителей и все выносила, лишь бы не признаваться, что она потерпела в жизни неудачу. И еще она надеялась, что ей удастся изменить мужа, которого в глубине души страстно любила. Жизнь Эстрельи была сплошным кошмаром. Сама того не сознавая, она впала в полную зависимость от мужа. Она сама провоцировала его агрессию, чтобы потом насладиться тем, как он просит прощения. Она подсчитала, что за одиннадцать лет супружества получила тридцать шесть тысяч восемьсот шестьдесят пять нежных открыток, в которых муж умолял простить его, клялся в любви и обещал исправиться.

Два часа подряд Эстрелья не переставала говорить и плакать. Она никому и никогда не открывала так душу. Она давно похоронила свое прошлое, заставив себя не вспоминать о нем, и полагала, что справилась с этим, потому что никому ни о чем не рассказывала. Но ее боль была свежа, будто недавно политый цветок. Она до сих пор не освободилась от бывшего мужа, хотя он давно исчез из ее жизни — влюбился в девчушку моложе его лет на двадцать. В сердце Эстрельи осталась незаживающая рана.

Мир был враждебен к ней. Исключение составляли лишь бедняки и изгои общества, всеми покинутые и брошенные. Этих людей она считала ниже себя и чувствовала себя рядом с ними сильной и уверенной. Чем-то вроде всемогущей спасительницы. Именно это и стало причиной (хотя сама она этого не сознавала) создания благотворительного фонда — работая в нем, Эстрелья защищалась от своих несчастий, окружая себя несчастьями чужими.

Фьямма посмотрела на часы — время давно вышло. Она постепенно составляла себе картину случившегося с пациенткой. На первом приеме всегда происходило одно и то же: Фьямма лишь слушала и делала выводы. Она даже могла точно сказать, в какой момент пациентка получила повлиявшую на всю ее дальнейшую жизнь душевную травму — достаточно было внимательно слушать, каким тоном она говорит. Чаще всего это были самые интимные истории и очень редко — врожденные или наследственные пороки. В случае с Эстрельей единственным человеком, который мог ей помочь, была она сама. От Фьяммы требовалось лишь разделить с ней ее прошлое, но ключ к исцелению был в руках самой Эстрельи.

Заканчивая прием, Фьямма спросила, что Эстрелья думает о любви, и ответ ее очень огорчил: Эстрелья считала любовь отвратительным делом. Тогда Фьямма спросила, что думает Эстрелья о жизни, и та, после долгого раздумья — она взвешивала все "за" и "против" — с неохотой процедила сквозь зубы, что жить на свете все-таки стоит. И тут же поняла: она повторяет то, что говорят все вокруг. Почему? Потому что именно это хотелось бы услышать ее собеседнице-психологу? Она хотела угодить ей, как привыкла угождать всем, и потому не сознавала, искренен ее ответ или нет.

А Фьямма была рада. Она видела, что случай не безнадежный: пациентка любит жизнь, значит, с ней можно работать. А все остальное можно исправить. Потихоньку размотать весь клубок, развязать все узелки. Пока пусть она освободится от самого большого груза, а все мелкие истории (хотя часто именно в них заключается причина страдания) можно оставить на потом. Нужно было еще спросить Эстрелью, как она относится к мужчинам. Фьямма спросила и услышала в ответ, что все мужчины одинаковы. "Почти все", — поправилась Эстрелья, секунду подумав.

Они договорились встречаться по пятницам. Фьямма вернула Эстрелье блузку, и та ушла. От пролитых слез глаза ее стали огромными, как мячики для пинг-понга, но на душе было легко, словно с души ее свалился столько лет пригибавший ее к земле камень.

Уже стемнело, когда Фьямма вышла на улицу. Стрекотали миллионы цикад. Умирая, они вспыхивали яркими желтыми фонариками. Эти крошечные фонарики освещали путь Фьямме до самого дома.

Зрелище было очень грустное и очень красивое. Мостовая была усыпана певицами, которые никогда уже больше не будут петь. Светящееся кладбище сломанных крыльев, утративших звучание голосов.

Фьямма не знала, куда поставить ногу, — боялась раздавить то, что осталось от насекомых, но деваться ей было некуда — летать она не умела. Цикады хрустели у нее под ногами. И вновь вернулась старая печаль. Она зашагала быстрее, и ноги сами привели ее в собор. Служба только что закончилась, и еще чувствовался характерный запах, напомнивший Фьямме о детстве, о сестрах... О матери... О ее шершавых руках, от которых всегда пахло луком и чесноком, о том, как эти руки ласково гладили ее волосы, когда мать поверяла ей свои горести. Фьямма ничего не хотела о них знать. Она хотела слышать лишь радостные вести, она не была готова к тому, чтобы понять чужое горе, но мать выбрала в наперсницы именно ее. Сестры называли Фьямму "любимой слушательницей" и даже не догадывались, чего стоила ей эта роль. Такое на первый взгляд безобидное занятие оставило в ней глубокий след. Ей столько приходилось выслушивать, что она научилась слушать. С тех пор она в любой момент была готова выслушать и понять. И еще научилась всегда давать и никогда ничего не просить. Беседы с матерью определили выбор профессии, научили думать прежде о других, а уж потом о себе. Подготовили Фьямму к постоянному служению, которое сама она воспринимала как величайшую добродетель. Заставили ее повзрослеть раньше срока. Сделали лучшим психологом в городе. Лучшим женским психологом в Гармендии-дель-Вьенто.

Ей все еще было трудно думать о матери. В те дни, когда работа была особенно тяжелой, Фьямма винила в этом ее.

Она вышла из собора, не найдя того, что искала. Она не понимала, отчего ей так тяжело и одиноко.

В тот вечер Мартин и Фьямма решили, что пришла пора изменить монотонное течение их семейной жизни, что нужно начать делать что-то вместе. За ужином они разговаривали лишь об этом. Следовало найти занятие, которое давало бы им возможность заводить новые знакомства и меньше замыкаться друг на друге. Друзья советовали заняться бальными танцами — болеро, танго, щека прижата к щеке... Но Мартин с Фьяммой не любили танцевать. Другие говорили, что неплохо было бы научиться играть в гольф: кроме всего прочего, это еще и новый вид туризма — поиск самых красивых полей среди самых живописных пейзажей. Шотландия летом, Бали в ноябре... Но эта идея их тоже не вдохновила: слишком много богатых бездельников, в жизни не поднявших ничего тяжелее клюшки для гольфа.

Построить дом на острове Бура среди манговых деревьев и кокосовых пальм? Записаться в общество нумизматов? Не то. Научиться играть в шахматы? Слишком мало движения. Теннис? Слишком много движения. Прыжки с парашютом и дельтаплан тоже не годились: Фьямма боялась высоты. Они остановили было свой выбор на подводном плавании, но, по зрелом размышлении, отказались и от него: пришли к заключению, что у Мартина страх глубины. Можно было записаться на курс орнитологии — к ним в гостиную залетало каждый день столько птиц, что недостатка в практике они не испытывали бы. Фьямма была в восторге, но Мартин счел это делом бесполезным. Он всегда и из всего пытался извлечь пользу.

Они потратили несколько часов, но так и не выбрали занятия, которое устроило бы обоих: все, что предлагала Фьямма, Мартин отвергал решительнейшим образом, а то, что нравилось Мартину, вызывало скуку у Фьяммы.

Потом была длинная-длинная ночь: они так и не смогли сомкнуть глаз до утра, мечтая о будущем счастье. И им даже в голову не пришло потратить эту ночь на другое — разделить ее на двоих, обнять друг друга и любить до изнеможения. И тогда уже уснуть глубоким сном счастливых любовников.

Поиском новых занятий и развлечений Мартин и Фьямма пытались заполнить ту пустоту, что образовалась на месте страсти, когда-то сжигавшей их, испепелявшей их души. Теперь эта страсть умерла. Желание уже не настигало их в любое время и в любом месте по многу раз на день. Любовь стала ритуалом, который они совершали сначала три, потом два раза в неделю, пока наконец не отвели ему навсегда ночь с субботы на воскресенье. Сегодня была не суббота, и любить не полагалось.

Утром, войдя в ванную, Фьямма увидела отражение Мартина в зеркале. И очень удивилась тому, что он делал: Мартин надувал щеки, словно собирался дунуть с такой силой, чтобы вместе с выдыхаемым воздухом выбросить из своей жизни последние лет двадцать. Он кокетничал перед зеркалом — примерял улыбки, менял позы, принимал вид обязательного интеллектуала. Когда вошла Фьямма, он спросил ее, можно ли назвать его привлекательным. Фьямма засмеялась, обнимая его. Ей он всегда казался привлекательным. Адонисом его не назовешь, но красавчики Фьямму никогда и не интересовали. Она предпочитала умный взгляд, нежные, умеющие ласкать руки, увлека-тельную беседу. У Мартина все это было. По крайней мере в то время, когда они с Фьяммой только познакомились. Он до сих пор сохранил хорошую фигуру — не прилагая к этому особых усилий, в свои сорок семь лет Мартин был в прекрасной форме. Фьямма всегда удивлялась, видя его обнаженным (хотя предпочитала его одетым в черное). В нем было обаяние юного семинариста. Очень белая кожа, очень темные глаза и волосы. Не слишком высокий — всего на несколько сантиметров выше Фьяммы. Несколько раз их даже принимали за брата с сестрой — они не походили друг на друга лицом, но его черные локоны были точно такими же, как у нее.

Поцеловав жену, Мартин вышел из ванной, и Фьямма осталась перед зеркалом одна. То, что она увидела в нем, ей не понравилось. Надо бы похудеть немного. И новое белье купить — что-нибудь яркое, пусть даже немного вызывающее, не эти вечные хлопковые белые трусы и лифчики в тон, которые она покупала дюжинами. Подобрав длинные волосы, Фьямма подумала, что Мартин, возможно, прав — ей действительно стоит сделать короткую стрижку. Последний раз она стриглась после того, как вышла из глубокой депрессии. Ей тогда было восемнадцать, волосы у нее были до пояса, а она остриглась под мальчика. Фьямма твердо знала, что стрижки связаны с состоянием души, хотя и не смогла бы объяснить, каким именно образом. Не раз она убеждалась в этом на примере своих пациенток. Одна из них всего за один месяц менялась несколько раз: сначала из рыжей превратилась в пепельную блондинку, потом стала черноволосой, сначала волосы вились мелкими кудряшками, потом стали совершенно прямыми. Эта пациентка могла превозносить своего мужа до небес, а через несколько дней утверждать, что он полное ничтожество. Много раз она собиралась сменить профессию (так же, как цвет волос): будучи по образованию архитектором, хотела стать то инженером-строителем, то ветеринаром, то адвокатом, то одонтологом, то физиотерапевтом. В один прекрасный день она решила, что наконец-то точно знает, чего хочет: стать теологом. В свои пятьдесят два года она поступила в университет, сдав сложнейшие экзамены. Она даже выучила наизусть Библию и Коран (коэффициент интеллекта у нее был чрезвычайно высокий). Но после вступительных экзаменов она ни разу не появилась на занятиях: теперь она желала стать исполнительницей танца живота. Такая это была женщина. И каждая перемена в ее настроении сопровождалась переменой цвета волос. Фьямма решила, что вопрос связи душевного состояния с цветом волос требует серьезного изучения.

Потом она снова принялась изучать свое отражение в зеркале. Нужно снова начать ходить в спортзал. Интересно только когда — у нее не было практически ни минуты свободной. Пока Фьямма размышляла так, приводя себя в порядок, ей пришло в голову, что неплохо бы им с Мартином отправиться в путешествие вдвоем. А что? Им всегда нравились приключения. Совсем неплохая идея.

За те восемнадцать лет, что Фьямма с Мартином прожили вместе, они объехали полмира. В последние годы они таким способом заполняли возникшую в отношениях пустоту. Дом их был полон сувениров со всего света: мексиканское дерево жизни, резные каменные жуки из Египта, индейские бусы, фигурки из лазурита, персидские ковры, лампы в стиле модерн, французский и австрийский антиквариат. Тысяча и одна диковина заполнили их квартиру, создав в ней эклектический беспорядок.

Их жилище могло бы многое поведать. Цвет стен говорил об их давних пристрастиях: когда-то они сами выкрасили стены своей квартиры и с тех пор их не перекрашивали. Стены со временем выцвели, но так стало даже лучше. Они были выкрашены в красный цвет, который согревал все уголки дома. А для потолков Мартин с Фьяммой выбрали небесно-голубую краску. Эта комбинация цветов родилась в одну из самых нежных их ночей. Фьямма тогда сказала Мартину, что он виделся ей голубым — цвета моря, и что уже в первую их встречу она заметила вокруг него голубоватый нимб. Мартин был цвета неба и цвета луны. А он, целуя Фьямму, шептал, что видит ее всегда в красно- оранжевых тонах. Она — закатное солнце, внезапно вспыхнувший огонь, пылающая страсть. Та ночь была лучшей в их жизни. Они любили друг друга, глядя друг другу в глаза, плача от счастья. Рот Фьяммы как голодная пчела кружил над телом Мартина, собирая сладкий сок из всех складочек, пальцы Мартина извлекали музыку из всего, к чему прикасались, словно Фьямма была арфой с туго натянутыми струнами. Она будто плыла в невесомости — руки Мартина поднимали ее, как пушинку. Он поднимал и опускал ее бедра так нежно, а внутри его клокотала такая бешеная страсть! Он вошел в ее тело, чтобы вырвать из этого тела душу. Они испили чашу наслаждения до последней капли. С той ночи Фьямма воспринимала Мартина как нежную силу. А он окончательно убедился в том, что цвет Фьяммы — красный. Тогда-то они и решили выкрасить свой дом в цвет любви, роз, огня. В цвет их губ и их сердец.

Сейчас, глядя на эти стены, проводя по ним рукой и снова и снова убеждаясь, что они уже не такие, как раньше, Фьямма думала о том, что эти стены как их с мужем любовь: они устояли под натиском времени, выдержали землетрясения, наводнения, воздействие соли и испарений, которые приносил с моря ветер, кое- где потрескались, кое-где испачкались, но если посмотреть на них со стороны — изъянов не заметишь. Вот так же и у них с Мартином: если не обращать внимания на детали, если не слишком присматриваться — то все просто прекрасно.

Шла неделя за неделей. Фьямма так и не постриглась, не купила новое белье, не начала снова ходить в спортзал, не записалась ни на какие курсы. Единственное, что она продолжала делать неукоснительно изо дня в день, это приходить в свой кабинет и принимать пациентов.

Однажды в среду, как раз когда Фьямма только что тихонько подкралась к свитому голубкой на голове статуи гнезду, чтобы посмотреть на вот-вот готовые лопнуть маленькие яички, раздался телефонный звонок. Звонила Эстрелья. Она была чрезвычайно возбуждена и просила принять ее немедленно. Уверяла, что дело не может ждать до пятницы. Умоляла выкроить для нее полчаса. Фьямме это было очень трудно, но она все же согласилась принять Эстрелью в четверг — хотя бы на день раньше назначенного срока, — почувствовав в ее голосе необычайное нетерпение, как у ребенка, который нечаянно узнал какой-то большой секрет и теперь ему не терпится этим секретом с кем-нибудь поделиться.

Повесив трубку, Фьямма снова подкралась к гнезду и увидела там множество пушистых головок с раскрытыми клювами. У нее в гостиной вылупились птенцы! Ей очень хотелось рассмотреть их поближе, но она боялась спугнуть голубку-мать — еще улетит, и о птенцах некому будет заботиться. Фьямма не знала, что голубка уже покинула своих детей — улетела с новым голубем, которого встретила, выписывая пируэты над площадью возле собора. Фьямме пришлось выкармливать птенцов из пипетки, которую она заполняла размятыми червяками — отвратительной кашицей, которую изобрела сама и которая птенцам казалась изысканным лакомством.

Так вместо детей Фьямма и Мартин оказались окружены белыми голубятами, которым они в конце концов придумали даже имена и фамилии.

Той ночью Фьямме приснилось, что она улитка. Волны то выбрасывали ее на берег, то уносили обратно в море. Она захлебывалась то соленой водой, то песком и совсем выбилась из сил, пытаясь бороться с прибоем. И почему только у улиток нет крыльев?

Фьямма вошла в свой кабинет ровно в девять, благоухая цветами апельсинового дерева (иногда ей был просто необходим этот запах). Эстрелья Бланко уже ждала ее. Как всегда безукоризненно выглядит и как всегда явилась раньше положенного часа, отметила про себя Фьямма. Странно: обычно пациентки опаздывают. Они дружески обнялись. Медовые глаза Эстрельи сияли. Фьямме было знакомо это сияние. Так сияли ее собственные глаза, когда юной девушкой она встретила и полюбила Мартина Амадора.

Прежде всего она попыталась успокоить Эстрелью — Фьямма еще не видела ее такой возбужденной. Эстрелья вела себя как девочка, которой подарили новую игрушку. Фьямма смотрела на нее тем вопросительно-ожидающим взглядом, каким всегда побуждала своих пациенток начать рассказ.

Путаясь и сбиваясь, Эстрелья начала говорить, что за последние дни в ее жизни произошли удивительные события. Она казалась опьяневшей от счастья. Просила у Фьяммы прощения за то, что не рассказала ей обо всем раньше — просто боялась сглазить свое счастье.

Фьямма молчала, и Эстрелья заговорила снова.

— Я познакомилась с удивительным существом, — возбужденно выдохнула она. — С ангелом.

И, не переводя дыхания, изложила во всех подробностях ту незабываемую встречу.

Начала с того, как однажды, когда она возвращалась из штаб-квартиры "Любви без границ", ей вдруг почему-то очень захотелось присесть на скамейку в парке Вздохов, что возле старой башни с часами. (Эстрелья спросила Фьямму, знает ли та этот парк, но спросила, похоже, лишь для того, чтобы удостовериться, что ее внимательно слушают.) Фьямма кивнула — ей ли не помнить эти старинные часы без стрелок! Сколько раз она, глядя на них, думала, что такими должны быть все часы — без стрелок. Тогда не будет ни ожидания, ни спешки и можно будет сделать все то, что нравится делать, и сказать все то хорошее, что хочется сказать. Тогда прекрасные мгновения будут длиться бесконечно, тогда можно будет вернуться назад и исправить все ошибки...

Эстрелья не заметила, что Фьямма на миг забыла о ней. И продолжала рассказывать...

В тот день много лет подряд не производившие на свет ни одного цветка розовые кусты в парке покрылись множеством готовых вот-вот раскрыться бутонов. Эстрелья никогда такого не видела. Она чувствовала, что должно произойти что-то очень важное. Вдруг словно легкий ветерок подул со стороны соседней скамейки — там какой-то мужчина бросал кусочки хлеба чайкам, которых к нему слетелось уже несколько десятков. Самая нахальная из чаек приземлилась со своей добычей в клюве прямо на туфли Эстрельи, оставив на них несколько крошек. Эстрелья подняла глаза на мужчину, их взгляды встретились, и они сразу почувствовали симпатию друг к другу. В конце концов между ними завязался разговор: сначала он заметил что-то про чаек и хлеб, потом она сказала что-то про розы, и вскоре — сами не заметив, как это получилось, — они уже оживленно беседовали об ангелах. Он пригласил ее посмотреть на самых красивых в Гармендии-дель-Вьенто ангелов, она, нежно улыбнувшись, согласилась. Внезапно они ощутили то состояние невесомости, когда время перестает существовать, а все события совершаются в замедленном темпе. Эстрелья видела в глазах мужчины отражение собственных глаз, в улыбке — отражение собственной улыбки. Она чувствовала, что нравится. Он чувствовал, что она ему нравится. И в этом состоянии невесомости продвигались они по узким мощеным улочкам к часовне Ангелов-Хранителей.

Их шаги нарушили торжественный покой часовни. Пахло воском и ладаном. Горящие свечи отбрасывали причудливые тени. По маленьким ступенькам они поднялись к алтарю, и там он попросил ее взглянуть наверх. Купол маленькой часовни был расписан удивительной красоты обнаженными ангелами. Это была сцена рождения Непорочной Девы: мадонна, окутанная золотым облаком волнистых волос, поднималась из середины алой розы, а вокруг кружились в воздухе сотни розовых лепестков. Творение эпохи Кватроченто настолько изумительное, что из глаз Эстрельи потекли слезы. Заметив это, ее спутник поднес к ее щеке букетик из сорванных им по дороге розовых бутонов и промокнул ими слезинки. Впитав влагу, бутоны чудесным образом вдруг раскрылись. Эстрелья думала, что все происходящее ей снится. Она словно сама летела по небу в окружении тех ангелов, что так тронули ее. Потом они долго стояли взявшись за руки, переполненные радостью новой любви. Им казалось, что они были знакомы всю жизнь. Он приобщил ее к культу крыльев, преподав ей первый урок. Рассказал ей, что великие мастера эпохи Возрождения, прежде чем приступить к работе, собирали перья всех известных им птиц и скрупулезно их изучали. Что крылья, написанные рукой Фра Анджелико, не похожи на крылья, написанные Лоренцо Креди, Дуччио или Джотто. Что Симоне Мартини для своего "Благовещения" собрал перья орлов, скворцов, зимородков, сов, дятлов, павлинов, диких уток, сизоворонок, а также кур и других домашних птиц, и потом из этого многообразия возникли сияющие византийским золотом и переливающиеся всеми оттенками самых изысканных цветов лучшие крылья эпохи Возрождения. Эстрелья, собиравшая ангелов лишь для собственного удовольствия, испытывала невыразимую радость — неужели есть кто-то, знающий так много о крыльях и полетах!

Потом они говорили о снах, потом — о родственных душах. В каждом подсвечнике зажгли по две свечи, поставив их рядом. Потом, когда жажда поцелуев стала непреодолимой, они целовались — жадно, кусая друг другу губы, тая от желания, — пока- служитель не начал гасить свечи в алтаре.

Последняя свеча погасла, и часовня погрузилась в полную темноту. Они неохотно поднялись и побрели к выходу. Их едва не заперли в часовне — служитель лишь в последний момент заметил их.

Они молча шагали рядом, думая о тех удивительных минутах, которые только что пережили. Проходя через парк, они увидели, что все розовые кусты покрыты цветами. Это были кусты разных сортов, но на всех расцвели розы одного цвета — красного. В свете луны казалось, что цветов на каждом кусте вдвое больше, чем на самом деле.

Они условились встретиться снова. В том же парке, в тот же день — четверг, в то же время — шесть часов вечера. Прощаясь, он спросил, как ее зовут, и она почти прошептала: "Эстрелья[2]", — и он сказал, что ее имя сияет ярче всех имен на свете.

Но когда она захотела узнать, как зовут его, то услышала в ответ: "А как ты думаешь?" И тогда она нарекла его Анхелем[3].

Эстрелье, которая не знала других мужчин, кроме своего алкоголика-мужа, Анхель казался удивительным. Она нарушила клятву никогда больше не влюбляться. Она чувствовала, что не просто живет, а возродилась к новой жизни. Пришедшая к ней любовь, словно порыв шквального ветра, унесла все ее печали, все страхи, снова сделала ее наивной, заставила поверить (таковы уж мы, люди: в глубине души у каждого, что бы с ним ни случилось, живет надежда), что есть на свете настоящая любовь, способная делать человека счастливым каждую секунду каждого дня. И так год за годом. В тот вечер Эстрелья снова поверила в любовь. Она ревниво охраняла свою тайну, но желание поде-литься счастьем с кем-то все же взяло верх: в кабинете Фьяммы ее чувства выплеснулись наружу, и она рассказала все, абсолютно все.

В шесть она его увидит. Они встречались уже месяц. Все в том же парке Вздохов. Шли в часовню Ангелов-Хранителей и там обнимались и целовались, не замеченные никем. Был, впрочем, немой свидетель их ласк — служитель часовни, исподволь наблюдавший за ними (он прятался в исповедальне). Так они и играли в прятки втроем. Под конец священник всегда выпроваживал их, мягко и деликатно, словно приглашая приходить еще. И они снова бродили по улицам и разговаривали, разговаривали...

До постели дело у них пока не дошло, и Эстрелья, которая страшилась более близких отношений, была даже рада этому Неписаный запрет обострял желание — особенно по ночам, — и тогда, чтобы охладить пылающую плоть, Эстрелья мчалась в ванную: набросав в ванну льда, который огромными кусками приносил снизу консьерж, она подолгу сидела в ней. Однажды ей пришлось накричать на консьержа, чтобы прогнать его: Эстрелья догадалась, что он, выгрузив лед в ванной, не ушел, а спрятался за дверью: хотел подслушать ее, почувствовать ее жар — тот жар, которого еще никогда не чувствовал Анхель.

Она сравнивала себя со скороваркой, готовой вот- вот взорваться. Страсть сжигала ее. Она почти ничего не знала об Анхеле, но это ее не заботило: он казался ей таким необыкновенным! Даже то, что они встречались всего раз в неделю, не вызывало у нее удивления. Ей все казалось нормальным, хотя то, что они делали, назвать нормальным было нельзя. "Но почему нужно быть как все?" — спрашивала она себя. И когда Фьямма попыталась посоветовать ей, как вести себя с Анхелем, Эстрелья мягко, но решительно отвергла ее советы. Она воздвигла глухую стену, по одну сторону которой были они с Анхелем, а по другую — весь остальной мир.

Фьямму беспокоило то, что на приеме Эстрелья больше ничего не рассказывала о своем прошлом, а говорила лишь о своих встречах с Анхелем. Женщина, которая пришла за помощью, потому что не могла справиться с многолетним одиночеством, теперь думала только о своем новом друге, который раз в неделю ее одиночество заполнял. Проблема между тем никуда не делась — ее лишь перестали обсуждать. Как Фьямма ни старалась повернуть беседу в другое русло, ее попытки кончались неудачей — любая, даже самая абстрактная тема в конце концов заканчивалась разговором об Анхеле. Эстрелья была как чувствительная девочка-подросток, но Фьямме вовсе не хотелось брать на себя роль матери: во-первых, ее роль была совсем другая, а во-вторых, этим она своей пациентке не помогла бы. Она понимала, что Эстрелье нужно выговориться и что если она изливает душу своему психологу, то лишь потому, что у нее больше не было никого, кому она могла бы довериться. Фьямма опасалась, что мужчина, который так внезапно вошел в жизнь Эстрельи, может так же внезапно из ее жизни исчезнуть. Но понемногу этот мужчина становился ей симпатичен, он заинтересовал ее. Ей даже было обидно, что Эстрелья с ним до сих пор не переспала. "Что-то я слишком увлеклась этим случаем", — говорила Фьямма сама себе. Но она даже мысли не допускала, что может идентифицировать себя с собственной пациенткой. Нет, нет, нужно контролировать свои чувства.

Фьямме было некогда скучать. Такая уж работа у психолога — каждый день чья-то новая история. Благодаря своим пациенткам она всегда чувствовала себя нужной. Каждый случай чему-то учил ее саму, подталкивал к поиску нетрадиционных решений. Работа заставляла быть в курсе новых открытий и веяний. Давала повод сравнить свою жизнь с жизнью других. Требовала внимательного наблюдения за малейшими изменениями в пациентках после каждого сеанса. Люди, которые приходили к ней, наполняли ее жизнь. Помогали разобраться в хитросплетениях человеческих отношений. Они становились для нее как родные, не покидая ни днем ни ночью, согревая ее, когда ей было особенно холодно с Мартином.

В свои тридцать семь Фьямма чувствовала себя вполне зрелой женщиной. Была уверена, что уже все испытала, что большинство этапов жизни уже прой-дены. Так что можно было успокоиться. И она жила спокойно и размеренно, хотя где-то в глубине души ей было жаль, что нельзя больше делать глупости, как когда-то в молодости. Что нельзя так же смело и открыто выражать желания. Нельзя с простодушной дерзостью творить все, что взбредет в голову, под надежной защитой возраста — что возьмешь с юнцов? Где теперь та энергия? Давно угасли порывы юности.

За столько лет размеренной жизни Фьямма почти никогда не спрашивала себя, почему она так изменилась. Куда девались ее бесшабашность, готовность шагать под дождем, не заботясь о том, что можно промокнуть до костей? Где та девочка, что убегала на рассвете к морю, бросалась со скалы в волны, гонялась за чайками, глотала живых устриц и ела морских ежей, не боясь уколоться? Она сама выбрала диктат здравого смысла, чтобы стать своей в обществе, основанном на стабильности и строгом соблюдении правил.

Она полагала, что и большинство ее пациенток — из тех, кто, подобно ей, забыл в коробке с детскими игрушками ключ к детской наивности. Бесчисленные правила подразделили людей на бесчисленные категории, и люди сами виноваты в том, что теперь умирают со скуки. Они сами вынудили себя играть те роли, которые позволили бы им быть принятыми в обществе, занять желаемое место в одной из его частей. Чем с большим числом пациенток она имела дело, тем больше убеждалась, что неправильное воспитание наносит иногда непоправимый урон, делает несчастливыми поколение за поколением, словно речь идет о генах. Фьямма не раз убеждалась, что многие из приходивших к ней женщин уже рождались каждая со своим клеймом, и ничто, даже судьба, не могло спасти их от уже запрограммированного будущего. Очень часто все женщины в роду (прапрабабушки, прабабушки, бабушки, матери, дочери и даже внучки) выбирали в мужья мужчин одного и того же типа — чаще всего деспотического. Они считали это вполне естественным, ибо никогда не видели другого образца, им не с чем было сравнить, чтобы выбрать. Фьямма пыталась помочь своим пациенткам разорвать этот порочный круг, чтобы если не сами они, то их дочери и внучки получили свободу. Среди ее пациентов были врачи, которые не любили свою профессию и охотно поменяли бы ее на другую, но клятва Гиппократа (а главное, обещание, данное семье) удерживала их от этого. И сын этого врача тоже становился врачом, а за ним следовал его сын... Из поколения в поколение будут передаваться не только стетоскопы, тик или фамильные бородавки, но даже и желание стать теми, кем они вовсе не хотят быть. У Фьяммы были пациенты, вынужденные воплощать в жизнь несбывшиеся мечты своих родителей. Ей вспомнилась скрипачка, которая однажды ворвалась к ней в кабинет растрепанная, в расстегнутой блузке, с горящими безумием глазами. Эта девушка испытывала острую радость от одного только звучания скрипки, от одного прикосновения к ней. Но в тот день в приступе бешенства она вышвырнула своего Страдивари — ненавистный подарок матери на пятнадцатилетие — из окна десятого этажа в надежде, что таким образом заставит мать отказаться от мечты сделать из нее великую музыкантшу, выступающую в миланском "Ла Скала". К ее огромному огорчению, скрипка ничуть не пострадала. Девушка восстала против инструмента, но не против той, что сделала из нее несчастнейшего человека в мире. Кончилось тем, что к Фьямме обратилась за помощью мать девушки. Фьямма посоветовала ей самой научиться играть на скрипке и оставить дочь в покое.

Фьямме нравилось ходить пешком. Всегда, когда это было возможно, она предпочитала машине или метро прогулку. Дорога домой занимала не меньше часа, но за это время она успевала развеяться и набраться сил для следующего дня. В эти минуты она могла подумать, могла прислушаться к себе самой. Сегодня она была очень довольна. Сама того не сознавая, она каждый день выставляла себе оценку — по пятибалльной шкале, как в школьные годы. Сегодня она поставила себе 4,8. Фьямма вдруг подумала, что это у нее от Мартина — ставить самой себе оценку. Неужели все супруги становятся в конце концов похожи друг на друга? И сколько всего ей пришлось подавить в себе, только чтобы доставить удовольствие мужу?

Фьямма вспомнила, как неприятно было ей, когда муж каждую ночь, не обращая внимания на ее усталость, расспрашивал ее о работе, иронизировал над ее профессией, шутил, что это не ей, а она сама должна платить за возможность слушать все те "хохмы", что рассказывают ее пациенты, потому что такого раз-влечения ни за какие деньги не купишь. Свою же работу он считал серьезной и сложной. Они спорили иногда до хрипоты, но ни одному из них не удавалось ни в чем убедить другого, а потому Фьямма решила молчать. Мартин подумал, что она наконец-то согласилась с ним, а она просто закрывалась молчанием, как щитом, от его шуточек. Как только он начинал разговор на любимую тему, она словно раскрывала над собой невидимый зонт, чтобы укрыться от потока произносимых им глупостей.

Подобные мелочи все больше отдаляли Фьямму от Мартина. Они почти перестали разговаривать на серьезные темы — их точки зрения почти никогда не совпадали, и Фьямма уже устала спорить взахлеб о философии, политике и религии. Когда-то, еще до свадьбы, эти темы объединили их, сделали интересными друг для друга, но позднее они же стали причиной их отчуждения. Фьямма скучала по умному разговору, из которого она узнала бы что-то новое, который открыл бы ей новые горизонты. С тоской вспоминала она то время, когда они с мужем вместе смеялись до изнеможения, хохотали так, что потом наперегонки бежали в туалет, расстегивая на ходу брюки.

Фьямме деи Фьори не хватало многого, но она никогда никому не жаловалась.

Задумавшись, она не заметила, как дошла до дома. Она решила не вызывать лифт, а подняться пешком. Сняла лишь туфли, чтобы насладиться прохладой мрамора. На улице плавился асфальт — стояла невыносимая даже для Гармендии-дель-Вьенто жара. Сегодня не шелохнулся ни один лист. Когда Фьямма была маленькая, мать говорила ей, что это плохой знак. Она уже почти поднялась на свой этаж, когда услышала этот звук. Этот придушенный крик, что шел из самого нутра земли. Рев взбешенного животного, рвущегося из загона. Ступеньки у нее под ногами начали двигаться. Земля загудела. Фьямме был знаком этот звук: он заставлял ее трепетать в детстве. Она вцепилась в железные перила. Нужно было во что бы то ни стало добраться до двери и отпереть ее. Нужно было оказаться в родных стенах — это лучшая защита.

Соседка с пятого этажа, древняя старушка, давно потерявшая рассудок, начала читать какую-то бессвязную молитву, время от времени выкрикивая: "Ты прав, святой Эмидио: мы это заслужили!" Добравшись наконец до двери, Фьямма пыталась вставить ключ в замочную скважину — дверь дрожала, и ключ все время проскакивал. После многочисленных неудачных попыток ей все же удалось проникнуть в свою квартиру. Все в ней ходило ходуном: в гостиной раскачивались люстры (на них теснились испуганные голуби, и ковер был уже весь покрыт их испражнениями), картины срывались со стен, вазы дребезжали, готовые вот-вот упасть на пол и разлететься на мелкие осколки. На балконе забытый гамак раскачивал неизвестно кого. Из спальни в глубине квартиры вышел невозмутимый Мартин Амадор. Он неторопливо шел по коридору, поднимая с пола и возвращая на свои места все, что попадало со стен, словно происходящее вокруг было самым обычным делом. Шум стих. Толчки прекратились: это было лишь предупреждение без особых последствий. Фьямма вдруг увидела мужа другими глазами. Он показался ей загадочным, окутанным тайной. Таким она его не знала. У него было умиротворенное лицо, будто он пять минут назад вышел с сеанса массажа шиацу. Фьямма спросила его, был ли он сегодня у китайца, и он ответил, что не был. Вечером им предстоял ужин в "Заброшенном саду". Фьямма подошла к мужу, чтобы поцеловать, и почувствовала исходящий от его рубашки слабый запах мирры. Мартин снова ходит в церковь? Снова вернулся к привычкам юности, оставшимся еще с тех времен, когда он учился во францисканской семинарии и собирался стать священником?

Они молча оделись. Оба выбрали черное.


Ошибка

Ошиблась голубка, ошиблась:

Море спутала с небом,

Ночь перепутала с утром...

Ошиблась.

Рафаэль Альберти

В редакции газеты "Вердад" царило оживление. В тот день стало известно о серьезных кадровых перестановках. Они коснулись в том числе и Мартина Амадора, который поднялся с должности заведующего отделом политики и культуры до заместителя главного редактора. Это означало: больше власти, больше коктейлей, больше ужинов, на которых обязательно его присутствие, больше встреч с важными политиками. Одним словом, вместо прежней рутины — новая.

Мартин, который всегда был космополитом в вопросах культуры и выступал за полную открытость, подобно одному из его кумиров — Джеймсу Джойсу, был известен как вечный оппозиционер и завзятый либерал. Его беспощадного пера многие боялись, как огня. В газете его уважали, им восхищались. Многие говорили, что он мог бы сделать блестящую политическую карьеру, но политика интересовала его только извне. Он надеялся, что новая должность даст ему большую свободу действий, сделает его мнение более значимым, поможет изменить курс газеты. Он сиял. Он чувствовал, что достоин места, которого дожидался двадцать три года. Мартин начинал с того, что редактировал частные объявления, но талант и упорство проторили ему путь в тот отдел, где готовились как самые изысканные, так и самые обычные блюда — где была настоящая газета.

С первого дня Мартина захватил и увлек бешеный ритм работы редакции. С юношеской наивностью он полагал, что, трудясь здесь, сможет изменить мир. Ему до сих пор нравилось здесь все. От запаха свежей типографской краски до ежедневного тщательного редактирования статей и сводок новостей, которые, составив однажды за утренним кофе компанию кому-то из жителей Гармендии, заканчивали свое существование либо на рынке, где в них заворачивали рыбу, либо в ловких руках хозяйки, решившей помыть окна, а то и просто в мусорной корзине.

Мартина не смущала эфемерность его труда. Жизнь написанных им колонок была коротка — каких-нибудь двадцать четыре часа, — но удовлетворение, которое он получал, компенсировало их раннюю гибель. Чтение газеты стало для него ежеутренним ритуалом. И это были почти волшебные моменты.

Мартин представлял себе, как его статьи читают тысячи читателей, и гордился тем, что он просвещает соотечественников, заставляет думать и спорить, что многие его любят за это, хотя у кого-то, возможно, он вызывает чувство ненависти. Его статьи никогда не проходили незамеченными. И это ему нравилось: он ненавидел равнодушие во всех его проявлениях. Его статьи нельзя было перепутать с чьими-либо еще.

В то утро, узнав о новом назначении, Мартин прежде всего подумал, что теперь у него будет хороший предлог, чтобы возвращаться домой поздно. Нужно позвонить Фьямме, сообщить ей новость, а потом... потом он позвонит Эстрелье. Однако он тут же одер-нул себя: как же так? Он, ярый противник лжи, собирается солгать? Что с ним случилось? Что произошло в тот день, восьмого мая, когда он познакомился в парке с Эстрельей? В какие игры он играет? С тех пор как он познакомился с Фьяммой, Мартин ни разу не изменил жене.

За долгие годы их брака встречались, конечно, женщины, которые ему нравились. Но он лишь молча любовался ими. Дальше этого дело не шло. Когда в разговоре с друзьями речь заходила об адюльтере, он давал понять, что и сам тоже не без греха, — но лишь для того, чтобы друзья не почувствовали себя неловко. Ну и, конечно, чтобы не выглядеть хуже других. Но тогда это была ложь. А сейчас все было правдой. И эта правда грозила перерасти в серьезную проблему. Мартин играл с огнем. Он никогда ни с кем не обманывал Фьямму. И сейчас нужно немедленно прекратить тайные встречи с Эстрельей. Именно сейчас, пока их отношения не зашли слишком далеко. Да, пора с этим покончить, думал Мартин. Но одно дело разум, и совсем другое — сердце. А сердце его с каждым днем все больше тянулось к Эстрелье. Мартин ловил себя на том, что считает дни, часы и даже секунды до встречи с ней. Он ждал этих встреч, как ждут майского дождя. Чувствовал себя юнцом. И снова тайком (не хотел показаться слабым и чересчур чувствительным) писал стихи, чего не делал с тех самых пор, как они с Фьяммой поженились.

Он стал внимательно следить за внешностью, в разговоре старался блеснуть эрудицией и остроумием, радовался, когда удавалось прочитать или услышать что-нибудь интересное — ведь потом можно будет в подробностях рассказать об этом восхищенно слушающей женщине, разделяющей все его воззрения на жизнь.

Он гордился тем, что их с Эстрельей отношения не свелись к кувырканью в постели. Они были более чистыми, более высокими. Ангельскими? Мартин сам себе не признавался в том, что его сдержанность отчасти объяснялась убежденностью, что до тех пор, пока не переспит с Эстрельей, он может считать, что не изменил жене: Мартин полагал, что изменить — это переспать с кем-то. Поэтому он и не испытывал сейчас (почти не испытывал) угрызений совести и наслаждался почти так же полно, как если бы они с Эстрельей переступили последнюю черту. У него снова появились боли в паху — те, что в его юности называли "страданиями жениха". Он чувствовал, как все члены его налились силой. Когда по четвергам они выходили из церкви, он шел очень медленно, и Эстрелья думала, что он не хочет потревожить царящего в часовне покоя, а на самом деле ему в эти минуты трудно было даже шагать. Но в воспоминаниях эта боль превращалась в острое, неописуемое наслаждение. Все, связанное с этими встречами было наполнено для Мартина особым смыслом. И удивительная вещь: Эстрелья пробудила в нем отцовский инстинкт. Мартину постоянно хотелось защитить ее — такой уязвимой и хрупкой она ему казалась. Даже в ее голосе ему слышалось что-то детское и в то же время очень женское, и от этого он еще больше чувствовал себя мужчиной. Всемогущим, всеведущим. Их отношения были отношениями покровителя и подопечной, учителя и ученицы. Мартин не смог бы точно объяснить, что с ним происходит, но чувствовал все большую привязанность к этой женщине, осложненную возникшим синдромом воздержания.

Он выбил свою вечную трубку, потом методично и сосредоточенно принялся снова набивать ее. Это занятие всегда его успокаивало. Трубок у Мартина было множество — их с Фьяммой подарки друг другу в последние годы не отличались разнообразием. Мундштуки всех трубок были им надкушены — это была своего рода метка. Мартин раскурил трубку и выпустил в потолок первые клубы голубого дыма. Набрал номер телефона жены.

Он никогда не звонил ей в ее приемные часы без крайней необходимости. Фьямма знала это, а потому, хотя и вела прием, ответила на его звонок. Мартин заговорил взволнованно и радостно и ждал, что она тоже ахнет, услышав новость. Но она сказала лишь, что так и думала. И что назначение Мартина ее нисколько не удивило — она всегда была уверена, что в один пре-красный день он станет главным редактором.

Мартин был разочарован. Он подумал, что Эстрелья, узнав такую новость, наверняка обрадовалась бы больше. Она гордилась бы им. Но он никогда не говорил ей, чем занимается, так что и о повышении говорить не будет. Сам того не сознавая, он начал сравнивать. Фьямма проигрывала почти по всем пунктам. Он решил дать ей еще один шанс. Снова набрал ее номер (хотя гораздо больше ему хотелось набрать номер новой возлюбленной). Фьямма попросила его не мешать ей вести прием и предложила поужинать вместе — не столько потому, что ей хотелось отпраздновать его повышение по службе, сколько для того, чтобы поскорее закончить разговор. И Мартин почувствовал острое желание как можно скорее снова увидеться с Эстрельей. Сейчас он оправдывал свое нетерпение равнодушием Фьяммы к его делам.

Мартину было очень обидно, что именно сейчас, когда дела шли у него так хорошо, он не мог в полной мере почувствовать себя счастливым. Впервые он показался себе неудачником.

Жесткий и решительный во всем, что касалось работы, в сердечных делах он был совсем другим — даже самые суровые мужчины, когда к ним приходит поздняя любовь, становятся порой беззащитными, как младенцы.

Встретив Эстрелью, Мартин вдруг осознал, насколько пустой была его жизнь в последние годы, понял, что по-настоящему счастливыми были лишь два первых года их с Фьяммой семейной жизни, а остальные были прожиты в тоске, порожденной привычкой и комфортом. И он цеплялся за эту мысль, чтобы заглушить голос совести, который все чаще его беспокоил.

Ставя каждый четверг свечи в часовне Ангелов- Хранителей, Мартин на самом деле просил одобрения у Бога. Сам того не сознавая, он вернулся к тому, от чего в ужасе бежал в далекой юности, когда понял, что не может любить одного Бога, что хочет любить еще и женщин, любить тело, плоть. Он много лет постигал доктрины — сначала в закрытой школе при монастыре Святого Антония, куда попал из-за старшего брата, который всегда сваливал на него вину за собственные проказы, а потом в семинарии Жертвоприношения Господня, куда на самом деле поступил, чтобы оказаться подальше от отца — человека с тяжелым характером, скупого на слова и быстрого на расправу.

Кто знает, не стало ли именно воспоминание об отце причиной его нежелания иметь детей? Мартин никогда над этим не задумывался, но вполне возможно, что он не хотел появления потомков, которых он, только потому, что он их отец, будет иметь право наказывать. Что касается семинарии, то еще вопрос, что было хуже — сама болезнь или лекарство от нее, потому что там Мартин попал в руки к падре, который, хотя и не являлся его родным отцом, тоже считал себя вправе подвергать его бесчисленным наказаниям, по строгости ничуть не уступавшим тем, от которых Мартин настрадался в отцовском доме. Падре, правда, называл это страданиями во имя Божье. Он заставлял Мартина класть камешки в ботинки, подпоясываться колючей проволокой, уверяя, что это угодно Богу и что таким образом можно заслужить его благоволение в будущей жизни. В семинарии у Мартина была тетрадка, куда он записывал все свои подвиги: молитвы, обеты, истязание плоти — словом, все жертвы, на которые способен человек из любви к Богу. Он так много писал, что приобрел вкус к этому занятию и стал записывать все подряд: свои наблюдения за будущими священниками и их наставниками, за нравами, царившими в монастыре. Однажды он зашел в туалет и увидел, что отец Дионисий справляет малую нужду сидя. Под сутаной "семинариста" скрывалось женское тело с роскошной, "софилореновской" грудью. "Отец Дионисий" оказался на самом деле уборщицей Дионисией — она была так чудно сложена и так хорошо справлялась со своими обязанностями, что глава ордена, переодев Дионисию в монашеское платье, держал ее в монастыре под видом послушника. Мартин не разгласил тайны и был за это щедро вознагражден Дионисией — пользовался ее благоволением уже в этой жизни и уже в этой жизни получал от нее все удовольствия. Они взбирались на колокольню — Мартин выполнял в монастыре обязанности звонаря, и он с ловкостью, которой позавидовал бы цирковой акробат, раскачивался на веревке колокола — то вверх, то вниз, где его ждало тело Дионисии.

Гул колоколов заглушал стоны удовольствия.

Кончилось тем, что они стали звонить в колокол ежедневно, отмечая не только каждый час, но даже каждую четверть часа и каждую минуту. Неизвестно чем это кончилось бы, если бы в один прекрасный день их не вытолкали оттуда взашей.

С тех пор колокольный звон, которым Мартин заслушивался еще с детства, стал нравиться ему только издалека, а женское тело, наоборот, — только вблизи.

Мартин провел в семинарии довольно долгое время, но все же, когда настало время решать, выбрал другой путь. Тем не менее до сих пор в трудные минуты жизни или в поворотные ее моменты (как, например, сейчас, когда в его жизни появилась Эстрелья) откуда-то из глубин души возвращались к Мартину давно забытые чувства и мысли. Мартин был согласен с тем, что "не согрешишь — не покаешься", а потому особых угрызений совести не испытывал. Он был человеком верующим, хотя не демонстрировал этого на публике и не ходил в церковь. Более того, он запер на ключ дверь в свое семинаристское прошлое. Лишь однажды, в минуту слабости, он приоткрыл эту дверь для Фьяммы — это было его щедрое подношение в благодарность за минуты счастья, которые она ему подарила. Мартин преподнес ей свое главное сокровище, а она превратила все в шутку: смеялась, просила благословить ее лоб, груди, пупок... Называла его "ваше преподобие", "ваше святейшество", "ваше преосвященство", "отец Мартин"... Однако, заметив, что мужу подобные шутки не нравятся, решила никогда больше к этой теме не возвращаться. И никогда больше к ней не возвращалась. Даже забыла, что Мартин собирался когда-то стать священником. Вспомнила об этом лишь в день землетрясения, почувствовав исходивший от его рубашки запах ладана и мирры.

Фьямма никогда не думала о том, что муж может ей изменить. Она была уверена, что такое невозможно: ведь они с Мартином не просто любят друг друга, а сроднились духовно. Каждый давно уже стал частью другого. Они были одним целым, поделенным на две части: мужскую — Мартин и женскую — Фьямма. Один был немыслим без другого. Они поклялись любить друг друга всю жизнь: "пока смерть нас не разлучит", — произнесли они перед алтарем. Им даже в голову не могла прийти мысль о возможности расстаться когда-нибудь. Хотя современная жизнь способна разрушить любой "образцовый брак", с ними этого случиться не может. Без этой уверенности Фьямма не смогла бы достичь в своей профессии того, чего она достигла. Когда пациенты спрашивали, замужем ли она, Фьямма давала понять, что тут и спрашивать нечего — она замужем и счастлива. И другого ответа быть не может.

Через ее кабинет прошло так много обманутых жен! Фьямме было очень жаль их: больно видеть, как распадаются семьи, как люди нарушают данные ими обеты любви ("им это все равно что стакан воды выпить", — сказала она однажды). Чем больше историй слышала она от своих пациенток, тем больше убеждалась в крепости их с Мартином отношений. Поэтому она никогда не подозревала мужа в измене.

Мартин решил позвонить Эстрелье и условиться о встрече. В часовне, как всегда. Потом он заперся в кабинете, чтобы написать для нее стихи. Мартину никак не удавалось представить себе лицо Эстрельи целиком. Он закрывал глаза и видел лишь какой-нибудь фрагмент — глаза с длинными ресницами, маленький нос... Он пытался воссоздать целое по части, но ресницы и нос исчезали, и на их месте возникали пухлые губы... Потом исчезали и они, уступая место нежным рукам. Он читал где-то, что чем сильнее любишь человека, тем труднее его себе представить. И решил для проверки представить себе главного редактора, к которому не испытывал ни симпатии, ни неприязни. Закрыл глаза и увидел его лицо совершенно отчетливо: лоб, глаза, нос, рот, борода, даже неизменная перхоть на пиджаке. Он не стал пытаться представить себе лицо Фьяммы из боязни, что это ему тоже удастся.

Мартин взял лист бумаги и принялся писать.

Он писал, как давно уже не писал ни для одной женщины. Его охватило вдохновение. Он чувствовал себя немножко Ромео — его любовь тоже была запретной: не из-за пролитой крови, но из-за того, что он был женат. За два часа он написал двадцать одно стихотворение и три песни о любви — одним махом, не исправив ни одной буквы, ни одной запятой. Казалось, его чувства сами изливались на бумагу. Слова слетались к нему, словно голуби на соборной площади, когда он кидал им кусочки хлеба, словно чайки на запах свежей рыбы. Лавина слов нарастала, не давая руке передышки. Он хотел поймать их все, чтобы подарить Эстрелье. Если какое-то слово пыталось ускользнуть, он успевал поймать его за последнюю гласную, тянул за нее и вставлял в строку, заставляя эту строку зазвучать по-новому. Старая ручка, которую он не брал в руки уже много лет, стала его оружием. Сетью, с помощью которой он мог уловить самые красивые слова, самые нежные смыслы. Он хотел, чтобы написанные им слова ласкали Эстрелью, утешали ее, когда он не мог быть рядом с ней. Он изливал на бумагу всю страсть и все чернила. Если он прекращал писать, то лишь потому, что писать больше было нечем, и тогда он снова наполнял ручку чернилами и снова все эти чернила тратил. Он писал с легкостью, с какой писал когда-то давным-давно и которую уже давным-давно утратил, как он думал, навсегда. Но она вернулась вместе с любовью.

Мартин писал, думая о звездах, об осенних листьях, водопадах, цветах, небе, море... О раковинах. Он вспомнил о своей коллекции. Где сейчас те сотни раковин, которые он собрал в юности? В большом деревянном ящике на чердаке. Сколько времени он уже не поднимался туда? Где-то на чердаке пылились и его детские игрушки — оловянные солдатики, которых он расплавлял в наказание, после того как наказывали его самого. Там же были и куклы Фьяммы, и работы, выполненные ею когда-то в школе на уроках труда, там были их крестильные рубашки и Spirata inmaculata, которою он впервые ласкал тело своей жены. Их воспоминания были свалены в общую кучу, покрыты пылью и затянуты паутиной. Мартину захотелось подняться на чердак — может быть, он найдет там что-то, что сможет подарить сегодня Эстрелье? Ему снова хотелось делать подарки, которые не покупают за деньги, которые дарят от сердца. Ему всегда казалось, что ценность подарка не в том, сколько за него заплатили, а в том, с каким чувством его дарили, но в тот день, когда он понял, что больше не может придумать для Фьяммы ни одного романтического подарка, он попытался компенсировать это, купив ей дорогое украшение. Ему даже показалось, что подарок ей понравился, хотя после он никогда его на Фьямме не видел. Он вообще редко видел на ней драгоценности, которые ей дарил. Если он спрашивал ее, почему она их не носит, Фьямма отвечала, что просто не было случая надеть такую дорогую вещь. И это было правдой — повседневная одежда Фьяммы была для этого слишком скромной.

Фьямма в тот день закончила прием раньше — одна из пациенток не смогла прийти — и решила, раз уж выдался свободный часок, пойти домой и принять ванну. Но сначала она заглянула на индийский рынок. Фьямме очень нравилось это место, приходя туда, она снова чувствовала себя пятнадцатилетней девочкой: как раз в то время движение хиппи вихрем пронеслось через Гармендию, оставив после себя лишь нескольких бритоголовых юнцов, распевающих на улицах свои "харикришна".

Индийский квартал был крохотным городком внутри города. Перед входом в него стояла огромная статуя бога Ганеша — ребенка с головой слона, а стоило лишь войти — и голова начинала кружиться от невероятной мешанины запахов. Здесь пахло гнилыми овощами и спелыми фруктами, мускусом, душистыми маслами, благовониями и духами, духами, духами... Так что Фьямме начинало казаться, что она уже в Индии.

Она купила несколько конусов, которые, если их поджечь, издают запах сандалового дерева, одну свечу в форме звезды и другую в форме луны. В тот день она делала себе подарки, она баловала себя. Она хотела воспринимать мир всеми органами чувств. Впервые Фьямма ощутила одиночество — возможно, потому что у нее вдруг выдалась свободная минутка, когда не нужно было думать о пациентах и решать их проблемы?

Фьямма часто повторяла, что одиночество иногда просто необходимо, что оно дает человеку возможность побыть наедине с собой, возможность выслушать самого себя. Она говорила это своим пациенткам, когда видела, что они разрываются между работой и домом. Но одно дело побыть в одиночестве, а другое — почувствовать себя одинокой. Фьямма прекрасно понимала это, когда объясняла это другим, но сейчас, когда такое случилось с ней самой, ее теория не сработала. Она поставила запись Девятой симфонии Бетховена в исполнении русского филармонического оркестра и хора и установила регулятор звука на максимальную отметку. Ей не хотелось ни о чем думать, хотелось лишь ощущать, как вибрирует каждый инструмент, каждый голос. Она включила воду, открыла флакон с ароматической солью и высыпала все его содержимое в ванну. Зажгла индийские свечи, и запах сандала наполнил все комнаты, выплыл через окна на улицу, где на протяжении часа заставлял недоумевать прохожих. Фьямма хотела насквозь пропитаться восточными ароматами. Она не торопясь приготовила себе "Маргариту" и поставила полный шейкер рядом с ванной. Раздевшись, опустилась в теплую благоухающую воду, которая с нежностью приняла ее в свои объятия. Фьямма наполнила бокал, сделала глоток, другой... Она смаковала каждый глоток, словно это были лепестки, которые она один за другим отрывала от бокала, время от времени подливая себе из шейкера.

Фьямма чувствовала себя в воде словно в материнском чреве. Она расслабилась и забыла обо всем. Потом потянулась, села, посмотрела на свое отражение в воде и улыбнулась ему. Опустила руки в воду и начала вращать ими, создавая легкие волны, ласкавшие ее тело. Продолжая вращать руками, она раздвинула ноги и вскоре начала испытывать давно забытые ощущения. Между ее ног покачивалось на воде, трепетало, точно живое, пятнышко света — казалось, она сама рождает этот свет, но на самом деле это было отражение свечи.

Пятно света росло, когда Фьямма создавала новую волну, и уменьшалось, когда вода успокаивалась. Когда хор запел по-немецки оду "К радости", руки Фьяммы ласкали уже не воду, а собственное тело. Она была жива, и тело ее было инструментом, готовым играть в любой тональности, передавать любые оттенки. Нужно было только уметь играть на нем. Она впервые ласкала сама себя. Она стонала от наслаждения. Она одну за другой открывала у себя зоны, от одного прикосновения к которым ее точно пронизывало током. В тридцать семь лет она открывала для себя собственное тело. Никогда прежде Фьямма не делала этого, потому что монашки в школе говорили, что этого делать нельзя, что Бог видит все дела и поступки. Таким его и изображали на картинах: с треугольным глазом и подписью: "Бог видит тебя". Фьямма этих картинок очень боялась.

Однажды, когда она была еще маленькой, они с кузеном забрались под обеденный стол — взрослые только что перешли в гостиную пить кофе, а длинная скатерть скрывала их от всевидящего ока. И там они показали друг другу ВСЕ. И потом каждую ночь ей снился укоризненно глядящий на нее треугольный глаз, пока ей не отпустили ее грех на исповеди перед первым причастием. Вот почему она никогда не изучала свое тело. Вот почему никогда не испытала этого наслаждения.

Ей было приятно, что у нее такая гладкая кожа, было приятно чувствовать ласки воды, наблюдать, как откликается на них ее тело.

Фьямма переживала то, что должна была пережить еще в юности. Ей было радостно ощущать себя, благодаря всем своим чувствам, одновременно скрипкой, фортепьяно и голосом. Она заметила, что когда одному из ее чувств — слуху, зрению, обонянию, осязанию или вкусу доставлялось особое удовольствие, это удовольствие тут же усиливалось всеми другими органами чувств. "Синхронизация чувств для достижения единой цели — удовольствия" — неплохая тема для доклада на конференции", — подумала Фьямма.

Она понежилась еще немного, потом вынула руки из воды и принялась показывать китайские тени на выцветшей голубой стене: птицы с огромными крыльями садились на край бокала и отпивали из него по глотку "Маргариты", крохотные чихуахуа целовались с боксерами, длинноухие кролики хрумкали морковку, жирафы тянулись за самыми верхними листиками. Она играла в этот зоопарк очень долго — так долго она не играла даже в детстве. Она забыла обо всем. Не заметила даже, что Мартин дома.

Он вернулся раньше, чем Фьямма, и сразу же поднялся на чердак, где хранились старые вещи. И пока Фьямма узнавала собственное тело, Мартин перебирал свое прошлое: пожелтевшие тетрадки, волчки, колокольчики, рогатки, из которых он стрелял в птиц, вылепленные из пластилина распятия, марионетки с порванными веревочками и коробка с электрической железной дорогой — Мартин выиграл ее в лотерею, которую устраивали в праздник на их улице, но так и не решился распаковать: боялся потерять какую-нибудь деталь. На чердаке было трудно дышать от пыли, но он продолжал искать сам не зная что, уверенный, что, когда ему попадется то, что надо, он сразу это поймет. Вдруг проникший в оконце луч света упал на деревянный ящичек, в котором хранилась его коллекция морских раковин. Мартин поднял крышку. Вот они, все здесь. Он прикасался к каждой, стирая с них пыль, называя каждую по имени: Amoria undulata, Puperita pupa, Rissoina bruguierei, Lyncina Aarhus, Mitra papalis, Conus gloriamaris... Он положил одну из них себе на ладонь, и ему вдруг пришла мысль написать стихотворение на внешней поверхности раковины. Это и будет его подарок Эстрелье. Мартин выбрал раковину с тон-кими полосками на белом фоне — Conus litteratus, словно специально разлинованную для тех строк, что он собирался на ней написать. Потом положил раковину в карман и закрыл крышку ящика.

Мартин уже собрался выходить, но на него вдруг нахлынули воспоминания. Все сорок семь лет словно навалились на него. Каким грузом может давить прошлое, подумал он. И еще он подумал о Фьямме. Он не имел права так с ней поступить. Если бы можно было раздвоиться! Тогда один Мартин остался бы с Фьяммой до конца ее пути, а другой обрел бы с Эстельей то счастье, которого ему с такой силой захотелось в зрелые годы. И никто не пострадал бы. И он не обидел бы ни одну из женщин. Как легко все могло бы решиться! Но это лишь мечты, а в жизни все совсем по-другому. Мартин старался не думать об этом, но ничего не получалось. Ему хотелось чувствовать, просто чувствовать, жить, как живется, не думая о последствиях. Он вспомнил восточную мудрость: "Прошлое прошло, а будущее еще не наступило. Существует лишь настоящее". Жить настоящим — вот счастье. Ни перед кем ни за что не отвечать. Еще одна утопия, подумал он и задал себе другой вопрос: в какой момент любовь начинает превращаться в рутину? И не сами ли мы сознательно угашаем пыл, устав от чрезмерного напряжения и слишком большого количества адреналина, которое получали вначале, когда любовь только начиналась? А смогли бы мы выдержать тот же накал в течение многих лет? Или наши сердца разрывались бы от подобной дозы страсти и наслаждения? Интересно, причиной скольких инфарктов стала любовь? Несчастная любовь или слишком сильная взаимная страсть?

Впервые у него кольнуло сердце. Раньше он никогда не задумывался о своих чувствах. Казалось, они отмерли еще в детстве: когда ему случалось заплакать, отец в ярости кричал на него: "Прекрати реветь, хлюпик, баба! Не знаешь, что мужчины не плачут?" Он снова почувствовал себя тем испуганным маленьким Мартином, сверхчеловеческим усилием пытающимся удержать в горле рвущиеся наружу всхлипы. Сколько слез ему пришлось проглотить, прежде чем он разучился чувствовать! Потому-то он никогда не выказывал нежности, потому-то женская часть его души была настолько сдержанна. Он жил так, как его научили: жесткость и твердость. Но чувства должны были найти какой-то выход. И для Мартина таким предохранительным клапаном стали его статьи и стихи. И еще одной отдушиной были для него птицы — сидя на скамейке в парке и бросая им крошки хлеба из спрятанного под локтем пакета, он разговаривал с птицами так нежно, как не разговаривал больше ни с кем. Поэтому, когда у них в гостиной вывелись птенцы, у Мартина не было сомнений, оставлять их или нет. Он трогательно заботился о них. Приучил их даже не гадить в доме. Он одомашнил их и приручил, как приручают собак. Его чувства были живы, но проявлялись по отношению не к тем, к кому их нужно было проявлять. С тех пор как Мартин встретил Эстрелью, он снова обрел способность плакать, снова мог почувствовать тот комок в горле. Но он привычно подавлял его, хотя и знал, что отца уже давно нет и никто не накажет его, если его чувства вырвутся наружу вместе с солеными каплями, что теперь он волен рыдать, сколько ему будет угодно, и сможет, если захочет, даже увлажнить те засохшие воспоминания, что доживают свой век на чердаке. Мартин поймал себя на том, что упрекает себя в слабости: он был сейчас одновременно и сыном и отцом, и истины, вбитые ему в голову давным-давно, так крепко сидели в нем, что казалось, отец имел над ним такую же власть, как в далеком детстве.

Запах сандала проник на чердак сквозь неплотно прикрытую дверь. Мартин с силой втянул в ноздри воздух, освобождаясь от своих мыслей. Послышавшаяся издалека музыка — сотни скрипок и виолончелей — напомнила ему жестокий фильм Кубрика "Заводной апельсин". Это была Девятая симфония. Как мог Бетховен написать такую чудесную вещь, будучи совершенно глухим? Наверное, слышал музыку душой, размышлял Мартин. Он решил, что музыка доносится с пятого этажа — там жила большая поклонница вели-кого немца. Мартину даже в голову не пришло, что симфония звучит в его собственной квартире. Что Фьямма уже дома.

Он спустился с чердака с трофеем в кармане и мыслями о том, как напишет на этой раковине стихи тоненькой кисточкой — у него была припрятана такая в кабинете. И о том, что ему понадобится лупа. Он открыл дверь в спальню. Неожиданно перед ним возникла Фьямма: свежая, сияющая, с заколотыми на затылке мокрыми волосами и обмотанным вокруг талии белым полотенцем. Белоснежная кожа, зеленые, полные особого света глаза, спокойное разрумянившееся лицо без капли макияжа — она казалась совсем юной и напомнила ему ту Фьямму, которую он встретил когда-то на пляже дождливой ночью. Мартин почувствовал острое желание, но оно тут же испарилось, как испарялись капли воды с локонов Фьяммы под горячей струей из фена.

Его вдруг охватил страх. Это тоже было новое и очень неприятное чувство. Мартин вспомнил, зачем он здесь: он ходил искать подарок для Эстрельи. Собирался написать стихи на раковине. Хорошо еще, что заглянул перед этим в спальню. Он заговорил с Фьяммой. Разговор шел о каких-то пустяках — что на рынке была толпа народу, когда Фьямма пришла туда, что нужно бы вызвать слесаря прочистить засор на кухне, что заседание совета собственников в этом месяце состоится у них в квартире, что пора забрать картину из багетной мастерской... Одним словом, о пустяках.

Вечером они ужинали вместе. А ночью в постели, обнимая друг друга, смотрели в разные стороны: Фьямма вспоминала чудесные ощущения, которые она пережила в наполненной ароматами ванной, а Мартин — тело Эстрельи, он не мог думать ни о чем другом. Потом они уснули, и каждому приснился свой сон. Они удивились бы, если бы узнали, насколько эти сны были похожи. Мартину снилось, что они с Фьяммой, взявшись за руки, бегут по бесконечному зеленому полю и радостно смеются, пытаясь дотронуться до пурпурной луны, величественно поднимавшейся из травы. Мартину первому удалось прикоснуться к луне, и он вскрикнул от боли — страшно обжегся. Обернулся к Фьямме, но увидел смеющееся лицо Эстрельи: Фьямма превратилась в Эстрелью.

Фьямма видела во сне, как бежит по тому же бескрайнему полю, но одна. Она пытается догнать Мартина, который уже далеко, уже почти добежал до поднимающейся из травы пурпурной луны. Когда ей все же удалось догнать его, она увидела, что это не Мартин, а совсем другой, незнакомый мужчина, лица которого она не смогла разглядеть. Фьямма проснулась в холодном поту. Проснулся и Мартин. Но ни один из них не рассказал своего сна другому.

На следующее утро во время завтрака к ним, точно посланец неба, залетел соседский попугай и на прекрасном английском спел для них "Strangers in the night", заполнив своим пением молчание, царившее за столом с папайей, ананасами, утренними газетами, круассанами и кофе с молоком.

Утро для жителей Гармендии выдалось тревожным: газеты сообщили, что к концу месяца ожидается ураган такой силы, что может с корнем вырвать сотни кокосовых пальм, которые стоят вдоль городской стены уже полтысячи лет, и обрушить их на дома, скверы, рестораны и монастыри. Этот ураган способен даже разбудить далекий вулкан, что спит, покрытый вечными снегами, столько же лет, сколько окружают город кокосовые пальмы. Но опаснее всего будет кокосовый дождь. В прошлом году от него пострадали головы изрядного количества горожан, которые к тому же, выздоравливая, вынуждены были сидеть на кокосовой диете: рис с кокосом, цыпленок с кокосом, рыба с кокосом, бананы с кокосом и кокосовая халва с добавками — для разнообразия — гуайявы, ананаса и мушмулы, которые, впрочем, при смешивании их с кокосом приобретали его вкус. Даже кофе пили с кокосовым молоком. Благодаря тому "дождю" на улицах Гармендии в прошлом году снова появились негритянки в белых фартуках и с огромными подносами на головах, горланящих с утра до вечера: "Кокааа! Кокааа!".

Хотя люди уже привыкли к подобным явлениям, торговцы к ним все-таки готовились. На всякий случай изготавливались металлические каски, похожие на каски строителей. Конечно, чаще всего ураганы проходили без всяких последствий — предпочитали другие подмостки для своих ужасных спектаклей. Так уж Гармендии-дель-Вьенто везло. Особенно когда ветер резко менял направление.

Фьямма ветра не боялась никогда. Ей нравился его гул. Нравилось даже, когда он задирал ей юбку — она испытывала ощущение свободы. Ветер проветривал ее душу.

В тот день ветер задрал юбки многим женщинам. И Фьямме тоже. Она явилась на работу растрепанная, но освеженная предшествовавшим урагану ветром. Первой на прием к ней должна была прийти Эстрелья. Фьямма улыбнулась, вспомнив об этом, — Эстрелья приносила с собой столько радости, столько надежды и желания жить. Она была счастлива тем, как развиваются ее отношения с Анхелем. Как женщина Фьямма сопереживала ей и радовалась за нее, а как профессионал упрекала себя за это, но ничего не могла с собой поделать. Она не заметила, как надежды Эстрельи стали ее собственными надеждами, как она начала принимать происходящее с Эстрельей слишком близко к сердцу. В истории ее пациентки было что-то шекспировское — очень глубокое чувство, не получившее своего развития. Почти платоническая любовь, о какой хоть раз в жизни мечтает каждая женщина. С запретами, которые, кажется, Эстрелья с Анхелем сами себе и придумали, и в потрясающих декорациях — в часовне.

Удивительно, что Эстрелья, тридцатишестилетняя руководительница серьезной организации, заводила в любом предприятии, звезда всех вечеринок, запросто общавшаяся со многими влиятельными президентами межнациональных корпораций, способная из-под земли добыть фонды для своего дела, неутомимая путешественница — словом, человек на редкость активный в профессиональном смысле, в отношениях с Анхелем вела себя так пассивно. Становилась совершенно беззащитной, когда речь шла о любви.

Теперь она приходила к Фьямме не один, а два раза в неделю — встречи с Анхелем слишком возбуждали ее. Ей просто необходимо было говорить об этом чаще, и она предпочитала платить больше, но иметь постоянного советчика — сама она не смогла бы разобраться в себе, не смогла бы принять правильное решение. И она приходила к Фьямме, тем более что та превратилась уже в ее наперсницу.

Эстрелья очень мало знала об Анхеле — не потому, что он не хотел говорить о себе, а потому, что сама она ни о чем его не спрашивала. А не спрашивала оттого, что боялась снова потерпеть неудачу. Пока радость окрыляла ее, и она порхала, как легкая стрекоза, отпивая по глоточку живого зелья любви. Она была очень осторожна и не давала воли тем чувствам, что противоречили ее нынешнему счастливому состоянию. Ее отношения с Анхелем были словно детская фантазия, словно прикрывающий душу от страданий щит. Они нужны были ее подсознанию, как лекарство от одиночества. Ей требовалась еженедельная доза Анхеля. Но это было средство длительного действия: каждый день она высвобождала несколько граммов воспоминаний, и они давали Эстрелье силы, наполняли радостью. Ее отношения с мужем были слишком земными и грубыми, так что теперь она инстинктивно искала небесного и нежного. Она переживала ту любовь, которой ей не посчастливилось пережить в юности. Она мечтала о безграничном счастье, достающемся без всяких усилий. Но такая любовь почти всегда сопровождается тайной, неуверенностью и почти всегда кончается трагически.

Когда в тот день Эстрелья начала говорить, ее речь была бессвязной: слова то застревали в горле, то выскакивали с такой скоростью, что она не успевала договорить их, то сливались в сплошной комок. Гласные запутывались в голосовых связках, и тогда на свободу вырывались только согласные, превращая слова в непонятный хрип. Казалось, она потеряла дар речи. Типичный случай, отметила про себя Фьямма, для человека, у которого скопилось слишком много несказанных слов. Типичный случай пациента, страдающего хроническим одиночеством. Она попросила Эстрелью лечь на кушетку и глубоко подышать. Минут десять Фьямма помогала ей расслабиться. Она опустила жалюзи и поставила запись, которую сделала когда-то давным-давно, гуляя одна по пустынному утреннему берегу, — шум волн, прерываемый время от времени криками птиц.

Несколько минут она заставляла Эстрелью глубоко дышать в ритме морского прибоя, тихим голосом и учительским тоном объясняя ей технику медитации. Фьямма посоветовала Эстрелье каждое утро уделять несколько минут дыхательным упражнениям, чтобы добиться гармонии тела и духа, рассказала о необходимости достичь равновесия между словом и молчанием. Научила видеть паузы между словами, вдохи и выдохи внутри каждого слова. Убедившись, что пациентка снова может говорить спокойно, Фьямма подняла жалюзи. В комнату вернулся свет, и женщины возобновили прерванную беседу.

Рассказ Эстрельи стал теперь более связным. Она говорила, что не помнит, сколько раз встречалась с Анхелем, что не понимает разницы между воспоминаниями о встречах с ним и самими этими встречами и что единственное, в чем она уверена, так это в том, что привязалась к Анхелю с первой минуты. Она не могла описать это чувство словами, но раньше она никогда не хотела близости ни с кем, а сейчас все изменилось. Сейчас она испытывала постоянную тревогу и постоянную радость. Фьямме вспомнилось итальянское слово giogia, слышанное ею от деда. Эстрелья говорила о том, что уже предчувствие встреч наполняло ее жизненной силой — чем ближе был час свидания с Анхелем, тем сильнее билось ее сердце. Можно было видеть, как ткань блузки подрагивает в такт его ударам. Она уже не раз замечала, как сотрудники смотрят на нее с удивлением, хотя и не решаются ничего ей сказать, и знала, что гул маятника, оглушавший ее каждый чет-верг, исходил из ее сердца, которое рвалось из груди.

Ее душа начинала готовиться еще накануне. Эстрелья теряла аппетит, не могла даже сглотнуть слюну. Поминутно смотрела на часы, желая только одного: чтобы как можно скорее наступило шесть вечера, а когда они с Анхелем были вместе, эти же часы, что приблизили встречу, становились для Эстрельи злейшими врагами, потому что теперь они с каждой минутой приближали час расставания. Она любила Анхеля всем сердцем. Она желала его.

Рассказывая обо всем этом, Эстрелья поняла, что совсем запуталась — с одной стороны, ей хотелось полноты счастья: хотелось засыпать и просыпаться рядом с ним, всюду сопровождать его — одним словом, жить одной с ним жизнью. Но с другой стороны, она слишком хорошо помнила свое неудачное замужество, и эти воспоминания заставляли ее вздрагивать от ужаса. Фьямма понимала страх Эстрельи, и чтобы усилить ее желание стать ближе к новому возлюбленному, спросила, чем он занимается. Эстрелья не знала, что ей ответить. Она действительно ничего не знала об Анхеле, кроме того, как он умеет шептать нежные слова, как целует ее и как обнимает. Больше ей ничего не было известно.

Тогда Фьямма попросила, чтобы она описала как можно более подробно какое-нибудь из свиданий. И сама же попалась в ловушку: теперь, сама того не сознавая, она зависела от этой истории, оживлявшей ее увядшие с годами чувства. Эстрелья говорила, и обе они — пациентка и врач — закрывали глаза и плыли, словно уносимые течением любви. Фьямма завидовала Эстрелье белой завистью. Она многое отдала бы, чтобы побыть на месте Эстрельи один лишь вечер, опьянеть от любви, как она. На минуту она забыла свою роль и полностью встала на место пациентки — сделала то, чего никогда в жизни не должен делать человек ее профессии. Но то, что Фьямма слышала, было так прекрасно, что она позволила себе эту слабость, сама себе мысленно выдав разрешение на мечту. Фьямма представила себе, что она и есть Эстрелья. Это она никак не могла нацеловаться на прощанье, это она, теряя голову от любви, целовала Анхеля у входа в часовню... Она пережила то, что рассказывала ей Эстрелья: боль расставания ровно в десять, когда любимый убегает, будто Золушка, оставляя у нее на губах вкус поцелуя, а в груди — жар последнего, самого крепкого объятия.

Прежде чем Эстрелья открыла глаза, Фьямма вернулась к своей роли психолога и задумалась о том, что посоветовать пациентке, хотя это тоже было неправильно — Эстрелья должна была научиться принимать решения сама, а не следовать чужим советам. А задача Фьяммы состояла лишь в том, чтобы сопровождать ее какое-то время и служить зеркалом, в котором Эстрелья видела бы собственные поступки, видела бы себя со стороны, смогла бы оценить свое поведение и сама решить, что она делала хорошо и что плохо, что следует изменить и как именно. Но в тот день Фьямма подумала, что подсказка Эстрелье все же не помешает. И она заставила пациентку поразмышлять над тем, почему Анхель всегда исчезал именно в десять. Что знала Эстрелья о его семье? Женат ли он? Есть ли у него братья и сестры? Кто он по профессии? Он уроженец Гармендии? Где он живет? Оставлял ли он какой-нибудь телефонный номер, какую-нибудь зацепку? Если она хотела, чтобы их отношения развивались, нужно было начинать одну за другой разгадывать все загадки. Фьямма заставила Эстрелью задуматься над своим желанием, здоровым зовом плоти. Если Анхель не хочет брать инициативу в свои руки, это должна сделать Эстрелья, советовала Фьямма. Почему она не решается? Что ее останавливает? Эстрелья объясняла, что страшится разочарования, боится обнаружить под маской нежности еще одного пустого и жестокого человека. В глубине души Фьямма сознавала, что ее попытка заставить Эстрелью действовать объясняется не только стремлением увидеть свою пациентку здоровой и счастливой, но и собственным желанием разделить и пережить вместе с Эстрельей все подробности самых страстных любовных сцен. Поэтому-то она подталкивала свою пациентку к решительным действиям. Убеждала, что Анхель будет хорошим любовником, учила справляться со страхом. Она говорила, что лучший способ победить страх — встретиться с ним лицом к лицу, пережить самое худшее. И тогда страх уйдет навсегда.

Фьямма предложила Эстрелье эксперимент: та должна была представить, что перед ней сейчас не психолог, а бывший муж. Что она сказала бы ему? Она заставила Эстрелью пережить один из самых мучительных моментов ее супружеской жизни и отпустила только тогда, когда пациентка вдоволь наплакалась и освободилась от своей боли. Они потратили на подготовку весь вечер, несмотря на то, что в приемной томились остальные пациенты. Расставаясь с Эстрельей, Фьямма еще раз напомнила, как важно разузнать побольше об Анхеле. Но, с другой стороны, она посоветовала ей идти на поводу у своих желаний, полностью довериться им и испытать то, чего раньше она никогда не испытывала. И крепко обняла ее на прощанье.

Эстрелья вышла из приемной в еще большем смятении, чем когда вошла туда. Она чувствовала, что ей трудно будет успокоиться — столько вопросов роилось в ее голове. Ясно было только одно: она хочет лечь с Анхелем в постель. От одной мысли об этом ей стало трудно дышать. Был вторник. До заветной встречи оставалось еще два дня. По пути Эстрелье попался магазин дамского белья. Она зашла и, готовясь к четвергу, примерила с десяток комплектов. Она выбрала комплект с зелеными и красными цветами и еще под-вязки. Надевать чулки в такую жару было просто сумасшествием, но подвязки были очень "секси". К тому же ей хотелось казаться более искушенной в таких делах. Эстрелья ненавидела ханжество, предпочитала, чтобы ее видели обнаженной, но сейчас кое-кому предстояло увидеть ее в нижнем белье, а не просто сорвать его, даже на него не взглянув. Ей представлялось, что ее будут раздевать медленно, что, возможно, на ней даже оставят подвязки (она видела такую фотографию в каталоге, который ей предложили в магазине, и это действовало очень возбуждающе). Она представила, как будет выглядеть в объятиях Анхеля, но тут продавщица подошла к ней с пакетом и сдачей и вернула ее с небес на землю.

Все последние дни Мартин искал гравера или просто мастера, способного вырезать на поверхности раковины текст его стихотворения. Один уличный торговец серебряными украшениями, из тех, что живут за счет туристов, послал его к ювелиру с улицы Карбон — низенькому человечку со сморщенным, словно высушенная груша, лицом, похожим на мордочку ящерицы, и в больших очках. Его лавочка была известна многим: именно он делал гравировку почти на всех обручальных кольцах, которые носили жители Гармендии.

Ювелир нехотя принял заказ, визгливо прокричав, что сам будет решать, какой шрифт выбрать — он был уверен: Мартин станет настаивать, что надпись должна быть такой, какой ее хочет видеть он. А значит, с него можно будет стребовать большую цену. После целого часа торга ювелир, получив щедрый задаток, пообещал, что заказ будет готов в четверг часам к шести. Обсудив шрифт, решили в конце концов скопировать почерк Мартина (он принес с собой листок с написанным от руки стихотворением).

И вот в назначенный день — ему показалось, что он ждал этого дня целую вечность! — Мартин, счастливый, как ребенок накануне Рождества, забрал свой подарок, уложил его в коробку, которую специально для этого купил в ювелирном магазине, и упаковал в шелковистую зеленую бумагу, на которой перед этим написал фразу, выписанную им когда-то из книги по дзен-буддизму.

Это была одна из любимых книг Фьяммы, и Мартин был уверен, что Эстрелье она тоже понравилась бы.

Он опоздал, но Эстрелья дождалась его. На том же самом месте, где они встречались каждый четверг.

Только сегодня она была решительно настроена, собираясь перевести разговор в другое русло, поговорить не об ангелах, а о вещах более земных и реальных. Говоря простым языком, хотела не вдыхать ладан и смотреть на мерцающие свечи, а увидеть Анхеля обнаженным, и главное — снять покровы с тайны, которая его окружала — ведь даже имя его Эстрелья придумала сама. Эта решимость пришла к ней после разговора с Фьяммой, которая на самом деле и была автором идеи.

Они долго жадно целовались, спрятавшись за статуей святой Риты, покровительницы немощных. Нацеловавшись, начали разговаривать. Мартин уже привык к состоянию раздвоенности, которое наступило в ту минуту, когда Эстрелья окрестила его новым именем — Анхель. Это имя вырывало его из привычной монотонной жизни, давало право любить двух женщин сразу, потому-то всякий раз, когда Эстрелья пыталась выяснить его настоящее имя, он уходил от ответа, прикрывался любовью, как щитом, — ему было слишком удобно в этом новом мире. Имя Анхель сделало его новым человеком, дало свободу, научило нежности. Он стал таким, каким никогда ни с кем не был. Он больше не чувствовал себя Мартином Амадором — человеком, который в детстве перенес множество побоев, а в юности столько же лишений. Он был Анхелем. Просто Анхелем. Без фамилии, без профессии, без семьи. Он был мужчиной, которого любовь превратила в ангела. У него сердце разрывалось при мысли, что когда-нибудь эта сказка кончится. А она кончится, как только Эстрелья узнает, что он не просто не свободен, но, скорее всего, никогда и не будет свободен и не сможет связать с ней свою судьбу. Потому что был неразрывно связан с Фьяммой. Прикован к ней железной цепью. Он был уверен, что Эстрелья, узнав обо всем, тотчас бросит его. Если, конечно, она не замужем. В противном случае они будут разговаривать на равных и можно будет надеяться на взаимопонимание. Тогда не будет этой необходимости физической близости, которая убивает любовь. Так что, когда Эстрелья задала ему прямой вопрос, он вместо ответа преподнес ей приготовленный подарок. Осторожно развернув его, Эстрелья прочитала изречение из принадлежавшей Фьямме книги по дзен-буддизму: "Если ничего нельзя сделать, то что тут поделаешь?" Эта фраза была для Мартина громоотводом. Она все сказала за него. Ему оставалось только молчать, но это молчание было красноречивее сотен слов. Прочитанная фраза заставила Эстрелью задуматься. Ей было жаль Анхеля — она заметила в его глазах страх. Она поняла, что будет любить его, несмотря ни на что. Какая ей разница, как его зовут — Педро, Пабло или Хуаном? Разве он перестанет от этого быть тем, чем уже стал для нее? Она подумала, что ни один из них не был готов к той правде, о которой она уже догадывалась, и потому решила наслаждаться каждым мгновением, словно через несколько часов мир должен был рухнуть. Решила плыть по течению любви, забыть навязываемые кем-то правила. Зачем убивать вопросами собственное счастье? Что дадут ей его ответы? Она прижалась к Анхелю. Ей хотелось чувствовать его, раствориться в нем. Наконец она открыла бархатный футляр и обнаружила там прочную тяжелую раковину конической формы — Conus litteratus с выгравированными на ее поверхности стихами. Стихов Эстрелья разглядеть не смогла, только почувствовала шероховатости под подушечками пальцев.

Она вопросительно подняла глаза на Анхеля, и тот объяснил, что написал для нее на поверхности ракушки стихи, которые можно прочитать лишь с помощью лупы. Рассказал о своей любви к раковинам и приложил Conus litteratus к уху Эстрельи, чтобы она услышала шум моря. Эстрелья закрыла глаза, и ей показалось, что она слышит даже крики чаек, что внутри раковины шумит целое огромное море. Как могло оно там уместиться? Как может уместиться столько чувств в одной душе? Она стала разглаживать оберточную бумагу, снова и снова перечитывая написанную на ней фразу из книги по дзен-буддизму. Потом, воспользовавшись возможностью, завела разговор о медитации и обо всем, о чем Фьямма советовала ей побеседовать с Анхелем.

Эстрелья говорила так, словно была специалистом в этих вопросах, хотя на самом деле совсем в них не разбиралась — она просто купила заранее книгу, вычитала оттуда несколько рекомендаций и теперь с видом знатока пересказывала их Анхелю, который слушал ее как зачарованный. В своей новой ипостаси он чувствовал себя новорожденным. Он жадно впитывал все, он был готов экспериментировать, набираться нового опыта и новой мудрости. Так ему легче будет создать нового себя. Свободно живущего и чувствующего.

Эстрелья удивлялась сама себе — она с такой легкостью рассуждала о совсем неизвестных ей предметах! Она ни за что не открыла бы Анхелю правду о том, что никогда не занималась медитацией, и уж тем более, что ходит к психоаналитику, которая и дает ей советы, как вести себя. Она объясняла Анхелю, как правильно дышать. По ходу дела она взяла его руку, положила себе на грудь и начала показывать, как нужно вдыхать и выдыхать. Она спросила, чувствует ли он, насколько глубоко ее дыхание. Он кивнул в ответ, но на самом деле чувствовал не только ее дыхание — он чувствовал ее всю. Ее тело, ее душу. Дыхательные упражнения должны были бы успокоить его, но пульс у него, наоборот, участился. Он чувствовал, как кипит в нем кровь. Им снова овладело неудержимое желание раздеть Эстрелью. Его не останавливало даже то, что они находились в часовне Ангелов-Хранителей. За статуей святой Риты, безнадежно глядящей на стоящего напротив святого Антония. Рука Анхеля скользнула ей под блузку.

Он жадно целовал ее, торопливо расстегивая непослушные крючки. И впервые коснулся ее обнаженной груди. Эстрелья чувствовала, что теряет сознание. Она больше не могла ждать. Не желая совершить святотатства, Эстрелья, как могла, застегнула пуговицы на блузке и пригласила Анхеля к себе. Реки желания должны были наконец слиться в одно море. Так дальше продолжаться не могло. Иначе они оба умрут от любви. Но Мартин не был готов к физической измене. Образ Фьяммы стоял перед ним, не позволяя ему пойти навстречу желанию, которое сжигало его. Сердце его рвалось к Эстрелье, но разумом он был с Фьяммой. Что ему делать?!

А Эстрелья думала о том, что сказала ей Фьямма. Нужно действовать. Если Анхель колеблется, ей нужно брать инициативу на себя.

Она взяла Анхеля за руку, и они вышли из часовни. Было уже темно, и для редких прохожих они были лишь смутными безличными силуэтами. Она снова улыбнулась ему детской улыбкой, а он снова принялся целовать ее. Она чувствовала, как сильно его желание. Они шли обнявшись, то и дело целуясь, точно влюбленные студенты. Остановились перед воротами башни, когда часы на ней начали бить девять. Нам остался всего час любви, подумал Мартин. Они взяли такси и вышли из него, не доехав одного квартала до ее дома — улицу перегородила процессия в честь Пресвятой Девы.

Процессию организовал алькальд, чтобы умолить Пресвятую Деву защитить жителей Гармендии от приближающегося циклона, грозившего страшными бедами городу, который еще не оправился от прошлогоднего урагана. Вот почему другие улицы оказались в тот вечер пустынными — все, кто мог, откликнулись на призыв алькальда. На балконы тоже вышло множество людей, так что некоторые из них, казалось, вот- вот обрушатся под тяжестью желающих поплакать вместе со Скорбящей Девой. Возглавляли процессию архиепископ Гармендии-дель-Вьенто и сам алькальд. За ними следовали чины поменьше. Далее самые уважаемые горожане несли носилки со статуей Девы, и за ними шел нескончаемый поток женщин, мужчин и детей. Каждый держал в руке зажженную свечу, и все они пели Ave Maria. Эстрелье вспомнилось, как они с девочками пели это в школе. Каждый раз, доходя до рефрена, они вместо "Ave Maria" тянули: "ааааве ааааве авенафрия"[4], за что настоятельница потом сурово наказывала их — таскала за ухо, запирала до десяти часов вечера в темной комнатке, окна которой выходили в крошечный садик, где находились могилы всех настоятельниц монастыря за последние три века. И пока девочки, обмирая от страха, дожидались родителей, которые должны были за ними прийти, они могли наблюдать, как прогуливались по садику привидения, как срывали гроздья винограда и, усевшись на собственные могилы, ели сочные ягоды. Потом танцевали, не касаясь земли, странный танец и наконец исчезали. Эстрелья так привыкла к этим видениям (девочек наказывали часто), что под конец уже нарочно нарушала правила, чтобы снова оказаться в крохотной комнатке и снова увидеть праздник — веселье, виноград и танец, который она тоже стала танцевать вместе с усопшими настоятельницами. От воспоминаний Эстрелью оторвала беззубая старушка — она протягивала им с Анхелем две зажженные свечи, предлагая присоединиться к процессии. Они согласились, не раздумывая, — это был единственный способ добраться до улицы Ангустиас, куда сейчас направлялась процессия и где жила Эстрелья.

Они присоединились к толпе и под звуки гимнов начали медленно продвигаться вперед. Но им не повезло: они были уже почти у цели, когда от свечи, которую несла Эстрелья, вдруг вспыхнула прическа шагавшей впереди дамы. Дама беспрестанно повторяла, что пахнет паленым, не подозревая, откуда идет этот запах. На ее счастье, начинающийся пожар заметили с одного из балконов, откуда на даму опрокинули ведро ледяной воды, вымочившей не только ее, но и Анхеля с Эстрельей. Так они добрались до подъезда — промокшие, влюбленные, со свечами, с которых стекал не только воск, но и вода. Добирались они больше часа.

Эстрелья открыла дверь подъезда и жестом пригласила Анхеля войти. Он заколебался, но толпа втолкнула его в подъезд, не дожидаясь, пока он примет решение. Уйти ему сейчас не удалось бы — процессия запрудила всю улицу. Да и куда, собственно, он пошел бы в таком виде: насквозь промокший, грязный, пропахший дымом. Он засмеялся — положение безвыходное. Да и сдерживать себя он больше не мог. Настала минута, когда он уже не мог "не делать этого". Так что решительным жестом он стряхнул с рубашки прилипшие кусочки воска и отбросил все сомнения. Они вошли в лифт, посмотрели друг на друга и залились смехом. Смех, правда, был немного нервным — за ним скрывалось ожидание того, что неминуемо должно было случиться, и страх перед ним.

Эстрелья, как могла (губы Анхеля мешали ей говорить), рассказала, что разведена, что уже три года живет одна. Он закрывал ей рот поцелуями и ничего не хотел слушать. В квартире было темно. Эстрелья за руку довела его до сводчатой комнаты, полной ангелов, которые поразили Фьямму двумя месяцами раньше. Там она зажгла свет, и из темноты выступили выцветшие ангелы в золотых ореолах. Анхель застыл, пораженный их красотой. Пока он потрясенно молчал, оглядывая стены и потолок, Эстрелья принесла первое, что попалось под руку, — виски. Она налила стакан Анхелю, и он жадно схватил его, хотя к спиртному был всегда равнодушен. Ему просто необходимо было выпить — у него пересохло в горле и на лбу выступил пот. Он нервничал: ему предстояло впервые изменить жене. Он смотрел на Эстрелью, и она виделась ему такой прелестной, такой юной! Он не видел лишь одного — что ей тоже было страшно. Это был страх, понять который мог только человек, переживший то же, что пережила Эстрелья: страх перед разочарованием. Чтобы заглушить его, Эстрелья залпом осушила свой стакан и почувствовала, как алкоголь словно огнем прожег ей горло и опускается ниже, сжигая все, даже подвязку на ее чулке.

Виски придало Эстрелье смелости. Она подошла к Анхелю, который тоже сделал большой глоток из своего стакана.

Когда Эстрелья приближалась к Анхелю, он впервые обратил внимание на то, какие у нее длинные и красивые ноги. Ему захотелось прикоснуться к ним, провести по ним рукой. Он начал медленно, одну за другой, расстегивать пуговицы на ее блузке. Открылась длинная шея — Анхель целовал ее, и кожа подрагивала под его губами, — потом он впервые увидел ее грудь. Он провел большим пальцем по розовым окружностям, и Эстрелья застонала. Они обнялись и, дрожа от желания и страха, не зажигая света, направились в спальню. Мартин нашарил в темноте выключатель, зажег ночник и замер: на него в упор смотрел со стены ангел в голубых одеждах. В глазах ангела он прочел осуждение.

Это был тот самый ангел, что за несколько месяцев до того упал на Фьямму. Тот самый ангел, который причинил ей боль. Тот самый, что так нежно улыбался Фьямме в злополучный день, прощаясь с нею.

Мартин не смог выдержать его взгляда. Он опустил глаза и протянул руки к Эстрелье. Сейчас он не хотел думать ни о чем, кроме нее.


Крушение надежд


Поскольку все считают красивым красивое, появляется некрасивое.

Поскольку под хорошим все понимают хорошее, возникает нехорошее.

Дао дэ цзин

Мартин опоздал на ужин. И был совсем не похож на себя. Он показался Фьямме подавленным и усталым. И каким-то чужим. Но она воздержалась от расспросов: она слишком хорошо знала мужа и понимала, что сейчас его лучше ни о чем не спрашивать. Мартин часто повторял: "Прибереги свои вопросы для пациентов, а мне психоаналитик не нужен". Они несколько раз меняли тему разговора, пока не заговорили о пробках, возникших из-за организованной алькальдом процессии, и Мартин воспользовался этим, чтобы объяснить причину своего опоздания — он ничего не мог поделать: в центре все улицы были перекрыты.

Вернувшись домой, они включили телевизор, как делали всегда, когда хотели отгородиться чужими проблемами от своих. Шел ночной выпуск новостей, на экране мелькали кадры: процессия заполнила улицу Ангустиас. Мартин похолодел: камера, дав крупным планом статую Девы и окружавших ее знатных горожан, заскользила по лицам тех, кто шел в первых рядах процессии, и ему вдруг показалось, что он узнал в кадре себя и Эстрелью — был как раз тот момент, когда у шедшей впереди них дамы вспыхнули волосы. Но именно тогда Фьямма поднялась с места, чтобы принести воды из холодильника, и не обратила внимания на то, что происходило на экране. Когда она вернулась, рассказывали уже о других событиях. Мартин был ни жив ни мертв. Он вдруг почувствовал такую жажду, что выпил всю воду, которая была в принесенном Фьяммой кувшине.

Та ночь была для него нескончаемым кошмаром. Вновь и вновь переживал он все, что случилось за день. Вновь и вновь вспоминались ему укоряющие глаза ангела, грудь Эстрельи, ведро с холодной водой, немой вопрос во взгляде Фьяммы, беззубая старушка, протягивающая им с Эстрельей зажженные свечи, раковина в шелковистой бумаге, вопросы Эстрельи, на которые нельзя дать ответа, его промокшая рубашка, комок мокрой одежды, торопливо засунутый им в корзину для белья, его опоздание в ресторан, но особенно... особенно его позорная неудача. В самый ответственный момент он не смог переступить черты — нежелание изменять жене парализовало его и не позволило сделать то, чего Мартин так желал. Им с Эстрельей не хватило времени, чтобы гореть вместе и поддерживать огонь друг в друге, и огонь угас в тот момент, когда был им особенно нужен. Провал. Позор. Ему никогда не было так стыдно за себя. Постель была вся измята от бесчисленных попыток найти положение, в котором он сумел бы если не заснуть, то, по крайней мере, спокойно долежать до утра.

Он промучился так до рассвета. А вместе с первым лучом солнца пришло решение: он напишет Эстрелье письмо.

Фьямма в ту ночь окончательно убедилась в том, о чем уже давно догадывалась. Последние четверги в "Заброшенном саду" были вялыми и пресными. Не было той искры, что зажигала их весельем. Хотя и была та искра всего лишь результатом умелого смешения барменом Лукресио самых обычных ингредиентов — куантро, текилы и лимона. Лукресио готовил лучшие в Гармендии "Маргариты", но и они давали все меньший "эффект радости", который Мартин и Фьямма жаждали в них найти. Вот уже несколько дней Мартин казался странным, был неразговорчив. Фьямма много думала об этом и пришла к выводу, что изменения в поведении мужа связаны с его повышением по службе — с новыми обязанностями, к которым нужно привыкать.

Мартин как-то обмолвился, что его новая работа очень однообразна, что он гораздо лучше чувствовал себя на "редакционной кухне", что он еще не совсем освоился в новой должности. Фьямме пришла в голову блестящая идея — отвлечь мужа от его забот, и она накупила билетов на концерты и регулярно просматривала газеты в поисках объявлений о новых выставках и прочих увеселениях. Она приготовит ему множество приятных сюрпризов! Заполнит вечера и выходные развлечениями, которые доставят удовольствие им обоим, усладят если не все их чувства сразу, то уж точно каждое в отдельности. В этом они были схожи: оба любили музыку, театр и всегда были открыты для всего нового. Могли часами стоять перед картиной художника-импрессиониста. Они посещали передвижные выставки, любили ходить в музеи, заглядывали в лавки антикваров и на блошиные рынки. Да, им нужно чаще бывать где-нибудь. Они слишком много времени проводят дома. С этими мыслями Фьямма заснула.

Следующее утро принесло новую боль — все птенцы были мертвы. По гостиной все еще летали сотни перышек, которые в первых лучах солнца казались крохотными птичками, полными жизни.

Фьямма не знала, почему это произошло. Накануне вечером она играла с птенцами, и они были здоровы и веселы. А сейчас повсюду валялись крохотные тру-пики. Слезы градом катились по ее щекам. Это было давно забытое ощущение. Фьямма и сама не могла бы объяснить, отчего плачет. Возможно, не только из-за птенцов, хотя она понимала, что отдала им ту любовь, которую должна была бы потратить на своих детей. Она подняла птенца, которому они с Мартином дали имя Пас. Этот голубок скрашивал ее одинокие субботние вечера, когда Фьямма подводила итоги прошедшей недели и делала записи в дневнике: голубок садился ей на плечо и смотрел на записи и рисунки, словно понимал, что скрывается за ними. Фьямма всхлипывала все громче: новое горе разбередило старую рану. Она вспомнила о смерти матери. Воспоминание было мучительным. Несколько лет после ее смерти Фьямма носила глухой траур — это была железная стена, защищавшая ее от еще более сильной боли. Утрата не была неожиданной — Фьямма давно предчувствовала, что постоянная печаль матери неизбежно кончится болезнью. Ей было известно множество случаев, когда пациенты, пытаясь защититься от агрессии со стороны других людей, в конце концов заболевали. В основном это были люди, которые никогда не выказывали неудовольствия, не возмущались, не пытались защититься от несправедливости. В докладе, представленном одним из престижных научных центров, приводились убедительные данные о количестве смертей от рака, который мог бы быть назван "раком нелюбви". Она была уверена, что причиной смерти ее матери стала именно эта болезнь. Но хотя Фьямма знала о возможном исходе, она не была готова к его последствиям — не представляла, как трудно ей будет осознать, что она уже никогда не увидит матери. Она хотела, чтобы мать не страдала. Это было самое главное. Стремясь к тому, чтобы избавиться от страданий, Фьямма подсознательно старалась сама избежать страданий. На нее снова нахлынули привычные вопросы: сколько поступков мы совершаем ради самих себя и сколько — во имя других? Как часто мы плачем не потому, что нам действительно жаль кого-то, а потому, что жалеем самих себя? Почему никто не учит нас принимать смерть, хотя она так же естественна, как и жизнь? Почему мы так цепляемся за жизнь, если она нам не принадлежит? Почему, вместо того, чтобы наслаждаться жизнью и выжимать из нее все до последней капли, мы смотрим на нее как бы со стороны, не участвуя в ней? Чего мы ждем, чтобы начать жить полной жизнью? Почему мы так мало знаем о жизни, что ускользает от нас в ежедневной суете? Если бы, проснувшись утром, мы узнали, что этот день — последний, прожили бы мы его более насыщенно? Почему нам так трудно согласиться с тем, что слова "человек умер" означают в то же время, что этот человек жил? Почему есть люди, которые умирают, не пожив? Почему некоторые люди живут ожиданием смерти?

Она смотрела на мертвых птенцов, и слезы вновь подкатывали к глазам. Она снова почувствовала себя бесконечно одинокой. Но никому об этом не сказала.

События этого утра выбили Фьямму из колеи. Она впервые в жизни опоздала на работу.

Первой в списке стояла в тот день Эстрелья. Но в приемной Фьямма ее не увидела. Это было странно. Прождав час, Фьямма позвонила ей на мобильный. Сначала долго шли гудки, потом она услышала автоответчик. Фьямма оставила Эстрелье сообщение и занялась следующей пациенткой.

Пациенток у Фьяммы было столько, что на личные дела времени у нее уже не оставалось. К тому же она была убеждена, что ее проблемы — ничто в сравнении с теми, рассказы о которых она выслушивает каждый день. Она так и не заметила, что их с Мартином отношения дали трещину. Что их брак на грани краха.

Шли дни. Мартин вконец запутался. И главное, никак не мог определить, какое же именно чувство испытывает к Фьямме. Эстрелье он не звонил — было стыдно за неудачу, которую он потерпел в ту ночь. Мартин чувствовал себя последним мерзавцем и хотел разобраться в себе, принять решение, прежде чем снова встретиться с Эстрельей. По утрам он приходил на работу все раньше и раньше. Бродил по редакции как неприкаянный. Рабочий кабинет стал для него убежищем. Только здесь он мог не притворяться, быть самим собой. Дома он избегал взглядов жены — ему чудилось в них подозрение и осуждение, хотя на самом деле в них была лишь любовь. Он вставал чуть свет, чтобы как можно скорее убежать из дому и укрыться в своем мире — мире печатных слов, где на столе вечно стоял остывший кофе, но где небо было всегда безоблачным и где всегда писалось легко и свободно. Мартину никогда так не хотелось быть самому себе хозяином, свободным, как те чайки, что казались белыми буквами на бесконечном синем листе неба. Он часто любовался ими в юности, когда еще мечтал стать поэтом.

Он начал письмо к Эстрелье. Чувства и мысли распирали его, он должен был их выплеснуть. Слова лились на бумагу водопадом. В них присутствовал здравый смысл и мудрость, их переполняли любовь и отчаяние. В этом водопаде были камни и пена, грохот потока и нежное журчание струй. Телефон звонил не переставая, но Мартин слышал только голос своего сердца. Он думал сердцем и чувствовал головой, и через два часа перед ним лежало самое прекрасное и самое мучительное признание в любви. Он вложил письмо в конверт, а конверт спрятал в ящик стола, заперев его на ключ. Потом, несколько успокоившись, занялся отбором материала для первой полосы и — узнав, что главного редактора весь день не будет, — написал передовицу. Такой искренней и честной передовицы в газете "Вердад" еще не было.

После работы Мартин поехал в багетную мастерскую — забрать картину, которую Фьямма отдала туда несколькими месяцами раньше. На самом деле речь шла о той самой знаменитой блузке, которая была на Фьямме в день, когда на нее упал ангел. Она непременно хотела вставить эту блузку в раму. Когда Мартин увидел то, что получилось, он вынужден был признать, что "полотно" и впрямь произведение искусства. Мастер, следуя указаниям Фьяммы, наклеил вырезанный из блузки кусок на холст, выкрашенный ярко- голубой масляной краской.

Алые "розы", которые Фьямма увидела в потеках засохшей крови в тот день, выглядели сейчас совершенно необыкновенно. Рукой Фьяммы по кругу была сделана надпись золотыми чернилами: "Восемь роз печального дня цветущего мая". Мартин задумался над этой надписью. Он познакомился с Эстрельей восьмого мая. Может быть, жена о чем-то догадывается? Но Фьямма сделала надпись (в духе тех, которыми сопровождала свои творения Фрида Кало) лишь для того, чтобы придать особый смысл картине. Если бы Мартину случилось когда-нибудь заглянуть в дневник жены, он обнаружил бы там эскиз той картины, которую вез сейчас домой, и текст той самой надписи.

Дневник хранил несбывшиеся мечты Фьяммы — рисунки и записи, которые она делала, когда никто не мог ее видеть. Это было единственное увлечение, которое она сохранила с детства и с которым ни за что не хотела расстаться. Она полагала, что человек никогда не должен окончательно терять "детскую" часть своей души. Знала, что именно там хранится то, что можно назвать источником оптимизма — эмоции, привязанности, игры, радость... Именно эта часть души объединила их с Мартином, когда они познакомились. Они смеялись и так познавали мир — бегали босиком по пляжу, по вечерам усаживались на берегу и читали в унисон все стихи Рубена Дарио, выученные еще в школе, но обретшие теперь новый смысл. Они не отрываясь смотрели друг другу в глаза и то и дело принимались целоваться.

Они пели давным-давно вышедшие из моды болеро — оба знали их все наизусть. Фьямма научила Мартина видеть в облаках различных животных, а он ее — находить красивые раковины... "Детские" части их душ объединились, и это было лучшее из всего, что когда-либо случалось в жизни каждого из них. Но прошли годы, и все изменилось. Сейчас они не могли бы объяснить, что сталось с этими уголками их душ и почему они больше не приносят им радости. Мартин давно уже не думал об этом, как не думала и Фьямма, — они занимались вещами серьезными, им было не до глупостей. Теперь они стали взрослыми. Они все реже бывали вместе — каждый был погружен в свое море обязанностей и обязательств, которые день за днем отдаляли их друг от друга.

А недавно исчезло последнее звено связывавшей их цепи — умерли птенцы, которым они отдали всю свою нежность и на которых возложили все свои надежды.

Мартин вез картину домой и размышлял о том, что с ней будет — ее все-таки повесят на стену или ей, как большинству других картин, суждено стоять прислоненной к стене на каком-нибудь столе или прямо на полу? Эту моду завела Фьямма. Мартину нравилось, что их дом постепенно превращается в подобие музея, в котором для всего находилось место, и все можно было хорошо рассмотреть, даже если на первый взгляд казалось, что вещи стоят не на месте. Он вошел в квартиру, и сердце его сжалось — он не услышал ставшего привычным гомона птенцов. Прошло уже несколько дней, но он никак не мог привыкнуть к их отсутствию. Чтобы отвлечься, Мартин начал подыскивать место для новой картины, и взгляд его упал на их с Фьяммой свадебную фотографию. Мартин долго с грустью смотрел на нее.

Как ему поступить? Рассказать Фьямме о том, что с ним происходит? Нет, это невозможно. Для нее это будет хуже всего. Лучше ей вообще ничего не знать. Ему вспомнилась поговорка: "Глаза не видят — сердце не болит", — но он подумал, что поговорка лжет: вот он сейчас не видится с Эстрельей, но страдания его не прекращаются ни на миг.

Эстрелья с головой погрузилась в работу и, чтобы забыть о собственном одиночестве, помогала избавиться от одиночества другим. С того памятного четверга ее собственная жизнь словно утратила смысл. Ее ничто не радовало, само время, казалось, остановилось для нее. Эстрелья никак не могла понять, что же все-таки произошло. Снова и снова вспоминала в мельчайших подробностях свою последнюю встречу с Анхелем и не могла найти никакого сколько-нибудь приемлемого объяснения. Ее личная жизнь была сплошным кошмаром. И почему ей так не везет в любви?! Сначала муж — неукротимый мачо, которому в конце концов надоело ее насиловать, потом — нежный и любящий мужчина, который, увидев ее обнаженной, не смог сделать последнего шага. "Что случилось с Анхелем?" — спрашивала себя Эстрелья, вспоминая, как он вдруг поднялся с постели и почти сбежал, ничего не объяснив ей. Сказал лишь, что очень сожалеет, что "не может сделать этого" и что позвонит. Она почувствовала себя преданной, брошенной. Ее окружали ангелы, но они не смогли защитить от новой беды. Эстрелья упрекала себя в том, что поступала как наивная дурочка, но в то же время подсознательно искала оправдание для Анхеля, какую-нибудь лазейку, через которую он мог бы к ней вернуться.

Она не пошла на прием к Фьямме — не хотела расстраивать ее тем, что разработанный ею план провалился. Она была грустна и подавлена, чувствовала себя одинокой, как никогда прежде. Она уже обнажила тело перед Анхелем и сейчас не хотела обнажать еще и душу перед психоаналитиком. Боялась перестать быть в глазах окружающих передовой женщиной, а потому засиживалась на работе до глубокой ночи, разрабатывая новый проект, который должна была представить на следующем еженедельном заседании спонсорского комитета возглавляемой ею организации. Но, работая, Эстрелья ни на секунду не переставала ждать телефонного звонка, который вернул бы покой ее душе. Она раз триста звонила сама себе, проверяя, работает ли ее телефон. Столько же раз она звонила на свой мобильный. Но Анхель не звонил. Было всего несколько звонков, в том числе от Фьяммы. А Эстрелье так не хватало звонков Анхеля — утренних и вечерних, семичасовых!

Дни между тем шли, и приближался следующий четверг. И хотя Анхель так и не позвонил, Эстрелья снова отправилась в часовню. Ее веки отяжелели от слез, пролитых за последние дни, а к ногам словно привязали бетонные плиты. Тщательный макияж не мог скрыть следов перенесенных ею за последнюю неделю страданий. Эстрелья села на скамейку и стала ждать. Ждала долго, но он так и не появился.

Не только Эстрелья ждала Анхеля — вместе с ней его ждал спрятавшийся в исповедальне священник, шпионивший за ними каждый четверг. Он смотрел на часы и ничего не понимал, удивлялся опозданию, подглядывал за Эстрельей через кружевную занавеску. Эстрелья показалась ему грустной, и ему захотелось выйти из своего убежища и заговорить с ней — утешить, подбодрить. И в то же время получить у нее поддержку и утешение. В тот вечер Эстрелья полностью осознала, как важен для нее Анхель и как опустела без него ее жизнь. С его уходом она лишилась половины души. Никогда не испытывала Эстрелья такой боли. Это было невыносимо, и она расплакалась. Не столько от обиды на него, сколько от жалости к себе, оттого что она так одинока и несчастна. И беззащитна. Она уже очень давно не молилась, но сейчас почувствовала, что это ей необходимо. Она снова поверила в того Бога, в которого верила в детстве, и так же горячо, как когда-то просила новую куклу на Рождество, сейчас просила, чтобы к ней вернулся Анхель. Почему он исчез бесследно, рассеялся словно дым, будто его никогда и не существовало? Эстрелья не знала, где искать его — она ничего о нем не знала. Он ворвался в ее жизнь ураганом и улетел от нее, точно легкий ветерок. Она плакала, и гулкое эхо разносило ее всхлипыванья по всей часовне — они эхом отражались от стен и колонн, повторялись снова и снова, и вскоре вся часовня наполнилась ее плачем, даже воздух, казалось, стал влажным от слез, и от этой влаги слегка полиняли крылья самых прекрасных ангелов на потолочных фресках. Священник не мог больше оставаться в стороне и начал тихонько покашливать, отодвигая занавеску в исповедальне и делая вид, что наводит в ней порядок. С потолка капали фиолетовые и серебряные слезы, и рядом с Эстрельей уже образовалась небольшая лужица. Священник приблизился к Эстрелье и встал рядом. Дождавшись, когда всхлипывания стали чуть тише, он заговорил. Голосом, ставшим за много лет службы вкрадчивым и мягким, он спросил Эстрелью, что с ней случилось. Он взял ее руки в свои и гладил их, пока Эстрелья рассказывала о том, что от нее ушел любимый. Потом сказал, что хорошо бы попросить о помощи святого Антония, покровителя всех влюбленных, и показал взглядом на статую. Потребуется не менее девяти дней молиться этому святому, при этом всегда в одно и то же время, и что еще важнее, нужно каждый раз зажигать вокруг статуи святого как можно больше свечей. С некоторой фамильярностью обняв Эстрелью за талию, он подвел ее к святому и там, незаметно проверив достоинство банкноты, которую Эстрелья опустила в щель ящика для пожертвований, разрешил ей зажечь не одну скромную свечку, а целых сто. Затем вынул из кармана молитвенник, обнял Эстрелью и долго молча стоял так. О чем он думал в эти минуты, было известно лишь ему. Эстрелья покинула часовню, только когда священник сам попросил ее сделать это — ему пора было укладывать святых спать. И потом еще много четвергов подряд Эстрелья и священник из часовни молились, каждый по отдельности, о возвращении Анхеля. У них были разные причины желать его возвращения, но молились они одинаково горячо. Эстрелья, кроме тех молитв, что дал ей священник и которых ей показалось слишком мало для такой огромной просьбы, читала еще и все молитвы, что выучила в детстве. Между делом она совершила короткую, немного развеявшую ее поездку в Сомали, где раздавала другим тепло и нежность так, как если бы дарила их Анхелю, который был с нею днем и ночью, став частью ее души. То, что он оставил ее, не убило в ней чувство, а, наоборот, усилило его, словно в костер ее любви подбросили сухих дров.

Мартин между тем никак не мог решить, продолжать ему встречаться с Эстрельей или попытаться наладить семейную жизнь с Фьяммой. Каждый день он снимал телефонную трубку, но перед тем, как набрать последнюю цифру номера, который мог вернуть ему любимую, вспоминал о том, что не может ничего ей предложить, кроме той ужасной ночи, и снова клал трубку. И чем больше дней проходило, тем труднее ему было исправить последствия своего трусливого бегства. Он с головой ушел в работу, не пропускал ни одной встречи или совещания, писал одну за другой блестящие острые статьи, выплескивая в них всю накопившуюся злость и недовольство. Он стал бояться тишины — в тишине ему сразу вспоминалась Эстрелья, его снова начинали терзать угрызения совести и мучить сомнения. Он изменил привычный маршрут и ходил теперь на работу другой дорогой, проходившей далеко от парка Вздохов, где они с Эстрельей познакомились.

Мартин наивно полагал, что изменение маршрута изменит и его желания и он захочет вернуться к Фьямме. Но запреты, которые он сам для себя вводил, лишь усиливали любовь. Напрасно пытался он повернуть стрелку своего любовного компаса — та упрямо возвращалась в исходное положение.

Они с Фьяммой решили совершить короткое — всего пять дней — путешествие. Провести выходные на острове Бура — идиллическом островке, где они когда-то вместе любовались прекрасными огненными закатами, яркими и жаркими. На этих живописных берегах, где нагромождения скал напоминали драконов, выплевывающих пенные волны и пропускающих солнечные лучи через самые причудливые отверстия, даже у совершенно чужих людей сердца могли забиться в унисон.

Для Мартина это был шанс разобраться в своих чувствах, для Фьяммы, которая ничего не знала о его терзаниях, — просто еще одна отдушина, возможность забыть о работе, почитать в прохладной тени одну из книг, что годами дремлют на полках, дожидаясь часа, когда их наконец выберут и они смогут так много рас-сказать глазам, жаждущим узнать.

Ветер в те дни уже начал набирать силу, срывая с деревьев листья и фрукты, но Фьямму и Мартина это не остановило. Они уехали, не сказав никому ни слова. В порту их провожал неумолчный гомон чаек и попугаев, крики торговок, предлагающих все на свете фрукты, чемоданы, лодки, катера и шхуны, продавцы кайманов, мармелада из гуайявы, блинчиков и сэндвичей и ждало выкрашенное зеленой краской небольшое деревянное суденышко с поднятым на мачте трехцветным флагом и свисающими с кормы огромными гроздьями спелых бананов. Высоченные негры с улыбками от уха до уха приветствовали их на борту. Пахло селитрой и рыбой — они наняли для путешествия рыбацкую шхуну: не хотели туристических стереотипов. С собой у них был маленький чемоданчик с книгами Фьяммы и чистой тетрадью, которую Мартин собирался заполнить заметками и стихами. Вечером накануне путешествия он долго размышлял и, как ему казалось, освободился от старых воспоминаний, чтобы заменить их новыми. Он поднимался на чердак, чтобы еще и еще раз пролистать альбомы, где они с Фьяммой улыбались с фотографий тех времен, когда были молоды и влюблены. Как они были счастливы тогда! Мартин долго смотрел на большую фотографию, на которой Фьямма смеялась взахлеб. Провел пальцем по глянцевой бумаге. Дойдя до губ Фьяммы, остановился. Он очень любил эту улыбку. Когда он целовал ее, то ласкал не столько губы, сколько зубы. Он любил проводить по ним языком. Фьямма это знала и, когда была счастлива, дарила Мартину улыбки вместо слов. Как давно все это было! Остались только фотографии — немые свидетели былой любви, доказательства того, что Мартин с Фьяммой когда-то жили.

Он перечитал стихи, которые посвящал когда-то Фьямме. Если бы не эти стихи, Мартин и не вспомнил бы, какую любовь ему довелось пережить. Он нашел пожелтевший томик "Пророка" Халиля Джибрана[5] — первый подарок, который ему сделала Фьямма. Листая ее, он увидел множество заметок, сделанных на полях рукой Фьяммы. В них с трогательной наивностью юности раскрывалась ее душа. Нашел он и зачитанного, уже без обложки, "Маленького принца" Сент- Экзюпери. Эту книгу он читал тайком от отца. Ему было тогда уже двадцать лет, но книга заставила его снова почувствовать себя ребенком. Мартин просидел на чердаке очень долго и только когда счел, что достаточно глубоко пережил прошлое, спустился и начал укладывать чемодан.

Они поднялись на шхуну и вышли в открытое море в поисках другого берега, где надеялись найти счастье, потерянное на этом берегу.

Они стояли на палубе, подставив лицо ветру. Гармендия удалялась. Башня с часами стала совсем крохотной, а потом вовсе растворилась в пейзаже. На полпути к острову они встретили рыбаков с сетями, полными летучих рыб.

И вдруг небо потемнело. Тучи закрыли солнце. Волны колотились о борт, как сердце в груди Мартина. Одна волна едва не разнесла шхуну в щепки. Причиной волнения на море стал огромный косяк летучих рыб и рыб-молотов. Наконец шхуна миновала его — почти перелетела по плавникам летучих рыб, которые подняли ее на несколько сантиметров на водой и вновь опустили, лишь когда до острова оставалось совсем немного. Остров был безлюден: все его обитатели отправились на Карнавал Мертвых, который праздновался в эти дни. Чтобы достичь своей цели, им пришлось переправляться с одного крохотного островка на другой.

Путешественники распаковали вещи в желтом бунгало — том самом, в котором всегда останавливались прежде. Местные служащие знали их и доверили обустраиваться самим.

Море в тот день не располагало к тому, чтобы купаться или загорать. Гремел гром, и тучи грозили пролиться ливнем в любую минуту. Мартин с Фьяммой остались в номере, каждый наедине со своими мыслями. Когда они попробовали поговорить, дело кончилось жарким спором, в котором ни один не хотел уступить. Чем настойчивее каждый пытался доказать свою правоту, тем больше они запутывались. Они не могли прийти к согласию даже по поводу бокалов, в которых им подали сок по приезде (слишком широкий, слишком высокий, недостаточно сахара...). Они спорили, достаточно ли одежды взяли, не забыли ли зубные щетки... Не могли договориться о том, кто будет распаковывать и расставлять книги. Каждая ничтожная мелочь становилась поводом едва ли не для ссоры. Припомнили друг другу даже старые обиды тех времен, когда они только-только поженились: Мартин снова принялся критиковать всех десятерых сестер Фьяммы, а она высказала все, что думает о его отце. В конце концов силы у обоих иссякли, и воцарилось глухое молчание, которое, казалось, будет длиться вечно. Мартин раскрыл привезенную им чистую тетрадь, Фьямма спряталась за толстую книгу, содержащую классификацию психопатологий, открытых в конце двадцатого века.

Наступила ночь, а они все сидели молча. Ни один не хотел сдаваться. Они вели себя как дети: каждый ждал извинений от другого. Между Мартином Амадором и Фьяммой деи Фьори снова выросла стена непонимания. Он, признанный мастер слова, и она, тонкий психоаналитик, способный разрешить любую возникшую между людьми проблему, не могли справиться с простой задачей — заговорить первым. Гордость и усталость оказались сильнее знаний и здравого смысла. Ни один из них не поддался желанию поцеловать другого на ночь. Или нежно обнять.

Мартин проклинал день, когда, чтобы избежать встречи с Эстрельей, — был четверг — придумал эту поездку. Фьямма винила во всем повышение Мартина по службе — как он изменился после этого! Стал агрессивным, неразговорчивым, нечутким. Она вспоминала кризис, что они пережили через пять лет после женитьбы. Тогда им тоже не хватало главного — общения. Вот только тогда они справились с кризисом легко.

Утром их разбудили яростные раскаты грома. Казалось, их бунгало вот-вот развалится. На крохотный остров Бура обрушилась ужасная гроза с ураганным ветром. Фьямму охватила паника. Она снова оказалась во власти своих детских страхов. Но хуже всего было то, что из-за ссоры накануне вечером она не могла искать защиты у Мартина. Вся дрожа, она свернулась клубочком и засунула голову под подушку, чтобы не видеть и не слышать того, что к ней приближалось.

Мартин пожалел ее — обнял и успокоил. Они оделись. Электричество на всем острове отключили. Они остались без связи с внешним миром. Судя по всему, страшный ураган Никита, несмотря на все процессии и молитвы, все же не изменил маршрута и не обошел эти места стороной. Им ничего не оставалось, кроме как ждать. Они решили не выходить из бунгало — шквальный ветер мог швырнуть их в одну из тех огромных волн, что грозили унести в море весь остров.

Мартин и Фьямма стояли у окна и смотрели на сумасшедший танец пальм, которые ветер раскачивал так, что они пригибались почти до земли. Многие были уже сломаны или вырваны с корнем. По воздуху летали шезлонги, столы, стулья, скатерти, попугаи, кричавшие, как сумасшедшие, черти с хвостами и трезубцами, скелеты и мумии — жители острова в маскарадных костюмах, не успевшие добраться до дома после карнавала. Картина была апокалиптическая. Мартин и Фьямма онемели от ужаса. За все годы, что они были вместе, им ни разу не пришлось пережить подобного — так совпало, что со времен их свадьбы ураганы обходили Гармендию стороной, и если не считать нескольких сильных гроз, природа вела себя довольно спокойно. А сейчас казалось, что спокойствию в природе пришел конец, так же, как пришел конец их спокойной семейной жизни.

Они провели так несколько часов. С внешних стен бунгало начала отлетать краска, и пока доски не обнажились полностью, казалось, что в воздухе кружатся мириады желтых бабочек.

В конце концов ветер утих. На островке воцарилось безмолвие. За окном ничего нельзя было разглядеть, потому что поднятый ураганом песок еще не осел. Удостоверившись, что все закончилось, Мартин и Фьямма вышли из бунгало. Их глазам открылось печальное зрелище: десятиметровые волны накатывали на голый пляж, с которого ветром унесло весь песок. Остров был накрыт красноватым облаком, сквозь отверстия в котором просвечивало солнце.

И вдруг с неба посыпались кусочки красной глины, из которой выпадали миллионы крохотных жаб — они приклеивались к телу, словно были на присосках. У Мартина они вызывали отвращение, а Фьямма им обрадовалась — она столько лет не видела урагана с жабами! Фьямма начала собирать их и складывать в карман. Она до сих пор помнила, как собирала их после каждой бури в своем с каждым днем все более далеком детстве. Маленькая Фьямма обожала этих крошек. Устраивала для них конкурсы красоты, выкладывая жаб на обеденном столе, не слушая криков матери, умолявшей "немедленно выкинуть эту гадость" — мать их панически боялась. Фьямма очень давно их не видела, и теперь ей захотелось поиграть с ними. Но Мартин все твердил, что они омерзительны, и заставлял Фьямму сбрасывать жаб на землю. Раньше они оба с удовольствием поиграли бы с малышками, но сейчас "детская" часть души Мартина принадлежала не Фьямме, а Эстрелье.

Облепленные грязью и маленькими жабами, шли они по острову, вернее, по тому, что от острова осталось. Не видно было ни души. Они действительно остались здесь одни? Фьямму это не смущало — в запасе у них еще оставалось четыре из пяти отведенных для отдыха дней, но Мартин был подавлен: во-первых, он чувствовал себя в ловушке, а во-вторых, накануне вечером он окончательно понял, что попытка наладить отношения с Фьяммой обречена на провал. Он осознал то, что в глубине души чувствовал уже давно: их брак не спасти.

Он и на островок этот приехал лишь в поисках предлога для того, чтобы восстановить отношения с Эстрельей, по которой тосковал до физической боли. Но судьбе было угодно, чтобы эти дни они с женой провели вместе. Чтобы выжить, им пришлось забыть о своих разногласиях, пришлось довольствоваться самым необходимым — искать в прибрежных скалах моллюсков, чудом не унесенных в море, собирать упавшие кокосовые орехи, чтобы было чем утолить жажду, и разводить на пляже костры, чтобы приготовить то немногое, что удалось добыть, и согреть души, продрогшие без любви.

Так прошли восемь ненастных дней, и наконец выглянуло солнце и осветило все вокруг. От открывшейся красоты захватывало дух. Буря обошла Гармендию стороной, задела только их маленький островок.

За Мартином и Фьяммой пришло судно, потому что служащие отеля, принявшие их в день приезда, а потом оставившие из-за карнавала одних, о них помнили, но сделать ничего не могли, пока море окончательно не успокоилось.

Фьямме и Мартину эта неделя показалась вечностью. Они увидели, что больше не являются неразделимым целым. Пережитые трудности окончательно отдалили их друг от друга, а великолепие окружающей природы, которым сейчас могли любоваться их глаза, стало прелюдией к расставанию: их души не оттаяли перед этой красотой. Дивный пейзаж, обрамленный невиданной радугой, не смог совершить чуда и вернуть им то, что они безнадежно утратили, — желание любить.

По возвращении домой Фьямма начала испытывать беспокойство. Со временем оно начало расти. Она поняла, что в их отношениях с Мартином образовалась трещина. Фьямма все больше опасалась, что не справилась с ролью жены. Любила ли она мужа? Или то, что она принимала за любовь, было всего лишь удобной привычкой?

Она не могла разобраться в своих чувствах.

На работе ее тоже ждали проблемы: многих пациенток напугало известие о возможности урагана, некоторые были на грани нервного срыва. Так что Фьямме пришлось набраться терпения и снова начать выслушивать чужие истории.

Некоторые из них выглядели просто невероятными, как, например, история чрезвычайно ревнивой сорокапятилетней домохозяйки Ширли Холмс, которая подозревала, что у ее мужа кругом любовницы. Она могла неожиданно явиться к нему на работу и ворваться без стука в его кабинет, а дома то и дело распахивала шкафы, заглядывала под кровати и во все углы, рылась в портфеле мужа по десять раз на дню, вскрывала его почту, проверяла записную книжку, пытаясь выйти на след другой женщины. Однажды, когда муж спал после обеда, она выкрала у него все ключи и сделала копии, даже не зная, что это были за ключи, и с тех пор пыталась открыть ими каждую дверь, которая ей попадалась. По вечерам, когда муж возвращался с работы, она встречала его с собачьей преданностью, обнимала и целовала, обнюхивая его при этом от мочек ушей до щиколоток. Потом она тщательно исследовала его одежду (стараясь, конечно, чтобы муж этого не заметил). Она всегда настаивала, чтобы, переодеваясь, он менял не только верхнюю одежду, но и белье, потом забирала добычу и исчезала с нею в ванной, где обнюхивала каждый шов, каждую ниточку. После этого переходила к следующей фазе: рассматривала каждый сантиметр одежды мужа под лупой, пытаясь обнаружить какой-нибудь волосок, подтверждающий ее подозрения. Ширли ни разу не удалось ничего обнаружить, потому что ей достался самый верный из мужей, но в эти последние дни угроза урагана окончательно лишила ее разума. Она была уверена, что муж ей изменяет. И начала слежку с переодеваниями: возила с собой в машине чемодан с париками, шляпами, юбками, брюками, усами, бородами и всем тем, что помогло бы ей появляться

Крушение надежд

без риска быть узнанной во всех местах, где бывал ее муж. Она наняла некую femme fatale, на которую муж "не клюнул", и это явилось последней каплей: жена окончательно уверилась, что он ей изменяет, но не с женщиной, а с мужчиной.

Фьямма уже ничем не могла ей помочь: психолог в этом случае бессилен, здесь нужно серьезное психиатрическое лечение. Так что она отправила сеньору Холмс к коллеге-специалисту.

С усилением ветра появились и новые пациентки. Нестабильность в природе сопровождается нестабильностью душевного состояния. Фьямма с головой погрузилась в работу, и ее отношения с Мартином снова отошли на второй план.

Эстрелье поездка в Сомали принесла облегчение. То, чем она занималась двенадцать дней, заставило ее на многое посмотреть другими глазами. Она больше не думала каждую минуту об Анхеле, не жила лишь надеждой на встречу с ним.

Она познакомилась с Найру Хатаком, лауреатом Нобелевской премии мира, который провел в тюрьме пятнадцать лет, несправедливо осужденный белыми. Он родился в Кении и принадлежал к племени кикую. Всего в жизни он достиг сам и теперь был известен всему миру своим пацифизмом, терпимостью и гуманитарной деятельностью на Африканском континенте. Эстрелья вернулась словно окрыленная. Но ее энтузиазма хватило ненадолго.

Теперь она приходила в часовню Ангелов-Хранителей каждый вечер. Без воспоминаний было невозможно жить. Она даже не позвонила Фьямме — ей все еще было стыдно за свою неудачу. Те немногие силы, что у нее еще оставались, она отдавала работе, стараясь, чтобы коллеги не заметили ее страданий. По вечерам, вместо того, чтобы принимать ледяную ванну, она учила наизусть стихи, которые Анхель написал для нее на раковине. Она прочла их уже после того, как он сбежал в тот памятный вечер, и потому не успела сказать ему, что стихи прекрасны. И сейчас каждый вечер она повторяла полные страсти строки, выведенные на Conus litteratus, пока не засыпала с зажатой в руке раковиной. Она долго сидела, вздыхая, на скамейке в парке Вздохов, отыскивая глазами Анхеля, кидающего кусочки хлеба случайно залетевшей в парк чайке, но его в парке не было. Правда, однажды Эстрелье показалось, что она видит его. Она бросилась вдогонку, долго кричала: Анхель! Анхель! — но он не обернулся. Ну конечно, подумала она, у него же другое имя! Она взяла его под руку, заставив повернуться к ней, и обмерла от стыда — это был не Анхель. Мужчина успокоил Эстрелью, но ему стоило труда разжать вцепившуюся в него руку.

Он мерещился ей повсюду: в такси, в метро, в ресторанах, в супермаркете. Она не могла выбросить его из головы, сколько ни старалась.

А Мартин после поездки на остров Бура полностью уверился: у них с Фьяммой нет будущего. Он считал, что сделал все для того, чтобы вновь сблизиться с женой, и если из этого ничего не вышло, то это уже не его вина. Даже пережитое ими на острове стихийное бедствие он рассматривал как знак, указывающий на то, что не следует пытаться сохранить их брак, а нужно идти по новому пути. Теперь он знал, что нужно делать, но не знал как. Он не знал, как сделать первый шаг. Он не знал, какая на самом деле Эстрелья — они ведь были едва знакомы, и нужно было время, чтобы понять, ради чего он бросает все и начинает новую жизнь. В глубине души он боялся остаться один. Он не знал, до какой степени зависим от жены, а ведь ему предстояло поменять то, что давала ему Фьямма, на то, что могла дать Эстрелья. Но он не сознавал, что, для того чтобы дарить любовь, нужно быть в мире с самим собой. Его отношения с Фьяммой не сложились, так как же мог он начинать отношения с другой женщиной? У него не было времени на то, чтобы проанализировать, отчего не задалась его семейная жизнь, потому что до появления Эстрельи ему казалось, что все в его жизни прекрасно. Но в тот день он проснулся с таким желанием любви, что, едва явившись на работу, торопливо открыл ящик стола, в котором уже несколько недель лежало написанное Эстрелье письмо. Нужно только дописать несколько строк и отправить. Он не мог просто появиться перед ней после стольких дней отсутствия, пусть сначала ее сердца коснутся слова, написанные на бумаге, так что — за дело.

Мартин распечатал конверт и начал перечитывать письмо, вычеркивая слова и добавляя фразы, и в конце концов разорвал написанное и принялся писать заново. Несколько часов он изливал самые заветные чувства, подбирал слова, искал точные формулировки, с удивлением замечая, что из написанных им строк вставал новый, незнакомый ему самому Мартин.

Перечитав потом написанное, он изумился, заметив, что давно выношенные мысли переплетались в его письме с новыми, свежими, только что родившимися. Ростки эти обещали, если им суждено будет попасть в благодатную почву, вырасти в огромные сильные деревья. Он никогда не подозревал в себе подобной глубины, часто намеренно играл в легкомыслие и преуспел в этом. Мартин не знал, что его письмо к Эстрелье — начало глубокой перемены в нем самом, что ему пришла пора стать совсем другим. Он услышал, как в далекой часовне зазвонили колокола, созывая прихожан к дневной службе. Нужно подождать еще минут сорок, а потом пойти туда. Войти в часовню перед самым закрытием и положить конверт на скамью, где они обычно сидели. Если она придет сегодня (если!), она найдет его письмо.

Но тут Мартину принесли подборку последних новостей, потом позвали на неотложное заседание, и так прошел целый час. Когда наконец все закончилось, он направился к выходу, и как только за ним закрылись двери редакции, бросился бежать, как отчаявшийся юнец, к часовне Ангелов-Хранителей, хотя и был уверен, что уже опоздал и теперь придется ждать еще целую неделю, чтобы передать письмо. Задыхаясь, Мартин добежал до часовни. Толкнул тяжелую деревянную дверь, и она подалась. Успел! Часовня еще открыта! Он вошел, стараясь ступать как можно тише, но предательское эхо разнесло звук его шагов. Он был так взволнован, что забыл, на какой скамье они обычно сидели. Ему показалось, что скамей стало больше. Поставили новые? Он поднял глаза, и ангелы с фресок указали ему точное место. Но если она теперь садится не там? Если она вообще больше сюда не приходила? И что, если кто-то другой придет раньше и обнаружит письмо? И все же Мартин решил рискнуть. Он оставил Эстрелью, ничего ей не объяснив, а потому ничего хорошего не заслуживал. Так размышлял Мартин, сидя на той самой скамье, где Эстрелья столько вечеров подряд плакала о нем. Он положил конверт на скамью. Достал из кармана небольшую раковину. Это раковина была очень дорога Мартину: ее подарила ему мать золотым воскресным вечером много лет назад. Он не расставался с ней сорок лет, всегда носил с собой. Она была при нем в самые трудные моменты, когда ему нужна была удача. Служила ему талисманом. Сейчас он расстался с этой раковиной в надежде, что она и на этот раз поможет ему. Вернет ему Эстрелью. Раковина поблескивала в полутьме часовни, а Мартин уже был на улице и вскоре слился с толпой. В тот день голубям в парке Вздохов повезло: в первом же попавшемся киоске Мартин накупил для них кучу пакетиков с рисом.

Эстрелья посмотрела на часы в своем кабинете: почти шесть вечера. Был четверг. Она колебалась, идти ей сегодня в часовню или нет: уже столько четвергов она приходила туда напрасно! Почему сегодня должно быть иначе?

Потом она долго говорила по телефону, а когда снова посмотрела на циферблат, шел уже восьмой час.

Эстрелья вышла на улицу, когда совсем стемнело. Про-ходя мимо церкви, она решила, что пора все забыть. Выйти из порочного круга, разорвать окутавшую ее тишину, снова почувствовать биение времени. Перестать как заведенная повторять ритуал, в котором больше не было смысла. Прошло уже два месяца с тех пор, как Мартин исчез. Вот только куда исчез, спрашивала она себя. И ноги сами привели ее ко входу в часовню. Она замерла перед дверью, и ей стало жаль саму себя. Последние остатки гордости помешали ей сделать еще один шаг. Эстрелья развернулась и пошла прочь.


Упоение

Уже не в фиале,

уже в наши ноздри проник

аромат.

Сокан

Любимая!

Выслушай: это моя душа говорит с тобой.

Бумага скроет мой стыд, но она же откроет тебе, кто я и каков я.

Ты ничего обо мне не знаешь. В тот день в парке я думал о своем одиночестве и о чайках, которые летали вокруг, пока одна из чаек (или то была одна из моих мыслей?) не привела меня к тебе.

Я всегда боялся, что кто-то или что-то нарушит мое душевное равновесие, полагая, что именно оно залог моего спокойствия и уверенности, а потому был вполне доволен тем, что дала мне судьба. О чем еще может мечтать сорокасемилетний мужчина, проживший половину жизни?

Признаюсь тебе: я и сейчас боюсь. Но теперь я боюсь другого. Ты помогла мне увидеть мои недостатки, знакомство с тобой заставило меня многое пересмотреть. Во мне началась глубокая перемена. Я еще не во всем разобрался, но я близок к этому.

Уверяю тебя: моя душа лучше, чем я сам. Она стала чище рядом с тобой, заново родилась для тебя.

Надеюсь, что время еще не упущено. За долгие бессонные ночи мне открылась истина: иногда то, что кажется нам концом, является лишь началом. И самый поздний час есть в то же время и самый ранний. Вспомни, как ночь умирает с первым лучом зари. Миг, когда прорывается первый луч солнца, есть конец ночи и начало нового утра. Надеюсь, что сейчас именно такая минута.

Эстрелья, любимая! Я женат. Восемнадцать лет назад я связал свою жизнь с прекрасной женщиной, которую, как мне казалось, безумно любил. Но между нами постепенно выросла холодная стена молчания, и сегодня я, как это ни больно, понимаю, что выжил в этом холоде только благодаря воспоминаниям о первых счастливых годах нашей совместной жизни. Я дал обет вечной любви, и теперь мои руки связаны. В последние дни я много размышлял и пришел к выводу, что чем более человек верен себе, тем менее верен он другим людям. Вырастая, люди забывают свои детские мечты. Я свои мечты помню, потому что мне не дали их осуществить. И они умерли, а я живу чужой жизнью, воплощая навязанное мне представление о том, чего должен добиваться в жизни человек.

С раннего детства меня учили холодной сдержанности, прививали чувство ответственности, требовали всегда поступать в соответствии с обще-принятыми нормами. Даже если это ранило мои чувства — а чувства, уверяю тебя, есть не только у женщин. Мне не стыдно признаться сегодня в том, что я человек чувствительный. Раньше я вынужден был скрывать это — мне некому было поплакаться, некому рассказать о своей боли. Благодаря тебе я могу (хотя и таясь от всех) плакать.

Мой отец, казалось, поставил себе целью убить во мне малейшую способность чувствовать, превращая меня в "порядочного человека" (предмет отцовской гордости), а на самом деле делая меня несчастным. Я не виню его — он верил, что делает все это для моего же блага. В принципе, каждый из нас — результат того воспитания, которое получили наши родители, и мне досталась в наследство вынужденная сдержанность.

Много лет я жил как полузасохшее дерево, лишенное полноценного питания, я не понимал, что такое ощущать всю полноту жизни, бороться за свою мечту. Кажется, так просто, но я понял это, только когда встретил тебя.

Ты не знаешь, каким даром стало для меня данное мне тобою имя — "Анхель". Ты дала мне возможность побыть другим человеком, лишенным тех отрицательных черт, которые есть во мне и о многих из которых я и сам не подозревал. Ты дала мне крылья, научила радоваться жизни, вернула желание плакать и смеяться. Ты наполнила мою жизнь смыслом, я словно заново родился. Мне хочется узнать очень многое, чтобы потом рассказать об этом тебе... Я вглядываюсь в закаты и изучаю фазы Луны, собираю опавшие листья и восхищаюсь совершенством их структуры, открываю для себя полеты чаек и пение скворцов. Смотрю на море, будто никогда раньше его не видел. Теперь мне все легко. Все, что бы я ни делал, даже если это самые банальные вещи, приносит мне наслаждение. Мне приходят в голову неожиданные мысли. Каждое утро, стоя под душем, я смотрю, как льется вода, и думаю о том, что человек никогда не должен сдерживать своих чувств, должен позволять им струиться так же свободно, как струится вода. Я снова играю, как ребенок: набираю полный рот воды и разбрызгиваю во все стороны... Просто потому, что мне это нравится. Я чувствую себя одновременно ребенком и взрослым. Если бы мне нужно было описать себя одним словом, я выбрал бы слово "бурлящий". Да, именно таким я себя воспринимаю с тех пор, как мы встретились.

Ты помогла мне стать проще. То, что ты мне дала, наполнило меня счастьем. Ты заставила меня снова понять, что такое любовь. Тебе, наверное, показалось странным, что я не искал твоего тела, хотя ты, я уверен, не могла не заметить, что очень волнуешь меня. В каждой клеточке твоего тела столько чувственности, что я навеки обречен желать тебя, хотя ни разу не овладел тобою.

Не знаю, поверишь ли ты, но я никогда прежде не изменял жене и именно потому не смог изменить ей с тобой.

Тебе, наверное, казалось, что я бесчувственный, но лишь мне известно, как билось в те дни мое сердце. Бушевавшая в моей душе буря обессилила меня. Мои чувства были не в ладах с разумом, и разум не мог справиться с ними.

Когда я прячусь за именем, которое ты мне дала — "Анхель", — все становится легко. Исчезают преграды, приходит радость. Нет ни печального прошлого, ни туманного будущего — одно лишь прекрасное настоящее. Но стоит мне вернуться к рутине привычной жизни, и препятствия вырастают в непреодолимые крепостные стены. Я смотрю на жену и понимаю, что она ни в чем не виновата, но если с тобою мне все легко и понятно, то в отношениях с ней я до сих пор никак не могу разобраться. Я знаю, что придет день и эти преграды рухнут. Нужно только время и твоя вера. Ты можешь мне поверить?

Любимая! В эти дни разлуки твои глаза наполняли светом окружающую меня тьму, твоя тень сопровождала меня повсюду. Ты не покидала меня ни на секунду. Мне кажется, что из тишины может родиться прекрасная музыка. Мне кажется, что наша разлука помогла мне понять: любить — это не только желать любимого человека. Самое главное — это желать любимому человеку добра.

Сейчас я знаю, что, даже если мы не будем вместе, я буду продолжать любить тебя. Потому что любовь — это не обладание. Я понял это. Когда мы были в разлуке, ты все равно была со мной. Что бы ни случилось, хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Но я простой смертный, и я желаю тебя всем сердцем, и об этом ты тоже должна знать.

Благодаря тебе я больше не боюсь жить. Я не знаю, что ждет нас впереди, но уверен: с тобою вместе я вступаю на новый путь. Теперь я знаю, что у меня есть душа. Ты открыла мне глаза: познавая твою душу, я познал свою.

Все то время, когда я трусливо молчал, меня терзали сомнения, но сейчас темноту пронзил луч света. Это ты, моя звезда, обжигаешь меня огнем желания.

Я дотянусь до тебя, достану и укреплю на груди, как щит. Ты позволишь мне сделать это?

Спустись, чтобы я мог коснуться тебя.

P.S. Если ты дочитала до этого места, то, возможно, моя любимая раковина сейчас с тобой. Пусть она будет твоей, и когда ты будешь прикасаться к ней, думай, что ты прикасаешься ко мне. Это душу мою ты держишь сейчас в руках.

С неописуемым наслаждением читала Эстрелья письмо Мартина. Слезы текли у нее из глаз ручьями, скатывались с щек на платье. Она была вне себя от радости, не верила своему счастью. Она не поняла многого из прочитанного, но была теперь твердо уверена в одном: Анхель ее любит.

Был вторник. Ночью Эстрелью мучила бессонница, а когда под утро ей все же удалось уснуть, ей приснился Анхель, и, проснувшись, она, гонимая тоской, решила пойти в часовню.

Прошло уже две недели с того дня, когда Мартин оставил на скамье письмо и раковину. Он был уверен, что, кроме него, в тот момент в часовне никого не было, но он ошибался: за ним следили глаза священника, который, видя, что Эстрелья в тот день не пришла, и заботясь, чтобы послание не попало в чужие руки, взял на себя роль вершителя судеб и забрал конверт. Он носил письмо в кармане и то и дело поглаживал, умирая от желания вскрыть конверт над паром, чтобы не повредить, и узнать его содержание. Но он не отважился еще на один грех — достаточно было того, что он уже совершил. И он занялся своими делами: отпускал грехи прихожанам, одновременно стараясь не прозевать появления Эстрельи. Он даже перенес исповедальню ближе к той скамье, где Мартин с Эстрельей обычно сидели. Он чувствовал себя вестником любви, чем-то вроде купидона, на которого возложена особая миссия. Исповедуя, он то и дело отодвигал занавеску, поглядывая, кто вошел. В день, когда Эстрелья наконец появилась в часовне, он выслушивал девушку, которая приходила исповедоваться по десять раз на дню. Это была еще совсем девочка, влюбившаяся в голос священника и в исходивший от него чудесный запах, и, чтобы почаще оказываться рядом с ним, выдумывала самые невероятные грехи, которых, разумеется, не совершала, и приходила в них "исповедоваться". Священник был уже в годах, но сохранил молодой голос и имел привычку постоянно жевать душистую гвоздику. Девушку приводили в чрезвычайное волнение полутьма исповедальни, дым курений, пряный аромат и проникновенный голос невидимого за занавеской таинственного священника.

Она представляла его себе высоким и мускулистым, полным неукротимой энергии. Она мечтала о минуте, когда он прервет ее речь, чтобы сказать, что он от нее без ума и что если она не ответит ему тем же, он умрет от любви. А священнику, без конца выслушивавшему рассказы о небывалых грехах, девушка казалась самой большой грешницей Гармендии-дель-Вьенто.

В тот день девушка превзошла сама себя. Она сообразила, что чем ужаснее грехи, которые она выдумывает, тем дольше говорит с ней священник и тем дольше может она наслаждаться его чудесным голосом, вдыхать исходящий от него чудесный запах и мечтать о чудесных минутах, которые могла бы с ним провести. И в тот день она рассказала ему, что переспала со всей пожарной командой своего района — со всеми шестьюдесятью пожарными.

Едва она закончила, как священник заметил, что в часовню вошла Эстрелья, и, забыв, о чем начал говорить, торопливо выпроводил девушку, назначив ей в качестве наказания "пятьдесят раз повторить то же самое". Девушка ушла в полном недоумении, а он поспешил к скамье, чтобы положить конверт и раковину туда, где их оставил Мартин, а потом бегом вернулся в исповедальню.

Но Эстрелья конверта не заметила. Лишь когда раковина, лежавшая на краю скамьи, упала и покатилась по полу, остановившись у ног святого Антония, Эстрелья увидела ее. Она осторожно подняла раковину и подумала, что происходит что-то необычное. Святой Антоний совершил для нее чудо? Вернувшись на свою скамью, она наконец увидела надписанный четким почерком Анхеля конверт. Наконец-то!

Сейчас ей стало ясно, почему он сбежал в ту ночь, чего боялся: все дело было в его принципах. После того как Эстрелья прочла письмо, Анхель очень вырос в ее глазах, стал едва ли не божеством. Сердце ее готово было вырваться из груди — так желала она новой встречи. Завтра четверг. Значит, он оставил письмо сегодня утром? Если так, то ждать счастья осталось совсем недолго. Эстрелья погладила перламутровую внутреннюю поверхность раковины и еще раз перечитала письмо, которое знала уже наизусть. Потом снова вложила письмо в конверт и спрятала за вырез блузки: ей хотелось, чтобы слова Анхеля были ближе к ее сердцу. Прикосновение бумаги к коже доставило ей неожиданное удовольствие, от которого кровь прилила к щекам. Так она и вышла на улицу — раскрасневшаяся от желания и надежд.

Сон сбылся. Жизнь снова обрела смысл. Эстрелья шла с гордо поднятой головой, покачивая бедрами в такт только ей слышимой праздничной музыке. Какое счастье чувствовать себя любимой! Ей хотелось кричать об этом.

Уже много дней подряд Фьямма звонила Эстрелье, чтобы выяснить, почему та не приходит, но дозвониться не могла. Ей пришло в голову позвонить в штаб-квартиру "Любви без границ". Там ей сообщили, что Эстрелья отправилась в Сомали. Фьямма решила, что неожиданная командировка и есть причина, по которой Эстрелья не появляется у нее в кабинете. Фьямма думала о своих пациентках больше, чем о себе самой, и вела строгий учет посещений — знала, что некоторые женщины бросают лечение, если им слишком тяжело ворошить прошлое. И тогда нужно изменить тактику, чтобы достичь результата другим путем. А бывает и так, что пациентки теряют доверие к своему психоаналитику. Правда, в практике Фьяммы таких случаев почти не было.

Дома у нее все вроде бы наладилось. Они с Мартином старались скрывать раздражение, и внешне в доме царили мир и согласие. О злополучной поездке на остров Бура старались не вспоминать, были предельно вежливы и внимательны друг к другу. Иногда по ночам исполняли супружеский долг, но лишь по привычке.

В тот самый день, когда Эстрелья прочитала письмо Мартина, Фьямма, просматривая утром газету, наткнулась на статью о готовящейся выставке "Грустящие женщины". Фотографии прекрасных, волнующих обнаженных женщин занимали целую полосу. У Фьяммы не было времени прочитать статью целиком, но, бегло просмотрев ее, она сделала вывод, что выставка интересная. Во всяком случае, критика превозносила ее до небес. Она вырвала страницу и взяла ее с собой на работу, чтобы там прочитать спокойно. В статье утверждалось, что представленные работы, как никогда точно выражали суть женщины — ее чувства, желания, восприятие жизни. Что эти скульптуры лучше, чем тело, выражали одиночество. Неприкаянность... Приоткрывали тайну вечной женственности... Были исполнены удивительной нежности... Казалось, они парили над землей, не прикрытые одеждами, но окутанные покровом тайны. Материал, из которого они были высечены, был словно создан для того, чтобы дать возможность прикоснуться к сокровенной тайне. Фьямме захотелось пойти на эту выставку — она была уверена, что найдет там для себя много интересного. Увидит переданные средствами искусства реалии, с которыми она сталкивалась каждый день. Она сказала об этом Мартину, провожая его на работу, и тот вспомнил, что в редакцию прислали несколько приглашений на коктейль по случаю открытия выставки.

Секретарша сказала ей, что уже несколько раз звонила Эстрелья и просила срочно принять ее. День у Фьяммы был полностью расписан, но любопытство взяло верх, и она выкроила для Эстрельи полчаса: решила принять ее сразу после Гертрудис Аньосо — единственной старушки в длинном списке ее пациенток. Гертрудис уже перевалило за сотню, но она была очень живой и кокетливой — у нее была эмоциональная амнезия, отягощенная синдромом псевдологии[6], так что она каждый день рассказывала какую-нибудь новую фантастическую историю, все персонажи которой были вымышлены. Обычно в этих историях повествовалось о несуществующих любовниках и умопомрачительных празднествах. В юности она пережила драму: любила бедного художника, а отец насильно выдал ее замуж за деспота богача. Душевная травма привела впоследствии к потере памяти: время от времени Гертрудис забывала какой-то эпизод и заполняла образовавшуюся пустоту выдумкой. Когда такое случалось, она забывала о своем возрасте и вновь чувствовала и вела себя как в юности, как в том возрасте, когда случились события, круто изменившие ее жизнь и навсегда остудившие ее сердце. Она совершенно не помнила своей свадьбы. Помнила только блестящие, как черный оникс, полные слез глаза, встретившие ее на пороге церкви, — глаза ее бывшего жениха. После многих лет несчастливой жизни Гертрудис погрузилась в зыбкий туман, и во всех историях, которые она выдумывала, у всех мужчин были одинаковые глаза. Только это ей и осталось от прошлого: черные глаза.

Фьямма испытывала к этой женщине огромную нежность. Всегда, когда это было возможно, она выделяла для нее больше времени, чем для других: знала, что, когда время приема закончится, Гертрудис в дверях, вместо того чтобы попрощаться, снова поздоровается и начнет рассказывать новую историю. Она ни разу не повторилась за все те годы, что Фьямма ее знала.

В тот день рассказ был особенно грустным и очень растрогал Фьямму. История казалась совершенно правдивой, и рассказывала ее Гертрудис очень убедительно. И очень кокетливо. По ее словам, сегодня к ней должен был прийти гость с Монпарнаса: черноглазый юноша, уроженец Малаги по имени Пабло Руис. Он пишет с нее портрет. И Гертрудис попросила Фьямму помолчать, а сама начала с предполагаемым художником милую беседу. Внезапно она замолчала и, покраснев, закрыла глаза и подставила несуществующему возлюбленному полуоткрытые губы, тонкие, красиво очерченные и окруженные сотнями мелких морщинок. Она страстно целовалась с невидимым художником. Потом начала расстегивать блузку, пока не обнажились два обвислых морщинистых мешочка. Но дыхание Гертрудис было таким взволнованным, она так живо переживала придуманную ею встречу, что Фьямма не решилась прервать ее, пока та не успокоилась, не задышала ровно и медленно, удовлетворенно. Фьямма с большой деликатностью помогла Гертрудис одеться и подкрасила ей губы помадой, которая у старушки всегда была при себе. В приемной Гертрудис ждала внучка, которая, как всегда, спросила бабушку, как прошел прием. Но та уже забыла пережитое минуту назад. Лишь на губах ее играла лукавая улыбка...

Именно в это время в приемную вошла Эстрелья. Фьямма обняла ее, провела в кабинет и усадила на диван. Эстрелья попросила прощения за свое внезапное исчезновение, объяснила долгое отсутствие командировкой в Сомали и ни словом пока не обмолвилась об Анхеле. Зато наговорила множество комплиментов Фьямме: что восхищается ею, что хотела бы многому у нее научиться, потому что Фьямма — уверенная в себе, гармонично развитая, образованная и начитанная. Потому что она проста и безыскусна, потому что очень женственна, хотя и не прилагает к этому особых усилий, — за то время, что они знакомы, Эстрелья ни разу не видела на ней ни одного украшения. Потому что все в ней было естественно, — может быть, именно это и действовало на Эстрелью успокаивающе? Ее непосредственность, обстановка, которую она создавала вокруг себя, — ароматы, полу-мрак, музыка и тишина. Рядом с Фьяммой Эстрелья становилась спокойнее, увереннее в себе. Это спокойствие внушал ей голос Фьяммы — ровный, глубокий, заставляющий поверить, что все будет хорошо. Рядом с Фьяммой Эстрелья чувствовала себя в безопасности. И теперь, когда она вернулась, она снова видит, что все так, что ничего не изменилось. И ей жаль, что им пришлось так надолго расстаться. Ведь за это время она еще многое могла бы здесь получить.

Фьямма нежно взяла ее за руки, но не перебивала, давая выговориться. Всякий раз, когда какая-нибудь из пациенток на время переставала посещать ее кабинет, а потом появлялась снова, требовалось время, чтобы вернуться к тому состоянию, в каком она была до своего исчезновения. Эстрелья не была исключением. И Фьямма, хотя и умирала от желания узнать, что произошло за это время между Эстрельей и Анхелем, вынуждена была прикусить язык. Она помнила, что в прошлый раз Эстрелья собиралась разузнать об Анхеле все, что сможет, и обещала, что, если он не уложит ее в постель сам, она возьмет инициативу в свои руки. История прервалась на самом интересном, но теперь Фьямме казалось, что Эстрелья не хочет говорить на эту тему. И она решила ей помочь: начала рассказывать о собственной жизни. Призналась, что в редкие периоды, когда тоже чувствует себя одинокой, занимается изучением различных религий, и в последнее время ей стал очень близок буддизм: его постулаты кажутся ей самыми простыми и действенными, и она считает, что это учение — самый надежный путь к достижению внутренней гармонии. Фьямма говорила о том, как важно верить в свои силы, любить даже собственные ошибки, анализировать их, учиться на них. О том, что надо слушать собственное сердце, искать то, что может принести радость, ни от чего не отказываться, не попробовав. Что следует действовать, повинуясь внутреннему голосу, и никогда не думать о том, что скажут окружающие, а только о том, как самой стать счастливой.

Эстрелья жадно впитывала слова психолога. Когда она слушала Фьямму, ей казалось, что все на свете легко и просто, но все выходило совсем по-другому, когда она пыталась применить советы Фьяммы на практике. Она знала, что зависима от всех и каждого. Что уже много лет — возможно, всю жизнь — жила лишь для того, чтобы быть оцененной своим окружением. Что у нее не было своего мнения и она подражала другим, даже тем, кого видела по телевизору. Что всегда спешила, потому что для нее торопливость была синонимом занятости и востребованности. Что помогала другим, чтобы казаться лучше, чем была на самом деле, и чтобы общество ее одобрило. Что носила строгие костюмы, потому что так положено руководителям. Однажды, листая журнал с фотографиями самых известных предпринимательниц, она решила сделать короткую стрижку, потому что ни у одной из этих женщин не было длинных волос. Что начинала громче говорить по телефону, если замечала, что за ней наблюдают. Затягивала разговоры, чтобы сделать вид, что занимается многими вопросами. Купила чемоданчик-"дипломат" и носила в нем пачку чистых бумажных листов — только чтобы походить на деловую даму. Ее зависимость от общественного мнения объяснялась хроническим одиночеством. Теперь она начинала это понимать, но не знала, как справиться с этим, а может, просто не хотела справляться.

Сейчас она полностью зависела от Анхеля. С того момента, как они познакомились, именно он возносил ее на вершину счастья или низвергал в бездну отчаяния (как это было в последние недели). Она попалась в капкан, любовь сыграла с ней злую шутку, и теперь Эстрелья каталась на этих американских горках, то умирая от наслаждения, то теряя разум от отчаяния. Конечно, она искала и находила себе оправдание, убеждая себя, что хотя ей пришлось хлебнуть горечи, но зато она вволю насытилась медом. И что за миг такого счастья, которое ей суждено было пережить, стоило заплатить любую цену, а пролитые ею слезы — цена еще не самая высокая. И вот она сидит перед Фьяммой. Она упорно добивалась, чтобы та ее приняла, стремилась увидеть Фьямму, но, если бы ее спросили зачем, она не смогла бы объяснить. Не могла бы Эстрелья объяснить и того, зачем ей так необходимы понимание и признание правильности ее поступков, но без понимания и признания она ни одного поступка и совершить не могла. В тот день она жаждала получить премию за свою "работу", надеялась на похвалу, на медаль "За прилежание". Она чувствовала себя так, словно ей снова было восемь лет, когда она каждый месяц приносила из школы дневник с итоговыми оценками (всегда очень низкими) и мать наказывала ее — спускала с нее трусики и хлестала ремнем так, что на ягодицах оставались отметины. Закончив экзекуцию, мать заставляла всхлипывающую девочку читать текст, выведенный на обложке тетради: "Учись, чтобы, когда вырастешь, не стать игрушкой страстей или послушным орудием в руках тиранов". В детстве Эстрелья была не в силах оценить всей глубины той фразы. Она поняла ее до конца, лишь когда связала судьбу с тем тираном, что достался ей в мужья. Вот когда она начала винить в своих несчастьях саму себя, свое нерадивое отношение к учебе в детстве. Тогда-то у нее и появился комплекс неполноценности. За многие годы цепи, которыми она сковала свое самосознание, спутались и переплелись, а замки на них так заржавели, что теперь их не смог бы открыть никакой ключ.

Сейчас Эстрелья сидела перед Фьяммой и никак не могла начать рассказ — поведать о своей неудаче: о той ночи с Анхелем, о его письме, которое она обнаружила сегодня утром на скамье в часовне и которое сейчас лежало у нее на груди. Сначала она хотела дать его Фьямме, чтобы та прочитала письмо сама, но потом подумала, что это будет слишком по-детски. И, собравшись с духом, Эстрелья изложила события прошедших недель, не забыв упомянуть о поездке в Африку. Ничего не утаила, рассказывая о том, как пыталась проявить инициативу и как эта попытка кончилась страданиями и депрессией. Она перескакивала с одного на другое, выхватывала то один эпизод, то другой, подробно останавливаясь на более важных из них и почти проскакивая мелкие. Старалась пред-ставить Анхеля в самом выгодном свете, прощая ему то, что он ее бросил, восхищаясь письмом, которое он ей написал.

Сейчас, на приеме у Фьяммы, Эстрелья тоже играла роль: ей трудно было оставаться самой собой, да она и не знала, кто она сейчас. К тому же она боялась разочаровать Фьямму, а потому была очень осторожна с тем, что и как она рассказывала. Эстрелья не знала, что ей не нужно прилагать никаких усилий — личная жизнь Фьяммы была сейчас пуста, в ней не было ни любви, ни тепла, и ей так хотелось услышать хотя бы о чужой радости, что она нарушила свое правило не принимать личного участия в делах пациентов. Чтобы хорошо делать свою работу, она должна была быть объективной. Но каждый раз, когда Эстрелья начинала рассказывать об Анхеле, Фьямма не могла удержаться от соблазна разделить с нею ее переживания. Это происходило с нею впервые. Сейчас, когда Эстрелья вернулась, вернулись и надежды Фьяммы — она согревала душу у чужого огня, и это давало ей силы. Фьямма переживала чудесные минуты: она любила и страдала вместе с Эстрельей, переживала радость и печаль Эстрельи, как свои собственные.

Так что обе они были счастливы, что Анхель вернулся. И уже предвкушали следующую встречу: трепетные прикосновения, взгляды и так давно ожидаемый финал.

Фьямме казалось, что все идет хорошо. Она не видела ничего страшного даже в том, что Эстрелье пришлось пережить долгие дни тоски и неведения: Фьямма считала, что это хорошая проверка чувств. Сейчас стало ясно, что в основе отношений Эстрельи и Анхеля будут лежать правда и искренность. Сейчас они знают, что их ждет. (Фьямма, сама того не замечая, часто употребляла формы множественного числа, что очень нравилось Эстрелье — Фьямма была не просто наперсницей, а соучастницей, почти сестрой, а радость Эстрельи множилась, когда она делала счастливыми других.)

Больше двух часов лелеяли они женские мечты, и если вначале их разговор был окрашен в розовый цвет надежд, то в конце он уже переливался всеми огненными оттенками страсти. Фьямма, которая бывала в доме Эстрельи, предложила той устроить решающую встречу в лоджии, в окружении ангелов, птиц и цветов. Она одолжила Эстрелье две книги: одну об ангелах, а вторую — о массаже ("Искусство прикосновения, искусство любви"). Она дала ей пленку с записью шума моря и криков чаек. Все это Эстрелья должна была использовать на следующий день, если, конечно, все сложится так, как они планировали. Фьямма испытывала радостное возбуждение, она вновь была полна желаний, идей, радости жизни. Она вновь начала думать о часах. Не могла дождаться следующего утра.

Эстрелье пора было уходить. Фьямма на этот раз проводила ее до дверей подъезда и потом долго смотрела, как она идет по улице, то и дело оглядываясь, чтобы еще раз взмахнуть на прощанье красной сумочкой. Счастливая, полная надежд.

Когда она скрылась из вида, Фьямма ощутила странное чувство: она поняла, что завидует Эстрелье. Она не могла бы определить, в каком уголке души зародилось это неизвестное ей доселе чувство, но подумала, что справиться с ним будет нелегко.

В тот день Эстрелья не пошла на работу. Она направилась прямиком домой. В прихожей сбросила туфли (так, что одна из них приземлилась на обеденный стол, а другая — на голову одного из ангелов), упала, даже не переодевшись, на софу и начала читать книгу

о массаже. Она тренировалась на собственных бедрах: училась правильно ставить большие пальцы, отрабатывала каждое движение, описанное в тексте или изображенное на иллюстрации. И не встала с софы, пока не почувствовала, что овладела техникой.

Эстрелья вышла в лоджию. Был уже поздний вечер. Круглая луна освещала все вокруг бледным туманным светом, и цветущие бугенвиллеи казались голубоватыми в ее свете. Сверчки пели свою вечную ночную песню, к которой Эстрелья уже так привыкла, что почти ее не слышала. Она закрыла глаза и вдохнула соленый туман, думая о завтрашнем дне. Потом вспомнила о записи, что дала ей Фьямма, и поставила ее. Это была та самая запись, которую она слушала в кабинете Фьяммы, когда пришла к ней в расстроенных чувствах. Эстрелья подумала, что Анхелю музыка наверняка понравится — море и чайки были друзьями его юности. Она принесла из гостиной колонки от музыкального центра и спрятала их среди кадок с зеленью, чтобы музыка шла из переплетения цветов и листьев. Потом оборудовала уютный уголок: постелила оранжевый ковер, набросала украшенных мелкими камушками ярких подушек, поставила ажурный металлический фонарь-подсвечник, сквозь отверстия которого так красиво сочился свет вставленной внутрь свечи. Все это было куплено много лет назад и словно ждало своего часа.

Впервые Эстрелья увидела эти предметы на фотографии в рекламном журнале. Подпись гласила: "Тысяча и одна ночь любви". Эстрелья тогда выписала адрес лавки, в которой потом и приобрела все то, что составляло "марокканский уголок". Но покупки так и пролежали долгие годы в шкафу — все не выпадало подходящего случая пустить их в дело. И вот день настал, решила Эстрелья.

Она прилегла на подушки и крепко уснула.

На следующее утро ее разбудило уже высоко поднявшееся припекающее солнце. Вокруг щебетало множество птичек, безжалостно выклевывавших камушки из подушек, — решили, наверное, что это еда. Эстрелья прогнала их и укрыла свой уголок чем могла, чтобы сохранить его в целости до наступления вечера. Потом бросилась принимать душ и одеваться — она уже опаздывала.

Был четверг. Те несколько минут, что оставались у нее в запасе, Эстрелья провела перед зеркалом. Она перемерила не меньше пятидесяти платьев, но так ничего и не выбрала. "Совершенно нечего надеть!" — думала она. В конце концов остановилась на том красном костюме, что был на ней в день, когда они с Анхелем познакомились, — этот костюм приносил удачу. Она собралась позавтракать, но не смогла проглотить ни кусочка — ее переполняло счастье.

Мартин был в командировке — в Куакании проходил ежегодный съезд журналистов. Мероприятие завершалось в полдень грандиозным банкетом. Но Мартин думал только о возвращении — у него оставалась слабая надежда, что он все-таки успеет на встречу с Эстрельей. Два предыдущих четверга он прождал в часовне напрасно, но все же решил приходить туда каждую неделю в течение месяца. Он надеялся вернуться самолетом, вылетавшим в четверть четвертого.

Но обед затянулся — споры, виски, обсуждение мировых проблем. Говорили о политике войны, навязываемой ООН. И о позиции Соединенных Штатов в серьезных международных конфликтах. Об арабах, израильтянах, палестинцах, иракцах, китайцах и афганцах. Бежали минуты, Мартин говорил на темы, которые сейчас его совершенно не интересовали, но не мог встать и уйти — это было бы невежливо по отношению к принимавшему активное участие в полемике основателю и владельцу газеты, в которой Мартин работал. Казалось, это никогда не кончится, и Мартин решился: воспользовавшись тем, что коллега, затеявший дискуссию, отлучился в туалет, он незаметно выбрался на улицу и схватил первое проходившее мимо такси. Он посмотрел на часы: половина пятого, если повезет, можно успеть на пятичасовой рейс, но в часовню Ангелов-Хранителей раньше семи все равно не попасть. И хорошо еще, если самолет не опоздает ни на минуту. Да и машину свою Мартин не мог взять со стоянки в аэропорту — часовня в самом центре города, а проехать туда в это время будет совершенно невозможно. Придется брать такси, а за машиной поехать на следующий день, думал он, умоляя таксиста ехать побыстрее. Он успел на пятичасовой самолет, который вылетел в пять тридцать — долго дожидались очереди на взлет. Когда Мартин вышел из аэропорта, было уже семь, и хотя он думал, что безнадежно опоздал, но все же решил действовать так, как планировал.

Он взял такси и велел ехать в центр. Набрал номер Фьяммы и сообщил ей, что уже прилетел, но дома будет не скоро, потому что нужно еще заехать в редакцию. В тот день они, как всегда, должны были ужинать в "Заброшенном саду", но Мартин сказал, что ужин тоже придется отменить. Фьямма успокоила его — ей, честно говоря, сегодня не хотелось идти в ресторан. Она предпочла бы побродить по улицам — она уже столько дней подряд не видела ничего, кроме дома и работы. Она устала от этой рутины. Ей захотелось сходить в порт — послушать его шум, пройтись вдоль старой городской стены, заглянуть в старый город, затеряться в узких улочках среди бродячих музыкантов, жонглеров, акробатов, продавцов кукурузы, художников, рассказчиков историй и живых статуй. Она наберет с собой монет и, подобно туристам, будет наполнять ими сомбреро и цилиндры. Сегодня она ударится в разгул. Фьямма посмотрела на небо и удивилась тому, какая огромная круглая луна встала из-за домов. Было полнолуние.

Она вышла на улицу и пошла куда глаза глядят. Шагала по брусчатке, вдыхая запах конского навоза, который остался после недавно проехавших здесь старинных экипажей с туристами. Прошла под каменными арками и очутилась во внутреннем дворике, полном клеток с птицами. Фьямме вспомнился родительский дом, во дворе которого тоже висело множество птичьих клеток. Дверцы их всегда были распахнуты, и повсюду летали и пели дрозды, а мать Фьяммы разговаривала с ними, угощая птиц хлебными крошками, смоченными в молоке, и подсвистывала им. Фьямма больше нигде не видела, чтобы живущие в доме птицы пользовались такой свободой и все-таки не улетали. Птицы покидали свои клетки, когда хотели, а потом, как ни странно, возвращались обратно. Когда Фьямма как-то спросила мать, почему она не закрывает дверцы клеток, та ответила очень просто и в то же время преподала дочери свой самый главный урок: "Если хочешь удержать того, кого любишь, — не запирай его. Не подрезай ему крылья".

Она прошлась по маленькому переулку, полному кондитерских лавочек.

Здесь можно было попробовать самые немыслимые сладости, иногда немного приторные, но всегда изумительные на вкус. Фьямма купила обожаемое ею с детства анисовое мороженое в вафельном стаканчике и мгновенно расправилось с ним с таким удовольствием и аппетитом, словно снова стала маленькой девочкой.

Она забралась в самую глубь старого города, где еще сохранились старинные фонари — только теперь они были электрическими: Гармендия-дель-Вьенто пыталась сохранить свою историю, но современная жизнь все же превратила ее в космополитический, авангардистский и комфортабельный город. В столицу творческой интеллигенции, в которой жило немало известных живописцев, писателей, музыкантов. Это был прелестный, романтический город. Маленький, хотя и не очень хорошо устроенный вавилон. Город любви, не всегда, к сожалению, счастливой, — когда ветер усиливался и обрушивалась буря, казалось, что это наказание, посылаемое небесами любовникам.

Она пересекла парк Вздохов, не зная, что несколькими минутами раньше через него промчался Мартин, и остановилась возле девчушек, игравших в дочки- матери с большой куклой.

Она снова почувствовала боль неудовлетворенного материнства. Вспомнив, что неподалеку находится часовня Ангелов-Хранителей, она решила укрыться ненадолго в ее тишине и прохладе.

В часовне целовались наконец-то снова встретившиеся Мартин и Эстрелья. Эстрелья в тот вечер решила дождаться Анхеля во что бы то ни стало. Она никогда не проводила столько времени в церкви одна. Что-то ей подсказывало, что Анхель сегодня придет. Минута шла за минутой, но она не уходила. Наоборот, была уверена, что встреча все ближе. Не позволяла сомнениям овладеть ею и заставить уйти. И оказалась права. Прождав два бесконечных часа, она услышала шаги. Это был Анхель, это не мог быть никто другой. Эстрелья удержалась от желания обернуться — хотела продлить наслаждение ожидания.

Мартин почти ворвался в часовню. Он тяжело дышал. Увидев в полутьме часовни силуэт Эстрельи, он, вместо того чтобы успокоиться, заволновался еще больше. Сердце рвалось у него из груди. Несколько метров, отделявших его от Эстрельи, показались километрами.

Мартин остановился у нее за спиной. Вдохнул запах ее духов. Встал на колени. Уткнулся лицом в ее волосы, наслаждаясь их запахом. Казалось, он хотел вдохнуть ее всю. Он долго стоял так, а она, закрыв глаза от удовольствия, ощущала его горячее дыхание на своей шее. Когда Мартин уже не мог сдерживаться, он просунул руки сквозь отверстия в спинке скамьи и обнял Эстрелью за талию. Ее грудь заволновалась, к щекам прилила кровь. Ей так хотелось обнять его, увидеть его лицо, утонуть в его глазах. Она убрала его руки и обернулась.

Они смотрели в глаза друг другу, сгорая от страсти. Им столько нужно было сказать друг другу, но они словно онемели.

Священник наблюдал за воссоединением любовников из исповедальни, как из ложи для почетных гостей. Он был так взволнован, словно сам был одним из участников события. Чтобы никто не услышал его вздохов, он засунул себе в рот платок. Но один вздох у него все же вырвался, и эхо донесло его до Мартина и Эстрельи. Он показался им дуновением ветра из другого мира. Они приписали это явление божественной энергии, обитавшей в часовне, и почувствовали себя невесомыми ангелами, касающимися перстами небес. И поняли, что должны немедленно отправиться на улицу Ангустиас.

Священник едва удерживался от желания выйти из своего убежища и попросить их никуда не уходить. Они могли любить друг друга здесь, перед лицом Господа, в этом нет ничего постыдного. Он готов, если они пожелают, уступить им свою скромную келью. Разве не велел Бог возлюбить ближнего своего? А ведь это была любовь. И любовь, уже прошедшая проверку временем и заслуживающая вознаграждения. Священник схватился за голову — испугался, что начал высказывать мысли вслух и его могли услышать. Он перекрестился и возблагодарил святого Антония за помощь. Теперь можно было не сомневаться: этому святому можно доверять. Хотя иногда он заставлял слишком долго ждать того, о чем его просили. Надо будет переставить его поближе к алтарю. На самое почетное место.

Фьямма шла к часовне. Прогулка наполнила ее душу покоем и радостью. Она обожала свой город. Она поднялась на паперть и уже собиралась открыть дверь часовни и войти, как вдруг внимание ее привлекли звуки музыки. Звучала "Лунная соната" Бетховена, ее любимая. Заинтригованная, Фьямма решила найти пианиста.

Она спустилась по ступенькам, свернула в узкую улочку и увидела стоящий прямо на брусчатке посреди улицы белый рояль. За роялем сидел одетый в поношенный фрак старик с очень длинной бородой. Закрыв глаза, он играл. Играл виртуозно. Вокруг не было ни души. Это был концерт для нее одной, и Фьямма тоже закрыла глаза и поплыла в сладостном забытьи по вол-нам восьмых и шестнадцатых, белых клавиш и черных клавиш, струн и молоточков. Когда-то дедушка- итальянец усаживал ее по вечерам слушать сонаты. Она была еще слишком мала, чтобы понимать музыку, но дедушка повторял, что музыку надо не понимать умом, а слушать сердцем: "Вслушайся в музыку и узнаешь в ней все звуки твоей души". Он просил ее закрыть глаза и шептал на ухо: "Lascia andare, Fiamma". И сейчас все было как тогда. Поистине это был волшебный вечер! Руки пианиста скользили по клавишам. Словно ласкали тело женщины. Мелодия взобралась по шероховатой каменной стене, прошла по крышам и добралась до круглой луны, обрушив на нее целый каскад певучих нот. Фьямма слушала не шелохнувшись. Мелодия уже стихла, а она все еще стояла с закрытыми глазами. Наконец, придя в себя, она достала из сумочки банкноту, положила ее в стоявший возле рояля цилиндр и снова направилась к часовне. По дороге Фьямме показалось, что она уловила знакомый аромат, но не смогла вспомнить, откуда он ей знаком.

В часовне было пусто. Так, как ей нравилось. Она очень давно не приходила сюда. Фьямма подняла глаза, любуясь ангелами на потолочных фресках. Где-то она видела похожих. "Где?" — спрашивала она себя, обводя своды глазами. Фьямма вспомнила все церкви, которые они с Мартином посетили во время поездки в Италию, вспомнила фигуры ангелов, виденных в музеях и садах. Потом в памяти всплыла квартира Эстрельи. И она поняла: похожих ангелов она видела именно там. Вспомнив об Эстрелье, Фьямма подумала: "Интересно, как у нее дела с Анхелем?" — и заговорщически улыбнулась своим мыслям.

А в это время Мартин и Эстрелья почти бежали в сторону улицы Ангустиас. Они не помнили, как оказались перед железной дверью. Не переставая целоваться, сгорая от желания, они быстро прошли в квартиру. Эстрелья вспомнила о музыке и о приготовленном в лоджии уголке. Не дожидаясь, пока Анхель разденет ее, она сбросила жакет и блузку, оставшись лишь в юбке и туфлях на высоком каблуке, и побежала в лоджию: нажала кнопку на пульте, и тут же возник шум моря, закричали чайки. Анхель глубоко дышал, глядя на полуобнаженную фигуру Эстрельи, которая быстро передвигалась по лоджии, зажигая свечи и готовя все для незабываемой ночи. Мартин посмотрел на луну, и на миг ему показалось, что рядом с ней легким облачком проплыла тень Фьяммы. Но он стряхнул наваждение и попросил виски. Они пошли на кухню за льдом. Анхель, проведя кубиком льда по груди Эстрельи, отправил его себе в рот. Он был полон желания, но боялся вновь потерпеть неудачу. Поэтому он не стал торопиться. Прижав Эстрелью к двери холодильника, он начал ласкать ее — сначала глазами, потом руками. Он снял с нее все, остались лишь красные туфли. Эстрелья умирала от страха и желания. Она хотела увести Анхеля в лоджию, но не могла сделать и шага — растаяла от ласк. Постепенно желание все же взяло верх, и они переместились в лоджию.

Эстрелья вспомнила Фьямму и почувствовала себя увереннее и сильнее. Она усадила Анхеля на стул и, смеясь, села ему на колени. Она целовала его опущенные веки, словно это были сочные персики, потом ее губы заскользили по его носу и наконец слились с его губами в долгом жарком поцелуе. Не переставая цело-вать Анхеля, Эстрелья сняла с него галстук и рубашку, прижалась к его груди. Потом осторожно расстегнула ему брюки и опустилась на колени...

Она никогда раньше не делала этого. И сейчас чувствовала, что это ей нравится. Это были не изведанные прежде ощущения. Анхель тоже испытывал невероятное наслаждение. Он не чувствовал собственного тела, он лишился разума, а все его чувства сосредоточились в одной точке, и всеми ими владела сейчас Эстрелья. Он ощущал себя юным и полным сил и забыл обо всем, кроме того, что он мужчина. Он подхватил Эстрелью на руки и перенес на расстеленный ею накануне оранжевый ковер, и там они долго ласкали друг друга под шум волн и крики чаек. Она массировала ему один за другим пальцы ног, умащивала его ароматными маслами, и наконец их тела слились. Казалось, это реки желания влились в бескрайнее море. Волны страсти качали их. Они стонали и всхлипывали, а ангелы молча наблюдали за приливами и отливами их оргазмов, за тем, как они смеялись, как почти засыпали от виски и усталости под однообразный стрекот сверчков. Привлеченная их стонами, прилетела сова — думала, вероятно, что здесь происходит рождение какой-то новой ночной птицы.

Эстрелья впервые чувствовала себя любимой. Любимой, прекрасной, цельной. Она впервые поняла, что такое плотская любовь, — впервые переступила грань наслаждения. Они так пресытились любовью, что боялись прикоснуться друг к другу — опасались не выдержать. Так прошла ночь, и наступило утро, которого они, укутанные теплым соленым ветром, не заметили: о нем возвестил пропевший неподалеку петух. С Мартина мгновенно слетело опьянение любви. Он посмотрел на часы: половина шестого. Мартин пришел в ужас: за все годы супружества не было случая (если не считать командировок), чтобы он не ночевал дома.

"Фьямма, наверное, места себе не находит, — думал он. — Какой же я мерзавец!" Чувство вины отравило воспоминания о только что пережитых минутах счастья. Он посмотрел на безмятежно спящую Эстрелью. Мартину было жаль ее, но жаль было и жену В его душе снова разгорелась борьба противоположных чувств. Какое из них истинное, какое из них настоящая любовь, спрашивал он себя. Стараясь не шуметь, Мартин собрал свою одежду. Времени принять душ не было. Он торопливо оделся и выбежал на улицу, где уже начинался очередной солнечный день. Перед тем как уйти, он написал Эстрелье записку, в которой нежно благодарил ее за все. Он хотел написать в конце: "Я люблю тебя", — но в последний момент передумал. Написал просто "целую" и "до встречи", сопроводив их многоточием и приложив к записке сорванный здесь же в лоджии цветок.

Мартин спешил домой, выдумывая на ходу хоть сколько-нибудь правдоподобное оправдание. Он включил мобильный телефон, но никаких сообщений на автоответчике не обнаружил. Может быть, ему повезло и Фьямма сейчас спит, не подозревая о его отсутствии? Он молил Бога, чтобы все было именно так.

Мартин боялся встретить знакомых, а потому поднимался по лестнице очень тихо, проверяя на ходу, в порядке ли брюки и рубашка. Он обнаружил, что забыл у Эстрельи галстук, но с этим ничего уже нельзя было поделать. Он открыл дверь и на цыпочках вошел в квартиру. Раздевшись, осторожно скользнул под одеяло. Фьямма делала вид, что спит, но исходивший от Мартина запах заставил ее сердце сжаться от боли.

В ту ночь, выйдя из часовни Ангелов-Хранителей, Фьямма пробродила по городу еще несколько часов. Весело шагая по переулку Полумесяца, излюбленному месту встреч художников и поэтов, она уловила запах сандала и пошла на этот запах. Он привел ее к широко распахнутой двери, возле которой была установлена скульптура лежащей женщины. Фьямма узнала ее: она видела эту статую на фотографии в газете, в статье об открывшейся недавно выставке. Она вырезала эту статью, чтобы прочитать в свободную минуту, но так и не прочитала. Скульпторша была, должно быть, женщина необыкновенная, потому что, едва взглянув на ее творение, Фьямма всей кожей почувствовала исходившее от изваянной в камне фигуры отчаяние. Почему ей так знакомы черты этой женщины? Не отдавая себе отчета в том, что делает, Фьямма начала ощупывать статую обеими руками. Внезапно ей показалось, что за нею наблюдают. Но, подняв глаза, она никого не заметила. Она сомневалась, может ли войти, — было уже слишком поздно. Заглянула внутрь — там вился ароматный дым и бродили среди изваяний несколько человеческих фигур. Фьямма вошла и смешалась с приглашенными — с теми, кто еще оставался в зале после завершения церемонии открытия выставки. Ее радостно взволновала царившая здесь атмосфера. Она подумала, что очень многое теряет, ограничивая свое жизненное пространство стенами рабочего кабинета. В восторге она оглядывала зал, который был стилизован под лунный пейзаж: пересохшие моря, кратеры, темно-синий и серый тона. Каменные женские фигуры словно вырастали из жерл кратеров. Неужели она видит это на самом деле? Фьямма не верила своим глазам. Это не были изваяния разных женщин, это была одна женщина, и притом хорошо ей знакомая...

Фьямма в изумлении смотрела на фигуры, а на нее изумленно смотрел мужчина — скульптор, узнавший в ней ту женщину, которую без устали ваял уже многие годы. Но она была плодом его воображения, он и мысли не мог допустить, что эта женщина могла существовать в реальной жизни! Нет, такого просто не могло быть!

Мужчина медленно приближался к Фьямме. В глазах его застыло удивление и недоверие. Он разглядывал Фьямму, словно она была статуя, которую он только что изваял: анфас, в профиль, со спины. Его поражало, насколько совершенным был овал ее лица. Особенно его привлекала одна линия — от подбородка до мочки уха. Он ласкал эту линию взглядом, представляя себе, как будет воссоздавать ее в глине. Фьямма почувствовала себя неловко и вопросительно посмотрела незнакомцу в глаза. Тот выдержал ее взгляд и спросил, нравится ли ей выставка. Фьямма рассыпалась в похвалах. Заметила, что женщина, которая создала все эти статуи, должно быть, очень женственна и хорошо знает, что такое одиночество. Он не стал ее разочаровывать и не сказал, что автор на самом деле — мужчина, и уж тем более не признался, что это он сам и есть. Он был потрясен происходящим. Его восхищал спокойный голос незнакомки, ее манера жестикулировать при разговоре, пылкость и в то же время взвешенность суждений.

Описывая ему его же собственные работы, она не упустила ни одной детали. Отметила каждый жест каждой скульптуры. Он не встречал никого, кто так понимал бы все, что он хотел воплотить в камне. Ему казалось, что они знакомы уже целую вечность. Это было очень приятное и до сих пор незнакомое ему чувство. А Фьямма не могла объяснить себе, почему она так откровенна с этим человеком, почему открывает ему душу, говорит с ним о глубоко личном — об одиночестве, об изменах, о тоске и тревоге. Она рас-сказала ему даже о том, что у нее нет детей и что ей от этого очень тяжело. Она не знала, почему с такой охо-той рассказывает обо всем этом. Возможно, именно потому, что они не были знакомы и ему не было ника-кого дела до ее печалей. Иногда к откровенности рас-полагает именно безразличие слушателя — Фьямма, как никто другой, знала это, множество раз находила подтверждение этому в своей практике — чем короче было ее знакомство с пациентом, тем откровеннее он был.

Мужчина, с которым она встретилась на выставке, не только умел молчать, он умел еще и слушать, и Фьямма, у которой на самом деле никогда не было настоящего заинтересованного слушателя, говорила и говорила, получая от этого большое удовольствие.

Так прошло несколько часов. Они не замечали, что давно остались в галерее одни. Было уже два часа ночи, а Фьямма, опьяненная ароматом курений и молчаливым вниманием своего собеседника, никак не могла остановиться. Когда она сообразила, который час, ей стало стыдно, что за все это время не дала своему новому знакомому сказать и двух слов. Он представился ей, она назвала свое имя. Он настойчиво предлагал проводить ее до дому (главным образом для того, чтобы выяснить, где живет эта поразившая его женщина). Фьямма, чтобы поставить все на свои места, сказала, что она "замужем и в браке счастлива", в ответ на это он признался, что "холостяк и этим счастлив".

Фьямма позволила Давиду Пьедре проводить ее, не задумываясь особо над тем, что делает.

Они шли по пустынным улицам, над которыми парили балконы, утопающие в папоротниках и геранях. В свете луны их фигуры отбрасывали длинные тени, которые, сливаясь, образовывали что-то вроде конической скульптуры с двумя головами (это заметил Давид и показал Фьямме). Возле башни с часами он предложил ей взглянуть на небо, а потом научил, как оказаться на луне: взбираться глазами по стене башни до самой высокой ее точки, на которую луна "насажена", как звезда на рождественскую елку. Они шли под арками и фонарями. Задержались у старой стены, чтобы полюбоваться сквозь узкий проем, как качается на волнах лунная дорожка. Фьямма чувствовала себя молодой и счастливой. Ночной ветерок бросал пряди ее волос на лицо Давида, но ему это, казалось, было даже приятно, словно локоны ласкали его. Так они добрались до улицы, где жила Фьямма.

На прощание она поцеловала его в щеку.

Радость Фьяммы начала утихать, когда она поднималась по лестнице. Она думала о Мартине. Он не звонил ей, что могло означать лишь одно: или он уже спит, или по какой-то причине задержался в редакции. Фьямма проверила мобильный телефон — никаких звонков. Войдя в квартиру, она первым делом направилась на кухню — она умирала от жажды. Тело наполняла приятная усталость. Фьямма скинула сандалии, чтобы ноги отдохнули, потом вышла на балкон и долго стояла там в ночной тишине, думая о человеке, с которым только что рассталась. Ей хотелось бы еще встретиться с ним. Она снова вспомнила о Мартине и пошла в спальню. Постель была не разобрана: Мартин еще не вернулся. Фьямма бросилась к телефону и набрала номер мужа, но услышала лишь автоответчик — в центре города, где находилась редакция газеты "Вердад", связь работала очень плохо — мешали высокие новые здания. Поэтому Фьямма не стала беспокоиться. Она решила принять душ, чтобы смыть усталость этой необычной ночи, но, стоя под струей воды, вдруг очень отчетливо представила себе Давида Пьедру. Она резко закрыла кран. Потом легла в постель, понимая, что этой ночью ей не удастся уснуть.


Идеализация


Идеализировать — представлять кого-то или что-то лучшим, чем есть в действительности, наделять идеальными свойствами.

Толковый словарь

Мартин перелистывал газету, прихлебывая без всякого удовольствия кофе. Он встал с тяжелой головой — так и не смог заснуть мосле произошедшего накануне. И думать ни о чем другом он тоже не мог. Он пролежал в постели ровно столько, сколько, по его мнению, нужно было, чтобы все выглядело так, будто он провел всю ночь дома. Потом встал и почти побежал в ванную. Принимая душ, он отчаянно тер себя губкой и истратил целый кусок мыла, опасаясь, что Фьямма почувствует запах чужого пота. Все утро он был необыкновенно молчалив, избегал любых разговоров: боялся, что его выдаст голос — даже ему Мартин теперь не мог доверять. Он не умел лгать. К тому же, как всякий влюбленный, он стал безрассуден. И потому решил как можно скорее отправиться в редакцию, погрузиться в подготовку колонки новостей и на время забыть обо всем остальном.

Фьямму не могло не интересовать, где провел ночь Мартин, но гораздо больше ее мысли были заняты другим: она вспоминала переулок Полумесяца. Думала о каменных женщинах. Строила предположения о том, где сейчас может находиться та замечательная скульпторша, что создала их. Фьямме очень хотелось познакомиться с ней, спросить, отчего ее работы именно такие, разобраться, откуда у нее в душе эта опустошенность. А вместо этого она заговорила о своих проблемах с незнакомцем. Фьямма снова вспомнила ночную прогулку. Снова зашагала по пустынным улицам, повторяя в памяти тот путь, что проделала накануне, когда услышала голос мужа — он хотел показать ей статью, которая, как ему казалось, должна была заинтересовать Фьямму: речь в ней шла о той самой выставке, на открытии которой Фьямма побывала накануне (Мартин помнил, что они с женой об этой выставке говорили и он даже обещал принести пригласительные билеты, а потому оставил ей эту страницу, а сам углубился в чтение экономических новостей ), и называлась она "Женщины Давида Пьедры: равнодушных не было".

Фьямма почувствовала, что краснеет. Так, значит, она всю прошлую ночь разговаривала с автором удививших ее скульптур, не подозревая о его авторстве и приписывая это авторство неизвестной женщине. "Невежда, идиотка! — думала она. — Вот он, должно быть, веселился!"

Фьямма попыталась восстановить в памяти, о чем они накануне говорили, но вспоминала лишь собственные монологи. То немногое, что сказал тогда Давид Пьедра, было сказано с точки зрения художника. Теперь Фьямма понимала, почему он обращал внимание на то, в какие фигуры складывались их тени, почему умел взбираться на луну (какое удовольствие получила она от этого! Радовалась, как девочка) и интересовался тем, как выглядит лунная дорожка, если смотреть на нее сквозь проем в старой городской стене. Те качества, которые она убежденно приписывала женщине, были в полной мере свойственны этому удивительному мужчине. Как могла она не увидеть этого? Это ж надо — прочитать груды книг по психологии, столько лет изучать чужое поведение, раздавать советы направо и налево, чтобы сейчас, когда наступил час истины, когда нужно было применить все накопленные знания к себе самой, вдруг совершить такую промашку! Никогда ее опыт и знания не помогли ей решить ни одной собственной проблемы. Поэтому она не уставала удивляться, как хорошо у нее все получается с пациентками. Фьямма сложила газетный лист и спрятала его в сумочку. Потом поцеловала Мартина на прощанье, подавив в себе желание все же спросить его, почему он вернулся так поздно. Она уже взялась за ручку двери, когда услышала голос Мартина: он решил солгать жене и сказал, что накануне вечером возникла проблема с типографской машиной и ему пришлось эту проблему решать. Он не стал звонить Фьямме, чтобы не будить ее.

Фьямма закрыла за собой дверь успокоенная. В глубине души она надеялась, что Мартин придумает какое-нибудь объяснение. Его ложь помогла ей кое- как залатать очередную пробоину в их отношениях, заглушить растущее недоверие.

Она решила пойти на работу другим путем. Это было немного дольше, но она хотела повторить маршрут, по которому накануне возвращалась домой вместе с Давидом Пьедрой. Дойдя до стены, Фьямма остановилась у одного из проемов и долго смотрела на море, с удовольствием вдыхая утреннюю свежесть и вспоминая, как в детстве по вечерам убегала из дому, воображая себя художницей. Ей нравилось изучать текстуру материалов, нравилось трогать все руками. Она часто сидела на берегу, создавая недолговечные скульптуры из песка. А потом наблюдала, как волны, накатывая, постепенно и красиво разрушают ее творения, слизывая их кусочек за кусочком своими солеными языками.

Когда на каникулах Фьямма гостила у своих дере-венских кузенов, что жили в самом сердце кофейной империи, она могла часами бродить по округе, собирая причудливо изогнутые сухие ветки и сучки, очертаниями напоминающие различных животных, опавшие листья бананов. А через два месяца возвращалась домой, нагруженная трофеями, которые, однако, чаще всего сразу же отправлялись на свалку, поскольку мать приходила в ужас от этой горы мусора — чудо в них была способна увидеть только Фьямма, — а спорить с нею было бесполезно. Никто не понимал, почему Фьямма так защищает свою "вязанку хвороста", как презрительно называла ее сокровища мать.

Теплый утренний ветерок унес ее воспоминания прочь. Фьямма снова провела рукой по морщинистой поверхности старого камня. Как она мечтала когда-то укрощать камень ударами молотка и точными движениями резца! Фьямма закрыла глаза, и воспоминания вновь нахлынули на нее. Камень восхищал ее всегда, но она подавила в себе это желание: решила, что поступать на факультет искусств будет ошибкой, поскольку уже в раннем детстве она начала заниматься делом, приносящим добро другим людям: пыталась помочь матери, выслушивала ее исповеди. Так что все желания Фьяммы остались запертыми на ключ в тайных уголках души. Только страницы дневника могли бы рассказать, о чем она действительно мечтала. Сейчас по непонятной ей причине пружина прошлого распрямилась и вытолкнула наружу заветные детские желания, заставив Фьямму почувствовать, что она уже не молода. Вот она уже и грустит по прошлому, как старушка. Фьямма засмеялась своим мыслям: она — и вдруг старушка! Но тут же тень печали набежала на ее лицо — ведь жизнь-то уходит, она тратит ее на других людей. Впервые Фьямма задумалась о том, как мало прислушивается к себе самой.

В приемной ее ждала сияющая от счастья Эстрелья. Фьямма пригласила ее в кабинет, сгорая от желания узнать все подробности вчерашнего свидания. О том, что ей удавалось, Эстрелья готова была говорить без конца. Вот и сейчас она рассказала все, не упустив ни одной, даже самой интимной подробности. Не забыла ни одного вздоха, ни одного стона. Поблагодарила Фьямму за ее советы — они очень пригодились! Музыка, массаж, свежий воздух, ангелы, свечи, зелень кустов, цветы, звезды — все помогало ей в ту ночь. Впервые она поняла, что значит любить. Пока Эстрелья рассказывала, Фьямма чувствовала, как все в ней сжимается от зависти и желания. Ее мозг начал фантазировать, она воображала себе самые откровенные сцены и, воспользовавшись своим положением наставницы, начала учить Эстрелью, как сдерживать страсть, чтобы продлить удовольствие. Она учила ее тому, что ей, как женщине, хотелось бы пережить с собственным мужем, но чего она никогда не осмелилась бы ему предложить из страха, что он плохо о ней подумает.

Фьямма посоветовала помедитировать вдвоем обнаженными, перед тем как лечь в постель, — это поможет достичь большего физического единения, основанного на единении духовном. Она дала Эстрелье книгу "Наслаждение любовью" — классическое наставление в искусстве любви. Эстрелья с благодарностью и радостью приняла книгу — еще бы! Теперь у нее будет больше возможностей порадовать Анхеля и еще больше влюбить его в себя. А Фьямма уже говорила об искусстве и о музыке — о своем любимом Моцарте и о том, как музыка влияет на состояние души человека. О том, что высокие звуки наполняют человека энергией, а низкие, наоборот, успокаивают. Поведала, что Моцарт использовал самые высокие ноты в истории музыки — эйфорию, которую испытывал композитор, он вкладывал в мелодии, а они потом несли радость всем, кто их исполнял и слышал.

На свете не было ученицы прилежнее, чем Эстрелья. Она впитывала каждое слово Фьяммы и, уходя, унесла с собой все ее советы. Теперь это была другая женщина — уверенная в себе, высоко несущая голову.

Чем больше она перенимала от Фьяммы, тем больше чувствовала себя самой собой.

После Эстрельи на прием была записана пироманка Консепсьон Сьенфуэгос, элегантная и представительная женщина из высшего света, совершившая один из самых ужасных поджогов за всю историю города. Еще подростком в летнем лагере в горах она, напуганная извещением о приближающемся урагане, подожгла сухое дерево. Как раз в то время налетел сильный ветер, и за считаные секунды огонь охватил огромную территорию. Лес на горах пылал несколько недель, сгорел не один гектар. Власти так и не смогли найти виновного. С годами благодаря длительному лечению, усилиям семьи и замужеству Консепсьон избавилась от своей мании. Но в последнее время странные желания снова завладели ею. Она постоянно пребывала в состоянии нервного возбуждения, и единственным способом снять его был поджог. Она носила в сумочке целый арсенал — зажигалок и спичек, лежавших в ней, хватило бы на всех завзятых курильщиков города.

Муж Консепсьон был почетным председателем корпорации пожарных Гармендии-дель-Вьенто и даже не подозревал о проблемах жены. А Консепсьон приходила в ужас от одной мысли, что тайна может раскрыться. В предыдущий свой визит к Фьямме она, дожидаясь своей очереди в приемной, не смогла подавить в себе желания увидеть пламя. И пока толстая секретарша сплетничала с кем-то по телефону, забралась к ней под стол и подожгла ее юбку. Бедная секретарша визжала как сумасшедшая, пока бежала в ванную, чтобы под душем загасить пылавшую на ней широкую юбку. А потом, мокрая и опаленная, заявила, что с нее хватит, что она больше здесь не работает, что устала от сумасшедших, прикидывающихся святыми. И ушла, хлопнув дверью. Так что Фьямма с некоторым беспокойством ожидала следующего визита Консепсьон. Она позаботилась о том, чтобы не заставлять Консепсьон ждать — вдруг та занервничает и опять что-нибудь подожжет? Убрала все предметы, которые могут гореть: свечи, индийские палочки-благовония, лампы с ароматными маслами — все было спрятано в шкафы. В ту минуту, когда Консепсьон Сьенфуэгос открывала входную дверь, приемная Фьяммы и ее кабинет были совершенно готовы принять ее.

Фьямма была почти уверена, что причина странного поведения этой женщины — в сексуальной неудовлетворенности. Огонь был символом ее сексуальности. Жар, исходящий от пламени, был эквивалентом возбуждения. Страсть к поджигательству, проявившаяся впервые, когда Консепсьон была подростком, и потом утихшая, вспыхнула с новой силой, после того как ее муж увлекся парусным спортом, причем настолько, что плотские утехи просто перестали для него существовать. "Он променял меня на яхту", — жаловалась, рыдая, Консепсьон. Нужно было направить ее энергию в другое русло. Применить метод изменения поведения. Перед Фьяммой стояла трудная задача — она не знала ни одного случая, когда пиромана удавалось полностью отучить от поджогов. Так что справиться с проблемой Консепсьон было для нее делом чести и испытанием ее профессионализма.

Прошло несколько часов. Фьямма выслушивала различные истории. А думала только об одном: она хотела вернуться на вчерашнюю выставку. Хотела найти Давида Пьедру и извиниться за свое невежество и глупость. Но на самом деле это был лишь предлог, который она выдумала, чтобы оправдать свое желание снова увидеть человека, который — хотя она сама себе не признавалась в этом — необычайно привлекал ее. Ее неосознанно притягивало в нем то, что он был воплощением ее давней мечты. Он был скульптор, художник — а именно об этом она мечтала всем сердцем еще тогда, когда желания ее были чисты и наивны. Ее восхищала тонкая восприимчивость Давида Пьедры (на самом деле в этом заключалась общность их натур) — одним словом, ей нравилось в нем то, чем она сама обладала и что, казалось, давным-давно похоронила в себе вместе с разбитыми юношескими мечтами.

После работы она не пошла домой. Оставила сообщение на автоответчике мобильного телефона Мартина, предупредив, что вернется поздно. Перед тем как выйти на улицу, посмотрелась в зеркало, хотя очень давно этого не делала — ей было все равно, как она выглядит. Впрочем, Фьямме не нужно было прилагать особых усилий для того, чтобы выглядеть хорошо: несмотря на возраст, она всегда казалась молодой и свежей, даже когда уставала. Кожа ее была по-прежнему белой, а на щеках проступал естественный румянец. Ей никто не дал бы ее лет. Иногда, правда, Фьямма сознательно "старила" себя: надевала очки или собирала волосы в старомодный пучок. Она прибегала к таким уловкам, когда к ней на прием приходила какая-нибудь пожилая пациентка. В таком случае важно было казаться старше и серьезнее, чтобы пациентка почувствовала доверие.

Фьямма распустила волосы, и водопад черных локонов обрушился на ее плечи. Их цвет контрастировал с цветом блузки — Фьямма, как почти всегда днем, была в белом. Она очень любила этот цвет, говорила, что он единственный, в котором собраны все цвета радуги, и что он лучше всего отражает солнечный свет. В ее шкафу висело множество белоснежных льняных блузок одного и того же фасона.

Фьямма вышла на улицу, и на нее пахнуло ароматом цветущих апельсиновых деревьев. Ей показалось, что весь город пропитан этим весенним запахом. Но это было не так: просто у самой Фьяммы было весеннее настроение. Она задержалась перед витриной магазина женского белья — того самого магазина, в котором много дней назад покупала новое белье Эстрелья, — и очень удивилась, поняв, что разглядывает вещи, которые раньше никогда бы ее не заинтересовали. Она шла, улыбаясь каждому встречному.

Свернув в переулок Полумесяца, Фьямма остановилась возле киоска напротив входа в галерею, где была выставка Давида Пьедры, купила какой-то журнал и, делая вид, что читает, стала ждать.

Краем глаза она разглядела фигуру Давида в глубине галереи: он давал указания рабочему, переносившему на новое место тяжелую гипсовую скульптуру. Поняв, что он выйдет не скоро, Фьямма решила зайти в соседнее кафе — вести наблюдение оттуда было при-ятнее и удобнее.

Прождав почти час и выпив неимоверное количество кофе, Фьямма наконец увидела, как Давид Пьедра выходит из помещения галереи на улицу, переходит на другую сторону улицы и направляется в сторону того самого кафе, за одним из столиков которого сидела она. Давид направлялся туда не потому, что заметил Фьямму, — просто ему захотелось пить, а кафе располагалось как раз напротив галереи.

Фьямма быстро поднялась и зашагала к выходу, рассчитав так, что они неминуемо должны были столкнуться. И, когда это произошло, она с хорошо сыгранным удивлением поздоровалась с Давидом, для которого эта встреча была самым желанным подарком. Он пригласил ее за столик (тот самый, из-за которого Фьямма минуту назад поднялась) и жестом попросил сделать заказ (официант уже держал наготове блокнот и карандаш). Фьямме не пришло в голову ничего лучшего, чем попросить еще одну чашку кофе (про себя она подумала, что такое количество кофеина даром не пройдет и сегодня ночью ей не уснуть). Давид заказал мятный чай, уточнив, что его нужно приготовить "как всегда". Через пару минут официант появился с серебряным марокканским чайником и зелеными, расписанными золотым орнаментом, стеклянными стаканчиками. Фьямме очень понравился свежий запах мятных листочков и то, как официант разливал чай: высоко подняв чайник над стаканом, он лил душистый напиток сильной струей, не пролив при этом ни капли.

Наполнив один стакан, официант по собственной инициативе наполнил и второй. И угадал — Фьямма тут же отодвинула кофе и придвинула к себе стакан с чаем.

Разговор с самого начала получился оживленным. Фьямма извинилась за происшедшее накануне недоразумение. Давид уверял, что ничего страшного не случилось. Постепенно разговор свернул в новое русло — они заговорили об искусстве. Фьямма, как завороженная, слушала рассказы Давида Пьедры, а он все дальше уводил ее в волшебный мир, в котором человеческие руки превращали обыкновенную глину в необыкновенные произведения искусства. Она была ученицей, он — мастером. Он раскрывал ей тайны объема и жеста, досконально и терпеливо объяснял, какими средствами достигается каждая деталь. Рисовал на бумажной скатерти инструменты, используемые скульптором. Подчеркивал, что каждый мастер должен обязательно изготовить их для себя сам. Подробно рассказал о самшитовых палочках и искусстве полировки — раскрыл целый мир, необычайно увлекательный для Фьяммы. Она давно об этом мире мечтала, так что каждое уроненное Давидом Пьедрой зерно упало в благодатную почву. Давид был уверен, что всякий, кто хочет чему-нибудь научиться, должен начинать с глины. Это самый благодатный материал, поскольку его можно мять сколько угодно и сколько угодно можно изменять изготовленную из него форму. Он пригласил Фьямму зайти как-нибудь в его мастерскую и поработать с влажной глиной. Рассказал, как сам начал лепить. Когда он был маленьким, они жили недалеко от карьера, где добывали глину, и Давид с другом играли там в войну. Они пропадали там целыми днями, роя траншеи и заготавливая целые горы комков, которыми потом бросались. Домой мальчишки возвращались усталые, перепачканные глиной, похожие на индейцев. Давид слепил столько "снарядов", что его руки привыкли к глине и полюбили ее. И тогда он понял, что рожден стать скульптором. Все остальное сделало за него одиночество — он был единственным ребенком в семье и чувствовал, что он не один, только когда творил.

Они говорили и говорили, обменивались историями из жизни, а в это время между ними зарождалось, росло и крепло нечто, связывающее их воедино. Им нравилось одно и то же. О чем бы ни заходила речь, их взгляды во всем совпадали. Внезапно Давиду пришла идея прогуляться по индийскому кварталу. Он словно прочитал мысли Фьяммы — она как раз размышляла о том, что Давиду наверняка понравились бы полные экзотических товаров лавочки. Она это чувствовала. Ей казалось, что от него исходит запах редких благовоний, привезенных из какой-нибудь страны таинственного Востока. Фьямма с радостью приняла приглашение. Она совсем забыла о том, что она замужем. Детское возбуждение победило здравый смысл взрослого человека. Она хотела смеяться, видеть, обонять, пробовать на вкус, прикасаться, разделить с кем-то удовольствие от прогулки по рядам индийского рынка. Ей хотелось простых радостей, но пережитых не в одиночку, а вместе с близким ей по духу человеком.

Они быстро поднялись с мест, чтобы немедленно отправиться туда, куда обоих так влекло. Тем более что была пятница, а пятница в индийском квартале — это всегда что-то особенное.

На рынке они долго глазели на обезьян, прыгавших у них над головами, встретили девочку с агатовыми глазами, продававшую ожерелья из цветов для приношения богам в единственном в квартале индуистском храме. Фьямма купила ожерелье из сиреневых орхидей, и Давид осторожно надел его ей на шею. Они вошли в маленькую лавочку, заставленную фигурками индийских богов. Даже не зная, что Фьямма собирает такие фигурки, Давид выбрал ей прелестную композицию, выточенную из дерева, — бог Шива и богиня Парвати предавались любви: Парвати обхватила ногами бедра сидящего Шивы, нежно обнимая его при этом за шею. Фьямма хотела заплатить, но Давид решительно отверг все ее попытки. После того как скульптура была упакована, он взял ее и подал Фьямме, которая в порыве детской радости потянулась к Давиду, чтобы благодарно поцеловать его, не рассчитала и нечаянно коснулась губами краешка его губ. Они посмотрели друг другу в глаза, и Фьямма отстранилась — внезапно поняла, что стоять рядом с Давидом опасно: он ее волнует.

Воспользовавшись тем, что Фьямма должна была вернуться домой поздно, Мартин решил вечером снова встретиться с Эстрельей. Утром он исчез, не попрощавшись, и за весь день ни разу ей не позвонил.

Они встретились в мансарде Эстрельи. Страсть их была разбужена, к тому же их окрылял успех прошлой ночи, так что свидание началось бурно. Им не хватило бы целой ночи, чтобы доказать друг другу свою любовь, но в запасе у них было слишком мало времени, и это омрачало их радость.

Им казалось, что они созданы друг для друга, и невозможность быть вместе двадцать четыре часа в сутки была той горючей смесью, от которой мог разгореться большой пожар.

Они целовали друг друга так, словно каждый поцелуй был последним, их губы кровоточили — так часто приходилось прикусывать их, чтобы боль не вырвалась наружу. Они начали придумывать способы видеться каждую ночь. Они желали только одного: встречать вместе каждый рассвет, чтобы ее голова лежала на его плече. Они больше не появлялись в часовне Ангелов-Хранителей, и священник, не видя их несколько недель, настолько расстроился, что обрушился с упреками на святого Антония, грозя поставить на его место святую Риту.

Так шла неделя за неделей. Мартин придумал себе ночную работу: составление проекта приложений к газете. По одному приложению на каждый день недели. Кроме того, он якобы был захвачен идеей создания маленьких местных (для каждого квартала) газет. Днем на это времени у него не остается, объяснял он Фьямме, так что придется работать по ночам. И еще одно: проекты эти должны стать сюрпризом для главного редактора, так что работа над ними ведется втайне от всех, и никто из сотрудников об этом даже не подозревает. Таким образом он обезопасил себя на случай, если жене придет в голову проверить, правду ли он говорит.

По четвергам Мартин и Фьямма больше не появлялись в "Заброшенном саду", потому что у них уже не было желания ходить вместе в рестораны: они давно не получали удовольствия от ужинов вдвоем. Так что с понедельника по пятницу они почти не виделись, встречаясь только в выходные.

Фьямме так было даже спокойнее — ей нужно было побыть одной. Понять, что с ней происходит. С того вечера, когда она коснулась губами губ Давида Пьедры на индийском рынке, ее мучили угрызения совести. Хотя между нею и Давидом ничего не произошло, ей было стыдно смотреть в глаза мужу. Она несколько дней избегала Давида, но ему удалось выведать номера ее мобильного телефона и телефона ее приемной. Она попросила его не звонить ей на работу, он обещал и строго соблюдал данное обещание. Но они каждый вечер встречались возле башни с часами. Они долго смотрели на вечернюю тень, отбрасываемую башней, на отверстия в далеких скалах, сквозь которые просачивалось море. Мысли приходили и уходили как волны. Они стали неразлучными душами с простыми чувствами. Наслаждались невинным общением.

Давид спокойно дожидался, пока Фьямма изменит отношение к нему. Он был убежден, что в одном из тайных закоулков ее души уже зародилась любовь. Но сейчас ему была доступна лишь ее дружба. Что ж, он давно привык быть в одиночестве, побудет один еще немного. И он ждал. Всматривался в лицо Фьяммы, вслушивался в ее голос в надежде уловить перемену, пусть даже самую незначительную.

Фьямма в свою очередь все меньше страдала от угрызений совести. Она полагала, что их с Давидом отношения чисты и невинны.

Они, как дети, решили поиграть в друзей, не задумываясь о том, что в эту игру может вмешаться плоть и начать диктовать свои условия. Они рассматривали тело лишь как средство перемещения из одного места в другое. Вели себя так, словно в мире не существовало влечения полов.

Давид был на верху блаженства — женщина, которую он столько раз лепил, существовала на самом деле. И была она удивительной! Он даже представить себе не мог, что бывают такие женщины! Он чувствовал себя Пигмалионом — полюбил женщину, которую придумал сам, а небеса послали ему живое воплощение его мечты. Чего еще можно было желать?

За эти долгие созерцательные вечера каждый из них понял, чего он на самом деле больше всего хочет. Во Фьямме вновь, как в юности, пробудилось стремление посвятить жизнь искусству. В Гармендии-дель-Вьенто, как нигде, можно было наблюдать игру света и тени. Скалы, вода, черепичные крыши, проемы в старой городской стене, кривые улочки, балконы, площади, церкви и башни — здесь было чем полюбоваться. С приближением вечера солнечные лучи начинали скользить между пальмами, и пальмы бросали на песок странные рваные тени, которыми тут же начинал играть ветер, заставляя их танцевать странный черный танец. Это было похоже на представление в японском театре Но. Давид и Фьямма не уставали восхищаться этим зрелищем. И в эти чудные вечера, просоленные морским ветром, Фьямма окончательно поняла, что больше всего на свете ей хочется мять руками глину.

Она снова искала камешки необычной формы, собирала всякую всячину и домой возвращалась с оттопыренными карманами, словно девчонка. Все, что она находила во время прогулок с Давидом, Фьямма складывала в большой ящик. Матери, которая выбросила бы все эти "сокровища", уже не было.

Ей снова хотелось жить. По утрам она просыпалась в радостном настроении и была готова запеть. У нее распрямились плечи, походка стала уверенной и легкой, какая бывает у людей, нашедших свое призвание.

Общение с Мартином свелось к формальностям. Он выглядел счастливым, был разговорчив. Она приписывала перемены в муже тем проектам, над которыми он увлеченно — и по всей видимости, очень успешно — работал по ночам. Взаимное охлаждение каждый из них компенсировал по-своему. Они давно не исполняли супружеский долг, но в этом и не нуждались.

Фьямма с каждым днем все чаще сидела над своим дневником, заполняя одну за другой его узкие белые страницы. По выходным она с раннего утра уходила в прибрежные скалы, чтобы надышаться соленым воздухом и набраться энергии у моря. Она забиралась на свою любимую скалу и медитировала в утренней тишине, лишь изредка нарушаемой криком какой-нибудь чайки. Здесь она чувствовала себя властительницей мира, это было ее святилище, ее убежище, о котором не знал никто, даже муж, который уже много лет не появлялся на берегу.

Однажды она разделась и встретила утро, стоя на скале, — обнаженная, раскинув руки, словно совершая церемонию встречи солнца, похожую на ту, что совер-шают индусы.

В такие дни Фьямма чувствовала себя полновластной королевой природы. Она никогда никому не рассказала бы об этом своем местечке — ей хотелось иметь уголок, где она могла бы спрятаться от всех, где можно делать все, что заблагорассудится, не опасаясь косых взглядов или осуждения. Она всегда считала, что у каждого человека должно быть свое, личное пространство, пусть даже совсем крохотное, где он в полной мере чувствовал бы себя личностью, индивидуальностью, где мог бы укрыться от чужих глаз, где мысли и мечты, которыми ни с кем нельзя поделиться, хранились бы, пока не придет их час, непод-властные времени и невзгодам. Именно такой уголок был у Фьяммы, и именно здесь она заполняла буквами и рисунками маленькие белые странички своих дневников в ярких пестрых переплетах. Сейчас она писала в тетради с красной обложкой. Фьямма зарисовывала кривые стволы — искала в них абрис губ, руки, вытянутые в умоляющем жесте, глаза навыкате, женский силуэт. Одного изгиба, овала, прямоугольника ей хватало, чтобы ее фантазия начала работать. Благодаря утреннему освещению она разглядела в основании одного из стволов очертания сплетенных в объятиях целующихся любовников. Она зарисовала их, как смогла, сделав подпись: "Поцелуй". Ей захотелось вылепить их. Она вспомнила, что Давид Пьедра предлагал научить ее работать с глиной, и загорелась этой идеей, хотя и считала, что уже слишком стара для таких опытов. Но все-таки стоило попробовать — ведь ей уже никому ничего не нужно доказывать, она давно состоялась в своей профессии, став преуспевающим психологом.

Фьямма начала замечать, что, когда думает о Давиде Пьедре, у нее начинает сильнее биться сердце. Но она относила это на счет сердечной дружбы, которая установилась между ними и которая согревала ей душу Так она уговаривала себя, и сердце ее начинало биться спокойнее.

Пока Фьямма представляла себе, как будет погружать руки в податливую глину, ей на плечо села рыжеватая голубка. Фьямма никогда раньше не видела голубей такого цвета. Она вспомнила о погибших птенцах, и глаза ее наполнились слезами. Но голубка не улетала, и Фьямма, чтобы отвлечься от воспоминаний, решила поговорить с ней. Она начала с того, что поведала о своих планах, потом сказала голубке, что, если она останется с ней, Фьямма назовет ее Апассионатой. Она долго повторяла это имя. А голубка, поворачивая голову то вправо, то влево, казалось, внимательно слушала. Фьямма попробовала встать, надеясь, что птица, потеряв равновесие, улетит, но крохотные цепкие коготки впились ей в плечо, и Фьямма решила идти туда, куда она собралась, вместе с голубкой. Пусть утро примет ее со всем, что у нее есть. Ей вдруг очень захотелось выкупаться, и она быстро начала спускаться по пологому склону скалы. Снизу она посмотрела на скалу, на уступе которой незадолго до этого медитировала. Он был похож на гигантскую матку, рожавшую бурлящие водопады. Фьямма никогда не замечала, как прекрасна эта глыба камня, похожая на творения Генри Мура[7]. Ей захотелось поделиться своим открытием с Давидом Пьедрой. Обводя глазами окружающий пейзаж, она встретилась глазами с рыжей голубкой, смотревшей на нее сверху. Фьямма разделась и медленно вошла в прозрачную теплую воду, словно ласкавшую ее. Она уже давно забыла, как прекрасно среди бела дня погрузиться в бесконечную синеву моря обнаженной и спокойно плавать под надежной защитой огромного камня. Сейчас она понимала, почему ей так дорого это место, — эта теплая и влажная матка защищала ее от жизни.

Всякий раз, когда Эстрелья приходила на прием, кабинет Фьяммы наполнялся радостью. Эстрелья торжествовала победу. У них с Анхелем все шло прекрасно. И теперь она не могла прожить и дня без визита к своему любимому психоаналитику. Уже с порога Эстрелья начинала трещать без умолку, так что Фьямме приходилось ее останавливать и успокаивать, заставляя вдыхать горячий эвкалиптовый пар. Отношения с Анхелем вступили в фазу романтической рутины: ежевечерние встречи, разговоры, объятия... Эстрелья пребывала в состоянии опьянения, вызванного желанием. Если раньше по ночам она наполняла ванну льдом, чтобы остудить телесный жар, то теперь наслаждалась жаром ласк. Каждую ночь она засыпала изнеможенная и счастливая. Она наизусть выучила книгу, которую подарила ей Фьямма. Каждый день раскрывала она "Наслаждение любовью" и без устали следовала указаниям каждой главы. Она превратилась в изощренную любовницу. Удивляла Анхеля сценами, которые скорее можно увидеть в каком-нибудь фильме, чем в реальной жизни, но именно они сводили Анхеля с ума. Заговорщически посмеиваясь, Эстрелья рассказывала, как однажды, увидев постер с изображением Марлен Дитрих, она решила устроить Анхелю сюрприз: наклеила себе тонкие усики и надела лишь шляпу с большими полями и черные чулки в сеточку с черными же подвязками. Когда Анхель позвонил в дверь, она, прежде чем открыть, включила запись песни "Лили Марлен" и встретила Анхеля, имитируя жесты актрисы и делая вид, что поет песню сама. Они потом смеялись до слез, а усики приклеили ему на живот, и Анхель еще пририсовал глаза, рот и нос, так что получилась забавная рожица. Фьямма сделала вывод, что Эстрелья переживает запоздалый расцвет женской сексуальности и это помогает ей справиться с травмой, нанесенной когда-то насильником мужем. Последние три недели Эстрелья могла говорить только о сексе и о том удовольствии, которое доставляет ей каждую ночь Анхель. Слушая ее, Фьямма чувствовала зависть. Она давала волю фантазии и словно сама переживала те сцены, о которых ей рассказывала Эстрелья, только рядом с собой видела не мужа, а Давида. Она представила, что стоит перед Давидом обнаженная, и вдруг почувствовала сильное волнение, которое напомнило ей, что она тоже женщина, и женщина живая. Она представила себе несколько сцен, непохожих на те, которые нравились Эстрелье: более тонких, основанных на том, что сближало Фьямму с Давидом — на душевном единении, которое они переживали во время вечерних встреч. Это был легкий, мягкий секс. Фьямма была уверена, что не обязательно уподобляться животным, чтобы достичь полного физического блаженства. Пусть все будет медленно и романтично — от этого наслаждение не станет меньше. В свое время она провела целое исследование, посвященное тантрической любви, которая приводит в действие все чувства. Но с несвойственным ей эгоизмом утаила его от всех, не рассказала о нем ни одной из пациенток: она хотела быть первой.

Фьямма всегда надеялась, что когда-нибудь у нее будет возможность проверить свои выводы вместе с Мартином, но никак не представлялось случая сделать все естественно, чтобы это не выглядело как механическое применение на практике определенного метода. Сейчас ей казалось, что гораздо легче это получилось бы с Давидом Пьедрой.

Чем дольше Фьямма встречалась со скульптором, тем менее внимательной становилась она к своим пациенткам. Не раз в конце рабочего дня, после которого ей предстояла встреча с Давидом, она ловила себя на том, что смотрит на губы женщин и не слышит ни слова из того, что эти губы произносят.

Она перестала слушать других. Погружалась в свои мысли и приходила в себя, лишь когда видела обращенные на нее умоляющие глаза пациентки, ждущей совета, как ей поступить в ситуации, которую она так долго и красноречиво описывала. В такие минуты Фьямме стоило большого напряжения вспомнить, о чем шла речь.

В подобную рассеянность Фьямма не впадала со времен юности. Когда-то у нее была учительница по имени Ракель — скучная старушка в массивном парике, покрытом толстым слоем лака. Голос у учительницы был такой тихий и монотонный, что Фьямма в конце концов переставала ее слушать и, чтобы выдержать казавшиеся бесконечными часы занятий, начинала придумывать увлекательные путешествия по своей любимой и незнакомой Индии. Это не раз кончалось плохими оценками и переэкзаменовками в конце учебного года. И однажды Фьямма взбунтовалась: в один прекрасный день она принесла в школу веселенькую игрушку — вставную челюсть, которая, если, поставить ее на ровную поверхность и нажать спрятанную в ней кнопку, начинала по этой поверхности передвигаться. При этом челюсть громко клацала, открываясь и закрываясь. Зрелище было такое смешное, что даже самые мрачные личности не могли удержаться от смеха. И вот в середине скучнейшего урока Фьямма пустила челюсть по проходу между партами, чем вывела старушку учительницу из себя. Ракель бросилась ловить игрушку, ей хотелось уничтожить ее, раздавить ногой, как мерзкого таракана. Ученицы падали со стульев от смеха — разгневанная учительница прыгала по проходу не хуже клацающей челюсти. Парик у нее сбился, обнажив лысину.

В сбившемся парике, хромая (у нее сломался каблук), выкрикивая самые ужасные проклятия и обещая совершенно невероятные наказания, учительница долго гонялась за клацающей челюстью.

Сколько лет прошло с того дня! Но до сих пор, когда Фьямма иногда сталкивалась на улице со своей уже совсем дряхлой, но до сих пор не простившей злой шутки бывшей учительницей, та тут же начинала стыдить и оскорблять Фьямму, крича на всю улицу и призывая самые страшные кары на ее голову.

Кто бы мог подумать, что рассеянность вернется к ней! Особенно часто это происходило во время встреч с Эстрельей. Вот и сейчас Фьямма улетела куда-то в заоблачные дали. Она давно уже не слушала, она мечтала о своем. Вдруг ей показалось, что Эстрелья о чем-то ее спрашивает. Только вот о чем? А та хотела узнать, что испытывает Фьямма в постели с мужем.

Эстрелья заметила, что ее собеседница чуть отвлеклась, и повторила вопрос, но Фьямма от ответа уклонилась и снова перевела разговор на то, как чувствует себя Эстрелья в роли любовницы женатого мужчины. Слово "любовница" больно укололо Эстрелью. Ей было неприятно его слышать. Казалось, оно принижает их с Анхелем отношения, лишает эти отношения божественного ореола.

Последние недели были такими бурными, что у Эстрельи зародилась надежда на то, что Анхель разведется, и если раньше Эстрелья испытывала жалость к его жене, то теперь ею владело лишь желание поскорее вырвать Анхеля из ее лап, поскорее завладеть им. Это была война, которую вела одна Эстрелья, потому что еще неизвестно, что произошло бы, если бы та несчастная обо всем узнала.

Фьямма, заметив, что уже почти опаздывает на встречу с Давидом, еще раз попыталась резко прекратить беседу. Ей было стыдно делать это, особенно когда речь шла об Эстрелье, которой Фьямма искренне желала помочь и для которой их беседы были так важны. В тот день она приняла решение начинать прием на час раньше, чтобы на час раньше заканчивать, — нельзя было жертвовать временем пациенток в угоду своему счастью. Она задумалась. Счастье... Так вот, значит, чем стали для нее встречи с Давидом? Да что же это она делает? Ставит личные интересы выше интересов пациенток? Она обвиняла себя, но откуда-то из глубин души пробивался слабый голосок в ее защиту, родившийся наверняка из подросткового протеста, который она когда-то подавила в себе, покорившись воле родителей. И теперь этот протест пробивался наружу. Фьямма тоже имела право жить. Да, она имела право на эти счастливые вечера.

Они встретились возле башни с часами, как всегда, только в тот день Фьямма немного опоздала — решила сначала зайти домой, чтобы привести себя в порядок. Переодевшись, она вылила на себя капельку духов (хотя это ей не очень было нужно — ее кожа всегда пахла свежими цветами апельсинового дерева) и впервые за долгое время тщательно подкрасилась. Потом зашла в гимнастический зал и записалась на занятия. Она чувствовала, что в последнее время поправилась, и нужно было вернуть прежнюю форму.

Когда она пришла на условленное место, уже стемнело, но на горизонте еще догорала оранжевая полоса.

Фьямма поднялась в гору по мощеной дороге. Наверху ее ждал удивительный сюрприз: последний луч солнца золотил профиль Давида, который сидел на выщербленной ступеньке каменной лестницы, держа на коленях плетеную индонезийскую клетку, из которой высовывала головку голубка с рыжеватым оперением. Фьямма едва сдержала вскрик восхищения. Она склонилась к клетке. Птица, казалось, узнала ее — глаза у нее расширились, словно от удивления. "Аппассионата?" — спросила Фьямма, и голубка кивнула. Тогда Фьямма спросила Давида, откуда у него эта птица, и он ответил, что она каждое утро прилетала во внутренний дворик дома, где он живет, попить воды и выкупаться в фонтане, и в то утро он, вспомнив услышанную им накануне историю гибели голубят, решил поймать птицу и подарить ее Фьямме в надежде, что это ее немного утешит. Фьямма в ответ рассказала ему, как познакомилась с Апассионатой.

Совпадения, свидетелем которых Фьямма становилась в последнее время, не казались ей ни странными, ни случайными: она привыкла верить совпадениям и снам. Ей нравилось расшифровывать эти знаки. Любое изменение в небе или на земле, даже пение птиц могло сказать ей многое. Ее учила этому мать, а потом одна очень близкая подруга сказала, что это называется "серендипити"[8], и, когда Фьямма спросила, что означает это слово, объяснила, что это дар случайно находить ценные и приятные вещи. И сейчас подарок Давида еще раз подтверждал, что судьба хочет предупредить Фьямму о чем-то, хотя она не понимала пока, о чем именно. Фьямма решила выпустить голубку и открыла дверцу. Птица взмыла ввысь и вскоре скрылась из виду. Но Фьямма знала, что еще увидится с нею.

Они провели еще один чудесный вечер, рассказывая друг другу истории из жизни (Фьямма старалась избегать тем, связанных с ее мужем), и расстались у башни с часами. Когда Фьямма шагала к дому, ей почудилось во влажном ветре предвестие грядущей бури. Холодок пробежал у нее по спине. Но это было лишь проявление волнения, что росло в ней из-за того, что она теряла власть над своими чувствами. Радость и грусть слились для Фьяммы в единое целое, так что уже невозможно было отделить одно от другого. Они были словно сиамские сестры-близнецы, став неразлучными спутницами свиданий с Давидом. Фьямма задумалась над тем, насколько полной и глубокой стала ее жизнь, в которой смешалось все — хорошее и плохое, прекрасное и уродливое. Она переживала то, что столько раз воображала себе и о чем не раз размышляла на страницах своего дневника. Она начала жить реальной жизнью, стала понимать, что черное и белое должны сосуществовать. Раньше Фьямма всегда избегала контрастов и столкновений. Она была уверена, что так и следует поступать, но теперь поняла, что добилась лишь того, что едва не потеряла самое себя. Она выбрала спокойную жизнь, заплатив за нее потерей счастья. Она избежала споров и конфликтов, но утратила нечто более ценное: возможность обрести в борьбе истину, свою правду Если бы она отстаивала право жить по своим законам, в ее жизни то и дело случались бы перемены, исчезла бы стабильность. Отстаивать свой образ жизни — нелегкий труд. К тому же она уже "жила". Она перепутала благосостояние со счастьем. А переоценивать ценности — дело всегда очень грустное, часто приводящее к драмам.

В своем кабинете Фьямма каждый день выслушивала душераздирающие истории женщин, которых бросили мужчины, и женщин, которые сами кого-нибудь бросили. Все они потеряли опору в жизни и не знали, как жить дальше, — одни не могли вынести тяжести одиночества, а другие сгибались под тяжестью вины, которая отравляла им радость наконец-то обретенной свободы.

Она давно заметила, что, когда в семье наступает разлад, стороны стремятся найти виновного, определить, кто жертва, а кто палач. Для того чтобы с достоинством перенести поражение, нужны мудрость и мужество, а эти качества встречаются слишком редко.

Фьямма не хотела даже думать о том, что ее брак с Мартином дал трещину, но жизнь неумолимо подталкивала ее к этому выводу. Фьямме становилось страшно, как только она начинала думать об этом. С каких пор она начала задумываться о своих отношениях с мужем? Вопросы вставали один за другим... Неужели жизнь — это только работа? Неужели это — ВСЕ?! В чем же тогда счастье?

Размышляя над этим, она дошла до своего дома. И увидела, как в подъезд входит Мартин. Фьямма удивилась — в последнее время он возвращался, когда она уже спала, а по утрам уходил еще до того, как она вставала. Мартин тоже был удивлен, увидев жену. Они поздоровались без особой нежности. Он с огорчением подумал, что сегодняшнее свидание с Эстрельей теперь сорвалось, а она испытала неловкость — ей нужно было время, чтобы снова привыкнуть к Мартину: после встречи с Давидом ее еще переполняла радость. Наверное, подумала Фьямма, у нее на лице все написано. Она постаралась изменить выражение лица. Ее мучило чувство вины. Как быть? Рассказать мужу о знакомстве со скульптором? Нет, конечно нет. Этого она сделать не могла. Хотя между ними с Давидом ничего не было, Мартин, "как мужчина", мог заподозрить, что этот новый друг появился не случайно. "Дыма без огня не бывает". Фьямме вспомнились слова, которые в отрочестве она часто слышала от матери: "Мужчина предполагает, а женщина располагает". Ей показалось, что это сказано о ней и Давиде.

Если Давид предложит что-то, то решать, принять его предложение или отвергнуть, придется ей, Фьямме. Нет, она ничего не скажет мужу. Не даст разрушить свое маленькое и невинное счастье. Мартин, не подозревавший о том, что творилось в душе жены, включил телевизор. Это вызвало раздражение у Фьяммы — за последнее время она привыкла к тишине по вечерам. Когда она возвращалась, то обычно выходила на балкон и долго стояла там, вспоминая все, что пережила за вечер. А потом ставила диск и погружалась в сонаты. Она привыкла быть дома одна, и ей это нравилось. Теперь привычки Мартина раздражали ее. Когда муж был дома, все происходило так, как хотел он. Она всегда была вынуждена уступать. Только сейчас Фьямма поняла, насколько Мартин подавлял ее.

Она решительно подошла к телевизору и выключила его. Сидевший на диване Мартин взял лежавший рядом пульт и снова включил телевизор. Фьямма снова его выключила. Так повторилось несколько раз, пока Мартин не вспылил — он хлопнул дверью и исчез в направлении улицы Ангустиас. "Ну что ж, Фьямма, ты сама этого хотела", — думал он. Он уже давно не мог видеть жену. Не мог выносить запаха индийских свечек, которые она расставляла по всему дому. Она столько их сожгла, что даже стены пропитались их запахом. Он не понимал, как можно всю жизнь выслушивать глупые женские истории, когда вокруг столько интересного! Он сравнивал Фьямму с Эстрельей. И жена казалась ему лицемеркой. Да она просто глупа! Он подумал, что они давно не понимают друг друга: ему все еще хотелось экспериментировать, искать новые пути и достигать новых целей, а она, размышлял Мартин, давно уже достигла всего, чего хотела, и теперь плесневела в своем монотонном существовании. Она больше ничего не желала. Рядом с Эстрельей Мартин чувствовал себя молодым, энергичным и веселым. Они превращали в радостные события самые обыкновенные вещи — даже приготовление спагетти. В нем снова проснулась сексуальность, которая уже дважды едва не умерла: впервые — в семинарии, а потом после многих лет однообразия семейной жизни. Рядом с Эстре- льей он чувствовал себя так, как когда-то в семинарии на колокольне с Дионисией. Эстрелья была веселой и изобретательной. С ней невозможно было заскучать. У нее в запасе всегда была какая-нибудь занимательная история. Она то и дело преподносила ему сюрпризы. А Фьямму он уже знал вдоль и поперек.

Шагая по направлению к улице Ангустиас, Мартин искал и находил все новые и новые доводы, способные уничтожить последние крохи чувства вины, очистить его совесть. У дверей квартиры Эстрельи он уже забыл о своей жене.

Фьямма в ту ночь спала тяжелым сном. Она прилегла в гамак, чтобы послушать шум моря, да так и уснула — не поужинав, даже не раздевшись.

Ей снилось, что она — одна из множества скульптур, украшающих огромный фонтан, похожий на римский фонтан Треви. И стоит неподвижно меж двух огромных прекрасных этрусских коней, высеченных из камня. У одного из коней были огромные мощные крылья. Кони замерли в прыжке. Вокруг били струи воды, а Фьямма была как гордая и могучая богиня-воительница: сильной рукой она удерживала коней за уздечку, укрощая непокорных животных. А потом она вдруг почувствовала, что тело ее — живое, и тогда она вскочила на спину огромного Пегаса, и тот понес ее бешеным галопом между бьющих струй фонтана, пока наконец не прыгнул, что было сил, и они очутились между бурных волн моря. Во сне Фьямма видела себя счастливой, ее распущенные волосы развевались по ветру, отчего она походила на большую медузу. Обняв коня за могучую шею, Фьямма, как амазонка, летела, радостная и свободная, над синим водным простором, глотая соленые брызги, летевшие ей в лицо.

Она проснулась с ощущением счастья. Ночной ветерок ронял на ее лицо крохотные капли, принесенные им с неспокойного моря. Волны поднимались все выше и все с большей силой бились о скалу, нависавшую над пляжем. Фьямма поднялась с гамака — было уже за полночь. Она глубоко вдохнула влажный воздух ночи, подставив лицо ветру, вспоминая только что приснившийся сон и гадая, что он мог означать.

Надо бы посмотреть в соннике. Фьямма еще раз припомнила каждую деталь сна. Теперь она была уверена, что в ее жизни грядут большие перемены. Она подумала о матери — та уж конечно смогла бы растолковать ей сон.

Когда Фьямма наконец легла в постель, она все еще была во власти своего сна. Ей очень хотелось, чтобы, когда она снова заснет, он продолжился с того самого места, на котором прервался. Но этого не произошло: она услышала, что возвратился Мартин, и ей стало стыдно за то, как она вела себя с ним. Почувствовав, что муж лег рядом, Фьямма повернулась к нему и обняла. Лежавший к ней спиной Мартин резко сбросил ее руку — прикосновение жены было ему неприятно: его кожа еще хранила память об Эстрелье.

Утром Фьямму разбудил осторожный стук в оконное стекло — это была Аппассионата. Фьямма впустила ее и тут заметила привязанный красной ленточкой к лапке птицы небольшой скрученный листок бумаги. Фьямма развязала красный бантик и развернула маленький свиток — записку от Давида, в которой он желал ей доброго утра и любезно приглашал на давно обещанный урок лепки. Ответ он просил послать тем же способом, каким послал ей приглашение. Ответить нужно было только "да" или "нет". Он будет ждать ее завтра, в субботу, после трех. Приносить с собой ничего не надо, говорилось в записке, "принеси только свои руки... и свои желания..." И дальше был указан адрес.

Фьямма никогда раньше не видела почерка Давида: он смешивал строчные и прописные буквы, но в этом беспорядке в конце концов появлялась какая-то своеобразная закономерность. "Почерк архитектора", — подумала Фьямма. Как он не похож на почерк ее мужа, почти совершенный почерк, выработанный на уроках каллиграфии в семинарии.

Пока Фьямма читала записку, голубка в ожидании смотрела на нее, склонив голову. Фьямма подумала, что это самый романтический момент в ее жизни. Ей никогда не приносил посланий голубь. И уж тем более рыжий. Она быстро прошлась по квартире, чтобы убедиться, что Мартин уже ушел, потом написала несколько слов на листке бумаги, привязала к лапке птицы и открыла окно.

Пройдет время, и Аппассионата станет заправским почтальоном, каждое утро совершающим перелеты с улицы Альмас на улицу Ангустиас, где в маленькой квартире, чем-то напоминавшей святилище, жил Давид.

А пока Фьямма, как ни трудно ей было сосредоточиться, начала готовиться к приему пациенток. Ее ждал трудный день — кроме тех, кто всегда приходил по пятницам, предстояло принять еще двух новых женщин. Время тянулось нескончаемо. Последних пациенток Фьямма почти выталкивала из кабинета, чтобы закончить прием до наступления ночи.

Для Мартина она придумала такую историю: одна из ее пациенток, со склонностью к самоубийству, впала в глубокую депрессию, и Фьямма обещала провести с ней всю субботу. Она не знает, во сколько вернется, поэтому следует отменить назначенный на субботу ужин с Альбертой и Антонио. Говоря все это мужу, Фьямма чувствовала себя последним ничтожеством — но она так мечтала о завтрашней встрече с Давидом! Ей даже в голову не пришло, что проще всего было бы сказать правду — что она собирается брать уроки ваяния.

А Мартин не мог поверить своему счастью — он будет свободен в субботу! Прекрасно: они с Эстрельей могут поехать за город. Например, на тот маленький пляж с коралловыми рифами, где мальчишкой он находил самые необычные ракушки. Они будут плавать в окружении пестрых рыбок, которые так нравились ему в детстве. Он покажет ей тех желтых в красный горошек, и голубых с ярко-розовыми полосками, и зеленых с фиолетовыми пятнами... Может быть, появились уже какие-то новые виды? А может быть, он найдет предлог задержаться подольше, и тогда они проведут ночь в том прелестном маленьком отеле, где на ужин подают свежевыловленных лангустов? И он впервые проснется утром рядом с Эстрельей? Что ж, подождем еще одного подарка судьбы. Может быть, она преподнесет его именно в ночь с субботы на воскресенье.

Он взял мобильный телефон и заперся в ванной, чтобы оттуда позвонить Эстрелье. Почти шепотом сообщил ей, что заедет завтра утром и заберет ее. Куда? Нет, это сюрприз.

Весь вечер он был чрезвычайно разговорчив и мил с Фьяммой.

Фьямма проснулась, когда Мартин уже ушел. Накануне он сказал ей, что собирается прокатиться по побережью — побывать в живописных рыбацких поселках (правда, не уточнил, в каких именно), поскольку давно думает завести в газете колонку, которая будет рассказывать о красотах и богатствах родного края, чтобы привлечь туристов и способствовать экономическому процветанию побережья. Колонка должна будет выходить в приложении к пятничному номеру. Фьямма выслушала его тираду без малейшего интереса.

В то утро ветер пел и насвистывал. Фьямма вышла на балкон посмотреть на пальмы, которые качались и размахивали листьями в такт музыке ветра. Ей показалось, что они качаются в ритме "Весны" Вивальди. Она подхватила мелодию, и вдруг, словно ее пение совершило чудо, в воздухе закружились маленькие, похожие на колокольчики цветы, вероятнее всего сорванные ветром с джакаранд, которых на улицах Гармендии-дель-Вьенто росло великое множество.

Фьямму удивляли эти деревья, называемые в народе "синим факелом", — она никогда не видела на них листьев: они либо были сплошь покрыты цветами, либо стояли совершенно голые. Цвели джакаранды один раз в год, и, когда это происходило, город утопал в море цветов.

Колокольчиков в воздухе становилось все больше и больше, и вот они уже пробились сквозь приоткрытые окна в квартиру Фьяммы. Все утро синие цветы кружились в воздухе и оседали на мебели, на полу — на всех свободных поверхностях.

Как только колокола прозвонили в два часа, Фьямма вышла из дому. Она была вся в белом. Шла по улице, и воздух, как и ее душа, был наполнен нежным ароматом синих колокольчиков, которыми были усыпаны все тротуары и мостовые и по которым Фьямма шагала, как по душистому ковру. Она свернула на Виа-Глориоса и остановилась в начале улицы Ангустиас. "Как странно, — думала она, — что Давид живет на той самой улице, по которой я так часто ходила в детстве". Это была ее любимая улица, которой в тот день "синие факелы", казалось, поднесли бесценный дар, засыпав крыши всех ее домов цветами.

Фьямма вынула из кармана брюк полученную накануне записку — хотела посмотреть номер дома. "Принеси только свои руки... и свои желания", — перечитала она. Фьямма улыбнулась и неожиданно для себя поцеловала записку.

Ей нужен был дом номер пятьдесят семь. Фьямма зашагала по улице, отыскивая глазами нужную табличку. "Не та ли это улица, где живет Эстрелья?" — вдруг подумала она и тут же поняла, что права: узнала подъезд, в который когда-то входила. Фьямма зашагала быстрее — совершенно некстати было бы столкнуться сейчас со своей пациенткой. К тому же выяснилось, что она идет по четной стороне улицы, а ей была нужна нечетная. Пройдя еще метров тридцать, Фьямма остановилась в изумлении. Не может быть! Давид Пьедра жил в том самом фиолетовом доме, который волновал ей воображение в детстве. В доме, который всегда выделялся среди розовых и голубых строений. В доме, который она про себя называла "экзотическим цветком Востока". Единственном в Гармендии-дель-Вьенто доме фиолетового цвета. Она остановилась возле старой деревянной двери и взялась за тяжелую, позеленевшую от времени бронзовую ручку в форме русалки с длинными руками, волнистыми волосами и изогнутым хвостом. Фьямма подумала, что такая вещица вполне могла бы украсить какой-нибудь музей. Она постучала, и дверь подалась — оказывается, она была лишь прикрыта.

Внутри у Фьяммы все трепетало. Как давно она не испытывала этого чувства! А все потому, что уже давно жила без любви. Фьямма порадовалась, что забытые чувства возвращаются к ней.

То, что она увидела за дверью, удивило ее еще больше: арабский фонтанчик, окруженный арками, в которых разместилось множество скульптур, одна прекраснее другой. Голубка Аппассионата, отряхивавшаяся после купания в фонтане, полетела ей навстречу и уселась на плечо. Фьямма поискала глазами Давида и обнаружила его на одном из выходивших во внутренний дворик балконов. Он наблюдал за Фьяммой с той минуты, как она открыла дверь. Давид тоже был в белом, и его спутанные каштановые волосы блестели на солнце.

С широкой улыбкой на лице Давид медленно спустился, чтобы поздороваться с Фьяммой. Его оливковые глаза сияли от удовольствия. "Ты просто красавица", — сказал он, взял Фьямму за руку и повел к одной из арок.

Там уже все было готово. Еще накануне вечером Давид приготовил глину. Сейчас он достал фартук — великоватый для Фьяммы — и помог надеть его. Приподнимая ее волосы, он ощутил запах цветов апельсинового дерева — запах, который он (как когда-то Мартин) давно окрестил для себя "ароматом Фьяммы". Присутствие Фьяммы рядом с ним волновало Давида. С Фьяммой происходило то же самое. Она испытывала робость оттого, что находилась в новом для нее месте, и оттого, что Давид тоже робел. Она не знала, сможет ли сосредоточиться на том, что будет объяснять ей этот мужчина, к которому ее влекло с неодолимой силой.

Давид, делая вид, что все нормально, начал урок, объяснив, что для начала им потребуется пирамида из глины и что Фьямме нужно привыкнуть к материалу. Он заставил Фьямму снять единственное кольцо, что было у нее на руке, — обручальное, — встал у нее за спиной и взял ее за запястья. По спине Фьяммы словно пробежал электрический ток от близости горячего тела Давида, который тоже не смог удержаться и на миг прильнул к Фьямме. Она почувствовала его дрожь. Давид медленно и осторожно поднес ее руки к вершине глиняной пирамиды и одним движением погрузил их во влажную массу Четыре испачканные в глине руки неподвижно замерли, в то время как тела в тишине наслаждались сознанием того, что они живые.


Восхваление

Cantate canticum novum...

Cantate anima mea...

Exsultet terra...

Celebrate, aclamate

Quia bonus est.


В ту субботу Агуалинда казалась затерянным раем, жаждавшим раскрыть объятия всем влюбленным. Полные счастья сердца Эстрельи и Анхеля бились в такт волнам, то набегавшим на песчаный пляж, одевая его в сверкающую парчу и пенные кружева, то отбегающим прочь, — казалось, волны танцуют неведомый прекрасный танец, исполненный гармонии и страсти. Когда позади остался последний поворот, а впереди открылся сверкающий бирюзовый простор, они перестали бояться, что кто-нибудь увидит их вместе.

Кроме двух пеликанов, сосредоточенно вглядывавшихся в воду в надежде поймать летучую рыбку, на пляже не было никого. От разложенных на песке рыбацких сетей остро пахло свежей рыбой. Для Эстрельи и Анхеля перемена обстановки была целым событием: они были любовниками в темнице, поскольку не могли нигде показаться вместе и были обречены встречаться каждый раз все в тех же четырех стенах. И хотя оба получали огромное наслаждение от этих встреч, им все же подспудно хотелось вырваться наружу.

Поэтому они не стали ждать ни минуты — быстро разделись и бросились к словно только их и ожидавшему морю.

Эстрелья никогда не бывала в этих местах и не подозревала, что они так прекрасны. Анхель рассказал ей, что впервые его, тогда еще совсем маленького, привела на этот пляж мать. Добраться сюда было нелегко — нужно было обогнуть гору по разбитой грунтовой дороге. Вот почему Агуалинда и сохранилась в почти первозданной красоте. К тому же местные жители тоже, как могли, оберегали этот свой кусочек моря, которым кормились, не имея других средств к существованию. Много лет назад один рыбак поведал Анхелю, что здесь все еще водились нереиды — морские нимфы. Рыбаки иногда видели их на рассвете в полнолуние. Нереиды путешествовали по океанам верхом на морских коньках или на дельфинах, и почти всегда головы их были украшены великолепными уборами из кораллов, откуда выпрыгивали веселые разноцветные рыбки. Мальчику ни разу не удалось увидеть нереид — как бы рано он ни вставал, когда прибегал к морю, солнце было уже высоко. Но он верил, что нереиды существуют, потому что каждое утро оставлял им в море маленькие подарки — цветы или раковины, — а на следующий день эти подарки исчезали.

Прошло сорок лет, и вот он снова вернулся в заповедный уголок своего детства. Вернулся влюбленный, а потому счастливый и полный надежд, как когда-то в далеком детстве. Ему не терпелось показать Эстрелье все сокровища этого уголка. Радуясь, как ребенок, он закрыл ей глаза руками и подвел к тому месту, некуда открывался необыкновенный вид на морской простор. Когда он убрал руки, Эстрелья увидела, как в прозрачной воде сверкают мириады разноцветных искорок. Множество рыбок самых немыслимых расцветок скользили сквозь крохотные отверстия в кораллах. Солнечные лучи, пронизывавшие воду, наполняли картину блеском и сиянием. Десятки морских коньков выплыли ей навстречу и словно приветствовали ее веселым грациозным танцем. Когда Эстрелья и Анхель поплыли вперед, им пришлось прокладывать себе дорогу среди множества крохотных рыбок, которые, словно розовые лепестки, падали на их тела. Казалось, каждая рыбка хотела поцеловать их.

Все было так, как и прежде. По-прежнему резвились в воде те рыбки, которыми он так часто любовались в детстве. И те, которых он боялся (не потому что были опасны, а из-за того, что у них были уродливые головы, способные внушить страх ребенку), тоже были на месте.

Он заметил на дне морскую звезду, достал ее и подал Эстрелье, которая пребывала в состоянии похожем на транс, — она чувствовала, что это ее мир, ей казалось, что она принцесса этого подводного царства, одна из тех самых нереид.

Когда они наконец пресытились великолепным зрелищем, то вышли на берег, упали на песок и предались другому наслаждению — объятиям и поцелуям, а когда им надоел песок, проникавший во все поры, побежали к морю и продолжали любить друг друга в воде. Устав от водной акробатики, они заснули под крики птиц, которые появились вместе с последними лучами заходящего солнца. Горизонт потемнел и приготовился к долгой ночи. На небо медленно выплыла его царица — просоленная луна, такая полная, что казалось, она вот-вот лопнет.

А в это время в доме пятьдесят семь по улице Ангустиас ветерок, пахнущий фиолетовыми колокольчиками, сменился ураганом страсти. Давид и Фьямма недолго месили мокрую глину — тела их не выдержали напряжения, и вскоре их руки погружались уже не в глину, а в податливую плоть. С той секунды, когда она ощутила дрожь Давида, Фьямма была не властна в своих желаниях. Было уже поздно противиться страсти. В руках скульптора ее тело становилось послушной массой, из которой он мог лепить все, что ему было угодно.

Они не помнили, как оказались на земле, — белые одеяния сорваны, тела испачканы землей и глиной.

Фьямма таяла в умелых руках Давида, который "ваял" такие ласки, о которых она и не подозревала. Он знал ее тело в мельчайших подробностях. Еще бы: вот уже двадцать пять лет он лепил его из глины, вырезал из дерева, высекал из камня. Он создал это тело в своем воображении, он мечтал о нем, не зная, что оно существует на самом деле. Он давно потерял надежду найти свою мечту, а потому вкладывал всю любовь в холодные изваяния, которые создавал и которые создавали из него большого художника. И вот он держит свою мечту в руках, может обнять, поцеловать, прижать к себе. Может раствориться в ней, теряя от любви голову. Сколько раз он гладил рукой эти каменные фигуры? Сколько раз просил небо оживить хотя бы одну из них, хотя бы на одну ночь!

И вот в пятьдесят лет он ощутил вкус любви. И любовь эта была из мира искусства. В ней была вся та красота, какая была ему необходима. Она была женственной, чувственной и нежной. Была легкой и воздушной, точно перышко. Была девственной, словно нешлифованная яшма, — Давид угадывал по стонам Фьяммы, что никто никогда не ласкал ее так, как делал это он. Вот почему в тот вечер он обращался с телом Фьяммы, словно это был новый материал, из которого его руки должны сотворить новую женщину. Не осталось ни одного сантиметра на ее теле, которого Давид не перевоссоздал бы. Его пальцы были инк совершенные инструменты для извлечения стонов наслаждения. С особым трепетом он ваял грудь Фьяммы, медленно и осторожно выравнивая каждую полусферу, каждый лепесток готового раскрыться розового бутона.

Давид не спешил — творение, выходившее из-под его рук, было бесценным. Как опытный скульптор, он завершал сначала одну часть фигуры, а потом переходил к следующей. Он взял в руки нетронутое лицо любимой и языком, словно резцом, изваял один глаз, затем другой, обозначил брови, ресницы, линию носа, спустился по одной из скул к мочке уха и задержался там, тщательно и осторожно высекая прелестную ушную раковину.

Фьямма чувствовала, как с каждой минутой возрождается дается ее кожа. Словно пробуждается от летаргического сна. Словно она умерла много лет назад и сейчас рождалась заново. Каждой порой чувствовала она, как возвращаются к ней чувства. Фьямма с детским восторгом отдалась игре в создание "живой статуи", зачарованная творившими волшебство руками Давида.

А Давид утолял голод медленно. Он хотел налюбоваться ею, почувствовать ее всю не только губами, но и глазами, насладиться каждой складочкой ее тела. "Это не то что камень", — думал он. Тело Фьяммы отвечало на его ласки горячо и страстно, не так, как холодный мрамор.

Когда Давид насытился живой плотью, а Фьямма — нежными прикосновениями, они перешли к ритмичным движениям. Фьямма скакала верхом на Давиде, как на этрусском коне из своего сна, а Давид, словно резцом, рассекал нутро Фьяммы.

Так шли часы, и все так же струился пот по разгоряченным телам, все так же раздавались вздохи и стоны, сопровождаемые журчанием фонтана и хлопаньем крыльев кружившей над ними рыжей голубки. И наступил вечер, пьяный от разлитого по небу красного вина.

Они опомнились, только когда стемнело. Поднялись с земли и побежали смывать с себя грязь и пот. Встали под душ, чтобы вернуть коже цвет, потерянный при рождении новой любви. Теперь между ними была не только душевная близость — они сроднились и душой и телом.

Стоя под струями воды, они ловили их губами — их иссушила любовь, в них не осталось ни капли влаги, — а потом жадно искали губами любимые губы: не могли насытиться друг другом. И в конце концов снова оказались на полу. Вода хлестала из душа, заливая фиолетово-голубой мозаичный пол, а они не замечали этого — для них сейчас существенней только губы, руки, вздохи, слова и красноречивое молчание.

Вконец утомленные, они оделись в лунный свет. Луна в ту ночь добралась до каждого уголка дома, залив его весь серебряным сиянием. Давид, обожавший ночное небо, заменил старую крышу на стеклянную, сквозь которую каждую ночь можно было любоваться Млечным Путем и созвездиями, наблюдать кометы и смотреть на Луну. Давид не мог пропустить ни одного спектакля, который разыгрывался на темном бархате ночного небосвода. Его спальня была своеобразной астрологической обсерваторией. Они лежали обнявшись в постели и наблюдали за танцем луны, то появлявшейся из-за облаков, то снова прячущейся за ними. Воспоминание о Мартине на миг омрачило радость Фьяммы. О нем напомнила ей луна — Фьямме хотелось в эту ночь подарить Давиду полную луну, но она была подарена уже много лет назад. И принадлежала Мартину. "Боже мой! — думала Фьямма. — Ведь я замужем!" Давид, не подозревавший о ее мыслях, погладил Фьямму по щеке, и это прикосновение заставило ее забыть обо всем остальном. Ей хотелось лишь лежать в объятиях Давида и смотреть на ночное небо.

Позднее, когда все вокруг погрузилось в ночную тишину, Фьямма тихо встала, стараясь не разбудить уставшего Давида, на цыпочках спустилась по лестнице, чтобы достать из сумки телефон и позвонить мужу. По дороге она поскользнулась на мокром после недавней сцены полу и едва удержалась на ногах. Нашла свое обручальное кольцо, но решила пока не надевать его. Набрала номер. Не было даже гудков — автомат сообщил, что "абонент находится вне зоны действия сети". Фьямма решила оставить короткое сообщение: она не сможет вернуться домой вечером, потому что пациентке очень плохо. "Извини" и "спокойной ночи" скрыли чувство вины за ту радость, которую она испытала, когда услышала автоответчик: муж обязательно почувствовал бы фальшь в ее голосе. Он ненавидел ложь.

Анхеля разбудил легкий плеск воды. Над морем висела огромная круглая луна, заливавшая их с Эстрельей серебряным светом и оставлявшая на воде широкую спокойную дорожку. Уже давно наступила ночь, а они все еще были на пляже — обессиленные, полуобнаженные, они уснули прямо на песке. Он взял полотенце и бережно укрыл безмятежно спавшую Эстрелью. Потом приподнялся на локте, пытаясь определить, откуда доносится разбудивший его шум. И едва не вскрикнул, различив невдалеке голубую спину дельфина, на котором сидела совсем юная девушка с золотыми волосами и короной из кораллов. Он видел ее так ясно и была она так хороша, что у него едва не хлынули из глаз слезы. Это была нимфа — совсем юная, нимфа-девочка. Она покачивалась, забавляясь, на легких волнах. Теперь он точно знал, что они существуют. Стараясь производить как можно меньше шума, чтобы не спугнуть нимфу, он попытался разбудить Эстрелью. Но сколько ни старался, это ему не удалось — она спала глубоким сном. Тогда он стал смотреть на нимфу. Он был очарован сценой, которую наблюдал: девочка звонко смеялась, обнимая и целуя дельфина. Это продолжалось всего несколько секунд, но было прекрасно. Ему захотелось броситься в волны и поиграть с нереидой, в нем словно проснулся ребенок, который сорок лет назад перестал мечтать и теперь вдруг снова испытывал безудержное желание смеяться и шалить.

Не сознавая, что делает, он побежал к морю, но как только тела его коснулись прохладные воды, девочка исчезла. Он не знал, что случилось: нимфа заметила его и спряталась или она только приснилась ему? Вокруг ничего не изменилось. Только девочки не было больше видно. Пристально вглядываясь в то место, где только что целовала дельфина маленькая морская царевна, он заметил расходящиеся по воде круги. Круги расширялись и доходили до самого берега. "Это было на самом деле, — подумал Анхель, — я ее видел".

Его охватила радость. Но теперь следовало хорошенько все обдумать. Он вернулся в реальную жизнь. Нужно позвонить Фьямме и предупредить, что он не придет домой ночевать. Включив телефон, он увидел, что позвонить не сможет — связи не было.

Что ж, одной проблемой меньше.

Как человек предусмотрительный, он еще накануне заказал номер в маленьком уютном отеле за горой. Ему захотелось поскорее попасть туда и смыть с себя соль.

Он разбудил Эстрелью нежным поцелуем, и они оделись при свете луны. Оба ощущали усталость и страшно проголодались. Поэтому, сожалея, что приходится покидать райское место, где они провели несколько таких счастливых часов, и мечтая о том, как снова упадут в объятия друг друга и проведут вместе всю ночь, они сели в машину и тронулись в путь.

Когда они добрались до гостиницы, навстречу им сразу вышел администратор. Владели гостиницей два гомосексуалиста, и потому все в ней отличалось особым вкусом. У каждого, кто попадал сюда, возникало ощущение, что он оказался внутри полотна Ван Гога — подсолнухи были развешаны по стенам, цвели во всех горшках, на шторах и даже на кафельной плитке. Хозяева, которые сами жили в этом отеле, казались творцами радости, потому что каждая вещь здесь радовала глаз. Анхель и Эстрелья оказались единственными постояльцами. Они поднялись в номер, и Анхель первым делом включил мобильный телефон. Связь была, и он услышал сообщение жены. Он решил позвонить ей, хотя и знал, что она отключает телефон, если занята чем-то важным. Так и есть: "Аппарат отключен". Он оставил жене еще одно сообщение и вздохнул с глубо-ким облегчением. Теперь всю ночь можно спать спокойно, обнимая Эстрелью.

Первое, что они почувствовали, когда проснулись, был голод: они ничего не ели почти сутки. Они с жадностью набросились на приготовленный для них великолепный завтрак и принялись поглощать манго, плоды питайи, чиримойи, помароссу и яичные блинчики. Потом выпили по большой чашке бульона, который окончательно поставил их на ноги, вернул силы, необходимые для долгой прогулки по прибрежным поселкам.

Они с трудом продвигались по разбитым дорогам. Им встречались запряженные волами повозки, доверху нагруженные кокосовыми орехами, рыбаки, на плечах несущие на рынок утренний улов; целые семьи разряженных по-воскресному мулатов (особенно хороши были девчушки в накрахмаленных полотняных юбках, с разноцветными лентами в тугих блестящих косичках), торопливо шагавшие по обочине, боясь опоздать к двенадцатичасовой службе в ближайшей церкви.

Въехав в селение Сьенагабелья, они оказались на празднике. Уличные аккордеонисты исполняли песню о Томасите, которую сожрал кайман, на площадях танцевали народные танцы, и любопытные детишки толпились вокруг рассказчиков историй о кайманах. По улицам, как живые гирлянды, текли толпы нарядных людей. Огромный плакат с нарисованным на нем улыбающимся во всю пасть кайманом извещал: "Сьенагабелья приветствует всех, кто пришел на Праздник Каймана". Они припарковали машину и присоединились к общему веселью. Эстрелья была в восторге. Она не ожидала ничего подобного. Обнявшись, они шли по рядам палаток и шатров, раскинутых специально для праздника. Тут же неподалеку проходил конкурс игрушечных кайманов, в котором участвовали сотни разноцветных маленьких рептилий. Одни в сомбреро местного образца, другие с трехцветными косынками на шее, многие с изображениями Святой Девы, покровительницы моряков и рыбаков, — все были хороши, и каждый был достоин стать победителем и получить не облагаемую налогом премию в пять миллионов песо. Эстрелья и Анхель, пользуясь тем, что их никто здесь не знал, вели себя как влюбленные подростки — обнимались и целовались на глазах у всех.

Они вошли в шатер, где с минуты на минуту должны были начаться кайманьи бега, и принялись искать местечко, откуда можно было бы все хорошо рассмотреть.

Духота стояла страшная. Пахло потом, ящерицами и тростниковой водкой. На полу были нарисованы беговые дорожки и уже натянута красно- желто-голубая стартовая ленточка. Хозяева рептилий подбадривали своих питомцев, громко выкрикивая их имена. "Вальтер! Тарзан! Шерлок! Маргарите! Этимерио! Ладиди! Виллингтон!" — слышалось вокруг, но бедные кайманы, казалось, не обращали на эти крики никакого внимания, охваченные предстартовой паникой. Атмосфера накалялась.

Анхель и Эстрелья стояли у финишной черты, сразу за ограждением для публики. По сигналу: "На старт! Внимание! Марш!" — рептилии бросились вперед. Кайман по имени Маргарито обогнал всех. Он несся, с бешеной скоростью переставляя лапки, и пристально глядел на Эстрелью.

Поравнявшись с нею, кайман, несмотря на то, что до финиша оставалось совсем чуть-чуть, вдруг остановился как вкопанный, поднялся на задние лапы и напряг все мышцы, словно демонстрируя Эстрелье свою мужскую силу и стать, потом громко чмокнул, словно послал ей поцелуй, подмигнул и продолжил гонку. Он посвятил этот забег Эстрелье. Маргарите опередил соперников на доли секунды и унес на груди как трофей трехцветную ленту, удостоверявшую, что он стал в этот день "Кайманом года". Зрители были потрясены — никто и никогда не видел, чтобы кайман вел себя подобным образом. На Эстрелью и Анхеля, единственных присутствовавших на празднике туристов, смотрели как на богов, словно действия каймана являли собой неразгаданное пророчество, были знамением, сулившим им великую радость или неминуемую беду. Знаком, который был непонятен простым селянам, но о котором нельзя было забывать. Алькальд так об этом и сказал. А потом попросил Эстрелью и Анхеля подняться на помост и объявил, что местные жители единодушно решили подарить им освященный перед началом гонок настоятелем местной церкви образ Святой Девы — Покровительницы Вод, который нес на себе во время соревнований кайман Маргарите.

Эстрелья и Анхель немного растерялись, но потом поднялись на помост вместе с кайманом-победителем, его хозяином, алькальдом и священником. Публика аплодировала и скандировала лозунги, прославляющие Сьенагабелью и ее Праздник Каймана.

Следующее пятничное приложение к газете "Вердад" было полностью посвящено сельским праздникам, о которых говорилось, что они являются безусловным выражением национального духа. Читателей приглашали лучше узнать свой край. В пример приводился недавний праздник в Сьенагабелье, после которого к древней легенде о Томасите прибавилась новая — о двух туристах-богах, взглядом заставивших каймана бежать на двух ногах и при этом выиграть гонки.

Для Фьяммы деи Фьори это была незабываемая ночь. До самого утра любовалась она звездным небом, лежа рядом с Давидом и тая от его поцелуев. Они пытались угадать, что за звезда щекочет толстое брюхо луны — Венера или Марс? У них заболели глаза от перескакивания с одного созвездия на другое, словно они играли в начерченные прямо на небосводе классики. Они купались в лунных морях, вспоминали свои дет-ские приключения и шалости и вместе сделали важное открытие: ночное небо — это просто огромное черное одеяло с множеством крохотных дырочек, сквозь которые пробивается свет жизни.

Рассвет они встретили, танцуя — обнаженными, тесно прижавшись друг к другу, — танго Гарделя. А когда спустились во двор, там их ждала новая скульптура: высохшие отпечатки четырех ладоней, памятник их страсти, в который они превратили обыкновенную глыбу глины. Позднее Давид сделал из нее шедевр, который украсил вестибюль Академии изящных искусств.

В воскресенье вечером на улицу Альмас Фьямма возвращалась если не искушенная в искусстве ваяния, то уж точно искушенная в искусстве любви. Она знала, каким фонтаном искр может взрываться тело, когда к нему прикасаются любимые руки или когда любимые губы будят на рассвете. Она могла вылепить мечту, изваять радость, высечь предзнаменование и обозначить контуры еще неясного пока будущего. Но не успела она еще дойти до дома, как радость сменилась грустью: Фьямма не знала, как ей быть дальше. Как чувствовать себя счастливой в объятиях чужого мужчины — чужого не потому, что он принадлежал не ей, а потому, что она сама принадлежала не ему. От многих пациенток она слышала подобные истории и знала, что так жить трудно, но не представляла, что настолько. В ее душе соседствовали чувство вины за измену мужу и острое наслаждение счастьем, которого никто не мог у нее отнять.

Мартин был уже дома. Стоял на балконе, задумавшись о чем-то. Даже не обернулся, когда она вошла, — пробурчал невнятное приветствие, на которое Фьямма тоже едва ответила: она слишком спешила поскорее оказаться в своей комнате. Фьямма взглянула в зеркало, и ее поразило то, как сияли ее глаза и какой молодой и гладкой была ее кожа. Она совсем не походила на ту Фьямму, какой была еще вчера. Она помолодела, была полна сил, радость жизни переполняла ее. Щеки у нее стали такие розовые, что впервые в жизни ей пришлось прибегнуть к макияжу (потребовался очень толстый слой пудры), чтобы скрыть румянец.

Она не знала, в каком уголке души спрятать свое сокровище. Перерыла весь шкаф в поисках платья, которое скрыло бы то, как изменилось даже ее тело. Наконец успокоилась, сделала усталое лицо и вышла к Мартину спросить, будет ли он ужинать. Сама она и глотка воды сделать не смогла бы.

Мартин ответил, что не голоден и что завтра ему рано вставать, а потому он хочет лечь пораньше. Поцеловал Фьямму братским поцелуем и направился в спальню. Фьямма не хотела ложиться в постель вместе с ним — боялась, что тело выдаст ее, а потому сказала, что побудет немного на балконе.

Ей нужно было покачаться в гамаке и поразмышлять над тем, над чем за несколько минут до этого размышлял на том же балконе Мартин.

Гамак покачивался. И когда он качался в одну сторону, сердце Фьяммы наполнялось радостью, но стоило ему качнуться в другую — и оно наполнялось печалью. И так прошла вся ночь. А утром у Фьяммы была такая тяжелая голова, что она была не в состоянии работать.

Ей стоило большого труда привести мозги в порядок и настроиться на рабочий лад. Когда вошла первая пациентка, тело Фьяммы все еще вспоминало руки Давида. Пациентку звали Ренунсьясьон Доносо, и она записалась на прием, потому что, как она говорила, от страха потеряла душу. Это случилось в ее собственном доме месяца три тому назад. С тех пор она искала свою душу везде — под кроватью, в старых туфлях, в шкафу среди сумок и рубашек, за дверьми и окнами, в духовке и в холодильнике. И все безрезультатно.

Никто не понимал, что именно она ищет часами без устали, потому что она никому не рассказала о своей потере. Она пришла к Фьямме, потому что хотела поскорее избавиться от своей беды, поскорее вернуть душу телу, потому что без души она не могла жить. Она говорила, что сначала жить без души было даже приятно, потому что больше не надо было страдать, но потом она обнаружила, что не может вообще ничего чувствовать. А такая жизнь ей совсем не нравилась. Она не хотела больше этой легкости тела без души, хотела снова ощущать тяжесть горестей и радостей. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Фьямма попросила Ренунсьясьон объяснить, как именно все произошло, и та начала говорить, боясь упустить даже малейшую деталь. Она была убеждена, что у нее в груди огромная дыра, которую видит каждый. Рассказывая, бедная женщина все время старалась успокоить себя, потому что как только она начинала вспоминать, дыра у нее в груди начинала расти.

Муж Ренунсьясьон, врач, обманул ее, сказав, что уезжает в командировку — на семинар по превентивной медицине. Она, воспользовавшись случаем, гут же позвонила любовнику, и когда они были уже в постели, в самый ответственный момент послышался скрип открываемой двери — это возвращался домой муж, который никуда и не думал уезжать. Застигнутая врасплох, Ренунсьясьон едва успела спрятать голого друга за стоявший в углу спальни небольшой комод на высоких ножках. Муж заглянул в спальню, и, на беду, с того места, где он стоял, комод полностью отражался в висевшем напротив двери зеркале, и ноги любовника в полосатых носках были прекрасно видны. Заметив это, женщина впала в шок, отчего на нее напал смех, такой сильный, что из горла ее вырвался большой белый пузырь, у которого, казалось, были маленькие крылья. Муж подумал, что смех жены вызван радостью в связи с его неожиданным возвращенем, и все подозрения в ее неверности рассеялись как дым. А из нее в то время, пока она инсценировала приступ кашля, чтобы заглушить лай своего любимца чихуахуа, который справлял малую нужду прямо на носки (собачка приняла их за ножки комода) любовника, стоически переносившего это испытание, вылетала душа.

Пока Ренунсьясьон говорила, Фьямме передался ее страх. В мозгу ее начали возникать картины одна ужаснее другой. К ним примешивались те мысли, что мучили ее накануне ночью, и в конце концов нервы Фьяммы совсем сдали.

Впервые за все годы работы ей предстояло сказать пациентке, что она не сможет ей помочь — она сама находилась в том же положении и не могла найти выхода. Фьямма позвонила коллеге и, сославшись на то, что очень загружена, передала ему пациентку (дослушав сначала ее историю, которая закончилась тем, что любовник сбежал, преследуемый заливисто лаявшей собачонкой).

Фьямме только этого не хватало — выслушивать истории о супружеской неверности, когда она сама изменила мужу. Как ни старалась, она не могла сосредоточиться на работе.

Когда она шла в тренажерный зал, ее догнала голубка Аппассионата, к лапке которой была привязана записка. Давид сообщал, что будет ждать Фьямму вечером у себя. В самых нежных выражениях Давид умолял ее прийти: он хотел, чтобы Фьямма позировала ему для новой скульптуры.

В то утро Давиду повезло найти в каменоломне огромную глыбу мрамора, и ему пришла мысль высечь из него фигуру, не делая предварительно никаких набросков.

Его приводила в восторг мысль о том, что он будет вонзать в мрамор резец и долото, а Фьямма будет позировать ему. Этим старинным методом он овладел много лет назад в Пьетрасанте, но потом отошел от него, предпочитая сначала лепить модель из глины, затем отливать в гипсе и лишь потом копировать в камне. Этот последний этап он часто даже поручал помощникам. И все-таки Давида всегда прельщала возможность работать с камнем напрямую. Ему казалось, что созданная таким способом скульптура несет в себе огромную внутреннюю силу, мощный эмоциональный заряд с первой минуты работы над ней и до последней. Отсекать кусочки камня с помощью долота и молотка означало каждый раз иметь только одну возможность — потом уже ничего нельзя будет изменить или исправить. Это не то что мягкая и податливая глина. Камень — это коварный аристократ, а глина — добродушная селянка.

Давида восхищали художники, подобные Модильяни, Бранкусси, Липшицу и Эпштейну, которые, в то время как большинство следовало легкой моде, пошли против всех и бились за то, чтобы воззвать из небытия старую, истинную технику. И заставляла их делать это революционная сила - любовь. У самого Давида такого мотива прежде никогда не было. И вот наконец он появился. Рядом с Фьяммой он в полной мере ощущал себя скульптором. И чувствовал огромную потребность выразить себя в камне, воплотить в нем свои желания. Работа, которая всегда была его жизнью, теперь стала еще и средством достижения любви. Он изменился, и его творения тоже должны будут измениться — возможно, станут менее отточенными, зато, без сомнения, более драматичными и берущими за душу. Уже сама мысль об этом приносила ему эстетическое наслаждение. Фьямма создаст из него нового скульптора. Вот почему он так торопился начать, вот почему умолял ее прийти как можно скорее.

Фьямма задумалась, держа в руках записку. Предложение было очень соблазнительное. Как от него отказаться, особенно после того, что она пережила накануне. Но было одно препятствие — на этот день записано очень много пациенток. Фьямма немного подумала (времени у нее было мало — голубка нетерпеливо ожидала ее ответа), села на скамью и на первом попавшемся клочке бумаги написала, что прийти не сможет. Потом посмотрела на Апассионату и решительно зачеркнула написанное. У нее закружилась голова от воспоминаний. Нет, она пойдет к Давиду. Сошлется на внезапное недомогание и отменит прием. Она писала заглавными буквами: "ДА", — а в сердце ее расцветал огромный цветок, каждый лепесток которого был одним большим "ДА-А-А!!!!" Она не могла не пойти на это свидание. Сердце сладко щемило. Фьямма позвонила секретарше, которая все еще была на рабочем месте, сказала, что неожиданно почувствовала себя плохо ("Наверняка подцепила какой-нибудь вирус, которых в эти дни над Гармендией летает множество"), и попросила предупредить всех, кто был записан на послеобеденные часы, что приема не будет.

Она не пошла сразу к тренажерам, а решила сначала проплыть бассейн пятьдесят раз, чтобы усталость помогла ей избавиться от мыслей о предстоящем свидании, — мысли эти уже настолько завладели ею, что ни о чем другом Фьямма не могла думать. Она даже не стала дожидаться, пока зазвонят колокола, возвещая, что уже три часа. Ноги сами несли по безлюдным улицам, залитым беспощадным послеобеденным солнцем, которое жгло ей голову и плавило асфальт, пахнувший гудроном и рыбным супом, — наверное, в тот день у многих жителей города на обед было именно это блюдо. Придя в фиолетовый дом, она увидела во дворике огромную глыбу мрамора, занимавшую почти все свободное пространство. Давид сооружал вокруг нее гигантские леса. Напротив глыбы был приготовлен широкий пьедестал для Фьяммы.

Давид легко соскользнул на землю, подбежал к Фьямме, радостно обнял ее и поцеловал в губы. Потом сказал, что приготовил для нее тончайшую ткань, которая нежно окутывает тело и спадает красивыми складками. Он попросил Фьямму снять одежду и одеться, как одевалась Айседора Дункан, когда танцевала на сцене. Он хотел высечь складки ткани так, чтобы они казались прозрачными, чтобы сквозь них как бы просвечивало тело. Хотел запечатлеть ее босые ступни, словно отталкивающиеся от камня, изобразить рождение новой Фьяммы, которая будет жить не только в мраморе, но, пробудившись от летаргического сна, и в реальной жизни.

Давид начал раздевать ее, и Фьямма подчинилась его рукам. Сняв с нее блузку, он начал нежно целовать ее грудь, но заставил себя остановиться: не мог отступить от намеченного на этот день плана. Таким уж был Давид Пьедра: он привык все заранее планировать и четко распределять свое время, был дисциплинирован и педантичен. Так как скульптура давно стала главным делом в его жизни, он научился быть очень требовательным к себе и не отступать от намеченной цели. Эти качества помогли ему добиться большого успеха, но они же отдалили от него окружающих. Он всего себя отдавал камню, работа заслонила от него реальную жизнь. Он казался холодным мизантропом, хотя у него была нежная и отзывчивая душа. Лицо его, несколько угловатое, но с правильными чертами, было похожим на лица греческих статуй, волосы всегда были взъерошены, а глаза скрывались за лесом длинных отточенных копий, которые пронзали душу насквозь.

Полюбовавшись красотой обнаженной Фьяммы, Давид приступил к сотворению своей балерины. Набрасывал на нее воздушные ткани, оставляя одну грудь открытой, словно ткань упала случайно и удерживается только на кончике розового бутона. Когда его наконец все устроило, Давид подвел Фьямму к зеркалу и еще раз нежно поцеловал. Потом его губы скользнули по ее подбородку, шее, груди... Глядя на свое отражение, Фьямма впервые поняла, что красива. Она позволила Давиду возвести себя на пьедестал — ей не терпелось попробовать себя в новой роли. Скульптор из ее сна взял долото и ударил по нему молотком.

Из дома доносилась тихая музыка, приглашая Фьямму потанцевать среди замерших в нишах дворика каменных фигур. С каждым ударом молотка волнение Фьяммы нарастало. Ее охватило сильнейшее возбуждение, какая-то странная тревога. Словно она присутствовала на грандиозной церемонии, во время которой происходило одновременно разрушение и созидание, на драматическом действе, берущем за душу и побуждающем к тому, чтобы самой взять в руки молоток и долото.

Фьямма испытывала жгучее желание укрощать камень, разрушать его и подчинять себе, уничтожать его углы и видеть, как возникают на их месте женственные округлости — мягкие линии, высеченные из твердого камня. Она не хотела бы, как Давид, воссоздавать человеческое тело, точнее, не хотела бы упрощать его. Ее вдохновляла природа. Если бы она могла посвятить себя искусству! Но это было невозможно. Каждый раз, когда Давид ударял по камню, Фьямма добавляла новое обстоятельство к длинному списку тех, что препятствовали ей в осуществлении давней мечты. Она не могла бросить своих пациенток — эти женщины верили в нее и нуждались в ней, они поведали Фьямме свои горести и неудачи, доверили свои судьбы. Она надеялись, что встречи с Фьяммой помогут им обрести утраченный душевный покой. Она не могла их предать. С каждым днем Фьямма все отчетливее понимала, что ее призвание — быть скульптором, что только так она смогла бы выразить все то, что кипит у нее внутри, но жизнь так устроена, что нельзя отказываться от всего ради эфемерной мечты. И к тому же на что она стала бы жить? А что стало бы с Мартином? От размышлений Фьямму отвлек Давид — попросил ее поднять руки.

Фьямма не знала, что делать. Раньше с ней никогда такого не случалось. В свои тридцать восемь лет она готова была криком кричать и звать мать, чтобы та помогла ей или хотя бы дала добрый совет. Пришла ее очередь поведать матери о своих тревогах и сомнениях, вот только мать уже не могла услышать и понять. Внезапно Фьямма почувствовала себя беспомощной.

Давид снял ее с пьедестала и закружил в ритме греческой мелодии, что звучала в это время из динамиков, — пришло время немного отдохнуть.

Фьямма закрыла глаза и почувствовала себя счастливой, словно она снова девочка и отец, подхватив ее на руки, учит танцевать.

Под конец она выскользнула из объятий Давида и закружилась на носочках, отдавшись музыке. Скрипки пели, а Фьямма кружилась и кружилась по вымощенному плиткой дворику, и руки ее взлетали, как взлетало и ее одеяние, к самому, как ей казалось, небу. Давид схватил кусочек угля и начал торопливо делать наброски, чтобы потом воплотить их в мраморе.

Фьямма танцевала с закрытыми глазами, вспоминая школу танцев, куда ходила давным-давно — воздушные юбки, атласные туфельки и старого учителя Джованни Бринати, отбивавшего ритм тросточкой с серебряным набалдашником.

Давид отскребал с ее души прошлое, как, бывало, бабушка отскребала от противня пригоревший низ бисквита. Он знал, какие струны задеть, чтобы ее душа ответила чистым и глубоким звуком.

Фьямма подумала, что с Мартином она просто была рядом, а с Давидом жила полной жизнью.

Час шел за часом. Давид работал, а Фьямма размышляла. Один за другим отлетали от глыбы мрамора лишние куски, и одна за другой улетучивались мрачные мысли. Душа мрамора и душа Фьяммы очищались. Вспоминалось давно забытое, и забывалось совсем недавнее. Вместе с новой скульптурой, что рождалась из камня, рождалась и новая Фьямма.

Эстрелья и Анхель договорились в четверг снова встретиться в часовне Ангелов-Хранителей. Они очень давно не были там и часто вспоминали те пахнувшие ладаном тайные встречи. Священник между тем не уставал корить святого Антония за то, что любовники не появляются больше в часовне. Он даже переставил статую святого в самый дальний угол, где ее не нашел бы ни один прихожанин, даже если бы захотел. Он накинул на нее покрывало из фиолетовой ткани, какими в знак траура и скорби покрывают статуи всех святых во время процессий на Святой неделе, и убрал от нее подсвечник, чтобы никто не мог зажечь перед святым Антонием свечу. Зато святую Риту священник всячески выделял: читал обращенные к ней молитвы, украсил свежими цветами в надежде на ответную милость — у падре было предчувствие, что в этот четверг его ждет приятный сюрприз.

Эстрелья целую неделю не виделась с Анхелем: в мире происходили серьезные события, не оставлявшие ее любимому ни одной свободной минуты.

В одном из отдаленных уголков земли вот-вот могла разразиться война. Средства массовой информации должны быть в такие минуты в боевой готовности, и заместителю главного редактора газеты "Вердад" требовалось постоянно держать руку на пульсе: следовало определить, кто из журналистов будет освещать конфликт, продумать, как организовать работу, тщательно редактировать все приходящие с места событий сообщения. Нельзя было упустить ни одной мелочи, а для этого требовалась полная сосредоточенность.

Хотя Анхель звонил Эстрелье всякий раз, когда выдавалась свободная минута, она все равно скучала. Ей хотелось быть рядом с ним, она успела к нему сильно привязаться и в его отсутствие испытывала страх одиночества, который преследовал ее днем и ночью и был так силен, что Эстрелья решила посоветоваться с Фьяммой.

Она рассказала, что впадает в панику от одной мысли, что когда-нибудь ей придется расстаться с Анхелем. Чем сильнее становилась любовь, тем страшнее было Эстрелье потерять ее. Рассказывая о своей проблеме, она вдруг заметила, что Фьямма словно бы и не слушает ее, думая о чем-то своем. В последнее время Фьямма вообще очень изменилась — повеселела, похорошела, со щек не сходил румянец, а зеленые глаза сияли. И, казалось, она утратила тот интерес к отношениям Эстрельи с Анхелем, который был у нее раньше. Она почти не давала советов: просто слушала, не задавая никаких вопросов. Лишь иногда произносила какую-нибудь ничего не значащую фразу — соглашалась с Эстрельей в чем-то или побуждала ее рассказывать дальше — и снова погружалась в задумчивое молчание. Эстрелья не осмеливалась спросить о причинах всех этих перемен: хотя у них с Фьяммой были теплые отношения, та все же была врачом, а Эстрелья пациенткой. Однако что-то с ней явно произошло. Иногда у Эстрельи возникало даже ощущение, что, давая ей советы, Фьямма словно обращалась к себе самой. Однажды, когда Эстрелья рассказывала о своих страхах, Фьямма сказала ей, что нужно жить настоящим, нужно стараться получить от него все, и пусть жизнь сама подскажет, как быть дальше.

Фьямма часто повторяла это. Но страхи Эстрельи не проходили, она ни за что не хотела потерять Анхеля. Фьямма говорила еще, что нужно быть осторожнее: желание может стать опасным, если превратится в цель. Но нельзя же перестать желать! Эстрелья хотела быть рядом с Анхелем двадцать четыре часа в сутки. Хотела, чтобы он звонил ей каждую минуту. Чтобы ласкал ее не переставая. Чтобы ее желания стали его желаниями. Чтобы он захотел развестись и жениться на ней. Чтобы всегда желал ее. Чтобы спал с ней в одной постели. Чтобы просыпался вместе с ней. И чтобы все се желания исполнились...

Но Анхель, несмотря на то, что они с Эстрельей уже давно были близки, до сих пор не открыл ей даже своего имени. Он словно прочертил невидимую линию, ограждавшую его личную жизнь. И Эстрелье переступать эту линию было заказано. Казалось, он укрылся за тяжелой железной дверью и запер ее на множество замков. Запер от Эстрельи, которая и так из боязни потерять его ни за что не осмелилась бы не то что открыть эти замки, но даже заглянуть в замочную скважину.

Эстрелья много раз давала волю своей фантазии, пытаясь представить, какая у Анхеля жена. И воображала ее маленькой, толстой, волосатой и усатой занудой. Скучной, набожной и замкнутой. Она с трудом могла представить эту женщину и Анхеля в постели. Но ей было очень больно делить любимого с кем-то еще. Единственное, что ей было известно доподлинно о личной жизни Анхеля, так это то, что у него не было детей. Эстрелья поняла это однажды вечером, когда они лежали в постели в ее мансарде, и у соседки снизу заплакал ребенок. Эстрелья призналась Анхелю, что никогда не хотела иметь детей именно поэтому: не могла выносить детских истерик и рева. Воспользовавшись минутой, она, замирая, спросила Анхеля, есть ли у него дети, и он коротко ответил, что нет. Это "нет" радостью отозвалось в ее сердце: Эстрелья поняла, что у нее есть надежда. Если его не связывают дети, то ему легче будет оставить жену.

Эстрелья не знала, что существуют узы более прочные, чем рожденные в браке дети, — невыполненные обещания, давнишние мечты, общие воспоминания и пережитые вместе беды связывают иногда очень крепко и в минуту расставания иногда значат больше, чем отсутствие любви. Она судила о чужих семьях по собственному опыту. А ее опыт заключался в том, что можно отринуть старую жизнь и броситься на поиски новых радостей. Сейчас, когда Эстрелья одновременно страдала и была счастлива, она тем не менее полагала, что любовь может полностью избавить ее от всех неприятностей, и, сама того не сознавая, видела в Анхеле ангела-спасителя, который излечит ее от страданий и сводящего с ума одиночества.

Она продолжала ходить к Фьямме, но не потому, что ждала от нее кардинальной помощи, а лишь для того, чтобы хоть с кем-то разделить свою радость и, может быть, получить совет. Ей нужен был друг, и она пред-почла бы заплатить любую цену, лишь бы уберечься от очередного разочарования.

С ранних лет мир был враждебен к Эстрелье, рядом с ней никогда не было человека, которому она могла бы доверять, — все, кого она считала близкими людьми, предали ее. Она была травмированным ребенком, искалеченным подростком, подвергавшейся насилию женщиной. Удары судьбы сделали ее беззащитной и нерешительной, потому-то она так стремилась заполнить свою жизнь как угодно и кем угодно. Лишь бы не оставаться одной.

Завершая беседу, Фьямма пустилась в подробные разъяснения о разного рода зависимостях, о том, как они мешают человеку духовно расти, отнимают у него свободу, парализуют душу. Излив Фьямме душу и рассказав обо всех "мне просто необходимо", Эстрелья попрощалась, вышла на улицу, завернула за угол, и ее снова окутали, как окутывает плечи вышитая шаль, все ее проблемы. Она полностью зависела от Анхеля. Так любила его, что не в состоянии была воспринимать то, что ей говорили.

Эстрелья с нетерпением ждала встречи. Считала, как всегда, минуты и секунды, которые до нее оставались. Когда в четверг она вошла в часовню Ангелов-Хранителей, то снова почувствовала волнение, которое всегда испытывала, приходя сюда первой. Эстрелья улыбнулась, вспомнив, как впервые пришла сюда, как впервые прикоснулись к ней здесь руки Анхеля. Она не сразу заметила отсутствие святого Антония. Начала искать его глазами, потому что в тот день хотела помолиться именно ему, и вдруг услышала мужской голос, словно записанный на пленку, который звучал непонятно откуда. Голос советовал обратиться с молитвой к святой Рите, поскольку на этой неделе любая просьба, обращенная к этой святой, будет услышана.

Эстрелья решила попросить святую Риту сделать так, чтобы Анхель развелся с женой и женился на ней, Эстрелье. Она уже собиралась начать молиться, как вдруг почувствовала, что сзади ее крепко обнимают за талию. Это был Анхель. Он соскучился, не мог дождаться встречи, ему нужно было с ней поговорить. Священник, наблюдавший за парой из своего обычного укрытия — исповедальни, был разочарован тем, что они ограничились лишь нежным, лишенным страсти поцелуем. К тому же Эстрелья с Анхелем говорили очень тихо, и до падре не долетало даже обрывков разговора. Недовольный тем, как проходила встреча любовников, священник принялся винить во всем святую Риту, ругая ее на чем свет стоит, пока Эстрелья с замиранием сердца слушала любимого, почти шептавшего ей, что семейная жизнь становится для него невыносимой, и не потому, что дома устраивают скандалы, а просто потому, что без Эстрельи ему очень трудно. Он жить без нее не может, думает о ней каждую минуту, но обстановка в мире сейчас такова, что он вынужден отложить принятие окончательного решения. Анхель впервые заговорил об этом, и Эстрелья была вне себя от радости: на горизонте забрезжило счастье с любимым. Приближалось Рождество. И хотя Эстрелья никогда ничего для себя не просила, сейчас она подумала, что начать год рука об руку с Анхелем было бы для нее самым желанным подарком. В голове ее одна за другой возникали радужные картины — мечты о дальних путешествиях, о которых она читала в журналах и путеводителях.

Эстрелья видела, как они с Анхелем верхом на верблюдах пересекают звездной ночью пустыню; вот они на спине убранного гирляндами цветов слона перебираются через реку в самом сердце Индии, а вот встречают рассвет в Африке — пролетая на воздушном шаре над просыпающимися просторами джунглей. Картины сменяли одна другую, но на каждой из них Эстрелья была рядом с Анхелем, с которым теперь были связаны все ее мечты и надежды. Он еще только говорил о своих планах, а она мысленно уже прожила с ним долгие годы. Эстрелья делала все совсем не так, как советовала ей Фьямма, но ей это было безразлично: значение имело лишь то, что Анхель сам был в восторге от возможности жить вместе с этой веселой, умной, глубокой и чувственной женщиной, рядом с которой он становился самим собой, тем, кем был на самом деле.

Эстрелье было очень жаль, что у нее нет друзей — ее переполняла любовь, и ей хотелось поделиться с кем-нибудь своим счастьем. И еще ей необходимо было, чтобы ее выбор одобрили другие — она словно снова была подростком, для которого мнение окружающих важнее, чем собственное. Именно это имела в виду Фьямма, когда говорила о заниженной самооценке и о том, что иногда люди ищут чужой любви, чтобы полюбить самих себя.

Наступила пятница, которой с таким нетерпением дожидались все четверо.

Давид тщательно подготовил все для длинного вечера: глину, скульптуры, нежные ласки и любовь. Аппассионата, шумно хлопая крыльями, носилась над двориком, заранее радуясь предстоящему празднику.

Эстрелья только что вернулась с рынка с корзиной, полной даров моря, — сегодня будет романтический ужин: свечи, деликатесы, тонкие вина, постель...

Фьямма убрала в шкаф белый халат и сейчас принимала ванну с ароматическими солями и маслами, готовясь снова превратиться в послушную ученицу и овладевать искусством скульптора и искусством любви.

Анхель торопливо шагал к дому: нужно было принять душ и бежать покупать розы и французское шампанское в винном магазине на Виа-Глориоса.

Фьямма одевалась, когда услышала, как открывается входная дверь и входит Мартин. Они не виделись уже несколько дней: тревожная международная обстановка заставляла Мартина слишком много времени проводить в редакции, так что он уходил ни свет ни заря и возвращался уже под утро. Почти не глядя друг на друга, они обменялись приветствиями. Фьямма мучилась чувством вины и боялась разоблачения, а потому, пользуясь занятостью мужа, избегала разговоров с ним.

Она только что надела бюстгальтер, и ей было немного стыдно, что муж застал ее в нижнем белье. У них с Мартином уже давно не было близости, но они старательно избегали говорить на эту тему, боясь, что придется вернуться к тому, к чему ни ей, ни ему возвращаться не хотелось. Снимая рубашку, Мартин случайно коснулся плеча Фьяммы, но даже не посмотрел на жену. Раздевшись, он быстро прошел в ванную — не хотел, чтобы жена видела его обнаженным и, может быть, почувствовала желание. Неловкое молчание привело к тому, что они еще больше отдалились друг от друга и думали только об одном: как бы поскорее покинуть дом и отправиться туда, куда им хотелось. Они даже не подозревали, что спешат на одну и ту же улицу в поисках радости, которой уже давно не находили в объятиях друг друга.

Фьямма нарочно медлила. С притворным спокойствием она наносила макияж и затем снова снимала его — она хотела, чтобы Мартин ушел первым. Тогда ей не пришлось бы давать объяснений, куда она собирается. Мартину же ничего нового не нужно было выдумывать — работа была надежным прикрытием, но он хотел бы остаться в спальне один, чтобы собраться спокойно. Он боялся, что жене вдруг придет в голову предложить пойти куда-нибудь вместе. Он с беспокойством поглядывал на часы: до закрытия цветочного магазина оставались считанные минуты. Пора было бежать. И он побежал — пронесся мимо Фьяммы как ураган, оставив за собой запах цветов апельсинового дерева (Фьямма с жадностью вдохнула его), и уже в дверях крикнул ей, что вернется поздно.

Мартин сбежал по лестнице, перескакивая через несколько ступенек, и в один миг домчался до лавочки Кристино Флореса, где продавали прекрасные розы с толстыми лепестками, которые, как он знал, очень нравились Эстрелье. Тщательно выбрав самые красивые, Мартин подождал, пока изящные руки хозяина лавки создадут не менее изящный (хотя довольно большой, ведь роз было две дюжины) букет. Держа букет в руках и отсчитывая деньги, Мартин думал о том, как романтично это будет: отрывать от роз по лепестку и бросать на обнаженное тело Эстрельи. Он пять дней сдерживал свои чувства. В считанные мгновения Мартин преодолел два квартала до винного магазина и купил бутылку "Мадам Клико". И вот так, с полными руками и сгорая от желания, он явился на улицу Ангустиас.

Фьямма вышла из дому пятью минутами позже. Она решила отправиться на улицу Ангустиас пешком — ей хотелось подышать морским воздухом, пройтись вдоль старой городской стены. Ноги несли Фьямму вперед, а мысли в ее голове метались, путались, и она думала то о своей унылой жизни, то о призрачном счастье, которое жило и расцветало в ее сердце. Но будет ли это счастье долгим? Сколько еще продлится это упоение любовью? Не иссякнет ли источник этой любви в один прекрасный день? Сердце Фьяммы мучилось этими вопросами, а разум осыпал ее упреками: что с ней происходит? Во что она ввязалась? Она не из тех, кто может жить двойной жизнью. Тайные встречи не для нее. Фьямме вспомнилась Максима Пуреса Касада, ее университетская подруга, уже двадцать лет состоявшая в тайной связи с одним психиатром, который был старше ее вдвое. Максима была замужем, родила детей (в том числе и от психиатра), но сумела все обставить так, что ее бедный муж ни о чем не догадывался.

Фьямма не знала, как ей жить дальше — у нее никогда не было романов. Кроме того, она никак не могла понять, чем были ее отношения с Давидом — мимолетным романом или серьезным чувством, настоящей любовью?.. И что же тогда она чувствовала к Мартину все эти годы?.. Что связывало ее с мужем?.. Привычка?.. Общий дом?.. Общее прошлое?.. Боязнь признать свою неудачу? Размышляя над этим, Фьямма решила, что, скорее всего, в основе ее отношения к Мартину лежало материнское чувство, стремление защитить его, оградить от бурь и бед. Внезапно образ мужа как-то побледнел, и вместо Мартина Фьямма увидела Давида. И сразу все сомнения рассеялись, а чувство вины исчезло.

До фиолетового дома оставалась всего пара кварталов, и Фьямма погрузилась в воспоминания о чудесных часах, проведенных там вместе со скульптором. Сколько в них обоих было в эти часы энергии, силы, жизни! Давид научил ее сочетать потребности души с потребностями тела. Она поняла, что "границы души и тела", о которой ей столько раз говорили учителя и в существование которой она сама свято верила, на самом деле не существует. Осознала, что любовь, как живое существо, включает в себя и мечту, и реальность, и радости, и печали, и смех, и слезы, и слова, и молчание. Сами того не замечая, они с Давидом во время каждого свидания совершенствовали каждое из своих чувств. Однажды, чтобы дать отдых глазам, они играли в свет и тени. В другой раз — несколько часов смешивали ароматические масла, эссенции, благовония, мускус и ладан, чтобы получить наиболее возбуждающие ароматы. Их любовь была тантрической, исполненной чувственности, эротики и интеллекта. Удивительная смесь тончайших чувств, от которой Фьямма уже не могла отказаться.

Когда ей оставалось пройти всего несколько метров, она чуть не упала в обморок от неожиданности: навстречу ей двигался Мартин с огромным букетом роз и пакетом из винного магазина в руках. Испуг Фьяммы был так силен, что она побледнела как полотно. Что здесь делает ее муж?.. А она сама?.. Что она ему скажет? Как объяснит, куда направляется в такой час и в таком наряде? Что вообще происходит? И почему розы?..

Фьямма решила оставить все эти вопросы на потом: сейчас гораздо важнее решить, сделать ли ей вид, что она просто гуляет, или снова солгать, что идет к пациентке?

Между тем Мартин тоже заметил ее. И его тоже охватило смятение. Нет, это не галлюцинация. Навстречу ему действительно шла его жена. Но что она делает на улице Ангустиас в пятницу вечером? Она следила за ним и теперь все знает? Времени на размышления не оставалось. Фьямма пришла сюда, чтобы застать его врасплох? Но, с другой стороны, она ведь не говорила, что собирается остаться дома — он просто предположил, что будет именно так... И что же теперь делать?

Когда они поравнялись, Мартин сделал самую большую глупость, какую только можно было сделать в ту минуту. Он сам залезал в капкан, который следовало обходить со всей осторожностью. Мартин сказал, что хотел сделать Фьямме сюрприз: они столько дней не виделись ("Что ты несешь!!!" — в отчаянии мысленно упрекал он сам себя, но было уже поздно), он хотел преподнести эти цветы и попросить жену провести с ним этот вечер и поужинать дома ("Опомнись, что ты делаешь?..") и купил к ужину шампанское ("Остано-вись, наконец!.."), но не хотел, чтобы она раньше времени догадалась о его планах (и это уже было отчасти правдой). Он с неохотой вручил Фьямме букет, а она подставила ему еще холодные от страха губы. Фьямма силилась улыбнуться, но улыбка никак не хотела появляться на ее скованном испугом лице. И она вынуждена была прибегнуть к формулам вежливости, которым мать научила ее в детстве: "Не стоило этого делать... Спасибо... Какие красивые... Ну зачем ты... как они чудесно пахнут..."

И они вместе зашагали к дому — неохотно, проклиная в душе друг друга и эту встречу и распространяя вокруг себя такую печаль и такое одиночество, что скоро вся улица Ангустиас оказалась во власти этих чувств, добравшихся и до дома пятьдесят семь, и до дома восемьдесят четыре, заполняя все их уголки болью несбывшихся ожиданий.

Открыв дверь своего подъезда, Фьямма и Мартин, оба с горечью в душе и сжимающимся от отчаяния сердцем, поднялись к себе. Фьямма поставила цветы в большую вазу, где они вскоре завяли, а Мартин засунул шампанское в холодильник. Когда ужин был готов, они сели друг напротив друга и скоротали вечер за скучной беседой.


Отречение

Несчастливы те, чье сердце не умеет любить и кому неведомо,

как сладки бывают слезы.

Вольтер

Стоя под душем, Фьямма вдруг заметила на стене черное пятно. Сначала она приняла его за тень, но потом поняла, что это большая черная бабочка. Фьямму охватил ужас. Она не видела таких с детства, но помнила, что мать их панически боялась — считала, что они предвещают недоброе. Фьямма, унаследовавшая страх матери, выскочила из ванны вся в мыльной пене и начала прыгать и махать руками, пытаясь выгнать непрошеную гостью. Но бабочка цепко держалась за стену, словно прилипла к ней. Охваченная паникой, Фьямма начала кричать, но крика ее никто не услышал — Мартин, как всегда, встал очень рано и сразу же ушел, чтобы не встречаться утром с женой. В чем была, Фьямма побежала на кухню, схватила швабру и, вернувшись в ванную, принялась колотить шваброй по стене. Мертвое насекомое упало на пол. Когда Фьямма подошла поближе и разглядела бабочку, ей стало жаль ее и стыдно за себя: бабочка не была такой уж черной. И страшного в ней ничего не было. Мертвая, она казалась даже красивой. Фьямма взяла бабочку за крылышки и унесла на балкон. Пепельного цвета пыльца осыпалась с крылышек ей на пальцы, и чем старательнее пыталась Фьямма ее оттереть, тем интенсивнее становился цвет. Пальцам Фьяммы еще много дней пришлось носить траур по бабочке — это была месть, единственная, на которую оказалось способно бедное насекомое.

После того как она столкнулась с мужем на улице Ангустиас, Фьямма избегала Давида, потому что, стоило ей увидеть его, и она теряла голову от любви, забывая обо всем на свете, а потом весь день не могла работать, не могла заставить себя сосредоточиться на проблемах пациенток. Она решила даже обратиться за помощью к своему коллеге и учителю, но в последний момент струсила и не смогла рассказать ему, что ее личная жизнь начала мешать ее работе. Фьямме стали скучны истории, которые приходилось выслушивать каждый день. Она с трудом сдерживала зевоту, посматривала на часы, задавала вопросы не к месту, иногда откровенно клевала носом. Она не слышала пациенток, уносясь мыслями далеко от них. Единственным ее желанием было бежать как можно скорее к своему скульптору, но Фьямма избегала встреч с ним в наказание себе. Она очень боялась, что Мартин догадается об измене. А Фьямма ни за что на свете не хотела причинить ему боль. Она не могла видеть чужих страданий, тем более страданий близких и дорогих людей. Поэтому она, как всегда, предпочла чужой боли свою.

Давиду не терпелось увидеть ее, но он ни в коем случае не хотел оказывать на нее давление, а потому с головой ушел в работу над грандиозной скульптурой, для которой Фьямма послужила моделью. Он каждое утро посылал с Апассионатой записки, изливая в них свою любовь и завидуя голубке, которая виделась с Фьяммой. В конце каждой записки он указывал время, чтобы Фьямма помнила: он каждую минуту думает о ней.

Фьямма не знала, где и хранить эти записки. Она с нетерпением ждала, когда же постучит тихонько в оконное стекло крылатый почтальон, несущий ей закрученное в трубочку нежное послание — ежеутреннюю маленькую радость.

Она вконец запуталась. От одной мысли, что она потеряет Мартина, сердце ее начинало болеть, но, когда она решала расстаться с Давидом, боль была не меньше. Сохранить обоих было невозможно: рано или поздно муж узнает о ее измене. И разве это возможно — любить сразу двоих?

Одно было ясно: в тот день, когда Фьямма встретила Давида, сердце ее разбилось пополам.

Фьямма решила ждать, надеясь, что время расставит все по своим местам, но шли дни, а она лишь все больше запутывалась И тогда Фьямма решила действовать.

Она приняла решение однажды утром, когда спешила на работу, борясь с ветром, который дул с такой силой, что едва не отрывал Фьямму от земли. Когда, войдя в свой кабинет, она посмотрела в зеркало, то увидела, что волосы у нее спутаны так же, как в те далекие дни, когда она, познакомившись с Мартином, две недели прожила с ним на пляже.

Фьямма надела халат, села за стол, открыла один из ящиков и начала искать в нем какую-то папку. И вдруг из-под бумаг выскользнула раковина. Старая, потускневшая.

На Фьямму волной нахлынули воспоминания о юности и первой любви. Она совершенно забыла об этой раковине, столько лет лежавшей у нее в столе. Фьямма положила раковину себе на ладонь. И сразу ожили нежные слова и поцелуи, смех и радость, непоколебимая уверенность двадцатилетних в том, что они встретили свою единственную любовь, которая наполнит радостью каждый день их жизни. Она хотела отогнать воспоминания, но вместо этого почему-то поднесла раковину к уху и долго слушала шум волн, набегавших на берег и с шипением отползавших обратно, оставляя за собой хлопья пены. В памяти Фьяммы сверкнула зеленым блеском рыбка, которую Мартин сфотографировал в те времена, когда они вместе охотились за прекрасным, в чем бы оно ни проявлялось. Фьямма прозвала его тогда "охотником за душами" — на каждой фотографии можно было увидеть душу попавшего в объектив предмета или существа. Даже в узлах веревки, которой привязана старая лодка, Мартин умел увидеть глубокую печаль. Он был уверен: в каждом предмете таится жизнь. Однажды они наткнулись в старой книжной лавке на японскую книгу, в которой говорилось о "ваби-саби" — своеобразной эстетике, даже можно сказать, философии, в основе которой лежало представление о субъективности понятия кра-соты, и потом они проводили целые вечера, отыскивая эту самую красоту, затаившуюся в самых, казалось бы, непривлекательных предметах. Много лет подряд Фьямма фотографировала небо, пытаясь уловить душу формы. И уловила. Она заполнила фотографиями голубого космоса "большой небесный альбом", в кото-ром было такое разнообразие фигур, что в это трудно было поверить. Но Мартин верил: он сам видел все это на небосводе. Как счастливы они были тогда! И сейчас, держа на ладони раковину, Фьямма спрашивала себя: куда ушло то время и то счастье? Воспоминания всколыхнули в ней былую любовь к Мартину, что, в свою очередь, заставило вспыхнуть с новой силой и чувство к Давиду.

Звонок секретарши, предупредившей о приходе первой пациентки, вернул Фьямму к действительности. Она положила раковину на стол и отыскала в ящике нужную папку. Потом пригласила пациентку.

Это была Илюсьон Олоросо. Ей было за сорок, и она страдала хроническим пессимизмом. Даже если на улице светило солнце, она утверждала, что скоро пойдет дождь. Если ей случалось засмеяться, то уже через минуту она уверяла, что смех ее не к добру и скоро придется ей горько плакать. Если у нее что-то хорошо получалось, она говорила, что ее ждет за это наказание. Если кто-нибудь ее хвалил — значит, хотел сглазить. Все, что ее окружало, несло ей беду. И сейчас, когда Гармендию сотрясали порывы ураганного ветра, от которого здесь давно отвыкли, Илюсьон Олоросо впала в депрессию еще более сильную, чем обычно. Она была увешана амулетами, а в ее сумочке лежало множество изображений святых. У нее было столько разных талисманов, что в один прекрасный день она могла пасть жертвой несогласия тайных сил, заключенных в лапке кролика, клыке игуаны, раздвоенной косточке белой курицы, волосе слона, кристалле кварца и разных камнях. Она постоянно чувствовала усталость, горбилась, но приписывала свое состояние невезению. Потому что жизнь ее была наполнена ею же самой выдуманными неудачами, которые постепенно начинали превращаться в неудачи реальные — когда человек чувствует себя неудачником, несчастья так и валятся на него.

Фьямма хотела заставить Илюсьон почувствовать еще больший страх — она была уверена, что человеку, чтобы обрести силы для борьбы, нужно ощутить себя в крайней опасности. Она знала, что страх побуждает человека к действию. Вот уже несколько недель Фьямма работала над тем, чтобы страх пациентки достиг своего предела, но пока безрезультатно.

В тот день с Илюсьон Олоросо случились, по ее словам, ужасные вещи: сначала она рассыпала соль за завтраком, а потом увидела, что зеркальце в ее пудренице разбито. Еще ей перешла дорогу черная кошка, затем пришлось пройти под лестницей, а в довершение ко всему у нее зонтик раскрылся в доме. Все предвещало неминуемое несчастье.

На самом деле причиной пессимизма Илюсьон было то, что ужасная катастрофа, которую она уже столько времени предрекала и которая оправдала бы Илюсьон в глазах окружающих, подтвердив ее правоту и ее пророчества, все никак не происходила.

Выслушав пациентку, Фьямма вдруг подумала, что она, возможно, не так уж и неправа: что-то нехорошее вскоре действительно должно произойти. Она посмотрела на свои руки: пальцы все еще были в трауре по бабочке. Фьямма задумалась, вспомнив принятое ею болезненное решение.

День выдался долгий и скучный. На улице выл и свистел ветер, и когда Фьямма открыла окно, чтобы впустить прилетевшую с новым посланием Апассионату, бешеный порыв ветра отшвырнул голубку так далеко, что Фьямма потеряла ее из виду. В тот день погода не благоприятствовала почтальонам.

Фьямма вышла на улицу. В мыслях у нее царила полная неразбериха. Воспоминания об их с Мартином прошлом разрывали ей сердце, но и мысль о расставании с Давидом вызывала почти физическую боль. Это было слишком. Столько ей не вынести.

Но впереди ее ждало веселье и одновременно печальное зрелище.

Улицы Гармендии-дель-Вьенто были освещены тысячами фонариков, фонарей и свечей — в эту декабрьскую ночь всегда устраивалась иллюминация в честь Пресвятой Девы, и жители города, несмотря на холодный пронизывающий ветер, высыпали на улицы и на балконы, чтобы заполнить их весельем и светом. Фьямма чувствовала себя чужой на этом празднике, и ей стало еще грустнее — когда ты печален, чужая радость не заражает тебя, а лишь усиливает ощущение собственного несчастья. Фьямма почувствовала, что плачет. Кругом царило веселье, а по ее щекам текли слезы. Рядом хохотали детишки.

Они были одеты в карнавальные костюмы — черти, скелеты, вдовы — и несли с собой чучело Старого Года, которое вместе изготовили специально для этого дня: напудрили ему лицо до самых ушей, нарядили в старую рваную одежду, нахлобучили на голову дырявую шляпу, сунули в рот сигару. Чучело по традиции сожгут на большом костре в полночь тридцать первого декабря. Стуча мараками, дети окружили Фьямму — она оказалось в центре танцующего круга. Одна из девочек, одетая "черной вдовой", приблизилась к ней и рукою чучела стала вытирать ей слезы. Фьямма улыбнулась девочке, достала из сумочки банкноту и положила в протянутую ей шляпу, в кото-рой уже позванивали монетки. Так она избавилась от "смерти" — в тот невеселый день Фьямме только ее и не хватало.

В детстве она очень любила эти праздники — запах хвои, фейерверки, новые игрушки, сласти и другие радости Рождества. Но сейчас Фьямму ничто не радовало. Вокруг звучали рождественские гимны, перекрываемые звучащими через громкоговорители зазыв-ными объявлениями больших магазинов и маленьких лавок, звенели колокольчиками "Папы-Ноэли", сновали торговцы лакомствами — ив сердце Фьяммы то оживали счастливые воспоминания, то вновь разрасталась тоска, оттого что ее горести были бесконечно далеки от всеобщего праздника.

Когда Фьямма поднималась по лестнице в свою квартиру, к горлу вдруг подкатила горячая волна и она едва не задохнулась. Она и сама не могла бы объяснить, что с ней происходило — вспомнила ли она детство и мать, жалела ли о том, что матери сейчас нет рядом, или подумала о своих отношениях с Мартином и о скором разрыве с Давидом? Фьямма снова расплакалась.

В спальне шум улицы был почти не слышен, его заглушали другие звуки: в оконное стекло бились, пытаясь залететь в комнату, мириады, как показалось Фьямме, белых бабочек. Но это были не бабочки, а послания Давида, которые ветер швырял в стекло. Фьямма открыла окно, и они влетели в комнату с такой силой, что сбили ее с ног, и она оказалась погребенной под грудой исписанных бумажек, в которых Давид всеми доступными ему способами умолял ее прийти. Он не мог вынести разлуки, он хотел поцелуями сорвать с нее одежду, он хотел любить ее, хотел многое ей сказать. Он не понимал, почему она так внезапно исчезла из его жизни, он ревновал даже к воздуху, которым она дышала, умолял объяснить, чем он провинился, хотел знать, что она о нем думает, не верил, что заслужил такое наказание. Давид Пьедра чувство-вал себя жертвой ужасного ледяного, ветра, что обрушился на город, и страдал от того, что называл "внезапным приступом любви".

После всех этих записок и такого трудного дня Фьямма не могла даже плакать. Она сидела на полу и лишь тихонько всхлипывала. Хорошо, что ее никто не видел. Утирая слезы, Фьямма собрала все записки и кое-как спрятала их. Ее знобило. К тому же температура в комнате и на улице резко падала. Она вышла на балкон, чтобы повесить и зажечь хотя бы несколько цветных лампочек в честь праздника, но не смогла: ветер сорвал с таким трудом повешенную ею гирлянду. У Фьяммы больше не было сил, и она прилегла в гамак, который был свидетелем стольких счастливых и грустных событий в ее жизни. Там ее застал вернувшийся домой муж.

При виде жены Мартина охватила жалость. И хотя он боялся, что, если примется утешать ее, она может неправильно истолковать его намерения, все же подошел к ней. В последние дни он тоже реже виделся с Эстрельей. После встречи с Фьяммой на улице Ангустиас он старался больше не давать поводов для подозрений. К тому же он и сам уже до конца не понимал, хочет ли оставить жену ради Эстрельи. Причин было несколько, но главное состояло в том, что он испытывал по отношению к Фьямме странное чувство, похожее на отцовское, и чувство это усиливалось всякий раз, когда он видел, что Фьямме плохо. Сейчас была именно такая минута.

Мартин сел рядом с женой и спросил, как у нее дела. Он уже несколько месяцев не знал и не интересовался, чем живет Фьямма. Она ответила, что все хорошо, только вот голова разболелась — наверное, из-за затянувшихся месячных. Сказала еще, что проблемы пациенток вконец утомили ее и что ей нужно отдохнуть. Мартин посоветовал ей поехать куда-нибудь, сменить обстановку, но она возразила, что не может бросить нуждающихся в ней людей. В глубине души Фьямма сознавала: единственное, что ей сейчас необходимо, — это покончить с тем разладом, что царил в ее душе. И осуществить принятое решение. И собрать все силы, чтобы это пережить. Она сделала вид, что очень хочет спать, и разговор с мужем на этом закончился. В этот день Фьямма впервые не вышла, чтобы полюбоваться рождественским освещением на старых улочках Гармендии-дель-Вьенто, этим праздником для глаз, первым в череде рождественских праздников. Начиная с этого дня жители города начинают устанавливать в своих домах рождественские ясли с Младенцем Христом в окружении семьи и животных, петь Младенцу гимны и танцевать на импровизированных площадках. В городах и селах повсюду пестреют шатры ярмарок и цирков, радуя глаз ярким многоцветьем и наполняя сердца детей радостным ожиданием. Знаменитые оркестры настраивают инструменты, чтобы предложить вниманию публики лучшие концерты года, а молодые ноги осваивают новомодные па, чтобы не сплоховать на праздничных вечеринках и дискотеках.

Все готовились к проводам старого года и встрече нового. Городские радиостанции снова передавали давно ставшие бессмертными песни, вроде: "Год прошедший мне не позабыть, столько радости он мне принес: козочку белую, ослика черного..."

Фьямма впервые не принимала участия в общих хлопотах. Но, оставшись дома в тот вечер, она ничего не потеряла: на улицах дул ветер такой силы, что гасли все фонари и свечи. Ни одна даже самая маленькая свечка не смогла догореть до конца. Иллюминацию в честь Пресвятой Девы устроить так и не удалось. Метеорологи не могли дать хоть сколько-нибудь внятного объяснения происходящему. Некоторые полагали, что виной всему северный фронт, который двигался в сторону карибского побережья, но по какой-то причине сбился с курса. Однако фотографии, полученные со спутника, наличия такого фронта не подтверждали. Все симптомы указывали на то, что над Гармендией-дель-Вьенто формировалась гигантская зона сплошной облачности, грозившей городу непредсказуемыми последствиями. Но самым странным было то, что ни один прибор этой зоны не фиксировал. В том декабре по вине погоды жителям Гармендии и Старый год не удалось проводить достойно, и Новый год как следует встретить. Много лет потом люди будут говорить о том декабре как о прошедшем зря — без веселья и праздника.

Пока Фьямма пыталась уснуть, Мартин курил в гостиной свою любимую трубку — "Станвелл". Она привезла ему эту трубку из Лондона. Он задумчиво пускал голубые кольца дыма и, пока они поднимались к потолку, следил за ними глазами, одновременно выстраивая в голове две колонки: одну под названием "Фьямма" и другую под названием "Эстрелья", мысленно вписывая в каждую колонку те чувства, что он испытывал к одной и к другой. Колонка "Эстрелья" заполнялась быстро, тогда как колонка "Фьямма" была почти пустой: в ней значились лишь размытое чувство благодарности, чувство ответственности за свое когда-то данное обещание, общее прошлое, давно забытое... или редко вспоминаемое. Страсть, любовь, физическое влечение, радость, чувство сообщничества, дружба, симпатия, будущее — все это было вписано в колонку "Эстрелья". Но если все так ясно и просто, думал Мартин, то почему же он не может наконец решиться, почему продолжает лгать? Он начал искать виноватых. Скорее всего, виновато то суровое воспитание, которое он получил в детстве от отца и от монахов в семинарии. Да, дело вовсе не в том, что он трусит: его удерживают рядом с Фьяммой те принципы, которые ему когда-то вбили в голову.

Ночью Фьямма, лежа на правой стороне кровати, не могла уснуть и мечтала о том, чтобы оказаться сейчас на улице Ангустиас, в постели с Давидом, в его объятиях, а Мартин, лежа на левой стороне той же кровати, тоже не мог уснуть и тоже мечтал оказаться на улице Ангустиас — уснуть в постели Эстрельи, крепко прижимая ее к себе. Ночь была холодной, но Фьямма и Мартин не прижались друг к другу даже для того, чтобы согреться.

На следующее утро они передвигались по дому точно сомнамбулы, почти не замечая друг друга, словно оба вдруг стали прозрачными, практически не разговаривая, общаясь лишь с помощью жестов. Ни один не хотел взять на себя ответственность, ни один не хотел произнести тех слов, после которых между ними все будет кончено. Они предоставили судьбе решить все за них. Даже если произойдет ошибка, то пусть за эту ошибку тоже отвечают не они, а судьба. Как легко связали они себя обещаниями в тот далекий день в церкви Святой Девы Скорбящей! Зачем они тогда произнесли "да", связавшее их прочнее, чем связали бы кованые цепи? Что им стоило сказать "нет"? Чем "да" было лучше "нет"? Почему произнести "да" было так легко и просто, почему они произносили это слово со счастливыми улыбками? И почему нужно было преодолеть столько препятствий, чтобы сказать "нет"? И почему было бы так больно произнести это слово или услышать его?

На завтрак у них были вопросы без ответов. Когда они наконец насытились этими, то выпили, не глядя друг другу в глаза, по дымящейся чашке молчания — глоток за глотком, тщетно ожидая, что другой произнесет хоть слово. Когда чашки опустели, они поднялись из-за стола. Им оставалось лишь надеяться, что помощь придет извне. Кто-нибудь поможет им справиться с тем, с чем сами они справиться не могут. А пока — что ж, пока решение отложено до другого дня. И это уже хорошо. Сейчас им обоим, чтобы выжить, нужно было найти хотя бы малейший повод для радости.

И обоим была невыносима разлука с новыми любимыми, без которых жизнь теряла смысл.

Утром им пришлось одеться по-зимнему — теплые пальто, перчатки, шапки. Гармендия-дель-Вьенто казалась северным городом — так здесь стало холодно. Портные и модистки трудились не поднимая головы, торопясь выполнить заказы, которыми их завалили за последние дни. Люди надевали на себя пальто, куртки, свитера, пончо, шарфы, многие женщины кутались в меха, и все же им не удавалось защититься от холода и ледяного ветра. Температура воды в море опустилась настолько, что рыба ушла в южные моря. Европейские, американские и азиатские метеорологи съехались в Гармендию, чтобы попытаться найти разгадку климатического феномена, но попытки оказались безуспешными. В конце концов люди приспособились к новым условиям. Для городского транспорта наступила пора расцвета, а прогулки при луне прекратились. Колокола в церквях звонили глухо и жалобно. Двери и стены скрипели по ночам от холода. Лица у людей стали грустными, все чаще слышались вздохи. Все соскучились по хорошей погоде. По оранжевому горячему солнцу, вместо которого сейчас в небе висел холодный бледный шар.

Однажды на прием к Фьямме явилась девушка, страдавшая "манией вздохов", — эта болезнь в послед-нее время распространилась в Гармендии-дель-Вьенто. Солита Инохоса, так звали девушку, то и дело принималась вздыхать так, что у нее синели губы и она почти задыхалась. Сначала она обратилась к врачу, но после долгого и безуспешного лечения тот понял, что речь идет не об астме, и направил ее на консультацию к Фьямме.

Приступы начались, когда однажды вечером парень, с которым Солита встречалась, полный мерзавец, бросил ее, несмотря на то, что она слезно молила его о любви. Он ушел без всяких объяснений. Он, который обещал Солите счастье на земле и на небесах, выбросил ее, как использованную бумажную салфетку. Она была для него всего лишь трофеем: сначала Солита не обращала на него ровно никакого внимания, но он побился об заклад со своими дружками, что завоюет ее. И добился своего. А когда Солита полюбила его и уже жить без него не могла, он начал издеваться над ней, повторяя, что никогда ее не любил, что все это только игра. Забыв о чувстве собственного достоинства, Солита на коленях умоляла его если не остаться, то хотя бы солгать напоследок, что он ее любит. Она бросилась на пол и ползла за ним, обхватив его ноги, а он грубо стряхивал ее, пытаясь высвободиться. Солита угрожала, что покончит с собой, если он уйдет, но он все равно ушел, оставив задыхающуюся от рыданий девушку на полу. С того дня и начались у нее эти внезапные приступы прерывистых глубоких вздохов, которые постепенно переходили в конвульсии. Обычно это случалось, когда Солита становилась свидетелем проявлений чьей-то любви — видела целующуюся парочку, например. Она не могла смотреть фильмы о любви, — это всегда кончалось тем, что ее выводили из зала. Не могла ходить в парки и на пляжи. Иногда спазмы начинались у нее, когда она ехала в метро, и тогда девушка едва не падала в обморок. Чтобы избежать болезненных приступов, она старалась как можно реже выходить из дому. Ни с кем не виделась. И, несмотря ни на что, продолжала любить так ужасно поступившего с ней парня, виня себя в том, что между ними произошло.

Фьямма была уверена, что проблема ее пациентки решается легко, но лишь при одном условии: Солита должна сознавать, что она как личность тоже имеет немалую цену. В большинстве случаев проблемы приходивших на прием к Фьямме женщин заключались в том, что они не любили самих себя и не умели разобраться в своих самых затаенных чувствах. А это всегда приводит к серьезным последствиям и разнообразным несчастьям. Эмоциональная кастрация, пробелы в воспитании чувств стали явлением настолько массовым, что вскоре мир может исчезнуть по самой простой причине — из-за отсутствия у людей любви к самим себе. Современного человека, как и его предков, не учат чувствовать. Учат складывать и вычитать, умножать, делить, читать и писать, правильно вести себя за столом, пользоваться туалетом, но любить и уважать самого себя, поддерживать в себе эту любовь, уметь понимать чувства как мужчины, так и женщины не учит никто. Детей до сих пор учат (по большей части подспудно), что мир делится на бесчувственных мужчин и женщин, умеющих чувствовать и оттого обреченных страдать. Мужская бесчувственность — синоним силы, надежности, мужественности. Чувствительность представительниц прекрасной половины человечества является признаком женственности... и слабости. Вот почему из века в век распадались семьи и лились слезы. Зло, зародившееся в мужском сознании (впрочем, не ведавшем о том), сейчас может стать типичным и для слабого пола — женщина, которая перенесла несколько ударов судьбы, сама может стать бесчувственной и "сильной", и эти слова тоже станут для нее синонимами. И что тогда будет со следующим поколением? Фьямма много думала об этом, но понимала, что изменить такое положение дел нелегко, и уж конечно, не под силу ей одной.

Было уже почти девять вечера, когда Фьямма надела длинное теплое черное пальто и вышла из своего кабинета. Она всегда носила белое и чувствовала себя странно в одежде другого цвета. Она села в такси и назвала адрес Давида — не могла больше переносить разлуку. Выйдя на улице Ангустиас, Фьямма огляделась по сторонам, словно боялась кого-нибудь встретить. Но опасения ее были напрасны — улицы Гармендии уже много дней были пустынны.

Для Давида, мужественно боровшегося с одиночеством, приход Фьяммы стал неожиданной и оттого еще более сильной радостью. Фьямма бросилась к нему и крепко обняла. Ее руки, уставшие обнимать пустоту, так давно ждали этого. Она столько ночей мечтала почувствовать рядом тело Давида. Она не выдержала испытания разлукой. Как и всегда в фиолетовом доме, у Фьяммы смешались все чувства, и желание счастья победило доводы рассудка.

Они долго рассказывали друг другу, что с ними происходило в последние дни. Фьямма призналась, что с большим уважением относится к мужу, и Давид, хотя никогда не был женат, сумел понять ее, однако все же начал незаметно подталкивать Фьямму к тому, чтобы она как можно скорее приняла решение. Они узнали друг друга совсем недавно, но Давид был убежден, что Фьямма — та женщина, которая ему нужна. Он хотел, чтобы она всегда была с ним рядом, и не допускал даже мысли о том, чтобы делить ее с кем-то. Чувственность и женственность Фьяммы сводили его с ума. Сама того не зная, она наполнила его творчество новым светом, особой жизненной силой. Это проявилось в его последней работе. Давид гордился скульптурой, которую создал. Укрытая полотном статуя ждала момента, когда она предстанет перед взором Фьяммы. И вот этот момент наступил. Увидев творение Давида,

Фьямма не смогла сдержать волнения — она увидела себя, воплощенную в камне: прекрасную, сильную, намного более уверенную в себе, чем была на самом деле. Она хотела быть именно такой! Поднятые вверх руки статуи делали ее похожей на чайку, касающуюся неба пальцами-перьями, легкие ткани одежды создавали эффект полета — казалось, она вот-вот оторвется от каменной глыбы, из которой возникла и на которую опирается одной ногой, и взмоет ввысь. "Руки воздеты, чтобы прикоснуться к мечте, а ноги — на земле, чтобы вобрать все, что может дать жизнь", — сформулировала Фьямма свои впечатления от работы Давида. Скульптор решил, что эти слова нужно выгравировать на камне, из которого вырастает созданная им фигура, и тут же принялся за дело. И пока он работал, Фьямма размышляла о том, что в этих словах отражена философия жизни. Начиная с этой минуты она станет жить так: крепко стоя на земле, будет стремиться получить лучшее от небес.

Ночь была необыкновенно синей. Холодные ветры, дувшие в последнее время, очистили атмосферу, и даже цвет неба изменился. Словно промытые, сияли созвездия, а звезды, погасшие миллионы лет назад, как будто снова излучали свет. В холодные ночи звездное небо особенно прекрасно. Давиду Пьедре казалось в ту ночь, что он увидел что-то необыкновенное, и он поспешил поделиться находкой с Фьяммой. Глаза у обоих сверкали, как у охваченных любопытством детей, когда они почти бегом поднимались в спальню. Устроившись на кровати, они подняли взоры к звездному небу, раскинувшемуся над стеклянной крышей. Прямо над ними вспыхнула бриллиантами великолепная Северная Корона — казалось, ждала минуты, когда сможет украсить чью-то прекрасную голову.

Давид приподнялся и начал, пуговку за пуговкой, расстегивать черное платье Фьяммы. Когда на ней уже ничего не осталось, Давид положил ее так, чтобы казалось, будто голова ее находится прямо под сверкающей на небе короной. Украсив голову любимой лучшей в мире диадемой, Давид шепотом, обнимая и целуя Фьямму, принялся излагать ей историю прекрасного созвездия. Нежно проводя пальцем по лебединому изгибу ее шеи, он рассказывал, что, если верить мифам Древней Греции, корона эта была подарена дочери критского царя Ариадне, которая не хотела стать женой Диониса, потому что он был смертным. Давид говорил медленно, сопровождая движением пальцев каждое слово, словно хотел спрятать его в каком-нибудь уголке тела Фьяммы, с каждым словом все больше расцветавшего...

Дионис, продолжал Давид, для того чтобы доказать возлюбленной, что он бог, снял с себя корону и забросил ее на небо, где она с тех пор и сияет... Голос Давида становился все тише, а пальцы все нежнее скользили по телу, проникая в самые заветные уголки и наполняя Фьямму блаженством, пока она дослушивала уже на ушко досказываемую историю о том, как Ариадна под конец полюбила Диониса и вышла за него замуж и боги сделали его бессмертным...

Под ласками Давида Фьямма и сама почувствовала себя богиней — рядом с любимым так хорошо мечтается! Во всем, что он делал, Фьямме чудилось волшебство. Потому-то она и боялась встречаться с Давидом — хотела быть подальше от его чар, пусть даже эти чары возносили ее на небеса. Рядом с Давидом Пьедрой Фьямма иногда испытывала страх — ей казалось, что она теряет земную опору. А ведь даже птицы отдыхают от полетов, опускаясь на твердую землю. Вечно лететь невозможно, и потому ей было трудно с Давидом: он заставлял ее летать, отрываясь от повседневности.

А между тем глаза Давида смотрели на нее так, что она забыла даже свое имя. Он накручивал на пальцы ее разбросанные по подушке черные локоны, пока ему в голову не пришла идея получше. Он попросил Фьямму лежать, как она лежит, а сам встал и вышел. Через минуту улыбающийся Давид вернулся с целой пригоршней блестящих бабочек. Это были тончайшей работы серебряные бабочки, которых он изготовил для одной задуманной им композиции. Он начал украшать ими волосы Фьяммы. И когда закончил, нежно поцеловал в глаза и назвал принцессой. А потом были самые нежные и самые проникновенные ласки. Казалось, подушки стонали от наслаждения, даже матрац изнемогал от страсти. Когда Давид и Фьямма пришли в себя, была уже полночь.

Мартин вышел из редакции в плохом настроении. День выдался ужасный. Утром, за завтраком, он собирался начать разговор о разводе, но в решающую минуту не смог выдавить из себя ни слова. Тогда он решил ждать, пока Фьямма сама не даст повод каким-нибудь резким словом или замечанием.

Но Фьямма поводов для скандала не давала. Так что Мартину пришлось отправиться на работу, не сделав необходимого шага к свободе, и он всячески ругал себя за слабость и нерешительность.

Плохое настроение, в котором он явился в редакцию, стало причиной того, что он допустил серьезнейшую ошибку: в последней передовице затронул тему адюльтера, прозрачно намекнув на связь директора влиятельнейшего в стране банка с женой конкурента, директора второго по величине банка. Банки готовились к слиянию, и владельцы газеты, ожидавшие от них крупной финансовой поддержки, никак не были заинтересованы в огласке отношений между директорами. Так что Мартина в то же утро вызвал к себе председатель совета директоров газеты "Вердад" и в жестких выражениях обвинил его в намеренном срыве важного делового соглашения. Такого позора Мартин не испытывал за все годы работы. У него было такое выражение лица, что в конце концов председатель совета директоров сам принялся утешать его: похлопал по плечу и велел как можно скорее уладить дело.

После этого Мартин бросил все силы на решение проблемы. И когда он покидал редакцию, печатные станки уже работали вовсю, отмывая типографской краской репутации газеты и пострадавшего директора банка: в следующем номере на первой полосе красовалось набранное крупным жирным шрифтом опровержение.

Мартин очень долго шел пешком, не замечая, что руки и ноги у него совсем замерзли. Он вышел в одной рубашке — пальто он ненавидел, да и не привык его носить. Но в Гармендии-дель-Вьенто выходить из дому без пальто в последние дни было рискованно, а Мартин не подумал об этом — голова его была занята в тот день совсем другими мыслями. Температура была такой непривычно низкой, что в конце концов Мартин почувствовал: еще немного — и он заледенеет. Несмотря на холод, он не смог не заинтересоваться криками, которые доносились из заброшенного здания, в котором когда-то проводились ныне запрещенные петушиные бои. Мартин завернул за угол и вдруг оказался прямо перед импровизированной ареной, на которой шел самый жестокий из когда-либо виденных им петушиных боев. Два породистых петуха, черный и пестрый, беспощадно клевали друг друга и били когтями, подбадриваемые радостными криками своих хозяев. Глядя на петушиную драку, Мартин размышлял о своем. Как сделать, чтобы расставание с Фьяммой было бескровным? Как обойтись без ссоры? Без взаимных унижений? Он так глубоко задумался, что не заметил, как к нему приблизился какой-то тип с бутылкой водки, к которой то и дело прикладывался, и предложил Мартину тоже сделать глоток. Потом его окружили пахнувшие перегаром люди и стали тянуть за рукава рубашки, требуя сделать ставку на следующий бой, потому что схватка черного петуха с пестрым уже закончилась: хозяин черного праздновал победу, а от пестрого остались лишь клочья. Придя в себя и осознав, что происходит, Мартин вырвался из круга пьяных зрителей и поспешил прочь, убегая не только от жестокого зрелища, но и от безжалостно преследовавших его собственных мыслей. Рубашка его была запачкана кровью убитого петуха, и ему жаль было и убитую птицу, и себя самого.

Он понимал, что ждать больше нельзя, что нужно наконец предпринять решительные действия. Проходя мимо парка Вздохов, Мартин почувствовал острую тоску и неодолимое желание увидеть Эстрелью. Он очень устал после бессонной ночи и тяжелого дня и потому особенно болезненно ощущал одиночество. Вот уже несколько дней он откладывал встречу с Эстрельей, надеясь на то, что вот-вот сможет явиться к ней с хорошими новостями, которых она, как он знал, очень ждала и которых он не мог ей сообщить, потому что все не решался на первый шаг и ждал, что развязка наступит сама собой.

Мартин искал и не находил ничего, что могло бы послужить поводом для разрыва с Фьяммой. Если бы она совершила какой-то проступок, какую-нибудь ошибку! Если бы Фьямма оступилась! Тогда он мог бы смело требовать свободы, во всем обвиняя ее.

Эстрелья не торопила его с решением, он сам определял, когда его принять. Мартин перебирал в уме истории знакомых и друзей, когда-либо оказывавшихся в подобной ситуации, и приходил к выводу, что от развода может выиграть, но может и проиграть. Он знал одну пару, которой повезло: пройдя через весь ужас судов и раздела имущества, оба они сейчас были счастливы со своими новыми избранниками. Но бывали и другие случаи: некоторые из его друзей расстались со своими женами ради новых возлюбленных, которые казались им верхом совершенства и в которых они очень скоро разочаровались. А отступать было уже некуда. Однако большинство его знакомых, перед которыми встал выбор, по разным причинам так и не решились на развод и продолжали трусливо лгать и страдать.

Нужно принять решение, нужно получить свободу, думал Мартин. И слово "свобода" звучало для него синонимом слова "жизнь". Да, придется пережить бурю, но потом неизбежно выглянет долгожданное солнце. Он будет жить полной жизнью. Ему уже сорок восемь. Еще лет тридцать он сможет прожить, наслаждаясь каждым днем. Нельзя больше бездарно тратить отпущенное ему время. Он имеет право жить по-другому. Мартин подумал о Фьямме... Она сильная, она выдержит. Она выслушала столько женских историй, что ее собственная покажется ей самым легким случаем. Ей хватит мужества с достоинством принять удар. Если говорить честно, то ее любовь к нему давно уже прошла. По крайней мере, она ее никак не проявляет. Когда-то она, конечно, была в него влюблена, но, к счастью, ее чувство к нему было похоже на его чувство к ней: они любили друг друга, как брат и сестра.

Мартин припомнил сотни случаев, когда хотел заняться с Фьяммой любовью, а она ему отказывала. Она отказывала ему очень часто, ссылаясь то на головную боль, то на месячные, то на усталость, то на занятость. Он не помнил, сколько лет назад в последний раз получил удовольствие от физической близости с женой. Их семейная жизнь была размеренной, спокойной и с каждым днем все более скучной. При этом все их родственники, друзья и знакомые считали, что у них "идеальный брак".

Ни Мартин, ни Фьямма даже не догадывались, насколько довлеет над ними чужое мнение. Они не заметили, как молва сделала их "образцовой парой". Вокруг одна за другой распадались, казалось, самые прочные семьи, а они оставались вместе, несмотря ни на что. Они жили напоказ, фасад выстроенного ими здания был красивым и исполненным гармонии, но внутри все перекрытия давно прогнили. Их расставание началось еще много лет назад, но этого не замечали. Их связывала привычка, привязанность друг к другу, общие воспоминания — они называли это стабильными отношениями. Они не делали ничего, чтобы оживить спавшие летаргическим сном чувства, и все реже смеялись и грустили вместе, все реже вспыхивали в их глазах искры влюбленности. Они перестали видеть друг в друге индивидуальность и неповторимость, и каждый если и разделял вкусы другого, тот уже через силу. Они утратили желание, узнав что-то, тут же делиться новым знанием с другим, делаясь от этого еще богаче. Их любовь умерла от голода и жажды, просыпалась песком у них между пальцев, а они даже не заметили ее кончины.

Эстрелья открыла дверь и увидела Анхеля — дрожащего от холода, усталого и грязного. Она согрела его в объятиях, потом приготовила горячую ванну. Эстрелья намыливала Анхеля, словно ребенка, и ласкала, согревая. Потом налила в стаканы виски и устроила импровизированный очаг, положив на огромное керамическое блюдо несколько поленьев, которые никак не хотели гореть — наверное, отсырели. Эстрелья долго возилась с ними (этой ночью им с Анхелем просто необходим был огонь), но под конец сдалась, и на блюде запылали страницы городского телефонного справочника — все четыреста страниц поочередно.

С той минуты, как он вошел, Анхель не произнес почти ни слова. Ему было очень тяжело. Он чувствовал себя так, словно постарел на много лет, хотя внешне по-прежнему выглядел на свои сорок восемь. Когда он наконец заговорил, Эстрелья поняла, что скоро они будут вместе. В глазах Анхеля она увидела траур по его браку. Эстрелье было знакомо это чувство: она помнила, чего ей стоило расстаться с собственным мужем, и это после стольких страданий, которые он ей причинил. Все мы, кроме самых бездушных, в конце концов проникаемся чужой болью, подумала Эстрелья.

В ту ночь она не стала осыпать Анхеля ни ласками, ни упреками. Она позволила ему погрузиться в воспоминания и переживания. Предложила укрыться от мрачных мыслей в ее постели. Но Анхель не лег, а принялся ходить по квартире, разглядывая все, что попадалось ему на пути, листая одну за другой книги. Он словно что-то искал и не мог найти. А нужно ему было на самом деле одно: надеть пижаму, устроиться поудобнее в любимом гамаке на балконе и долго смотреть на море. Это было единственное, что его успокаивало. Ему нужно было следить за полетом чаек, за тем, как набегают на берег и снова откатываются в море волны, но вот уже много дней, как он был лишен этого. Все изменилось в Гармендии-дель-Вьенто. Он подумал, что и его жизнь теперь должна измениться.

Не переставая думать о своем, он подошел к окну гостиной и остановился возле него, почти касаясь лбом стекла. Улицы были пустынны. Некоторое время он рассеянно следил за светофором, на котором словно бы для него зажигался то красный свет, предупреждая об опасности, то зеленый, приглашавший продолжить движение. Он выбрал для себя зеленый: нельзя останавливаться, он будет двигаться вперед. Будет крепко держать в руках руль жизни, нажмет на акселератор — примет решение. В эту минуту его взгляд упал на дом необычного, фиолетового цвета. Он никогда раньше не обращал на него внимания — возможно, потому, что этот дом был ниже того, где жила Эстрелья.

Дом был старинный — чудом сохранившаяся реликвия, памятник ушедшим временам. Он сильно отличался от окружавших его зданий. Мартин с удивлением обнаружил, что у дома не было привычной глазу черепичной кровли — крыша его была из прозрачного стекла. Ему даже показалось, что сквозь стекло он видит комнату и кровать, а на ней — обнаженное прекрасное тело спящей женщины, в длинных черных волосах которой то и дело вспыхивали бриллиантовым блеском крохотные искорки. Ему вдруг почему-то вспомнилось тело Фьяммы, каким оно было в молодости. Но он лишь тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Когда он снова посмотрел вниз, женское тело исчезло — его закрыло мужское. И тут же свет в фиолетовом доме погас. Анхель вернулся в постель. Эстрелья спала, и книга, которую она до этого читала, выскользнула у нее из рук. Он поднял книгу, лег под одеяло, обнял Эстрелью. Но сон не шел к нему. Проворочавшись несколько часов, он решил встать. Одевшись и нежно прошептав на ухо Эстрелье "я тебя люблю", он покинул мансарду.

Было уже утро. Мартин зашел в первое попавшееся кафе, где хозяин посмотрел на него так, словно увидел привидение. В такой холод только сумасшедший мог выйти на улицу в одной тонкой рубашке. Мартин выпил несколько чашек кофе, чтобы взбодриться после бессонной ночи.

Войдя в квартиру, он заметил на полу свежий номер газеты с бросающимися в глаза огромными буквами заголовка. Мартин поднял газету и пробежал глазами статью, над которой он накануне столько времени ломал голову и которую в то утро читали, наверное, все в городе. Ему стало стыдно: впервые за свою журналистскую карьеру он солгал — выгораживая газету, взял вину на себя и сочинил небылицу о том, что недоразумение возникло из-за сходства некоторых фамилий.

Фьяммы нигде не было видно, и Мартин решил, что она уже ушла. На самом деле Фьямма дома не ночевала, но Мартин об этом не догадывался.

Он принял душ и сразу ушел. А через пять минут после этого вернулась Фьямма, чтобы сделать то же самое.

Когда Фьямма пришла на работу, в приемной уже была очередь. Она опоздала, и это в такой день, когда ей нужно выкраивать между приемом пациенток, которым уже давно было назначено, хотя бы по четверти часа, чтобы принять тех, что пришли без записи, потому что у них возникли неотложные вопросы. Впрочем, в тот день срочная помощь требовалась, казалось, всем.

Фьямма быстро поздоровалась с секретаршей, прошла в кабинет и надела халат. Внимательно выслушав пациентку, страдавшую женским вариантом "комплекса Дон-Жуана", она пригласила Эстрелью.

Эстрелья сияла. Обняв ее, Фьямма почувствовала, что сердце Эстрельи готово вырваться из груди от счастья. Скинув шарф и каракулевую шубку, Эстрелья села перед своим психологом и наперсницей. Она начала с того, что прошлую ночь Анхель провел с ней, в ее доме, и что он почти готов к разводу...

Фьямма отметила про себя, что пациентка очень изменилась за последнее время. Стала уверенной в себе, говорила о том, что нравится или не нравится именно ей, и не приноравливалась ко вкусам других. Умела выразить свои чувства. Она еще очень зависела от Анхеля, но Фьямма была уверена: когда Эстрелья и Анхель будут жить вместе, Эстрелья преодолеет и эту зависимость. Возможно, сейчас ей еще мешает вынужденное соперничество с женой Анхеля. Слушая, Фьямма подливала в масляную лампу лимонную эссенцию, которую принесла ей в подарок Эстрелья. Когда она зажгла лампу, в кабинете запахло, как в лимонной роще.

Внезапно Эстрелья замолчала: она заметила на столе Фьяммы прекрасную, расчерченную тонкими линиями раковину — точно такую же подарил ей, заполнив линии-строки прекрасными стихами, несколько месяцев назад Анхель. Раковина, лежавшая на столе Фьяммы (она обнаружила ее незадолго до того в одном из ящиков с личными делами пациенток), выполняла роль пресс-папье. Эстрелья с детской радостью сообщила, что у нее есть точно такая же раковина, и тут же бросилась к дивану, на котором оставила свою сумочку. Порывшись в ней, Эстрелья извлекла замшевый мешочек (она всегда носила его с собой) с самым чудесным подарком Анхеля. Она вынула раковину из мешочка, положила ее на стол, и разговор тут же зашел о перламутровых чудесах — морских раковинах. Фьямма хорошо в них разбиралась — когда-то ее научил этому Мартин — и рассказала Эстрелье, как во время поездки на Мальдивы нашла очень редкие и ценные экземпляры. Она с удовольствием вспомнила эти удивительные белые острова, земной рай, где в бирюзовой воде плавали неописуемой красоты рыбки... А Эстрелья поделилась полученными от Анхеля сведениями о моллюсках — хотела показать Фьямме, что тоже кое-что знает. Она рассказывала, что существуют десятки тысяч видов и подвидов этих беспозвоночных, а Фьямма внимательно слушала, хотя то, что сообщала Эстрелья, было ей тоже хорошо известно. Они единогласно причислили моллюсков, спящих на морском дне, словно сокровища затонувших кораблей, которые никто не решается поднять, к числу самых удивительных обитателей морских глубин. Они вспомнили Babilonia formosae, Triphora, которую называют еще Campanile, — длинную, похожую на трубку, настоящую природную скульптуру, и Jenneria postulata, напоминающую влагалище. Поговорили о "буравчиках" и "конусах", о фарфоровых ракушках Адриатического моря... А потом посмотрели на часы, поняли, что их время кончилось, и разом рассмеялись. Они хотели поговорить о самом важном — разводе Анхеля, а вместо этого проболтали полчаса о ракушках. Подарок Анхеля, который Эстрелья достала, чтобы показать, какие прекрасные стихи он ей посвятил, так и остался лежать рядом с раковиной-двойняшкой. Уже в дверях Эстрелья вспомнила о нем и вернулась, чтобы забрать. Прощаясь, они снова обнялись. Эстрелья ушла, как и пришла, счастливая.

Прежде чем пригласить следующую пациентку, Фьямма подошла к столу, взяла раковину и положила себе на ладонь. Она хотела снова убрать ее в ящик стола, чтобы та случайно не упала и не разбилась. Фьямма нежно погладила блестящую поверхность, вдруг показавшуюся ей шероховатой. Она снова и снова проводила по раковине пальцами, но ощущение не исчезало. Фьямма поднесла раковину ближе к глазам, и ей показалось, что вдоль прочерченных на ней природой линий выгравированы крохотные буковки. Она достала маленькую лупу и поднесла ее к раковине. Это была не ее раковина. И тогда Фьямме показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Она еще раз поднесла лупу к глазам: на поверхности раковины было написано стихотворение. Написано почерком, который она прекрасно знала, потому что это был каллиграфический почерк ее мужа. Фьямме пришлось сесть, чтобы не упасть. Она начала лихорадочно сопоставлять поведение Мартина в последние месяцы с теми историями, что в подробностях рас-сказывала ей Эстрелья. Все поплыло у нее перед глазами, словно она закружилась на карусели, с которой нельзя сойти. Да нет, она ошибается, она все приду-мала! Фьямма заставила себя успокоиться и прочесть стихотворение. После этого сомнений не осталось. Эти стихи мог написать только Мартин. Его стиль Фьямма не спутала бы ни с чьим другим. Слезы застилали ей глаза соленой пеленой, грусть сжимала сердце. Ей было больно узнать об измене мужа, несмотря на то, что сама она уже несколько месяцев изменяла ему. Но даже в своей измене она винила мужа. Конечно, говорила Фьямма себе, если бы муж давал мне все, в чем я нуждалась, разве бросилась бы я в объятия Давида? Какая глупость, какая нелепость! Помогать пациентке соблазнить собственного мужа! Делать из нее искушенную любовницу! Да как можно было за все эти месяцы не догадаться о том, что происходит? Фьямма чувствовала себя униженной, раздавленной. Чем она хуже Эстрельи? Почему Мартин обратил внимание на эту женщину — закомплексованную и не уверенную в себе? И как мало походил холодный и сдержанный Мартин Амадор на героя романтических историй, которые рассказывала Эстрелья! Этот нежный и деликатный мужчина не мог быть ее мужем!

Первым порывом Фьяммы было бросить все, немедленно отправиться в редакцию "Вердад" и потребовать у Мартина объяснений. Потом ей захотелось как можно скорее добраться до дому, открыть кран душа, свернуться калачиком на полу, плакать и ждать, пока струи горячей воды не промоют ее изнутри. А потом ей уже не хотелось ничего, кроме как примчаться на улицу Ангустиас и спрятать лицо на груди у Давида.

Она не сделала ни первого, ни второго, ни третьего. Весь день она принимала пациенток и, плача над их бедами, выплакивала собственную боль.

Закончив прием, Фьямма набрала номер Мартина. Он ответил сразу — знал, что жена никогда не звонит без важной причины. Голос у нее был усталый и безжизненный, почти неузнаваемый, слова падали как тяжелые камни. Фьямма сказала, что им нужно поговорить, и попросила заказать на вечер столик в "Заброшенном саду".

Мартин с готовностью согласился и поинтересовался, как Фьямма себя чувствует. Она, не ответив на вопрос, быстро попрощалась и повесила трубку — не хотела, чтобы Мартин понял, что она вот-вот расплачется. Не нужно, чтобы он догадался о чем-нибудь. По крайней мере пока.

Она спрятала раковину в свою сумочку, со злостью думая, что муж ее — такое же ничтожество, как и все остальные: подарка оригинального и то не может придумать, повторяется. Преподнес Эстрелье такую же раковину, что и Фьямме восемнадцать лет назад. Ей тогда этот подарок показался таким оригинальным и романтичным, таким искренним проявлением любви, что она хранила его, как реликвию, все эти годы. Правда, саркастически добавила она, для Эстрельи Мартин потрудился немного больше: если для Фьяммы он нацарапал стишки на листке бумаги, то для Эстрельи не поленился выгравировать их на раковине.

Ей припомнились истории, рассказанные разве-денными пациентками и подтверждавшими ее собственные мысли: большинство мужчин отправляются с новыми избранницами в те же места, где бывали когда-то с прежними (причем в той же последовательности), и дарят им те же подарки, что уже когда-то дарили другим. В тот самый день Дигна Мария Рейес рассказала, что ее муж отправился с молоденькой подружкой в Египет, и это была уже третья поездка, повторявшая их с Дигной Марией совместные маршруты. "А следующая будет в Таиланд", — сказала сеньора Рейес и попросила Фьямму записать ее слова в записную книжку, чтобы потом убедиться в ее правоте. Сейчас Дигна Мария уже может над этим смеяться, а сначала каждое путешествие мужа было ей как нож в сердце. Так же, как сейчас для Фьяммы эта раковина.

Ледяной ветер в тот вечер особенно свирепствовал на улицах Гармендии, обрушивая известку с карнизов домов, переворачивая урны для мусора, срывая с места все, что попадалось ему на пути. Он повернул некоторые дорожные знаки. И теперь одни, вместо того, чтобы указывать направо, указывали налево, а другие, вместо того, чтобы указывать налево, указывали направо. Знаки, предписывающие остановиться, ветер просто унес неизвестно куда, и светофоры словно взбесились, а от автомобильных гудков можно было оглохнуть. Кроме того, то тут, то там, перекрывая друг друга, включались сирены пожарных, полиции и "скорой помощи". А с балконов срывались горшки с засохшими геранями, грозя пробить голову случайному пешеходу.

Несмотря на весь этот хаос, Фьямма не стала отменять ужин.

Дома царила неуютная тишина. Фьямма разделась, как автомат, встала под душ, и по лицу ее потекли струи воды и потоки слез. Как же так получилось? Как могли они не заметить, что любовь ушла? Как могли допустить это?

Фьямма чувствовала себя беспомощной и ни на что не способной. Ее охватил страх: обстоятельства вынуждали ее к тому решению, которое она вынашивала столько бессонных ночей и так и не смогла принять. Неподвижно стоя перед открытым шкафом, она лихорадочно копалась в своем прошлом, становясь с каждой минутой все несчастнее. Она не знала, что ей делать. Точнее, знала, но понимала, что сделать это будет очень больно. Простояв так полчаса, она собрала всю свою гордость и вышла из дому, закутавшись, как в черную накидку, в собственную боль и тоску. На холодном ветру ее последняя слеза заледенела и скатилась со щеки крохотным бриллиантом.

В ресторан Фьямма пришла в десять. На их обычным столике, в правом углу, горела свеча, и Мартин поднялся ей навстречу, вопросительно глядя в глаза. Фьямма ответила ему пустым взглядом, каким смотрят на незнакомого соседа по столу, и, чтобы избежать иудина поцелуя, изобразила вежливую улыбку.

Сев, она поняла, что ей будет очень трудно вынести ужасную боль, которая через минуту обрушится на нее. Несмотря ни на что, она чувствовала, что ее тянет к Мартину так же, как в тот далекий день, когда они впервые встретились. Но обида помогла Фьямме справиться с собой: Мартин изменил ей, и измена делала его отвратительным.

Как всегда, прежде чем начать разговор, они заказали две двойные "Маргариты". В тот вечер Фьямма казалась Мартину непохожей на себя. Побледневшая от печали, она чем-то напоминала ему мраморную статую. Отчужденность сделала ее удивительно красивой. Чтобы избежать тягостного молчания, Мартин рассказал о том, в какую историю он влип с передовицей и какая гнетущая обстановка воцарилась с тех пор в редакции. Фьямма слушала его, не веря ни одному слову. Она утратила последнее — доверие.

Каждый раз, когда Фьямма открывала рот, чтобы заговорить о том, ради чего пришла, она заговаривала о другом, словно ее подсознание не давало ей сделать последнего шага. В какой-то момент ей даже показалось, что лучше будет все забыть и попытаться начать их с Мартином жизнь заново, но она подумала о Давиде и решила, что возникшее вдруг желание остаться с мужем — лишь память о давнишнем желании прожить рядом с Мартином всю жизнь. Она снова вспомнила сцены, которые пересказывала ей Эстрелья, — нет, ее муж не заслуживает ни жалости, ни пощады.

Фьямма перемешала салат — помидор оказался на месте "моццареллы", — пересчитала листики базилика и кресс-салата, украшавшие блюдо, но так ничего и не попробовала. Она подбирала слова, чтобы начать разговор, и когда наконец подобрала, Мартин опередил ее, заговорив первым. Ей осталось лишь слушать.

Мартин хорошо подготовился. Он начал с того, что в последние годы они жили не очень хорошо, а между тем каждый из них имеет право на счастье. Он особенно настаивал на том, что право быть счастливой имеет Фьямма. Потом заговорил о том, что их чувства друг к другу уже давно остыли и на смену им пришла привычка. Напомнил об огромном несходстве между ними, о многочасовых спорах, ссорах, о множестве дел, которые они пытались делать вместе, но бросали, не получая от них никакого удовольствия, о том, как тщетно пытались заполнить пустоту, о скучных завтраках и унылых выходных. Не забыл упомянуть и о последней поездке на остров Бура. Он даже осмелился намекнуть, что виновата в ухудшении их отношений именно она, Фьямма. Сказал, что им обоим следует хорошенько все обдумать... Что он очень любит ее, но это другая любовь... Что его влюбленность прошла... Внутри у Фьяммы все кричало от боли и гнева, но она, как всегда в минуты сильного волнения, не произнесла ни звука. Она могла одним словом разрушить шаткие построения, возводимые Мартином, но вызванная эмоциональным напряжением последних дней каталепсия превратила ее в каменное изваяние.

Фьямма ни словом не возразила мужу, обвинявшему ее одну в том, в чем они были виноваты оба, позволила ему выставить себя едва ли не образцом для подражания. Она молча ждала, когда Мартин, заканчивая свою речь, известит ее о том, что она уже знает. Его признание хоть в какой-то мере оправдало бы его после стольких месяцев лжи. Но признания, которого ждала Фьямма, не последовало.

Официант пришел забрать тарелки и, увидев, что еда почти не тронута, обеспокоился. Он несколько раз переспросил, понравились ли им поданные блюда и не хотят ли они попробовать что-нибудь другое, но, не получив ответа, понял, что их лучше оставить в покое — им сегодня не до еды.

Официант ушел, и теперь тишину нарушали лишь звуки "Yesterday", которую как-то особенно жалобно играл в тот вечер тапер. Эту мелодию "Заброшенный сад" дарил им на прощание. По щеке Фьяммы сползла слеза и капнула в тарелку. Когда пианист кончил играть, Фьямма поставила на колени сумочку и сунула туда руку, чтобы достать раковину — молчаливый ответ на красноречивый монолог мужа. Глядя на Мартина зелеными, как море, и солеными, как море, глазами, она исполненным достоинства жестом медленно положила на пустую тарелку мужа Spirata Inmaculata, на расчерченной поверхности которой были написаны стихи, посвященные Эстрелье.

И в этот момент страшная холодная сила, накопившаяся в природе и так долго сдерживаемая, вырвалась наконец наружу. Стекла всех до единого окон ресторана разлетелись вдребезги, и в помещение ворвался ветер, а вместе с ним — огромные хлопья черного снега, которые, падая, покрывали грязными кляксами белоснежные скатерти.

Той ночью Гармендия оделась в траур. Сорок дней и сорок ночей падали с грозно хмурившегося неба черные хлопья. Жители города, которые никогда не видели снега, и тем более снега, похожего на сажу, окончательно впали в уныние. Все вокруг покрывала ледяная пепельная корка. Пальмы, джакаранды и все другие деревья стояли голые, словно опаленные холодом. Певчие птицы давно улетели, спасаясь от ненастья, и Гармендия-дель-Вьенто погрузилась в могильную тишину, которую не решались нарушить даже церковные колокола. Город был похож на кладбище.


Освобождение

Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь.

Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь.

Евангелие от Луки, 6: 21

Долгожданное солнце наконец вернулось и засияло так мощно, что почти сразу растопило скопившиеся на улицах глыбы черного льда, ставшие уже привычной частью городского пейзажа. Теперь по тротуарам текли черные реки растаявшего снега. На улицы Гармендии-дель-Вьенто понемногу возвращались улыбки и торговцы всякой всячиной. Пальто были запрятаны в шкафы, и после ледяного ужаса последних месяцев снова ключом забила радость.

На всех углах заливались аккордеоны, наполняя музыкой сердца горожан. Лотки продавцов сластей заполнились соблазнительными карамельными шедеврами, уличные художники достали акварельные краски и снова принялись рисовать ту жизнь, которую хотят видеть туристы, живые статуи вернулись на свои пьедесталы, в бойницах старых городских стен снова встали горшки с цветами и клетки с птицами, а в порту опять кричали попугаи всех цветов и размеров. Теперь у каждого находилось время посидеть, подставляя лицо горячим лучам, за вынесенным на улицу столиком кафе. Мулатки в накрахмаленных фартуках и с огромными корзинами на головах, покачивая бедрами, снова разносили по пляжам Гармендии кокосы, папайи, ананасы и дыни.

Со дня первого черного снегопада прошло два месяца, и жизнь Фьяммы вошла в привычную колею. С тех пор как стала жить одна, она больше не поливала любимый прежде куст голубых роз и не выходила на балкон, чтобы посидеть в гамаке — слишком болезненные воспоминания были у нее связаны с этим. Ей казалось, что по всему дому звучат шаги Мартина и их с мужем смех — такой, как в те годы, когда они с Мартином были вместе и были счастливы. И она уходила на кухню и принималась открывать шкафы и выдвигать ящики, словно искала что-то и не могла найти. Открывала, сама не зная зачем, холодильник и духовку. Внешне развод никак на ней не отразился, но это только внешне. Внутри у Фьяммы все кипело. Сначала она ненавидела мужа за то, как он с ней поступил, потом простила. И сейчас ей вспоминалось только самое хорошее из их совместной жизни, а все плохое отошло на второй план. О новой жизни бывшего мужа она знала лишь то, что передала ей Аль-берта: после скандала с банками Мартину пришлось уйти из редакции, и сейчас он жил у Эстрельи на улице Ангустиас.

Друзей Фьяммы и Мартина сообщение об их раз-воде буквально ошеломило. Все хором повторяли, что ожидали подобного от кого угодно, но не от них. Собираясь вместе, они говорили только об измене Мартина. Фьямма какое-то время избегала компаний и просто встреч с друзьями — не хотела, чтобы все ее жалели.

Ведь в глазах окружающих она была жертвой, обманутой женой.

Давида Пьедру она умолила дать ей несколько месяцев на то, чтобы прийти в себя — она пока даже рассуждать здраво не могла. Фьямма попросила его с уважением отнестись к ее горю: развод для нее был болезненной потерей любимого человека, с которым она прожила восемнадцать лет, так что пока она не готова связать свою жизнь с другим человеком, даже таким замечательным. Нужно, чтобы боль прошла, сказала Фьямма, и Давид, с присущей ему деликатностью, выполнил ее просьбу.

Она не захотела поделиться горем ни с кем из членов семьи — с тех пор, как умерла мать, семья уже не была тем, чем была для Фьяммы раньше. Поэтому она лишь сухо известила родственников о том, что произошло, попросила обойтись без комментариев, заранее поблагодарив за понимание. Она никому не позволила вмешиваться в свою новую жизнь. Впрочем, она и в их жизнь с Мартином вмешиваться никогда не позволяла.

У нее было так много пациенток, что иногда она возвращалась домой совсем поздно и от усталости тут же валилась на кровать. Но стоило Фьямме остаться одной, и боль тут же обрушивалась на нее. Снова и снова вспоминала она счастливые дни, снова плакала, понимая, что к прошлому нет возврата. Она хотела убрать их с Мартином фотографии, что висели и стояли в каждой комнате, спрятать куда-нибудь все вещи, которые напоминали ей о муже, но потом поняла, что для этого ей придется разрушить весь дом, потому что даже краска на стенах помнила руки их обоих. Фьямма совершенно осиротела — Мартин, сам того не сознавая, заменял ей всех, кого она потеряла: мать, отца, детей, которых она могла бы иметь, даже подруг, которых у Фьяммы не было с детства. И теперь с его уходом она еще раз лишилась их всех. Он унес с собой так много частичек ее души, что Фьямма словно распалась на куски и не знала, как собрать себя в единое целое.

В тот ужасный вечер Мартин встал из-за стола и покинул ресторан, не произнеся ни слова. Он ушел в черный снегопад, чтобы не видеть боли в глазах жены — и Фьямма, и ее боль стали ему чужими. Когда он увидел на своей тарелке подаренную Эстрелье раковину, то понял, что защищаться бесполезно. Он онемел от стыда. Не посмел посмотреть Фьямме в глаза, боясь увидеть в них слезы. Просто поднялся и трусливо сбежал.

Фьямма истолковала его бегство как стремление поскорее броситься в объятия любовницы и объявить об обретенной свободе. Она более часа просидела неподвижно, устремив невидящий взгляд на дверь, пока к ней не подошел пожалевший ее официант: помог ей встать, одеться, проводил до улицы Альмас.

Через несколько дней, вернувшись вечером домой, Фьямма обнаружила на кровати короткую записку, в которой Мартин извещал, что заходил забрать кое-что из одежды и что вскоре ей позвонит адвокат, который будет вести дело о разводе. Что касается раздела имущества, то, разумеется, ей остается все. После этого он ни разу не дал знать о себе. Они ни разу не поговорили, даже по телефону, он не прислал больше ни одного письма, ни одной записки. Фьямма не догадывалась, что главной причиной тому был стыд, который он испытал, узнав (Эстрелья рассказала ему, как попала в руки Фьяммы злополучная раковина), что жена посвящена в самые интимные подробности их с Эстрельей отношений. Теперь он знал, что Эстрелья была пациенткой Фьяммы почти год. Что она выслушивала рассказы о каждой из тайных встреч в часовне Ангелов-Хранителей, о каждой из страстных ночей в мансарде на улице Ангустиас, о каждых выходных, о каждой поездке. Он чувствовал себя голым перед ней, полным ничтожеством, недостойным даже взгляда женщины, к которой испытывал с каждым днем все большее уважение.

Стыд мешал ему наслаждаться свободой и новым счастьем. В мансарде Эстрельи он не чувствовал себя дома — не хватало привычных, любимых вещей. В новом жилище Мартина не было ни одного предмета, который о чем-то напоминал бы ему. Все здесь было чужое. Он не переставал думать о том, что чувствует сейчас Фьямма. Он предпочел бы, чтобы разрыв произошел по-другому, чтобы причиной стало не позорное разоблачение его измены. Но выбирать не пришлось. Обстоятельства сложились так, как сложились, и Мартину ничего не оставалось делать, как переживать последствия случившегося. Сейчас, когда он обладал тем, чего так страстно желал, он уже не был уверен, действительно ли желал именно этого. Может, он поспешил, сразу переселившись к Эстрелье? Она была очень нежна с ним, расточала ласки и заботу, а он, с одной стороны, был полон любви и благодарности, а с другой — ощущал пустоту. Словно внутри него существовала огромная дыра, в которой исчезало все, что он получал от Эстрельи.

Мартин решил, что надо подождать, что время все исправит и душевное спокойствие вернется к нему.

Вскоре после разрыва с женой он получил из редакции письмо, извещавшее, что он отстранен от должности заместителя главного редактора. Мартину вменялась в вину непростительная ошибка, вследствие которой газета оказалась втянутой в судебную тяжбу, грозившую серьезными последствиями. Ему предлагалось или подать заявление об уходе по собственному желанию, или согласиться на то, что он будет уволен (тогда это будет рассматриваться как наказание за проступок, что поможет газете сохранить лицо, а Мартин получит щедрую материальную компенсацию). Удар был так силен, что Мартин предпочел увольнение. Он считал несправедливым решение учредителей — ведь он с точностью следовал девизу газеты: "Правда превыше всего". С другой стороны, предлагавшаяся в этом случае компенсация тоже была весьма кстати — после развода у него ничего не осталось. Его жизнь дала крен.

Эстрелья же всеми силами старалась доказать, что все перемены — к лучшему. Уволили? Прекрасно! Наконец-то он сможет отдохнуть! Они отправятся путешествовать! Она всегда мечтала съездить в Италию, окунуться в мир сладострастно-пышного барокко, побывать в музеях, церквях, погулять по площадям, полюбоваться фонтанами. Особенно ее привлекала спокойная и величественная Тоскана. Она представляла, как они будут гулять по поросшим кипарисами холмам и слушать удивительные истории об окрестных дворцах и замках.

С тех самых пор, когда начала собирать коллекцию ангелов, мечтала Эстрелья об этой поездке. К тому же сейчас как раз было лучшее время для нее — в Европе начиналась весна.

Мартину идея Эстрельи понравилась: он прекрасно знал Тоскану — будучи семинаристом, провел несколько месяцев у тамошних монахов-францисканцев. Одинокими вечерами он тогда прокладывал собственные, никому, кроме него, не известные марш-руты. Самый любимый из них он назвал Дорогой ангелов. Последний раз он проделал этот маршрут вместе с Фьяммой, и это было замечательно. Эстрелье тоже понравится, думал он.

Они решили отправиться в Италию через несколько недель, на Пасху.

Подготовка к поездке взбодрила Мартина. К тому же он понемногу начал привыкать к своему новому жилищу. Он больше не виделся с бывшими коллегами- журналистами. Общих друзей он тоже решил оставить Фьямме, чтобы не заставлять их выбирать, на чьей они стороне. Для себя сохранил лишь Антонио, который тайно сообщал ему добытые у Альберты, его жены, сведения о Фьямме: о том, как она живет и как себя чувствует. Мартину стало спокойнее, когда он узнал, что бывшая жена ведет ту же жизнь, что и прежде, и что в целом у нее все хорошо. Он сам удивлялся тому, как сильно по ней скучает.

Когда в один из дней конца марта самолет "Алиталии" поднялся в воздух, Мартин освободился от всех оков: на земле остались комплекс вины, события последних месяцев и далекое прошлое, потеря работы, его дом, все, что он когда-либо написал, его балкон и его гамак, его море и раковины, его фотографии, его воспоминания... И Фьямма. Все, что в последнее время лишало его покоя, растаяло, словно те облака, которые они с Эстрельей оставляли позади, устремляясь к новым горизонтам. Для Мартина это была не просто поездка в Италию, это был разрыв с прошлым, освобождением от всех старых привязанностей. Впереди его ждала новая жизнь рядом с любимой женщиной. Сердце его радостно билось в предвкушении прекрасного — он не сомневался в этом — приключения. Где-то у ног пылало солнце, тонкой красной линией разделяя небо и землю: вверху свет, внизу — темнота. Мартин впервые видел такой закат. Он подумал, что интересно было бы проследить из космоса за сменой дня и ночи на земле. Это должно быть потрясающе красиво. Глядя на небо, он не мог не вспомнить о Фьямме и о ее альбоме с облаками. Но в этот момент Эстрелья положила голову ему на плечо, оторвав от воспоминаний. Она вся светилась радостью, никогда еще в жизни она не была так счастлива. Скоро сбудется то, о чем она мечтала много лет, и Мартин тоже примет в этом участие. Ложь и неизвестность остались позади. Сейчас все было ясно и просто — никаких тайн, никаких загадок. Эстрелья была уверена, что поездка поможет им освободиться от призрака, который постоянно был рядом с ними с тех пор, как они стали жить вместе. И хотя она часто ловила себя на том, что ей очень пригодился бы совет Фьяммы (ведь они столько времени были наперсницами и почти подругами!), одна мысль о жене ее... — она не знала, как назвать Мартина, — в общем, одна мысль о ее бывшем психоаналитике приводила Эстрелью в трепет. Эстрелья, которая всегда и всем хотела угодить и быть приятной, причинила боль человеку, который сделал для нее больше, чем кто-либо другой. Она старалась ничем не выказать своих чувств при Мартине — знала, что он тоже страдает.

У Эстрельи был свободный график работы — она работала бесплатно, просто потому, что эта работа доставляла ей удовольствие. Так что она могла позволить себе на несколько месяцев взять отпуск, оставив "Любовь без границ" на свою помощницу Эсперансу Гальярдо. Эстрелья была женщиной обеспеченной: ей досталось большое наследство от родителей, сколо-тивших неплохое состояние на продаже большой тек-стильной фабрики.

После их смерти — родители погибли в автомобильной катастрофе — Эстрелья оказалась наследницей большого количества акций, вложенных в очень надежные предприятия: от фабрик, производящих мыло и бумагу, до банков. Но материальное благо-состояние не удовлетворило ее духовных потребностей. Холодильник ломился от продуктов, шкафы не запирались — так много было в них одежды, а жизнь самой Эстрельи становилась все более пустой. Она пыталась заполнить пустоту поездками в самые дале-кие уголки земли, где помогала голодным и страждущим, чувствуя себя их спасительницей. А сама между тем тоже была жертвой — жертвой своего благосостояния, потому что одно дело "иметь", а другое — "быть". Она же, благодаря наследству, имела все, но не была ничем.

После того как в жизни Эстрельи появился Мартин, все изменилось. Сейчас богатство было лишь средством сделать ее счастье еще полнее. Узнав о том, как поступили с Мартином в его газете, Эстрелья сразу же предложила ему деньги, связи и адвокатов — все, что нужно, чтобы вернуть утраченное. Или, по крайней мере, чтобы не жалеть об утраченном. Но Мартин, со свойственной ему щепетильностью, отказался от ее помощи — не хотел смешивать деньги и любовь. Однако расходы на поездку в Италию пришлось все-таки возложить на Эстрелью. И пока Мартин улаживал формальности, связанные с уходом из газеты, она все свое время посвящала подготовке к путешествию. Эстрелья не скупилась: заказывала самые романтические люксы в лучших отелях каждого города и каждой деревеньки, которые они, с энтузиазмом молодоженов, планирующих медовый месяц, выбрали на карте Италии. Эстрелья впервые тратила деньги для собственного удовольствия. Она хотела, чтобы эта поездка стала незабываемой для Мартина.

Их разбудила стюардесса, разносившая завтрак. Но они еще не перестроились на новое время, и есть им пока не хотелось. Они только протерли лица горячими влажными салфетками, которые подала стюардесса, и взглянули в иллюминатор, за которым сияло солнечное утро. Потом молча переглянулись, и каждый прочел в глазах другого множество самых горячих обещаний.

Когда они приземлились в аэропорту "Фьюмичино" ("Леонардо-да-Винчи"), их уже ждала машина, которая и отвезла их в отель. Все семь холмов прекрасно просматривались из окна их номера в отеле на Пьяцца Тринита-деи-Монти, гордившемся тем, что отсюда открываются самые лучшие виды на Рим.

Приняв душ, они не меньше часа провели в постели, отмечая начало "медового месяца", а потом отправились бродить по Вечному городу. Эстрелья пришла в неописуемый восторг, увидев с высоты огромной каменной лестницы десятки мансард, на балконах и лоджиях которых, как и в ее собственной лоджии в Гармендии-дель-Вьенто, в изобилии росли цветы и кусты, в зелени которых укрывалось множество ангелов.

На ступенях лестницы Тринита-деи-Монти, по которым они спускались, обнявшись, сидели уличные музыканты и загорающие студенты. Всюду виднелись вазоны с цветами. Мартин словно помолодел, снова вдохнув воздух весеннего Рима. Когда он впервые спускался по этой лестнице, на нем была сутана, а мысли и устремления были очень далеки от его нынешних мыслей и устремлений. Его карибская юность поблекла тогда рядом с этим великолепием: пышностью барокко, богатством истории, воплотившимися в жизнь мифами. Рим оказался совсем не таким, каким представлял его себе юный Мартин. У него было тогда ощущение, что некий сумасшедший коллекционер сыграл дьявольскую шутку, смешав любовь, память, забвение и цинизм с обелисками, статуями, закоулками, катакомбами, камнями, фонтанами и стенами, а потом выплеснул всю эту мешанину на зеленые холмы, создав самый прекрасный в мире хаос.

Здесь ничего не изменилось, думал Мартин. Итальянцы все так же кричат, за столиками многочисленных кафе все так же сидят, попивая капучино и эспрессо, сотни туристов всех оттенков кожи, переговариваясь на всех языках мира. Рим по-прежнему гостеприимно открывал всем объятия.

Спустившись, они уселись возле фонтана "Баркаччиа", любуясь великолепием лестницы, по которой только что спустились. Лестница утопала в цветущих азалиях, и даже ступени были усыпаны воздушными лепестками. Рим готовился к празднику весны. И в этом Эстрелье и Мартину повезло — Италия встречала их цветами.

Времени у них было сколько угодно, и они могли идти куда хотели. И не нужно было бояться косых взглядов или колких замечаний. Мартин наконец-то почувствовал себя полностью свободным. Он так долго прятался, что страх глубоко въелся в него. А теперь бояться было нечего, все трудности остались позади. Даже увольнение он воспринимал сейчас как благо. Права поговорка: нет худа без добра. Он был уверен: все, что с ним происходит, помогает ему полностью отречься от старой жизни и начать новую. За все двадцать пять лет работы у него не было таких больших каникул. Почти каждый год они с Фьяммой (отпуск они старались брать в одно время) отправлялись куда-нибудь, но они всегда знали, через сколько дней должны вернуться и чем будут заниматься потом. Теперь же Мартина никто нигде не ждал, никуда не нужно было спешить, а впереди была полная неизвестность, и это придавало жизни особую прелесть.

Они выпили чаю с привкусом манго в дорогой сердцу Мартина прелестной английской чайной на углу Пьяцца-ди-Спанья. Старый официант узнал в Мартине семинариста, когда-то приходившего сюда каждый вечер и что-то долго писавшего за тем самым столиком, где он сидел сейчас с дамой. Мартин признался, что это действительно он, пригласил официанта посидеть с ними, и они долго оживленно раз-говаривали, мешая испанские и итальянские слова. А уходя, Мартин с Эстрельей унесли с собой точную карту, на которой были обозначены все ангелы, которых следовало увидеть: в молодые годы официант работал в одном из павильонов галереи Уффици во Флоренции.

Несмотря на долгий перелет, Мартин и Эстрелья чувствовали себя прекрасно. Италия бодрила их. Они чувствовали себя детьми, готовыми поглотить этот мир кусочек за кусочком, словно праздничный торт, залитый шоколадной глазурью.

Мартин не хотел терять времени. К нему вернулось желание наслаждаться каждой минутой жизни. И поэтому он торопился поскорее зашагать по Дороге ангелов, провести любимую женщину по заветным уголкам этой страны, набраться новых, общих с Эстрельей, впечатлений, которые станут и их общими воспоминаниями. А больше всего он спешил увидеть, как будут расширяться от удивления и восторга бархатные глаза Эстрельи при виде самых прекрасных в мире ангелов. Он хотел стать счастливым, любуясь ее счастьем. А она горела желанием приносить радость Мартину — теперь это была ее миссия и смысл ее жизни. Оба думали, что это и есть настоящая любовь — приносить другому радость и становиться счастливее от этого. И оба, отыскивая ангелов на римских улочках, не понимали, что нужен им совсем иной ангел: тот, что принесет покой их измученным сомнениями душам.

Попросив Эстрелью закрыть глаза, Мартин подвел ее ко входу на мост Сант-Анжело. Открыв глаза, Эстрелья увидела перед собой десять огромных ангелов Бернини, стоящих по обеим сторонам моста и словно благословляющих каждого, кто входит в замок Святого Ангела.

С этой минуты в Эстрелье с новой силой вспыхнула давняя страсть, и в течение всей поездки она старалась не пропустить ни одного ангела, и не только любовалась ими, но и приобретала их где только можно.

Мост Сант-Анжело был началом "Дороги ангелов".

Далее они следовали указаниям официанта из английской чайной: зашли в собор Святого Петра, где их благословили несоразмерно пропорциональные херувимы.

Парадоксально, но, несмотря на отсутствие всякого чувства меры у создателей собора, нагромождавших одну великолепную деталь на другую, эти колонны, алтари и скульптуры были прекрасны и даже соразмерны.

Долгие часы провели Мартин и Эстрелья, разглядывая алтари, усыпальницы и часовни. Забыв обо всем, вглядывались в "Пьету" Микеланджело. Горели свечи, и запах воска и ладана напомнил им о тайных встречах в часовне Ангелов-Хранителей. Они поняли, что, как бы ни хотели увидеть за один день как можно больше, им не справиться с потоком впечатлений — для этого требуется много времени. И все же, уже пресытившись красотой, они решили продолжить пир и отправились не куда-нибудь, а прямиком в Сикстинскую капеллу. Там они дождались, пока вышла толпа увешанных фотоаппаратами и кинокамерами японцев, и, воспользовавшись суматохой, юркнули внутрь, не замеченные охраной.

Они остались в капелле наедине с великим творением эпохи Возрождения. Никогда прежде Мартин не видел ее такой сияющей и живой — раньше ему мешал дым свечей и пыль веков. Он был поражен. Это место несло в себе удивительную энергию. Мартину пришла в голову мысль улечься вместе с Эстрельей на пол, чтобы оранжевые, розовые, нежно-зеленые, ослепительно-желтые и победно бирюзовые потоки пролились прямо на них.

Свод капеллы являл собой сплав жестов, выражений, рук, туник, гнева, любви, грозных приказов, указующих перстов и свитых в кольца змей. Боги творящие и разрушающие, отпускающие вину и карающие. Рука гениального мастера поместила на гипсовом небе все земные пороки и добродетели.

Зачарованные зрелищем, Мартин с Эстрельей впали в странную летаргию — глаза заволокло пеленой, руками было невозможно пошевелить. А из алтаря за ними наблюдал неумолимый Высший Судья, который выносил приговоры со стены — высоко подняв руку, грозя наказать их обоих за святотатство.

Когда они пришли в себя, вокруг слышались стоны, жалобы, звуки трубы и плач. В церкви было темно, и осужденные мучиться в аду грешники бросались в ноги Судье, моля о жалости. Некоторые из них пытались бежать, преследуемые нечистью. Напуганных Мартина и Эстрелью ангелы привели пред очи Судьи, который, перечислив совершенные ими грехи — измены, ложь, любовные встречи в доме Божьем, — осудил их гореть вечно в адовом огне. Эстрелья вопила от ужаса, стараясь освободиться от железной руки, подталкивавшей ее к отвратительной лодке, полной грешников. Кричала, что, когда познакомилась с Мартином, не знала, что он женат, и валила всю вину на него. А самого Мартина в это время тащили в темноту, вместе с визжащей и смердящий толпой, подгоняемой трезубцами, спотыкавшейся и падавшей. Оглушающий рев труб возвестил об окончании этого суда и начале следующего. Жара и духота становились все сильнее по мере того, как лодка опускалась глубже, и в конце концов Мартин с Эстрельей начали громко отрекаться от своей любви, раскаялись в том, что ласкали друг друга столько вечеров и ночей, что встречали вместе рассветы, горько пожалели о том, что встретились тогда в парке Вздохов, страстно захотели вернуться к прежней одинокой, скучной и монотонной жизни в родной Гармендии. Уже почти задыхаясь, в панике они предприняли последнюю попытку избежать наказания: взявшись за руки, бросились с лодки в пустоту, отчаянно пытаясь найти какую-нибудь дверь, что выведет на свободу, но ангелы тьмы, заметившие их бегство, бросились в погоню. Держась за руки, задыхаясь, они на ощупь искали выход — шлепали ладонями по стенам, которые почему-то вдруг стали белыми и гладкими, а все былое многоцветье красок куда-то вдруг исчезло.

Мартин ругал себя за глупую идею остаться с Эстрельей в церкви. Он не понимал, что происходит, одно было ясно: надо бежать. Внезапно из темноты появилась прекрасная сивилла в зеленых и охряных одеждах, взяла их за руки и подвела к огромному окну, откуда Мартин и Эстрелья, ни секунды не раздумывая, ринулись наружу.

Уже во второй раз Мартин видел настолько яркий сон, что принимал его за действительность. И каждый раз, когда это случалось, рядом была Эстрелья.

Впервые это произошло на пляже в Агуалинде, где Мартину показалось, что он увидел резвящуюся нереиду, встретить которую было мечтой его детства. А сейчас усталость после трансатлантического перелета породила страшную фантазию, от которой он, как ни хотел, не мог избавиться.

Мартин понимал, что спит, но, как ни старался, никак не мог проснуться. Тело его испытывало ужасное ощущение падения, в конце которого Мартина ждала неминуемая смерть. Он пытался открыть глаза, чтобы прекратить это падение, но не мог. И лишь когда до земли оставались считанные метры, Мартин приподнялся с пола. И проснулся. Он задыхался, пот катился с него градом. Свод капеллы был таким же, как и раньше. На стены уже падали вечерние тени. Спящая спокойным глубоким сном Эстрелья была особенно прекрасна.

Нужно было уходить до наступления ночи. Мартин поцелуем разбудил Эстрелью, и они начали искать выход. Но все двери оказались заперты. Они в прямом смысле были в плену у искусства.

Фьямме деи Фьори о путешествии Мартина Амадора и Эстрельи Бланко стало известно в тот же день, когда это путешествие началось: Альберта не смогла удержаться и позвонила Фьямме на работу, чтобы уведомить ее обо всех деталях. Рассказала, что Мартин с Эстрельей отправились в Италию и что билеты у них только в один конец. Что они намереваются посетить Тоскану, пожить в чудесных гостиничках прелестных приморских городков. Альберте все это было известно, потому что организацией поездки занимался один из ее друзей.

Для Фьяммы новость была как жестокий порыв ветра, задувший слабый огонек надежды в ее сердце. В глубине души она надеялась, что их с Мартином брак еще можно спасти, но ждала, пока муж первым попросит прощения. Она скучала по нему, сама не понимая почему. Возможно, это был животный инстинкт: когда другая женщина отняла у нее любовь мужа, она начала бороться за эту любовь. У нее, не спросив разрешения, увели мужчину. А может быть, любовь к мужу вспыхнула с новой силой, потому что были задеты гордость Фьяммы и ее чувство собственного достоинства?

Звонок Альберты показал, что надеяться больше не на что. Фьямма попросила подругу никогда больше не упоминать даже имени ее бывшего мужа. Она решила с корнем вырвать его из своей жизни.

Фьямма совсем перестала ходить куда-нибудь и целиком погрузилась в работу, не только не испытывая от этой работы удовольствия, но почти ненавидя ее. Вечерами и ночами она вспоминала свою жизнь с Мартином и думала о том, что делают сейчас ее бывший муж и Эстрелья. Она не подходила к телефону — не хотела притворяться, что ничего не происходит, с деланым спокойствием отвечать на вопросы и интересоваться чужими делами, которые ее совершенно не интересовали. Она снова и снова перелистывала старые альбомы с фотографиями, пытаясь в них отыскать причину случившегося. Она то ненавидела бывшего мужа, то сгорала от любви к нему. Просыпаясь ночью, она искала его в постели, а не найдя, начинала перечитывать стихи, которые он посвящал ей когда-то в далекой молодости. Она разыскала пылившиеся на чердаке фотографии, которые они сделали вместе, когда пытались поймать объективом прекрасные мгновения. И оклеила этими фотографиями все стены в спальне.

Однажды на рассвете Фьямма увидела на подоконнике Апассионату и бросилась открывать окно — она совсем забыла о радостях голубиной почты. К лапке птицы был привязан туго скрученный листок. Когда Фьямма открыла окно, Аппассионата влетела в комнату и принялась, гулькая и хлопая крыльями, летать из угла в угол, словно хотела поиграть с Фьяммой, доставить ей немного радости, которой сейчас так мало было в ее жизни. А Фьямма, как ни старалась, не могла ее поймать. Так они и играли в кошки-мышки, пока Аппассионата не вылетела в коридор и не уселась на раму картины "Восемь роз" — куска испачканной кровью блузки, которая была на Фьямме в день памятного знакомства с Эстрельей. Фьямма тогда разглядела в расплывшихся пятнах крови сюрреалистический рисунок и вставила кусок блузки в раму. И вдруг Фьямма с удивлением увидела, что кровь с ткани совсем исчезла. Сейчас это был просто наклеенный на голубую бумагу кусок белой ткани с надписью золотом. Она посмотрела на пол и увидела крохотную лужицу засохшей крови. Фьямма не знала, сколько времени этому пятну. Она сняла картину со стены и принялась уничтожать ее на глазах у птицы: оторвала кусок ткани от паспарту, сломала раму, стерла надписи, сделанные ее же рукой, потом взяла ножницы и изрезала ткань в мелкие клочки, вымещая на ней всю ту ненависть, что накопилась после ухода мужа. Это был единственный предмет в доме, от которого Фьямма захотела избавиться.

Когда с картиной и вспышкой ненависти было покончено, голубка подлетела к Фьямме, чтобы та могла взять доставленное ей послание. Давид снова возвращался в жизнь Фьяммы. Написанные его рукой слова пробудили в ней чувства, забытые за последние месяцы. Он просил ее отказаться от добровольного траура. Приглашал ее совершить, как бывало раньше, прогулку к морю. Обещал повести ее в одно, без сомнения, знакомое ей место — в Пещеру ветра. Послушать ветер и попросить у него совета. Давид тщательно взвешивал каждое слово — он хотел убедить Фьямму прийти. Не мог больше жить, не видя ее. Он знал, что стоит им встретиться, и все будет как прежде.

Давид Пьедра тронул сердце Фьяммы деи Фьори. Она согласилась встретиться с ним в тот же вечер. На том же месте и в то же время, что и всегда. Аппассионата понесла новость на улицу Ангустиас.

И все же Фьямма немного сомневалась. Она не хотела, чтобы ее видели с другим мужчиной... по крайней мере пока. Фьямма сама не понимала, чего боялась. Она казалась себе вдовой, которая у гроба мужа кокетничает с тем, кто приносит ей соболезнования. Такое уж воспитание она получила. А в трудный момент нелегко отказаться от тех представлений о жизни, которые впитал с материнским молоком. Ей вспоминались слова матери: "Нужно не только быть хорошей, Фьямма, нужно еще и казаться хорошей", — и слова отца: "Жизнь убивает нас с рождения". Эту последнюю фразу Фьямма чувствовала особенно глубоко. Но сейчас она толковала ее по-другому — Фьямма ощущала, что начинает уставать от жизни. Все утрачивало смысл. У нее не было привязанностей: ни детей, которые нуждались бы в ней, ни мужа, который любил бы ее, ни матери, которая бы о ней заботилась, ни желаний, которые хотелось бы осуществить. Даже пациенткам она была не особенно нужна — они могли бы прожить и без Фьяммы. Даже та радость, которую давал ей Давид, угасла в тот день, когда Фьямма узнала об измене мужа. Начинался кризис, каких она прежде не знала. Депрессия, сужая круги, подбиралась к ней. Так кружит над добычей голодный гриф — еще немного, и вцепится в нее, разрывая на части.

Она шла на встречу с Давидом. Шагала медленно, преодолевая собственное нежелание. Она снова оделась в белое и отказалась от косметики, напоминая девственницу, покинутую на ложе первой брачной ночи. Каждая ступенька была для нее как Эверест. Закат казался незаконченной картиной — словно художник, который его писал, утомился и бросил работу. В былые времена Фьямма бросилась бы за фотоаппаратом, чтобы заснять это чудо, но сейчас краски заката ее не волновали: их замечают только люди, радующиеся жизни, а она словно ослепла, потому что душа ее отказывалась радоваться.

Было еще рано, и Давид пока не пришел. Она поднялась на башню и там, на высоте, почувствовала себя еще более одинокой. Фьямма спрашивала себя, зачем она пришла, когда ей хочется только одного: лечь в постель и ни о чем не думать. Но ответить на этот вопрос она так и не успела: тень Давида возвестила о его приходе. Волосы его были растрепаны ветром, белая рубашка подчеркивала темный цвет загорелой кожи. В огрубелых руках скульптора был зажат букет анютиных глазок. Глаза сияли любовью. Он рванулся к Фьямме, чтобы обнять ее, но она остановила его, сухо поздоровавшись. Давид сдержал свой порыв — не хотел напугать Фьямму. Протянул ей букет, взял за руку и начал рассказывать о том, что делал в последнее время. Он хотел снова пробудить в ней интерес к камню, или к глине, или к песку. Давид видел, что она совсем угасла, а он желал видеть ее бодрой и счастливой. Он заставлял ее говорить и говорить, чтобы она до последнего слова выговорила свою боль. Потом он повел Фьямму в Пещеру ветра — углубление в скалах, куда через небольшое отверстие просачивалось море, образуя маленькое озерцо, о котором почти никто не знал.

Луна отражалась в спокойной воде, и ветер издавал слабый жалобный стон. Они сели на торчащие из воды камни. В пещере было очень сыро — волны разбивались об ее стены и проникали внутрь в виде брызг. Чтобы защититься от них (или от себя самой?), Фьямма приняла любимую с детства позу: обхватила колени руками, положив сверху голову. Давид никогда не видел ее такой — слабой, беззащитной. Он долго смотрел на Фьямму, а потом вынул зубило и молоток (он всегда носил их с собой), и на небольшой скале высек крошечную скульптуру: яйцо, из которого выходит прелестная грустная девочка. Закончив работу, он торжественно заявил, что посвящает свое творение Фьямме. И к его "Галатее" вернулась улыбка. Потом они собирали камешки и бросали их в воду, так что зеркальная гладь соленого озерца вся покрылась кругами. Сначала они только опустили ноги в зеленоватую жидкость, но потом начали брызгать друг на друга водой и кончили тем, что плюхнулись в соленое озерцо. А потом, в прилипшей к телу одежде, с мокрыми волосами, жадно обнимали и целовали друг друга, и Фьямма уже почти не сопротивлялась охватившему ее желанию. Страсть Давида растопила ее последние сомнения. Впервые эхо разносило по Пещере ветра крики и стоны — божественные голоса мужчины и женщины, изнемогающих от любви.

Давид иступленно ласкал ее, а Фьямма, освободившись от условностей, во всем уступала его мужской силе. Траур кончился, она стояла обнаженная, благословляемая луной и любовью. Давид, пользуясь отсутствием ветра, выкрикивал признания в любви, которые множились, отскакивая от каменных стен.

После того вечера горе уже не так давило на плечи Фьяммы. Но все-таки она решила, что, хотя Давид и заполнил пустоту ее жизни, она будет продолжать жить в своей квартире на улице Альмас. Она все еще не могла расстаться с воспоминаниями о Мартине, продолжавшими жить в каждой вещи, к которой он когда-то прикасался. Фьямма не догадывалась, насколько сильно любит мужа, пока его не потеряла. С Мартином произошло то же, что когда-то в детстве случилось с музыкальной шкатулкой: Фьямма много раз удерживалась от желания поднять крышку шкатулки, хотя ее сердце замирало от восторга всякий раз, когда появлялась изящная балерина и начинала танцевать под музыку из "Лебединого озера". А крышку она старалась не поднимать, потому что боялась: если открывать шкатулку слишком часто, механизм сломается. Вот и с Мартином она упустила множество счастливых минут, опасаясь растратить его и свою любовь. А любовь зачахла без подпитки. Сейчас Фьямма горько раскаивалась в том, что часто не отвечала на желание Мартина, корила себя за все те ночи, когда они с мужем, вместо того чтобы сливаться в жарких объятиях, лежали рядом, холодные и неподвижные, потому что были обижены друг на друга или просто потому что устали. Они не ценили того, что имели. Сейчас Фьямма понимала это, но было поздно: музыка больше не звучала и балерина не танцевала...

Она сама не могла бы объяснить, почему так дорожила воспоминаниями о Мартине. Наверное, потому же, почему хранила на чердаке разбитую музыкальную шкатулку: надеялась когда-нибудь снова услышать чудесные звуки, надеялась, что шкатулка как-нибудь сама починится. Много лет она искала на всех витринах такую же, но так и не нашла. В шесть лет Фьямма плакала по шкатулке, как плачут по любимому существу. Когда шкатулка была цела, было необязательно открывать ее: счастьем было уже знать, что она может заиграть в любой момент. Так же и с Мартином: иметь его рядом значило быть спокойной. Они зря растратили восемнадцать лет — жили не живя, слушали друг друга, не слыша, ждали, что все к ним придет само собой. Они очень много работали, вот только не работали над собой.

Фьямма чувствовала, что жизнь подсказывает ей: нужно измениться. Но не могла расшифровать, как именно.

Фьямма деи Фьори еще не осознала до конца своего нового положения, к тому же рядом с ней был Давид. И она снова полностью отдалась работе, пытаясь докопаться до самой сути в историях пациенток. Сердце еще грустило по старой любви, но в нем уже поселилась и все больше укреплялась новая.

Они с Давидом снова тайно встречались в фиолетовом доме. На улицах Гармендии-дель-Вьенто опять зацвели розы. Появился даже новый, невиданный прежде вид — его назвали "Черная роза Гармендии". Душа Гармендии-дель-Вьенто, так же как и душа Фьяммы, изменилась. И обратного пути уже не было.

Фьямма сознавала, что нужно двигаться вперед, хотя путь и скрыт в тумане. Она скрыла от пациенток, что ее брак распался, и не отвечала на вопросы любопытных подруг. О ее жизни знали только она сама и Давид Пьедра.

Она загорелась новой страстью Давида: в своем доме он развел огромный сад, со всех сторон окруженный стеклянными стенами, — что-то вроде оранжереи, в которой кружились тысячи разноцветных бабочек. Когда вдохновение покидало его, Давид Пьедра брал сачок и выходил на охоту за "живыми лепестками", как он любил называть их. Вернувшись домой, он выпускал добычу в свой "ботанический сад". Фьямма, которая предпочла бы видеть бабочек на свободе, все же не могла не любоваться ими, бывая в фиолетовом доме. Это было исцеление красотой и тишиной. Она часами стояла перед стеклянной стеной, наблюдая за ними, фотографируя немыслимые сочетания цветов, определяя принадлежность к тому или иному виду, зарисовывая в дневник в красной обложке острые, круглые, треугольные, овальные, двойные крылышки, удивляясь странным формам цветков, на которые бабочки опускались. Она знала о бабочках больше самого Давида — ведь для него они были лишь прекрасными украшениями его жилища, а сама оранжерея — праздником крылатых и бескрылых цветов. А Фьямме виделся во всем этом еще и праздник любви: вибрировали яркие цвета, бесстыдно раскрывались навстречу колибри и пчелам цветы, качавшиеся в эротическом танце, — все это уловил чувствительный взгляд Фьяммы. Запах нарциссов и жасмина наполнял воздух, еще больше усиливая это ощущение. В мире живой природы все происходило без правил, но казалось, что для каждого цветка была своя бабочка, и для подтверждения их права друг на друга не требовалось ни бумаг, ни штампов. Маргаритки в золотых венчиках были окружены голубыми бабочками, вокруг золотистых хризантем собирались бабочки-пестрянки, а оранжевые бабочки облюбовали синие ирисы. В ветвях цветущего миндаля щебетали птицы и жужжали шмели.

Сад был словно маленькая фабрика по производству растительных красителей, предлагавшая бесконечно богатую палитру оттенков. Фьямма с наслаждением впитывала в себя краски и звуки. Ей казалось, что она продолжает видеть эту прекрасную картину, даже когда переводит взгляд на что-то другое. Однажды, налюбовавшись чудесным садом, Фьямма обвела глазами двор и вдруг заметила нечто, очень удивившее ее: у всех статуй в нишах дворика фиолетового дома было ее лицо. Немного испуганная, она вспомнила первую встречу с Давидом на его выставке в переулке Полумесяца: тогда ее потрясли не скульптуры сами по себе, а то, что она увидела саму себя, многократно повторенную в камне. Ей пришла на ум старая теория случайностей: такое количество совпадений обязательно должно было что-то значить. Возможно, Давид был послан ей, чтобы помочь выбраться из полосы невезения? Эта мысль успокоила Фьямму.

Давид настаивал на том, чтобы Фьямма продолжала обучаться искусству лепки, и она не стала возражать. Сама не зная почему, Фьямма начала придавать небольшим комкам глины странные и удивительные формы. Но с каждым днем ей требовалось все больше глины — создаваемые ею формы становились все крупнее, а вскоре ей захотелось работать и с другими, более благородными материалами. Объем был для нее очень важен — ей хотелось вместить в каждую фигуру все свои чувства и переживания. Этот новый вид искусства вобрал в себя ее печали и мечты. Творческий инстинкт, столько лет подавляемый, наконец-то нашел выход. Теперь на работе Фьямма постоянно смотрела на часы — никак не могла дождаться наступления вечера. У нее появилась привычка завязывать узелки и рисовать абстрактные фигуры. В ней проснулась неудовлетворенная страсть материнства, и она вкладывала эту страсть в каждую создаваемую вещь.

Ее стиль характеризовали простые изогнутые линии. Словно ее руками управляли только эмоции и они действовали независимо от тела. Начиная работать, Фьямма словно впадала в любовный транс. Ее зрачки выдавали экстаз, из которого она выходила, лишь когда работа была полностью закончена.

Давид гордился ученицей. Он еще не встречал человека, который учился бы с таким рвением. Очень часто она работала до самого рассвета. А потом, сколько бы Давид ни уговаривал ее остаться, уходила к себе, на улицу Альмас. Она всегда ночевала дома. Ни разу не нарушила данного себе после ухода мужа обещания сохранить дом таким, каким он был раньше. Словно ничего не случилось.

Давид превратился в молчаливого друга, который присутствовал при процессе выздоровления, делая все, чтобы этот процесс ускорить, — он хотел снова увидеть Фьямму такой, какой знал раньше. Он выделил для нее место в саду, как раз возле оранжереи с бабочками, и старался как можно меньше ей мешать, оставляя ее наедине со своими проблемами. Только иногда приносил ей чашку мятного чая, не упуская случая обнять и приласкать. Фьямма не противилась, но казалась равнодушной к ласкам. Словно ее тело жило само по себе, а чувства сами по себе. Давид не обижался. Он довольствовался малым. И был уверен, что скоро все наладится. Пока они с Фьяммой рядом, все будет хорошо. Он старался избегать любых тем, которые могли бы напомнить о Мартине, старался не выказывать своего растущего с каждым днем желания ни на миг не расставаться с Фьяммой. А она с каждым днем все отчетливее понимала, что для серьезных занятий скульптурой нужно больше времени, и всерьез подумывала о том, чтобы отказаться от вечернего приема пациенток, посвятив освободившиеся часы своему новому увлечению.

Однажды утром, сразу после того, как Фьямма закончила беседу с Дивин Монпарнас — привлекательной женщиной, страдавшей "синдромом популярности" (ей казалось, что ее все узнают, и она поэтому всегда ходила в огромных черных очках, которые не снимала даже ночью, опасаясь, что во сне ее узнают несуществующие фанаты), к ней в кабинет вошла женщина, которой она немного побаивалась. Они были знакомы уже много лет — это была самая первая пациентка Фьяммы. Страдала она "размножением личности", случай был ярко выраженный.

Пациентку звали Виситасьон Этерна, но каждый раз, приходя к Фьямме, она называлась новым именем, в зависимости от того, какая из ее личностей в тот день брала верх. Фьямме были известны уже сто семьдесят пять из них. В то утро Виситасьон явилась в брюках и рубашке цвета хаки, таком же кепи и высоких солдатских ботинках. В таком виде она воз-никла перед секретаршей, заставила встать и ответить ей военным приветствием, а потом потребовала ответить, на месте ли субкоманданте Фьямма. Секретарша, уже знакомая с Виситасьон, подыграла ей и, как могла вежливо, пригласила сесть и минуточку подождать. Акцент и наряд Виситасьон не оставляли места сомнениям: в Гармендию-дель-Вьенто прибыла революционный лидер Фидела Кастро с целью освободить город от засилья янки. Секретарша, не дожидаясь указаний, отменила сразу четырех пациенток: знала по опыту, что, когда Виситасьон является в этом образе, ее беседа с Фьяммой немилосердно затягивается.

Фьямма поднялась навстречу Виситасьон с плохо скрываемой неохотой. Про себя она думала, что не заслуживает такого наказания, тем более в день, когда она должна закончить свою первую большую работу и как раз хотела сбежать домой пораньше. Но она любезно предложила Виситасьон пройти, пригласила сесть. Фидела садиться не стала. Расхаживая по кабинету, она обрушила на Фьямму нескончаемую речь о несправедливостях, творимых американцами по отношению к жителям Гармендии. Говорила о всеобщем равенстве, продовольственных карточках, о сверхрасе атлетов и профессионалов. Убеждала гармендийцев запереть ворота города и патрулировать улицы двадцать четыре часа в сутки, чтобы не допустить возможного вторжения. Призывала не желать ни чужого богатства, ни своего. Требовала штрафовать каждого жителя города, нарушающего революционные законы, и заклинала молодых людей, которые хотели жить и оставаться молодыми, объединяться в боевые группы и участвовать в парадах соратников по борьбе. Выкрикивая всю эту чушь, нашпигованную коммунистическими и диктаторскими лозунгами, Фидела Кастро размахивала руками и щедро брызгала слюной. Семь часов слушала ее Фьямма, пытаясь если не вразумить пациентку, то, по крайней мере, заставить ее вернуться к реальности, снова стать Виситасьон Этерна. Но ее усилия ни к чему не привели. Чем больше она старалась успокоить Фиделу, тем больше та неистовствовала. После семи часов словесного поноса и брызжущей во все стороны слюны Фьямма поняла, что больше не может, и решила одним махом и завершить прием, и навсегда покончить со своей профессией. Проклиная восемнадцать лет жизни, погубленные в этих четырех стенах, послав к черту карточки, личные дела, записные книжки, ручки, магнитофоны, пленки, кассеты и ученые книги, она поднялась из-за стола, на ходу снимая халат, и выскочила из кабинета, резко хлопнув дверью. Бросив со словами: "Теперь здесь все твое", белый халат на стол секретарши, она выбежала на улицу. В душе ее пела радость, а в голове звучало: "Что ты делаешь? Опомнись!" — но она, чтобы не слышать упреков совести, громко повторяла: "Все кончилось! Все кончилось!" — и прохожие с удивлением оглядывались на нее, не понимая, что же кончилось.

Она шла и шла, пока ноги не отказались нести ее. И оказалась на том же пляже, где познакомилась с Мартином. Она села на песок. Постепенно шум волн успокоил ее, и она смогла все спокойно обдумать. А обдумав, пришла к выводу, что никогда в жизни не делала того, что хотела, а делала лишь то, чего от нее ждали. Сейчас, когда ей нечего было терять, потому что она уже все потеряла, она больше не хотела копаться в несчастьях других женщин — ей нужно было разобраться со своими.

Фьямму все больше привлекала мысль серьезно заняться скульптурой. За годы работы она накопила достаточно средств, чтобы позволить себе это. Наконец-то она сможет осуществить давнишнюю мечту! Она никому ничего не должна, и ей тоже никто ничего не должен. Ей уже почти сорок, давно пришло время начать новую жизнь. Хотя бы заняться делом, которым ей действительно хочется заниматься. Фьямма задумалась над тем, что будет с ее пациентками, но потом призналась себе, что это ей все равно. Она поднялась на ноги и что было сил швырнула в море ненавистный мобильный телефон, потом испустила громкий крик свободного человека, и волны, накатив на берег и намочив ей ступни, прошептали ей в ответ: "Даааа..." Она будет жить для себя. Впервые в жизни будет эгоисткой, и пусть говорят, что хотят. Фьямма пожала плечами, словно говоря: "А мне-то что до всего этого?" — так она делала в детстве, и отец всегда ее за это наказывал. Сейчас этот жест помог ей утвердиться в своем решении. Никогда еще она не чувствовала себя такой беззащитной перед жизнью. Да, был Давид, но Фьямма чувствовала, что его присутствие не избавляет ее от одиночества — она еще не впустила его по-настоящему в свою душу: в ней пока жил Мартин, и ни для кого другого места почти не оставалось.

Она вошла в воду прямо в одежде. Вода была теплой и приятной. Фьямма чувствовала себя так, словно ей снова было пятнадцать лет. Ей хотелось плавать, нырять и просто лежать на воде, наслаждаясь полной свободой. Выйдя на берег, она разделась, избавившись вместе с одеждой от предрассудков, навязанных мнений, лживых улыбок и семейных преданий. Несколько часов она медитировала обнаженной, в позе лотоса, под убаюкивающий шум моря. Ей казалось, что она наполняется светом, идущим из самой сути ее существа, где тлел слабый огонек надежды, и начинает парить над песком.

Она никогда не вышла бы из состояния блаженной левитации, если бы на плечо ей не опустилась рука Давида Пьедры. Он вернул ее на землю, а потом снял с себя рубашку и надел на Фьямму, прикрыв ее наготу. Он прождал ее дома весь вечер — знал, как важен для нее этот день: она так хотела закончить работу! Потом, спохватившись, что уже полночь, а она так и не появилась, он в тревоге бросился на улицу Хакарандас, где была консультация Фьяммы. Он пришел туда впервые — знал, что Фьямма не любит, когда вторгаются в ее пространство. Дверь была распахнута настежь, по полу были разбросаны бумаги, сломанные кассеты, распотрошенные магнитофоны. При виде этого хаоса Давид еще больше встревожился. Сначала он подумал, что в кабинете Фьяммы побывали воры, но потом услышал странные звуки, прошел в следующую комнату и увидел там женщину, одетую в военную форму, — совершенно одна, почти в полной темноте она несла какую-то чушь о революции. И тогда он понял, что речь действительно идет о воровстве, но не о материальном, а о духовном: эта женщина крала время Фьяммы. И та не выдержала и сбежала. Он искал ее по всем любимым Фьяммой уголкам, пока наконец, обойдя всю гавань, не решил пойти туда, куда ноги приведут его сами. И нашел любимую там, где меньше всего ожидал найти.

Он долго наблюдал за ней, но, видя, что Фьямма слишком погружена в себя, решился вывести ее из этого состояния и положил руку ей на плечо. Фьямма очень изменилась. От нее исходил покой. Зеленые глаза сияли глубоким светом. Давид обнял ее и почувствовал, как потянулось к нему ее наконец-то снова ставшее податливым и мягким тело. После разрыва с мужем она ни разу не была такой. Впервые за много месяцев она снова принадлежала Давиду телом и душой.

Давид не захотел нарушать очарование ночи и, обняв Фьямму, осторожно, словно она была из стекла, повел ее к машине. Когда они доехали до фиолетового дома и вышли, он взял Фьямму на руки. Она обняла его за шею, и они начали подниматься наверх по бесконечной лестнице. А когда наконец добрались до спальни, руки Фьяммы отпустили шею Давида и без-жизненно упали — она уснула глубоким сном. Давид уложил ее в постель укрыл и поцеловал. С той ночи, которую Фьямма провела в постели Давида под звездным небом, прошло пять месяцев.

На следующее утро Фьямма проснулась бодрая, веселая и помолодевшая. Ей казалось, что с ее плеч свалился веками копившийся груз. Решение бросить работу открывало ей новые горизонты. Ей было ради чего жить. У нее была мечта.

Она почувствовала желание и голод. И то и другое сразу. Она сладко потянулась, и из ее спутанных волос выпала маленькая зеленая ракушка, которая запуталась в черных сетях ее локонов накануне, во время ночного купания. Она сразу вспомнила о Мартине, но отогнала воспоминание — не хотела, чтобы малейшая тень омрачила ее радость.

Давид приготовил ей на завтрак огромное блюдо тропических фруктов. Перед этим он принял душ и появился в дверях свежий, в пушистом халате, благоухающий сандаловым деревом и спелой гуайявой. В руках он держал поднос, вокруг которого порхала, радуясь возвращению Фьяммы, счастливая Аппассионата. Сегодня Давид показался Фьямме особенно красивым. Она с жадностью глотала кусочки папайи, дыни, арбуза и гуайявы. Потом принялась за сочное манго, вся перепачкавшись соком. Обсосала всю косточку, не оставив ни капли душистой влаги. Когда-то в детстве Фьямма высушивала манговые косточки на солнце, а потом рисовала на них глаза, нос, рот и разноцветные волосы. У нее были десятки "кукол-косточек". Она играла с ними во дворе, пока старшие сестры были в школе. Ей нравилось забираться на манговое дерево и подражать пению птиц, чтобы мать думала, что это они с нею разговаривают.

Пока Фьямма завтракала, мысли ее перескакивали с прошлого на будущее, не задерживаясь на настоящем. Она подумала, что следовало бы известить секретаршу, что она не придет, но потом послушалась голоса лени: если уж быть безответственной, то во всем. Никому она звонить не будет. Пусть ждут в приемной, пока не надоест.

Давид зачарованно смотрел на нее. Ему казалось, что он ни разу не видел Фьямму такой: по-детски непосредственной, разрумянившейся от возбуждения. От нее исходила заразительная, сумасшедшая веселость. Давид не мог больше сдерживаться. И она снова была податливой, нежной, влюбленной. В тот день она праздновала свое освобождение.

Фьямма решила переехать к Давиду, уверенная, что в новом доме ей будет легче начать новую жизнь. Ей понадобилось несколько недель, чтобы подготовиться к переезду. Все, что она захотела взять с собой, уместилось в небольшой чемодан, да еще в самой глубине сердца она уносила боль, связанную с этим местом. Церемония прощания была грустной и торжественной: Фьямма укутывала белыми простынями кресла, диваны, скульптуры, столы, фотографии, вазы, картины, лампы и прочее. Можно было подумать, что она собирается в долгое путешествие и сама не знает, когда вернется. Она заклеила черной бумагой окна, чтобы солнечный свет не проникал внутрь, задернула шторы, свернула ковры. Потом поднялась на чердак, где хранились ее собственные воспоминания и вос-поминания ее мужа, и наткнулась там на деревянный ящик, в котором Мартин хранил свои раковины. Она не смогла удержаться и открыла его. И сердце ее едва не разорвалось — Фьямма не подозревала, как далека она еще от исцеления. В ящике, покрытые толстым слоем пыли, лежали самые красивые раковины, которые они собрали в те дни, когда их любовь только начиналась. С каждой раковиной была связана своя, дорогая сердцу история. Фьямма пролила над ними последние слезы, что у нее еще оставались. Слезы вытекли, словно реки из глубин ее души, переполнили ящик, раковины всплыли, и соленая влага начала медленно кружить их. И тогда Фьямма поднялась и быстро сбежала по ступеням вниз. Она больше никогда не переступит порога этого дома. В этих стенах живет прошлое, которое приносит ей только страдание, а она хочет радоваться жизни. Закрыв за собой дверь, Фьямма наклонилась, чтобы подсунуть под нее ключ — наверное, хотела таким образом лишить себя возможности войти, если вдруг когда-нибудь ей этого захочется, но потом передумала: она бросит ключ в море на том самом пляже, где они с Мартином встретились и полюбили друг друга. Путь утонет, и пусть утонут вместе с ним все воспоминания. Она решила сделать это сейчас же, чтобы потом еще раз не передумать.

Фьямма шагала к пляжу, сжимая в кулаке единственный ключ от своего дома. Она понимала: то, что она собирается сделать, не эксцентричная выходка: это акт отречения. Бросив ключ в море, она уже никогда не вернется к прежней жизни.

Дойдя до кромки воды, она прислушалась, но не услышала привычного шума волн: море было удивительно спокойным и молчаливым. Оно не захотело петь для нее. И тогда, размахнувшись, Фьямма со всей силой бросила в море маленький бронзовый ключ, и он, упав в воду, как золотая капля, погрузился в глубину.

Следующие несколько дней они обдумывали, что будут делать дальше. Давиду пришла в голову блестящая мысль: отправиться на три месяца в Индию. Фьямма с восторгом его поддержала. Ее всегда притягивала эта страна. Побывать там было ее детской мечтой. Ей давно хотелось прикоснуться к этой древнейшей цивилизации с ее удивительными религиями и ритуалами. Ее все там восхищало: яркие сари, искусство народных умельцев, ароматические масла и специи, ткани и краски, архитектура, легенды о богах, тантрические культы. Но больше всего ее приводила в восторг мысль поехать в Каджурахо и посетить храмы любви. Она много лет мечтала о таком путешествии, но ей не хватало времени: она понимала, что Индия — это страна, которую нужно постигать медленно.

Готовясь к путешествию, Давид и Фьямма отправились в индийский квартал и накупили разных книг, путеводителей, карт и справочников. Скульптор уже бывал в Индии. Это было много лет назад. Он тогда был совсем юным, а Индия была для молодых либералов и бунтарей источником вдохновения, оазисом мира, добра и всеобщей любви. Несколько месяцев Давид прожил, одеваясь в одежду индийцев и соблюдая строгий пост. Он создавал скульптуры из привезенного из каменоломен Панны желтого камня с красными вкраплениями — того самого камня, из которого построены чудесные храмы джайнов. В Индии он познакомился со знаменитой "ливерпульской четверкой" и слушал в их исполнении еще никому до того не известные песни, которым вскоре суждено было свести с ума весь мир. От того времени у него осталась любовь к благовониям и привычка к одиночеству и аскетизму, нарушенная с появлением в его жизни Фьяммы.

Последние недели перед поездкой прошли в лихорадочных сборах. Один из друзей Фьяммы, хорошо знавший Индию, посоветовал им в конце путешествия отклониться от типичных туристических маршрутов, и они долго придумывали, куда еще отправятся.

Когда все было готово, они, никому ничего не сказав, вылетели в Дели. Они собирались побывать в Удайпуре, Джохпуре, Джайпуре, Агре, осмотреть Тадж-Махал, посетить Каджурахо, провести несколько дней в великолепном Варанаси, а потом, перед возвращением в Гармендию-дель-Вьенто, восстановить силы в тихом монастыре.

Мартин Амадор и Эстрелья Бланко уже несколько недель жили среди зеленых холмов и кипарисов. История с Сикстинской капеллой кончилась тем, что они, проведя там всю ночь, оказались в полицейском участке, где разъяренные карабинеры настаивали, что Мартин с Эстрельей прятались в капелле с единствен-ной целью — разрушить бесценное достояние Ватикана, а консул их страны — дон Плегарио де ла Крус, близкий друг семьи Эстрельи, — с пеной у рта доказывал, что они просто глупые влюбленные романтики. Полицейским они дали обещание больше не попадать ни в какие истории, а дона Плегарио сердечно поблагодарили за участие и пригласили поужинать в дорогом ресторане на последнем этаже отеля "Хаззлер", где они остановились.

Мартин чувствовал себя в Риме прекрасно. Город заражал его романтизмом, которым здесь дышал каждый камень. Он показывал Эстрелье самые удивительные его уголки. Он привел ее к заросшему мхом маленькому фонтану — настоящему монументу в честь победы воды над камнем. Еще будучи семинаристом, Мартин часто приходил сюда: долго любовался фонтаном и фотографировал его. Здесь он крестил Эстрелью "в свою веру", смочив ей лоб прохладной водой. Он провел ее по узким крутым улочкам с выцветшими фасадами, где на веревках сохло белье, причем без всякого смущения выставляли все — от скатертей до нижнего белья. Трусы и лифчики гордо реяли над головами прохожих, наполняя улицу запахом стирального порошка. Показал маленькие дворики, стены которых были покрыты каскадами голубых цветов. Отвел на Пьяцца-де-Санта-Мария в Трастевере, чтобы она послушала, как звонят колокола ночью. Там он объяснил Эстрелье, что значит каждый звук, рассказал, что большие колокола гулко отбивают часы, а маленькие -и звонкие отмечают каждую четверть часа. Эстрелья научилась отличать праздничный звон от поминального. В маленьких уличных кафе, увитых виноградом, они ели ризотто и запивали его чудесным кьянти, слушая, как местный музыкант, аккомпанируя себе на стареньком аккордеоне, пел им хрипловатым голосом: "Al dila dil limite del mondo, di sei tu..." — песню, которую влюбленный Мартин когда-то посвящал Фьямме. Теперь он дарил ее Эстрелье.

Они провели в Риме месяц, осматривая памятники, площади и музеи, часами пропадая в художественных салонах на Виа-Маргута, любуясь Виа-деи-Коронари с ее великолепными дворцами в охряных и дымчатых тонах, скупая ангелов в лавочках антикваров. Следуя традиции, они, встав спиной к фонтану Треви, бросили в него по монетке, чтобы снова вернуться в Рим, а потом сели в машину и отправились в Тоскану, чтобы надышаться воздухом эпохи Возрождения и забыть среди зеленых холмов о том, что скоро придется возвращаться к работе и привычной рутине.

Мартин старался не думать о будущем. Настоящее было прекрасно, и он не хотел расставаться с ним. С Эстрельей все у них шло замечательно. Мартин все реже вспоминал бывшую жену, работу и то, что про-изошло в редакции. Он больше не хотел заниматься журналистикой. Он даже не думал о том, что будет, когда он вернется в Гармендию. Если бы можно было, Мартин навсегда остался бы жить под тосканским небом. Он был уверен, что эти места благословлены небесами. Здесь даже время текло по-другому. А люди, похоже, жили, следуя древнему девизу: Festina lente — "Поспешай медленно".

Они остановились во Флоренции. Поселились не в отеле, как делают обычно туристы, а среди местных жителей: сняли уютную квартирку на Виа-Лунгарно, прямо на берегу Арно. Из огромных окон открывался прекрасный вид на реку. По утрам желто-зеленые холмы словно выплывали из тумана. Вечерами они гуляли по Понте-Веккио с его крошечными домиками — мастерскими ювелиров, где вечно толпились туристы. Они прожили здесь сорок пять дней, стараясь ничего не упустить. Они брали уроки тосканской кулинарии, настоящей cucina povera, и полюбили хлеб с оливковым маслом, помидором и базиликом. Научились разбираться в травах и духах. Эстрелья пополнила свою уже и без того очень внушительную коллекцию ангелов: упросила даже торговку фруктами продать ей ангела из папье-маше, возвышавшегося над горкой апельсинов.

Эта ее болезненная страсть начинала понемногу раздражать Мартина, который всегда был человеком сдержанным и избегавшим лишних трат. Он замечал за Эстрельей неумение остановиться, когда речь шла о покупках. Им пришлось обзавестись еще двумя чемоданами, в которых едва уместились все творения законодателей итальянской моды, которые Эстрелья приобрела в многочисленных бутиках на Виа-Кондотти в Риме. Если так дальше пойдет, думал Мартин, им придется на обратном пути зафракто- вать целый самолет. Эстрелья замечала его недовольство, но ей всегда удавалось смягчить его поцелуями и ласками.

Не забывали они и о "Дороге ангелов". Мартин, у которого была привычка все квалифицировать, решил вести поиск ангелов по нескольким направлениям: Благовещение, Поклонение Волхвов, Вознесение и так далее. Они разыскали в галерее Уффици все Благовещения эпохи Кватроченто. Долго стояли перед прекрасным ангелом из "Благовещения" Леонардо да

Винчи, перед "Благовещением" Боттичелли, красота которого вызвала слезы на глазах Эстрельи, перед "Благовещением" Лоренцо Креди и Мелоццо да Форли, Алессо Бальдовинетти... Их было столько, что целую неделю они почти не выходили из галереи. Разыскали знаменитых ангелов Россо Фиорентино, Тинторетто, Веронезе и Луки Джордано. На их примерах Мартин смог раскрыть Эстрелье тайны изображения крыльев, которые сам постиг еще во время учебы в семинарии. А на примерах "Трех архангелов с Товием" и "Поклонения младенцу Христу" Франческо Боттичини он показал ей разницу между крыльями архангелов и крыльями ангелов.

Эстрелья слушала его как школьница, ловила каждое слово. Она и не предполагала, что с ангелами столько всего связано, и радовалась, как ребенок, каждому новому открытию. Постепенно она начинала понимать, почему Мартин так живо интересуется всем, почему постоянно фотографирует. А он был весел и обаятелен, демонстрировал перед нею умение вести интеллектуальные беседы и подмечать детали. Его фотоаппарат почти летал — столько крыльев было сейчас внутри него!

Когда, наконец, желание увидеть всех ангелов было удовлетворено, они начали паковать чемоданы. Это было нелегко: не потому что они слишком много всего накупили, а потому что не хотели расставаться с городом, который успели полюбить. И со своими новыми друзьями — семейством "Фаджиоли" , про-званным так за любовь к огненному фасолевому супу — zuppa di fagioli, — который они ели даже в августовскую жару. Главой семейства была настоящая mamma italiana. Она давала уроки кулинарии Мартину и Эстрелье и очень привязалась к ним. Каждый вечер они получали приглашение на ужин, который всегда начинался с мортаделлы, хлеба, оливкового масла и кьянти, а заканчивался неизменными слад-ким вином и миндальным печеньем. На прощальный ужин она пригласила всех соседей. Узнав, что Эстре-лья и Мартин уезжают, те расстроились и взяли с них обещание вернуться. Мартин с Эстрельей такое обещание с готовностью дали.

Они посетили окруженные высокими стенами сред-невековые города, побывали в великолепной Сиене. По дороге, пролегавшей среди виноградников, холмов и кипарисов, доехали до Монтепульчиано, откуда сбежали в страхе, потому что, когда они с бесстыдством школьников глазели в соборе на нетленное тело святого, святой открыл глаза и посмотрел на них.

В провинции Кьянти они вволю напились знаменитых вин и сфотографировали со всех возможных точек все тринадцать уже столько веков гордо возвышавшихся над городом башен Сан-Джиминиано — этого средневекового Нью-Йорка.

Они съездили в Лукку и Пизу, а потом, смыв с себя усталость и пыль всех дорог в термах Монтекатини, отдохнули, предавшись dolce far niente — "сладкому ничегонеделанию".

В Ареццо Эстрелья едва не упала в обморок, когда, разглядывая ангелов на потолке в большом зале дома

Вазари, вдруг узнала потолок в своем собственном, таком далеком доме...

С каждым днем они все лучше узнавали друг друга и становились все ближе. И прежде всего потому, что Мартин был прекрасным гидом, а Эстрелья прилежной ученицей, жадной до знаний. Они жили в состоянии эйфории, бросаясь навстречу самым отчаянным приключениям, на какие не осмелились бы даже в юности. Они хотели развлекаться, хотели быть счастливыми. Поэтому Эстрелья поддержала желание Мартина посетить семинарию, где он когда-то учился. Она сама попросила поехать туда. Благодаря своим связям она заручилась письмом прелата епархии Гармендии-дель-Вьенто монсеньора Илюминио Ресуситадо Синграсии (близкого друга юных лет Мартина) к приору семинарии францисканцев.

В письме епископ почтительнейше просил позволить его другу провести одну ночь в келье, где он жил и молился тридцать лет назад. Письмо было заверено печатью епархии.

Уже много лет Мартин лелеял мечту вернуться в эти холодные стены. Сейчас он был совсем другим, но хотел хотя бы на одну ночь почувствовать себя прежним, побыть теперь уже в добровольном заточении. Он покинул это место много лет назад, но до сих пор оно странным образом притягивало его. Мартин понимал, что это глупо, и все же желание его не покидало.

Разыскивая монастырь, они заблудились в узких улочках. Уже стемнело, и нигде не было ни одного указателя. Наконец уже около полуночи они, прорвавшись сквозь туман, поднялись на холм, где темнели башни монастыря. Они поставили машину далеко от ворот, среди окружавших обитель кипарисов. Эстрелья осталась в машине, а Мартин направился к воротам с письмом в руках. Он постучал в тяжелую деревянную дверь, но ему никто не открыл. Тогда он позвонил в висевший у двери старый медный колокольчик. И тут же на него нахлынули воспоминания. О том, как не хотел он становиться священником, хотя обещал отцу достичь сана епископа. Дни, проведенные в этих стенах, были для Мартина серьезным испытанием. А между тем открылось маленькое окошко в двери и показалось удивленное лицо монаха, не понимавшего, кто мог явиться в такой час. Не произнеся ни слова — монахи монастыря давали обет вечного молчания, — привратник взял у Мартина письмо и, увидев, какой печатью оно запечатано, открыл дверь, которая громко заскрипела, пропуская Мартина.

Монах ушел с письмом и через некоторое время вернулся, любезным жестом пригласив Мартина следовать за ним. По маленьким внутренним дворикам и крутым лестницам они добрались до старой кельи. Стоя на пороге своего прошлого, Мартин улыбкой попрощался с монахом. Потом вошел в келью и закрыл за собой дверь. В келье он обнаружил старую сутану. На спартанском столике горела свеча в том же деревянном подсвечнике. Тонкая подстилка на топчане была застлана чистой белой простыней. Он нашел кусок простого мыла, полотенце и толстое шерстяное одеяло. Все было как прежде. Казалось, время здесь остановилось. Запах ржавчины и плесени от стен, слабый аромат, исходивший от висевших на вешалке облачений, всколыхнули многое в душе Мартина. Он погладил рукой францисканский шнур, висевший в изголовье кровати — там, где Мартин когда-то его повесил. На своем месте была и скамеечка для молитвы — сколько ночей провел он, стоя коленями на этой скамейке, плача и молясь! Мартин принялся за дело. Привел в порядок комнату, повесил сутану и принялся искать выход. Он должен был незаметно провести сюда Эстрелью. Мартин понимал, что прийти сюда тем путем, каким пришел он, Эстрелья не сможет: привратник всегда начеку. Тогда он вспомнил о боковой дверце, через которую часто сбегал, и на цыпочках направился к ней по темным коридорам. Он пребывал в радостном возбуждении, приключение горячило кровь. Добравшись до машины, где ждала Эстрелья, он велел ей надеть принесенный им плащ с капюшоном. Она пришла в восторг от этой затеи, старательно убрала белокурые локоны под капюшон, и они, прячась за кустами, побежали к дверце.

Взявшись за руки, как шаловливые дети, и стараясь ступать как можно неслышнее, скользили они по коридорам. И волновались при этом, как на первом свидании. Они миновали дверь, из-за которой доносился свист плети и стоны монаха, который наверняка в это время предавался еженощному самобичеванию, миновали другие двери, из-за которых слышался шепот бесконечных молитв, звуки псалмов, громкий храп... Кто-то кричал во сне, намолчавшись за день.

Но вот все двери остались позади. Они юркнули наконец в келью Мартина, не зная, что все это время за ними следили чьи-то глаза.

Мартин неторопливо зажег стоявшую на столе тонкую свечку. В атмосфере запретов и воздержания страсть их вспыхнула с новой силой. Вид Эстрельи в монашеском платье доставлял Мартину невыразимое наслаждение. Он вспомнил, как когда-то, лежа на этой холодной подстилке, мечтал, как будет обнимать женщину. Страсть переполняла его. Он обнял Эстрелью и тут почувствовал, что под плащом на ней ничего нет. И тогда, охваченный желанием, он принялся яростно разрывать на ней ветхую монашескую накидку. Возможность любить в том месте, где он претерпел столько лишений и столько раз должен был усмирять плоть, разжигала в Мартине похоть. Задыхаясь, сорвал он с Эстрельи все, и она стояла перед ним, лишь перехваченная в талии грубым шнуром, с завязанными на нем узлами. Концы шнура ритмично покачивались, прикасаясь к самой белой и нежной на свете коже. Растрепанным концом шнура Мартин начал ласкать грудь Эстрельи, возбуждаясь еще больше от того удовольствия, которое она получала. Он смотрел на нее жадными глазам семинариста, наслаждаясь каждым миллиметром ее крепкого, с красивыми округлостями тела, сиявшего в слабом свете свечи. Мартин даже не разделся — жажда требовала немедленного удовлетворения. Они упали на топчан, и никогда еще им не было так хорошо. Место, в котором они находились, разжигало желание, но необходимость соблюдать тишину заставляла сдерживать крики и стоны. Топчан, которому никогда не приходилось выдерживать тяжесть двух бьющихся в конвульсиях тел, только скрипел. Вдруг Эстрелье показалось, что по келье прошелестел легкий ветерок и пахнуло душистой гвоздикой. Сама не зная почему, она вспомнила часовню Ангелов-Хранителей, но это воспоминание тут же растворилось в наслаждении, которое она получала, а аромат гвоздики был заглушён запахом свежих апельсинов, исходившим от раз-горяченного тела Мартина. Эстрелье казалось, что тело ее распадается на атомы, заполняя собой всю келью. А Мартину в это время чудилось, что он уплывает ввысь вместе с небесными звуками распеваемых монахами псалмов.

Между тем через замочную скважину за ними наблюдал монах. Наконец-то он дождался своего часа. Это был тот самый священник, что стал свидетелем их встреч в часовне Ангелов-Хранителей. Тот, что прятался в исповедальне. По чистой случайности именно в эти месяцы он находился в Риме — пребывал в добровольном затворничестве, посвящая все время трудам и молитвам, в том самом монастыре. И именно он выполнял в ту ночь обязанности привратника. Увидев Мартина, он сразу узнал его и снова начал за ним следить. Сейчас, после того, чему он стал свидетелем, он не мог решить, что ему делать: идти исповедоваться или сбежать навсегда из монастыря и вернуться в мирскую жизнь.

До рассвета было еще далеко, когда Мартин с Эстрельей вышли из монастыря через главный вход. Едва удерживаясь от смеха, они на цыпочках прошагали мимо привратника, который знал о них все и уже решился бежать вслед за ними. Эстрелья в разорван-ном плаще, с низко опущенной головой в капюшоне шла, прижавшись к Мартину, а сверху из своего окна на них с удивлением смотрел настоятель, не понимая, почему странный ночной гость направляется к своей машине в сопровождении незнакомого монаха, который шел странной походкой и из-под его плаща виднелись тоненькие красные каблучки.

В отеле Эстрелью ждало сообщение от ее помощницы Эсперансы Гальярдо, в отсутствие Эстрельи руководившей "Любовью без границ". Эсперанса просила срочно с ней связаться. Дождавшись вечера (разница во времени составляла семь часов), Эстрелья позвонила и узнала, что ее вот уже несколько дней разыскивает Найру Хатак и что речь идет о чем-то важном. Эсперанса продиктовала телефоны, по которым его можно было найти.

Повесив трубку, Эстрелья задумалась. Она вспомнила, как внимателен был к ней этот человек, когда, в трудные для Эстрельи дни, они вместе работали в Сомали. Он был мил и внимателен, и хотя ни разу не спросил, что с ней происходит, постарался сделать все, чтобы Эстрелье стало легче. И все же она никак не могла представить себе, что могло понадобиться от нее лауреату Нобелевской премии мира.

Сообразив, сколько времени было в тот момент в Зимбабве, она позвонила. И удивилась, что он ответил сам. Ответил на безукоризненном английском. Найру Хатак рассказал о важном проекте, которым занимался, и сообщил, что хочет привлечь к этой работе и Эстрелью. Речь шла о создании центра реабилитации для женщин, пострадавших от косных этнических обычаев и традиций. Он уточнил, что проект находится пока еще в стадии разработки — даже место будущей штаб-квартиры не определено, — и предупредил, что от всех его участников потребуется полная самоотдача. Он просил Эстрелью подумать, но не больше четырех дней. Найру Хатак тепло простился, и по голосу его было заметно, что он очень надеется на положительный ответ.

Предложение взволновало Эстрелью. Впервые кто-то поверил в ее профессиональные способности. И не просто кто-то, а признанный во всем мире гуманист, доказавший, кто он такой, не на словах, а на деле. С одной стороны, Эстрелье очень хотелось попробовать себя в настоящей работе, с другой — она не представляла, как будет совмещать ее со своей новой, только начинающейся жизнью. Она решила обсудить этот вопрос с Мартином, и он, порадовавшись за Эстрелью, поддержал ее, сказав при этом, что решать все же ей самой, поскольку заниматься новым проектом придется ей. Он же, Мартин, должен еще решить, что ему самому делать дальше. Сейчас он переживал период душевного подъема и видел все в другом свете. Его даже радовала возможность жить вдали от Гармендии-дель-Вьенто.

Вот уже несколько недель Давид Пьедра и Фьямма деи Фьори путешествовали по Индии. Невероятные зрительные, обонятельные, тактильные и вкусовые ощущения будили в них новые творческие силы.

Для Фьяммы Индия была сказочным сном, который вдруг стал явью. Ей хотелось проявить себя во всех видах искусства. Она записывала все, что с ней происходило, и зарисовывала все, что видела. Ярмарки были пиром для ее обоняния, а взор ласкало многоцветье легких покрывал, сквозь которые чернели женские глаза. Чудесных моментов было столько, что она ни на секунду не выпускала из рук камеры, не переставая щелкала затвором. Если уж нельзя было остаться здесь навсегда, нужно хотя бы увезти с собой то, что можно запечатлеть на пленке. Фьямма чувствовала, что каждый проведенный в Индии день приближает ее к постижению собственной сущности. Она падала с ног от физической усталости, но ее дух был бодр, как никогда. И хотя рядом с нею всегда был Давид, она иногда забывала даже о нем. В этом путешествии Фьямма надеялась обрести мир — ведь если он и существовал, то только здесь, в Индии.

Ей нужен был толчок, который помог бы ее душе обрести новое, высшее состояние, открыл путь к новому, долгому счастью, о каком она мечтала во время одиноких медитаций. Фьямма не раз достигала этого счастья, но не могла удержать его — не знала как. А в Индии она видела это счастье на лицах едва ли не всех жителей и заражалась этим счастьем сама. Она шла по улицам в сандалиях и неизменно белых одеждах, и ее сердце было распахнуто навстречу этому миру, а все чувства готовы были принять его. Все доставляло ей наслаждение. Кусок свежеиспеченного хлеба превращался в изысканное лакомство. Она полюбила вегетарианское "тали" и сырный "нан" — тонкие лепешки, запеченные с сыром и чесноком и посыпанные мятой. Если раньше она не любила острые специи, то сейчас получала от них большое удовольствие.

Повсюду попадались боги и богини со множеством рук, то спокойно поднятых, то явно грозящих карой. Фьямма наконец поняла, почему в местных верованиях так много мистицизма и почему одно и то же божество могло иметь столько воплощений. Она разобралась в запутанной иерархии каст, с рождения обрекающей каждого жителя страны на определенное место и положение в обществе; при этом никто не ропщет, потому что так предопределила судьба. Фьямма поняла: то, что она считала смирением, для индийцев есть естественное приятие всего, что выпало на их долю. Они спокойны, потому что живут в вечном настоящем. Размышлениями своими Фьямма не делилась ни с кем, кроме дневника, потому что не хотела выставлять на всеобщее обозрение то, что другие могли счесть странным. Она до сих пор не научилась полностью открываться Давиду. Ей даже казалось, что в те времена, когда между ними еще не было физической близости, они были более откровенны друг с другом.

А для Давида их поездка была проверкой на совместимость, потому что, как ни странно, он впервые путешествовал не один. Практически всю жизнь Давид вел одинокое существование. Если и сходился с женщинами, то очень скоро расставался с ними: работа поглощала его целиком, не оставляя места другим чувствам.

Впрочем, ни одна женщина не была ему дорога так, как Фьямма. И здесь, в Индии, он не переставал удивляться ей. Он видел, как Фьямма счастлива, и приписывал ее состояние тому, что им обоим очень хорошо вместе. Он любовался Фьяммой: каждая ее черта, каждый жест казались ему совершенными. Они решили для себя, что отнесутся к этому путешествию так, словно оно первое и последнее. И пусть жизнь сама покажет, как им быть дальше. Они решили жить в Индии как можно проще, открыв сердце и ум новым ощущениям.

Перед тем как войти в храм, они умащались маслами и обсыпались оранжевыми, красными и желтыми порошками, следуя всем индуистским ритуалам. Они выстаивали босиком длинные очереди вместе с верующими, чтобы приблизиться к гигантским черным фаллосам, символическим изображениям бога Шивы, и, как и все, оставляли приношения: цветы, благовония, кокосы, бананы и рис.

Устав от напряжения, они укрывались в очередном отеле, чтобы восстановить силы — индийские улицы производили слишком сильное впечатление.

Они жили на озере Пичола, в отеле, который когда-то был резиденцией махараджей. Фьямма без устали фотографировала фонтаны во внутренних двориках, голубей, слетавшихся отовсюду, чтобы попить, и отражения величественных лотосов.

Их пьянили розы Джайпура, тени, падавшие на стены и мостовые. Они посетили Дворец ветров.

У продавца с голоском кастрата и женственными движениями накупили шелков, чтобы потом изваять их складки в камне. Они переправлялись через широкие реки на спинах разрисованных цветами слонов. Видели дворцы махараджей, от былой роскоши кото-рых уже ничего не осталось. Целыми днями наблюдали, как рисуют на шелке те эротические фигурки и сценки, которыми заполнены рынки всего Раджастхана. Подолгу сидели обнаженными в позе лотоса, пытаясь в одно и то же время абстрагироваться и достичь концентрации, и со временем преуспели в этом. Они до слез смеялись над собой, медитировали в самом Тадж-Махале, этой "мраморной жемчужине, удержавшейся на щеке времени", воспетой Тагором. В Тадж-Махале при посещении одной из крипт вместе с группой туристов Мартин решил проверить акустику: он громко выкрикнул имя Фьяммы, и оно долго-долго повторялось под сводами, даже после того, как группа покинула мавзолей.

Они проплыли по Гангу, пустив по воде свечи надежды, присутствовали при сжигании тел умерших, которым суждено блаженство в загробном мире, потому что они пришли умирать на священные берега Ганга. Они прыгали вместе с обезьянами (а обезьяны прыгали по ним), катались на рикшах, а под конец поехали туда, куда обоим больше всего хотелось, — в Каджурахо.

Давид мечтал постигнуть тайну выразительности фигур, украшавших храмы Каджурахо, технику резьбы, истоки брутальной чувственности, "сарасундари" — пленительных нимф, украшавших все до одного алтари, секреты их пластики и реализма их поз, грубости и одновременно деликатности, с которыми были высечены в камне сцены плотской любви.

А Фьямма стремилась постичь истинную суть Тантры, выведать тайны абсолютной любви и священного эротизма. Она знала, что тантризм основывается скорее на практическом опыте, чем на теории. После разрыва с мужем, о котором она до сих пор не могла вспоминать без боли, перед ней открылся новый, неизведанный путь, по которому ее готов был сопровождать другой мужчина — Давид, и хотя она боялась, что и с ним может произойти то же, что произошло с Мартином, она жаждала любви, ни за что не хотела отказаться от нее, даже если это снова принесет страдание. Фьямма еще не оправилась от потрясения, разделившего ее жизнь на "до" и "после". Сейчас ей трудно было поверить чувствам, своим и чужим. Не хватало веры, она остро нуждалась в ней и предчувствовала, что найдет ее здесь, в Каджурахо. Чем дольше она жила в Индии, тем более чистыми и светлыми становились ее чувства и помыслы. Она вняла совету своего друга- йога и приберегла напоследок посещение тех мест, где могла получить новый опыт, который, возможно, откроет ей новый путь. Фьямма хотела завершить путешествие по Индии посещением расположенного высоко в горах тихого монастыря: пожить там, в посте и молитве, в окружении дикой природы.

Закат уже почти догорел, когда они прибыли в белоснежный отель. Из окна их номера открывался великолепный вид на храмы. Давиду и Фьямме не терпелось посмотреть вблизи на это чудо, но они все же решили отложить экскурсии до завтра — слишком устали с дороги. Ночью Фьямме снились странные сны: сначала приснилось, что она превратилась в "апсару" — небесную женщину, несущую в себе чудесный солнечный огонь, и будто ее обхаживает голубая луна, которая хочет усыпить Фьямму игрой на ситаре и выкрасть ее чудесный дар. Потом приснилось, что она вся каменная и что по обеим сторонам ее стоит по женщине: они поддерживают ее ноги, пока она пре-дается любовным ласкам с таинственным божеством. В том же сне взгляд Фьяммы словно раздвоился, и она смогла смотреть со стороны на то, что делает сама: увиденное ею напоминало очень красивую бабочку, состоящую из двух тел. Она пыталась понять, кто же доставляет ей во сне такое удовольствие, а когда поняла, проснулась едва ли не в слезах: в ее сны, обернувшись на этот раз божеством, снова прокрался Мартин. Фьямма упрекала себя в том, что недостаточно дорожила им, когда он был рядом. Она села в постели, чтобы немного помедитировать. Рядом спал Давид Пьедра. Звук его глубокого дыхания вернул Фьямму к действительности, и постепенно она успокоилась. О своем сне она решила Давиду не рассказывать. Наутро, взяв фотоаппарат, они отправились за новыми открытиями.

В Каджурахо их доставил на машине гид. Он был из касты воинов, уверял, что изучал испанскую филологию и в совершенстве владеет языком. Давид и Фьямма прозвали его Красавчиком, за то что он одевался как жиголо: шарфы, носовые платки в тон, серьги, усики. "Красавчик" обо всем рассказывал весьма своеобразно: путал героизм с эротизмом, вместо "обнаженный" говорил "сраженный", вместо "фигура" — "фактура", вместо "полосатый" — "волосатый" и тому подобное. Фьямма с Давидом падали от смеха, когда он начинал описывать какой-то храм. Они просили "Красавчика" перестать, но он не понимал, в чем дело, и продолжал рассказывать в том же духе. Всякий раз, когда его прерывали или задавали какой-нибудь вопрос, гид терял нить повествования и начинал все сначала. Он повторил одну и ту же историю десять раз, пока Фьямма с Давидом не сбежали от него. И правильно сделали: они и без помощи гида смогли осмотреть все эти храмы, построенные удивительным образом — без арок и сводов. Осматривая храм, посвященный богу солнца Сурье, они обратили внимание на женщину, которая сидела скрестив ноги вдалеке от них, у входа, но, не отрываясь смотрела на Фьямму и Давида. Заинтригованные, они подошли ближе и тут поняли, что смотрела женщина вовсе не на них: глаза ее были открыты, но она ничего не видела, погруженная в свои мысли. В памяти Фьяммы навсегда запечатлелось ее лицо, излучавшее спокойствие и радость. Женщина была одета в красное, у нее были высокие азиатские скулы, лицо хранило остатки былой красоты, хотя ей наверняка было уже за семьдесят. Она сидела рядом, но мысли ее, казалось, были очень далеко. Фьямма сфотографировала ее, убедившись, что даже щелчок фотоаппарата не в состоянии был нарушить исходивший от этой женщины покой.

Проведя несколько дней в Каджурахо, Фьямма с Давидом, как и планировали, расстались. Давид направился в окрестности Панны, где собирался встретиться с мастерами, изучавшими джайнистские скульптуры, созданные под влиянием искусства гуптов. Он задумал это еще в Гармендии-дель-Вьенто, после беседы с жившими там индийцами, которые работали по камню. Давид хотел научиться воплощать в камне чувственность, он больше не хотел создавать холодные фигуры. К следующей выставке он хотел подготовить что-то, что поразит зрителей, и ему казалось, что эротика — это именно то, что нужно: его одинокие женщины становились похожи одна на другую, и следовало добавить мужской компонент и немного эротики.

А Фьямма направилась в монастырь, располагавшийся в горах Виндхья, недалеко от храмов любви. Она не знала, что ждет ее там, но полагалась на мудрость того, кто дал ей совет побывать в этом монастыре — ее друга-йога, который жил в индийском квартале Гармендии и с которым она советовалась перед тем, как отправиться в Индию. Он уверял Фьямму, что если она отправится в путешествие, не собираясь ничего искать, то найдет многое. Этот человек был мудрец, много лет проживший в Индии, где набирался разнообразного духовного опыта. Наивным двадцатитрехлетним юнцом отправился он туда проповедовать Евангелие, но его самого обратили в другую веру, он приехал спасать, а спасли его, он прилетел, уверенный, что обладает истиной, которую необходимо нести другим и которая заключается в культе молитвы и самопожертвования, в медитации, цель которой — наполнить голову добрыми помыслами и намерениями, но увидел, что настоящая медитация направлена на то, чтобы полностью освободить голову от мыслей с помощью дыхания. Он убедился, что Индию не нужно учить молиться, ей не нужны спасатели душ, поскольку ее жители сами умели хранить свои души в чистоте, прибегая для этого к тому типу молитвы, которая людям на Западе показалась бы пустой тратой времени: это была молитва созерцания, поиск внутренней пустоты в полной тишине. После многих лет жизни в Индии он понял, что главный бог этой страны — отречение. Там же он понял, что абсолютная пустота и есть абсолютное счастье. Это и была самая простая и чистая правда, суть восточного мистицизма. В конце концов он стал скрытым отступником, на его клерикальное прошлое наложились учения — буддистов, индусов и сикхов, его собственный опыт. И это стало основой его душевной гармонии, того спокойствия и доброты, которые всегда поражали в нем Фьямму.

С одним маленьким чемоданчиком (в нем лежало лишь самое необходимое) в руках Фьямма поднималась по крутой горной дороге. Хотя таксист настойчиво предлагал довезти ее до самых ворот монастыря, она решила пойти пешком. Фьямма всегда любила при-роду, а здешние пейзажи очень напоминали ей ее род-ные места. Она шла, любуясь пальмами и манговыми деревьями, вдыхая свежий утренний воздух. Никогда еще не слышала она такого мощного птичьего хора. Многочисленные скалы казались убежищами, созданными природой для уставших от жизни путников. Откуда-то доносилось журчанье воды. Фьямма слышала, что в этих горах жили самые знаменитые аскеты, что сотни мужчин и женщин, приезжавших сюда со всего света, просветлели здесь духом. Вокруг не было ни души, но Фьямму это не страшило. Воспользовавшись тем, что ее никто не мог увидеть, она разделась и искупалась в кристальных водах реки, вспоминая те далекие дни летних школьных каникул, когда они с родителями и сестрами отправлялись купаться по воскресеньям.

Монастырь показался ей неприветливым и заброшенным, и Фьямма с некоторой опаской вошла в ворота. Собственно самих ворот не было: один проем. Но внутри царила поразительная чистота и порядок. И еще было очень тихо. Фьямма молча пошла по двору. Здешняя тишина внушала ей такое уважение, что она не решалась нарушить его даже приветствием. Ничего, говорила она себе, я никуда не тороплюсь, кто-нибудь меня все равно заметит. И действительно, вскоре за ее спиной возник старик в скромном одеянии. Он поздоровался с Фьяммой, назвав ее по имени.

После выпитой в полной тишине чашки горячего чая Фьямма ожидала, что старик расскажет ей, что она должна делать. Но он этого не сделал. Он просто встал и ушел, оставив Фьямму в полном недоумении. Она не знала, чем ей заняться — ей не дали никаких инструкций, не сообщили распорядка дня, который помог бы организовать свою жизнь в этом монастыре. Но старик исчез так же загадочно, как и появился. На кухне Фьямма нашла закрытую крышкой большую миску с рисом, кувшин с чистой водой и корзину с плодами манго. В глубине территории она обнаружила огород: несколько грядок с морковью, помидорами, салатом и фасолью, а чуть поодаль банановое дерево.

Подождав еще немного и никого не дождавшись, Фьямма решила, что голодна и что следует приготовить что-нибудь. Она развела огонь (электричества в монастыре не было) и сварила немного риса с овощами. Когда все было готово, Фьямма обнаружила, что нигде нет приборов. Что ж, ей впервые (если не считать младенческого опыта) придется есть руками. Она подумала, что жить здесь будет труднее, чем она предполагала, но потом решила, что еще рано делать выводы. Нужно следовать совету старого друга: не ждать ничего, чтобы получить все.

Через несколько недель жизнь ее как-то сама собой наладилась. Каждые пять дней Фьямма обнаруживала очередную загадочную записку. Первая (к ней была приложена крохотная раковина) гласила: "ПОЗВОЛЬ СВОЕМУ УХУ СЛУШАТЬ". Несколько дней подряд находила Фьямма на своем столе записку с тем же текстом и какой-нибудь кусочек природы — сухие листья, камешки, перышки, лепестки розы... И она слушала птиц, поющих на воле, кузнечиков, лягушек... Слушала всех.

От постоянного напряжения слуха ей стало больно слушать даже тишину. Она задумывалась над своей жизнью, и мысли лишали ее сна. Слушать... Разве не этим она занималась всю жизнь? Она слушала мать, слушала Мартина, слушала бесчисленных пациенток. Чему же ее хотели научить?

В тишине монастыря Фьямма постепенно отвыкала от прежней жизни, училась довольствоваться самым малым. Она чувствовала: что-то должно произойти, но уже не хотела ничего ждать. Каждое утро она под-ходила к деревянному столу, чтобы получить совет и постараться следовать ему неукоснительно.

Вторая записка была такого содержания: "ПОЗВОЛЬ СВОИМ ГЛАЗАМ СМОТРЕТЬ".

Фьямма перестала считать дни, которые прожила в полном одиночестве, и начала своим одиночеством наслаждаться. Все, что ее окружало — горы, леса, река, — принадлежало только ей. Она вставала затемно, чтобы встретить рассвет на берегу могучей реки, а под вечер взбиралась на самую вершину горы, чтобы насладиться зрелищем заката, полюбоваться, как багровый шар солнца медленно опускается за голубые хребты далеких гор. Она не взяла с собой ни фотоаппарата, ни книги, ни даже своего дневника — свято выполняла завет своего друга: в эти места нужно приходить налегке и ни на что не отвлекаться. Так что все ее вещи остались в отеле Каджарахо.

Но, в отсутствие фотоаппарата, Фьямма научилась наслаждаться удивительным цветом неба и необыкновенными формами пышных облаков не через объектив "Никона", как делала всегда, а перенося увиденную картину прямо на сетчатку своей души.

Ночью здесь было столько звезд, что им, казалось, тесно на небе, и каждая звезда силилась затмить другие. Фьямму зрелище приводило в восторг.

Ее наручные часы были при ней, но однажды без видимых причин стрелки отвалились от циферблата. Фьямма все же продолжала носить часы — ей было забавно находиться в относительном времени.

Хотя одиночество сыграло с ней плохую шутку, заставив жить воспоминаниями, Фьямма иногда ловила себя на том, что испытывает странное состояние пустоты, которого пока не могла объяснить. Лишенная элементарных удобств, она начинала чувствовать себя очень комфортно. Она жила добровольной узницей, отмечая каждый прожитый в монастыре день маленьким крестиком на стволе старого дуба, под которым любила размышлять. Медитировать она еще не пробовала, так как чувствовала, что пока не готова. Каждую ночь ей снились сны: то Мартин, то мать, то мертвые голубята, то далекое детство и сестры, то пациентки, то Давид... Чаще это были не просто сны, а кошмары, после которых она просыпалась в холодном поту. Она научилась распознавать каждый ночной звук, не бояться сов и обезьян, воровавших у нее по ночам бананы. Спала она на полу, на тонкой под-стилке.

Однажды Фьямма проснулась в слезах и три дня подряд проплакала от жалости к самой себе. Но зато промыла слезами душу и почувствовала себя легкой и чистой. Почувствовала, что освобождается от прошлого. Однако стоило ей подумать о будущем, и ее снова охватывали сомнения. Однажды, сидя под древним дубом, она поняла, что сомнений не нужно бояться. Пусть они будут, пусть помогут ей решить, как жить дальше.

Она научилась стирать одежду в реке и в той же реке смывала с себя все печали. А пока одежда сушилась на солнце, Фьямма, пыталась поймать руками облака. Она утратила чувство времени и питалась почти одной водой, так что брюки с нее спадали, и ей приходилось подвязывать их бечевкой. Она чувствовала себя в прямом смысле очень легкой, но это ее не беспокоило, а даже радовало. Единственное, чего ей хотелось, это пить. Она литрами пила чистую воду. Казалось, ее душа хотела омыться. Фьямма входила в источник и пила, пила, пила... Никогда в жизни вода не доставляла ей такого наслаждения. Она казалась Фьямме эликсиром, с ней не шла ни в какое сравнение "Маргарита", которой столько было выпито за все четверговые ужины в "Заброшенном саду".

Как-то утром, пробудившись после очередного кошмара, Фьямма почувствовала сильную жажду, но кувшина с благословенной влагой на месте не оказалось. Вместо него Фьямма увидела записку: "ПОЗВОЛЬ СВОЕМУ НЁБУ ОЩУТИТЬ ВКУС". Через несколько часов кувшин снова стоял на своем месте, а в корзине лежали, источая сладкий аромат, плоды манго.

И так прошло еще много дней, каждый из которых был отмечен маленькой радостью и большой печалью. Все смешалось в тишине этих странных гор, где у Фьяммы не было никого и ничего, кроме таинственным образом появлявшихся записок.

Однажды в полнолуние налетел сильнейший порыв ветра. Казалось, он был послан из Гармендии-дель-Вьенто. Огромная спираль вырвалась из облака и устремилась прямиком к Фьямме, которая только что получила очередную записку: "ПОЗВОЛЬ СВОЕЙ КОЖЕ ЧУВСТВОВАТЬ". И вдруг Фьямма начала двигаться в ритме ветра, который, казалось, приглашал ее потанцевать, выпевая вместе с листьями зеленую древесную мелодию. И под эту зеленую мелодию босые ноги Фьяммы танцевали голубой танец. Ее длинная тень, отбрасываемая на скалы, в ритме ночного листопада то приближалась к луне, словно целуя ее, то снова отдалялась. Фьямма не заметила, как разделась. Обнаженная, она кружилась и кружилась как сумасшедшая, открыв свое тело ласкам щедрого ветра. Она танцевала и танцевала, пока первый солнечный луч, словно ножом, не разрезал темный бархат ночи. И тогда ветер успокоился и уснул, усталый.

Через несколько дней она нашла у входа в огромную каменную пещеру голубую розу с изумительным запахом. Рядом лежала записка: "ПОЗВОЛЬ НОСУ ЧУВСТВОВАТЬ ЗАПАХИ". Фьямма поднесла цветок к лицу, вдыхая запах, но роза у нее на глазах увяла. Наполнив душу чудесным ароматом, Фьямма решила провести возле этой скалы несколько ночей, и спала прямо на земле, чувствуя кожей ее дыхание.

И однажды утром, после долгого поста и молчания, после того, как аромат голубой розы окончательно очистил ее душу, Фьямма преобразилась: все бури улеглись, все радости и печали утихомирились, и наступил полный покой. Она проснулась с желанием медитировать. Подчинившись внутреннему голосу, который она теперь слышала отчетливо, Фьямма встала над водопадом. Раньше она не осмеливалась подходить так близко, потому что боялась высоты. Сейчас же стояла у самого края, не закрывая глаз. Пришло время победить древние страхи. Не мигая, чуть дыша, сознавая, что в любой момент может сорваться, она простояла не шевельнувшись с восхода солнца до того момента, как на небо выплыла луна. Потом, словно со стороны, увидела, как падает в бездну, но не испытала при этом ни малейшего страха. Она видела себя плывущей в пустом пространстве и чувствовала, что это ей невыразимо приятно. В таком состоянии Фьямму и застала та самая женщина в красном, которую несколькими неделями раньше они с Давидом видели у входа в один из храмов Каджурахо.

Пришло время понять, что такое Тантра.

Голосом, похожим на свист ветра, женщина позвала ее по имени. Фьямма пришла в себя. После многих дней одиночества это был первый ее контакт с людьми. Почему-то женщина напомнила ей Апассионату, рыжую голубку, крылатую почтальоншу. Теплая волна прилила к сердцу Фьяммы. Она снова почувствовала острую потребность в матери и подруге. Чувства ее были, как ей казалось, обнажены. Она знала, что им, как и ей самой, нужно окрепнуть, ведь предстоял долгий путь.

Загадочная женщина с седыми волосами, которая сказала, что имя ее — Либертад , наблюдала за Фьяммой все время, что та жила в монастыре. Это она забрала кувшин с водой, она оставляла записки, положила розу возле пещеры, вызвала ветер. Она была прекрасно осведомлена обо всех страданиях и сомнениях Фьяммы в эти дни — двадцать лет назад она сама прошла через подобные испытания, разве что более жестокие.

Женщина в красном рассказала Фьямме, как оказалась в этих местах. Она покинула свою страну, пережив множество неудач. Бросила семью, работу, друзей и любимого человека. Она приехала сюда в поисках истины, которая успокоила бы ее душу. И была уверена, что, когда уедет из своей страны, все ее проблемы кончатся. Но проблемы остались при ней: переехали вместе с ней из одной страны в другую. Она хотела, чтобы изменилось все вокруг нее, хотела оказаться в благоприятной среде. Но не понимала, что измениться должна прежде всего она сама. Фьямма очень внимательно слушала Либертад. Раньше она воспринимала бы ее как одну из своих пациенток и тут же поставила бы диагноз, руководствуясь какой-нибудь из своих толстых книг по психопатологии. Но сейчас она понимала эту женщину, и ей казалось, что, слушая ее, она слышит свой собственный голос, рассказывающий о ее, Фьяммы, собственной жизни... Сейчас она слушала душой... А Либертад рассказывала о том, как ночь за ночью мучилась, вспоминая свое прошлое, на том же месте, где теперь разговаривала с Фьяммой, и что когда освободилась от всех сомнений и мыслей, то поняла великую истину: ее сознание было заблокировано страхом. Это открытие помогло ей понять и многое другое. Именно страх заставляет живые существа действовать или бездействовать. Тот самый страх, который она отказывалась признавать. Это не боязнь кого-то или чего-то, это присущий каждому человеку глубокий внутренний страх, без которого невозможна и сама жизнь, хотя многие люди себе в этом страхе не сознаются.

Сама того не подозревая, Фьямма была во власти множества страхов — тех, что еще в детстве внушили ей в семье, тех, что позднее, в школе, ей внушили учителя. Позднее к ним прибавились религиозные страхи — когда ей начали рассказывать о грехах и наказаниях, о распятии. В юности к этому добавилась безответная любовь, а еще позднее — профессиональные страхи. Из-за всех этих страхов она и потеряла сорок лет жизни.

Фьямма слушала и сравнивала жизнь женщины в красном со своей жизнью. На минуту ей показалось, что Либертад читает ее мысли — настолько их мысли совпадали.

Они говорили об атавистическом страхе, который наследует большинство смертных и который особенно силен в мире западных ценностей, в котором обе они выросли. Страхе, который так живуч, потому что многократно воспроизведен во множестве жизней...

Они говорили о страхе смерти. О страхе не быть оцененным по достоинству. О страхе не принадлежать. О боязни признать ошибку. О страхе перед болью. О страхе перед радостью. О боязни сказать правду. О страхе перед самой правдой. О боязни исправиться. О страхе перед неизведанным. О страхе быть никем не замеченным. Говорили о СТРАХЕ, который мешал жить и чувствовать.

Сейчас Фьямма понимала, почему многие люди скорее убьют в себе чувства, чем попытаются что-то в жизни изменить. Не видеть, не слышать и не понимать легче, чем пробудить эти чувства, заставить их жить полной жизнью. Махнуть на все рукой легче, чем начать новую жизнь, в которой можно жить, наслаждаясь самим собой, исповедуя здоровый эгоизм, который помогает быть в гармонии с самим собой и с окружающими...

Фьямма вспомнила мать и сестер и подумала о том, насколько они были несчастны. Она подумала обо всех людях, которые рождались, росли, размножались и умирали, уверенные в том, что жили, что искренно любили, а на самом деле и не знавших, что такое жизнь. Они делали то же, что и другие, трудились в учреждениях, вступали в общества, и везде им были рады, а сами они пребывали "в счастливом рабстве" у чужих мнений, и хорошо им или плохо, решали другие — "если меня любят, я счастлив, не любят — несчастлив...", — и свою свободу они отдавали тем, кто и сам не свободен.

Все эти страхи, замаскированные под различные патологии, прошли перед Фьяммой за долгие годы работы. А она была уверена, что, применив то или иное лечение, поможет всем этим людям найти то, что они ищут.

Она была профессиональным оценщиком чужих чувств, но не понимала природы чувств собственных. Она объявила себя спасателем, а спасать нужно было ее саму...

В тот день Фьямма пробудилось для новой жизни. В сорок лет она начинала жить с чистого листа, опираясь не на чей-либо опыт и наставления, а лишь на недавно обретенную собственную внутреннюю силу.

Ее разум был свободен от прописных истин. Она была как неотесанный камень, форму которому должен был придать жизненный опыт. Она чувствовала себя так, словно только что родилась на свет.

Фьямма воспринимала теперь жизнь как реку, за течением которой следила все то время, что жила в монастыре, наблюдая, как река ежеминутно менялась, оставаясь прежней. Вода всегда по-разному падала с высоты, всякий раз по-другому омывала один и тот же камень. Она текла и журчала, но ее течение изменялось, и изменялось не по ее воле. А она "текла, как течется", не сопротивляясь, не противодействуя. Фьямма чувствовала себя сейчас частью природы, частью того, чем она всю жизнь любовалась издалека, смотрела как на что-то, не имеющее к ней прямого отношения. Она снова научилась восхищаться. Она знала, что жива, потому что все ее чувства были готовы принять то новое, что им предстояло принять и оценить, а сама она готова была позволить себе ЖИТЬ. Теперь Фьямма знала, что жизнь — это череда вдохов и выдохов и что только благодаря этим вдохам и выдохам можно почувствовать свое настоящее, глубинное "Я". Она знала, что вся вселенная подчинена гармоничному и совершенному ритму, что за приливом должен следовать отлив и что если этот ритм нарушится, разрушится и весь мир.

На землю опустилась ночь, и все вокруг окутал туман, а Фьямма и Либертад все сидели у водопада. Фьямма чувствовала, что ей еще многое предстоит узнать от своей собеседницы, но не спешила — время утратило значение, теперь она была готова ждать хоть всю жизнь.

Пристально посмотрев в глаза Фьямме, Либертад снова заговорила, сказав, что знает, почему Фьямма здесь. Потом ровным, спокойным голосом начала рассказывать о Тантре. О том, что тантризм есть возвращение к высшей простоте. О том, что жить — значит идти вперед, не боясь трудностей, потому что, если останавливаться перед трудностями, вместо того чтобы бороться с ними, ты только их увеличишь. О том, что главное — не гнаться за счастьем, а поддерживать чистоту души, быть готовым к неожиданностям, потому что Тантра — это постоянное приобретение нового опыта. О том, что избегать страдания значит лишить себя возможности познать истину. Либертад говорила о Тантре как о культе женственности, понимаемой как ключ ко всем чувствам, потому что чувственность — основа гармонии.

Фьямма поняла, почему у них с Мартином ничего не получилось: в детстве Мартина лишили женственности, и потому в зрелом возрасте он был не способен ни на какую ласку и нежность, кроме сексуальных. Сдержанность Мартина в проявлении чувств и стала причиной их постепенного отдаления друг от друга. Фьямме стало жаль и Мартина и себя. Слишком поздно пришло понимание. Как ей хотелось бы, чтобы и Мартин все понял! Но сейчас она уже ничего не сможет ему объяснить.

Вот почему в мире столько неразделенной любви, подумала Фьямма.

Мужчины, которые отказывались от своей женственности, отказывались тем самым от способности глубоко чувствовать. От способности наслаждаться жизнью.

Фьямма понимала теперь, что чем острее чувства, тем сильнее чувственность и тем легче она может преобразиться в абсолютную сексуальность, в абсолютную любовь.

Либертад раскрыла ей тайны медитации, которой Фьямма уже столько времени пыталась заниматься. Она сказала, что медитировать не значит стремиться к какому-то состоянию или экстазу: главное во время медитации — на все сто процентов почувствовать реальность. Наполниться ею. Осознать, что божественное есть в каждом человеке. Быть открытым жизни. За дни, проведенные в монастыре, Фьямма уже научилась этому и ощущала жизнь, как никогда прежде.

На прощание Фьямма крепко обняла Либертад. И, обнимая, почувствовала, как ее собственная энергия сплавляется с энергией ее новой подруги. Ее охватило очень странное, но сильное и приятное чувство: ей показалось, что она младенец в нежных руках матери. Она даже закрыла глаза от наслаждения.

На рассвете Фьямма отправилась в обратный путь, унося в сердце бесценное сокровище — знание, полученное от Либертад. И впервые за много дней устроила себе пир: съела душистую спелую папайю.

Она шла несколько часов, любуясь окружающей природой. Все казалось ей наполненным жизнью и светом. Она приветствовала каждое встречающееся ей существо, каждый предмет. Ей хотелось подружиться со всеми коровами, со всеми повозками, со всеми женщинами и детьми. Она помогла вымыть в реке теленка. Потом села в расписанный всеми цветами радуги автобус без крыши и вспомнила дребезжащие автобусы в Гармендии-дель-Вьенто. Ей захотелось вернуться домой и начать новую жизнь.

В Каджурахо ее сначала не хотели пускать в отель — приняли за нищую, настолько она не походила на прежнюю Фьямму. Она похудела на пятнадцать килограммов, щеки впали, на лице остались, казалось, только огромные зеленые глаза. Кожа ее загорела и огрубела, волосы спутались в один комок. На ней было красное сари, которое отдала ей Либертад — одежда Фьяммы давно износилась. Зато чувствовала она себя прекрасно, как никогда. Ей пришлось показать администратору отеля паспорт, иначе ей не разрешили бы подняться в номер. Они с Давидом договаривались встретиться через тридцать дней, а отсутствовала Фьямма два месяца. Однако чемодан Давида тоже не был распакован. Прежде всего Фьямма отправилась в ванную и там, посмотрев на себя в зеркало, увидела в своих глазах то самое глубокое спокойствие, которое так восхищало ее в детстве в глазах матери. Спокойствие тех, кто прошел через страдание... А на все остальное она даже не обратила внимания.

Она попросила принести ножницы — нужно было остричь волосы. Потом наполнила ванну горячей водой, погрузилась в нее и закрыла глаза. Сейчас всякий раз, закрывая глаза, она испытывала ощущение глубокого покоя. Она примирилась сама с собой, и все радовало ее.

Она мылась, как моются дети. Безжалостно терла себя мочалкой — от ушей до кончиков пальцев на ногах. Опрокинула в ванну большую вазу с лепестками роз, и они поплыли по воде, безмятежные, как душа Фьяммы.

Она вышла из ванной, вытерлась и, не одеваясь, подошла к зеркалу. Там она увидела скелет, обтянутый костями. Тело ее утратило все изгибы и округлости, и она казалась то ли старушкой, то ли подростком. Фьямма перекинула вперед свои длинные волосы, взяла ножницы и начала отрезать прядь за прядью. Это тоже входило в ритуал очищения. Длинные волосы всегда были неотъемлемой частью ее облика. Сейчас они были больше не нужны: сейчас внутреннее стало для Фьяммы важнее внешнего. Она не остановилась, пока последний черный локон не упал на пол.

Потом она оделась, как всегда, в белое. Одежда болталась на ней, и Фьямме стоило труда придумать, как удержать на талии ставшие слишком широкими брюки.

От кожи Фьяммы исходил нежный запах цветов апельсинового дерева, и это не были духи — таков теперь был ее собственный запах.

Она спустилась в ресторан и увидела вокруг пустые столы. Было только четыре часа, ресторан был еще закрыт, но ее все-таки обслужили.

Фьямма понимала: снова приучать желудок к пище нужно с большой осторожностью, и заказала самый минимум. Но все же не смогла отказать себе в удовольствии: попросила приготовить свой любимый коктейль. Она не пробовала "Маргариту" с той самой ночи, когда произошел разрыв с Мартином, и теперь пила коктейль маленькими глотками, словно каждый раз поднимала тост за ушедшую любовь. Впервые, вспоминая Мартина, она не испытывала боли. Она смотрела на свое прошлое как на часть необходимого жизненного опыта. И больше никого ни в чем не обвиняла. После того как она простила саму себя, она простила и всех остальных. Эстрелья и Мартин были такими же людьми, как и она: у них были свои проблемы и свои недостатки. Фьямма с благодарностью подумала о Давиде. Какое счастье, что она его встретила! Он разбудил в ней давно уснувшие мечты. Теперь она была уверена, что ее призвание — скульптура. Ей было что сказать чистым и грубым языком камня.

Она многое потеряла, но многое и приобрела.

Потом она направилась к храмам, пешком: тело ее привыкло к долгим прогулкам и уже не могло обойтись без них. Она хотела увидеть храмы новыми глазами.

Фьямма шла быстро, чтобы успеть увидеть храмы в свете сумерек. В лучах заходящего солнца красный песчаник, из которого были построены башни, словно покрывался нежной розовой патиной. Фьямма подошла к основанию, на котором высились четыре увенчанные пирамидальными крышами башни храмов Кандарья Махадева, над которыми возвышалась башня "шикхара" — символ этой священной горы.

Фьямма долго всматривалась в силуэты эротических фигур. Последние лучи солнца ласкали их чувственные изгибы, придавая им золотистый оттенок. Фьямма пришла к выводу, что любовные сцены, которых так много в этих храмах, появились здесь не как украшения — они были центрами своего рода излучения. Ей было совершенно ясно: эти скульптуры, представлявшие любовные сцены, призваны показать, что любовь в гораздо большей степени, чем союз тел, доставляющий наслаждение, есть союз душ. Потому-то на лицах любовников, с полузакрытыми глазами и ласковыми, спокойными улыбками, застыло выражение счастья и невыразимого покоя. И не вследствие сексуального удовлетворения, а благодаря духовной общности. Мужское начало и женское начало слились в единое целое. Изображения играющих музыкантов, летающих богов и богинь, нимф, животных, змей, крокодилов воплощали самые разнообразные чувства. Фьямма задержала взгляд на бабочке из тел, точно такой же, как бабочка из ее сна, и ей передалось, кроме глубокой чувственности, надежное и спокойное равновесие. Она дождалась, пока солнце выкрасит "бабочку" в цвет старого золота, а потом стала дожидаться, пока скульптуру снова покроет тень.

А в это время Давид Пьедра искал ее среди туристов, которых было немало в храме. Он прошел в двух шагах от Фьяммы, но не узнал ее — Фьямма, которую он искал, была совсем не похожа на ту, что стояла сейчас в храме.

Давид вернулся из Панны, где все это время работал в индийской мастерской. Вернулся полный идей и страстного желания встретиться со своей музой. Вернулся сразу же, как узнал о возвращении

Фьяммы, — он оставлял поручение администратору отеля немедленно известить его, как только объявится его спутница. Он хотел сделать Фьямме сюрприз, вне-запно появившись перед ней. Они не виделись два месяца, и Давид очень соскучился. Он провел в дороге целый день, но, когда добрался до отеля, ему сказали, что Фьямма ушла в направлении храмов. Давид взял такси и по дороге все время подгонял водителя.

Он долго искал ее, очень устал и остановился прямо напротив нее. Но не увидел Фьямму, не узнал.


Исполнение желаний


Мы в пути, когда земля мирно спит.

Мы семена могучего дерева.

Когда мы созреваем и наполняемся жизненной силой,

ветер срывает нас и разносит по свету.

Халиль Джибран

В Гармендию-дель-Вьенто вернулся страшный ветер. Носившийся в воздухе песок забивался во все мыслимые щели. Это был тот самый проклятый соленый ветер, который так не любят торговцы сластями, — весь товар на их лотках становился из-за него соленым. От этого ветра ржавели дверные петли и человеческие сердца, даже те, что были покрыты крепкой броней. Песок скрипел на зубах, и даже поцелуи оказывались с минеральными добавками.

Фьямма деи Фьори уже давно вернулась из Индии и теперь искала место для мастерской, где она могла бы заниматься скульптурой. Ей удалось найти местечко, которое не было обозначено ни на одной карте, — посреди обширной зоны известняков, где никто не селился, потому что земля была непригодна для обработки.

В этих неприветливых местах никогда не шел дождь и нельзя было встретить никого, кроме душ захороненных аборигенами мертвецов, которые бродили вокруг в ожидании дня, когда их похоронят во второй раз и они смогут наконец обрести покой.

Фьямма продвигалась в глубь этой странной зоны по дорогам, которые казались тропами, расчищенными в кустарнике с помощью мачете. Она проехала несколько поселков, и уже на самой границе с пустыней толстый мулат с белоснежной улыбкой указал ей, где найти то, что ей нужно. С любезностью, не свойственной здешним жителям, он проводил ее до Долины храпа — так в давние времена прозвали путешественники это овеянное легендами место. Ветер, пролетая между скалами, издавал здесь звуки, напоминающие оглушительный храп. Индейцы считали, что это храпит ужасное чудовище, и ни один местный житель не решался носа сюда показать.

По дороге они увидели, как целая толпа плачущих людей пирует в присутствии своих мертвецов — по прошествии десяти лет они выкапывали умерших и разводили костры, чтобы разогреть старую боль и жидкий кофе.

Эпифанио — так звали мулата — объяснил Фьямме этот странный ритуал: люди, повинуясь зову, который слышали во сне, пришли за своими умершими, чтобы на себе перенести их в свои селения и там окончательно похоронить, освободив души, которые смогут после этого отправиться в свое космическое путешествие, чтобы потом вернуться на землю дождем.

Приглашенные, одетые во все белое, принесли с собой ром и козлятину, старики громко оплакивали усохших, а какая-то женщина, удерживаясь от плача, чтобы мертвецы не унесли вместе со слезами ее душу, открывала гробы и доставала их содержимое.

Фьямма, которая уже ничего не боялась — ее страхи навсегда остались в Индии, — решила посмотреть церемонию до конца.

Она стала свидетелем эксгумации пятнадцатилетних жениха и невесты, которые умерли в день свадьбы, одновременно подавившись свадебным тортом. Они лежали в одном гробу — на единственном ложе, которое им довелось разделить. Невеста была в белом платье, поверх которого огромный букет роз еще источал слабый аромат. Казалось, они сладко спят. Возможно, их так и оставшаяся невинной любовь совершила это чудо, сохранив их тела нетронутыми на протяжении стольких лет. Посмотрев на них, мудрая старуха, руководившая церемонией, велела положить гроб с женихом и невестой обратно в могилу — сказала, что им будет лучше в этой молчаливой земле, чем вблизи шумного селения. Любовь будет продолжать жить в закрытом белом ящике, куда положили умерших их охваченные горем родители. Это настоящая вечная любовь, которую, согласно верованиям индейцев, никто не смеет тревожить, иначе на всю общину падет небесный гнев. В итоге плачущие гости прокричали "Да здравствуют новобрачные!" среди разверстых могил. Гроб опустили на прежнее место и снова закопали.

Потом стало тихо, и старуха невозмутимо продолжила свое дело — принялась мыть кости. Не зажимая носа, голыми руками. Закончив этот тяжелый труд, она сняла с себя всю одежду, повернулась лицом к солнцу и облила себя ромом, чтобы очиститься. А гости в это время пили и ели в окружении скелетов, которые когда-то были их родственниками и друзьями. Еды и питья было столько, что они могли бы провести здесь еще недели две, не проголодавшись.

Исполнение желаний

По завершении этой церемонии мужчины, женщины и дети, все в белом, выстроились в длинную шеренгу и зашагали под аккомпанемент собственного плача, напоминавшего мелодии кумбиямбы, и бряканье костей в сумках — их несли к месту последнего захоронения. Никто не упоминал имен умерших из боязни, что это принесет новое горе семье.

Когда процессия скрылась из глаз, Фьямма и Эпифанио решили продолжить поиски. Они пересекли "долину мертвых" и начали подниматься на ослах по извилистой дороге среди скал. Когда они добрались, Долина храпа приветствовала их совершенно невероятными звуками.

При виде этого места Фьямма пришла в восторг — именно это она и искала: настоящее каменное царство. Кругом бродили дикие козы, обрывавшие скудную зелень с редких кустов. Фьямма была счастлива: лучше этого уголка не найти. Она подумала, что прежде всего здесь нужно будет выстроить маленький (теперь ей так мало было нужно!) домик. Эпифанио, потрясенный мужеством Фьяммы, предложил ей свою помощь. Фьямма согласилась: одной ей было не справиться. Она рассказала Эпифанио о своих планах, объяснила, что и как нужно делать. Ей нужно было просторное жилище, в котором было бы все самое необходимое. Воду можно носить из ближайшего озера, устроив возле дома небольшой резервуар.

У Фьяммы были кое-какие сбережения, а у Эпифанио — множество друзей, так что через несколько недель простой и красивый дом-студия уже был готов.

Фьямма перевезла в новый дом свои вещи. Их было совсем немного. Для того, чем она собиралась заниматься, требовались простые инструменты, которым вскоре предстояло стать бесценными. В огромном контейнере прибыли молотки и кувалды, зубила, резцы, чеканы и даже кое-какая техника, управлять которой предстояло мулату Эпифанио. Вскоре выяснилось, что в Долине храпа скрывалось бесценное месторождение красного мрамора всевозможных оттенков. Радости Фьяммы не было предела.

Она мечтала превратить Долину храпа в "Долину гигантов": установить здесь огромные фигуры, кото-рыми любовались бы ветер, солнце, луна и звезды. Она вспомнила Давида: если бы все произошло не так, как произошло, они могли бы сейчас вдвоем осуществить эту мечту.

В тот день, когда Давид и Фьямма встретились в Каджурахо, отношения между ними резко изменились. Давид был потрясен переменой, которая произошла с Фьяммой за время пребывания в монастыре. Когда они случайно оказались рядом в храме Кандарья Махадева, Давид так и не узнал Фьямму, пока она сама не окликнула его. Он долго не мог поверить, что это Фьямма: обнимавшая его изможденная женщина, тощая, как подросток, не могла быть Фьяммой. Той Фьяммой, в которую он был влюблен как сумасшедший. Он не смог сдержать чувства и высвободился из ее объятий.

Фьямма, не ожидавшая такого, застыла на месте. Она ничего не понимала. Неужели мужчина, который казался таким глубоким, таким духовным, мог столь грубо отреагировать на изменение ее физического облика? Но потом (ей помогли в этом большой профессиональный опыт и обретенное в монастыре спокойствие) Фьямма все поняла. Случай был очевидный: у Давида Пьедры был синдром Пигмалиона — древ-негреческого скульптора, который влюбился в созданную им статую и умолил богов оживить ее. Фьямма была для Давида тем же, чем для Пигмалиона Галатея: прекрасным творением, которое он сам создал и которое потом полюбил. Давид был влюблен в определенный образ, и когда этот образ исчез, исчезла и его любовь. Его чувства были легкой влюбленностью, а не глубокой, настоящей любовью.

Давид попытался скрыть разочарование и потом, когда они продолжили путешествие, старался не показывать вида, что ему неприятна даже мысль о физической близости, но Фьямме уже было ясно: Давид утратил к ней всякий интерес.

Они вернулись в Гармендию-дель-Вьенто и еще несколько недель пытались делать вид, что ничего не произошло. Но все было напрасно: их союз распался, потому что основа его была слишком хрупкой. К тому же Давид начинал испытывать к Фьямме что-то похожее на зависть — слишком хороши были работы, которые она создавала в последнее время. Даже самому себе он не признавался в том, что в ее скульптурах больше жизни и энергии, чем в его собственных. В них было что-то детское, но это лишний раз свидетельствовало о смелости и раскрепощенности автора. И они излучали радость. А когда Давид прикасался к ним рукой, то чувствовал биение сердца Фьяммы. Они были полной противоположностью его работам, слишком профессиональным, слишком совершенным и слишком похожим на самого Давида.

Они прожили эти несколько недель в фиолетовом доме, и Фьямме эти недели дались с большим трудом. С Давидом стало невозможно жить, он превратился в упрямого раздражительного эгоиста. Он не выносил, когда Фьямма трогала его инструменты, и безжалостно критиковал все ее работы. Это был совсем не тот человек, который покорил ее когда-то деликатностью и умением тонко чувствовать.

Фьямма видела, что Давид не может сосредоточиться на новой работе — он бросал скульптуры неоконченными, не воплотив первоначального замысла. Она пыталась помочь ему, но Давид в ответ всякий раз приходил в ярость.

Однажды Фьямма обнаружила на полу возле оранжереи с бабочками вдребезги разбитую голубку из красного мрамора — свою последнюю работу. В тот день она и решила расстаться с Давидом.

Несколько дней она прожила в маленьком отеле у старой городской стены. Там, слушая оглушительный звон соборных колоколов, она думала, что это реквием по ее очередной попытке любви. Когда ей стало совсем грустно, Фьямма приняла решение навсегда покинуть Гармендию-дель-Вьенто. Устроить мастерскую где-нибудь далеко, исчезнуть из мира, слиться с природой.

Она покинула отель, когда мулат Эпифанио сообщил ей, что уже все готово. Фьямма ни с кем не стала прощаться — не хотела объяснять то, чего нельзя объяснить. С тех пор как вернулась из Индии, она так ни с кем и не виделась. Даже ее родственники были уверены, что она все еще путешествует.

Ее новая жизнь сопровождалась непрерывным шумом ветра. Вскоре она привыкла к его напевному плачу. Земля рождала мрамор, и это радовало Фьямму больше всего.

Ей предложили провести электричество, но она отказалась — столбы с проводами испортили бы пейзаж. Чистый воздух и голоса природы усиливали ее и без того мощную творческую силу. Фьямма жила в согласии в природой, днем трудилась, ночью спала и видела сны. Каждый день она встречала и провожала солнце. Она отказалась от всякого комфорта. Не повесила даже зеркала в более чем скромной ванной — оно больше не было ей нужно. Когда она набирала воду из колодца, то видела в воде свое отражение: спокойная женщина с умным взглядом и сединой в волосах. Ее черные волосы становились с каждым днем все белее, как у ее отца, и ее это нисколько не печалило. Ей не нужно было прихорашиваться и украшаться. Она всегда считала неправильным, что общество смотрит на старение мужчин как на процесс совершенно естественный, тогда как женщины должны пытаться любой ценой удержать ускользающую молодость. Они и сами первые показывают пальцем на морщины других женщин, словно этих следов времени на лице нужно стыдиться, а не гордиться ими. А ведь лицо не лжет. Оно честно рассказывает о пережитом горе и радостях, о боли и гневе. Это карта, на которой отмечены маршруты жизни.

Она не захватила с собой ни одной книги. Только дневники, которые заполняла набросками и наблюдениями. Она верила, что когда-нибудь ее размышления сослужат службу какой-нибудь заблудшей душе, помогут ей разобраться в жизни.

Подружившись с дикими козами, она стала убежденной вегетарианкой.

Она довольствовалась малым, и ей всего хватало. Не хватало лишь любви.

Шли месяцы и годы, а она высекала лица, торсы, птиц и животных, устанавливая их на равнине и среди скал. Местные жители, ее далекие соседи, привыкли смотреть на Фьямму как на богиню и с уважением относились к красноватым мраморным громадам, налитым непонятной силой.

Из инертных материалов, которые много лет прятались в земле, Фьямма одну за другой создавала фигуры, в которых вибрировала энергия, родственная энергии ветра и других стихий. В сумерках фигуры эти казались еще больше, и местность становилась от этого еще прекраснее. Творения Фьяммы были ее чувствами, высеченными в камне. Ее детскими мечтами, вырвавшимися на свободу.

Каждый день она медитировала на вершине самого высокого холма. А спускаясь с него, всякий раз пыталась разгадать загадку природы.

На этом холме Фьямма всегда ощущала себя во власти стихий. Не было дня, чтобы ее не посетило вдохновение. Каждое новое творение было словно еще одним существом, которое должно разделить с Фьяммой ее уединение, стать ей другом. И ей хотелось работать еще и еще. Работа стала ее любовью, ее радостью, ее криком, ее молчанием. Ее протестом и ее жизнью. Ее поражением и ее победой. Ее музыкой и ее застарелой болью. Работая, Фьямма слушалась только биения собственного сердца, воплощая в камне всю нерастраченную страсть, все те чувства, что ей приходилось сдерживать в далеком детстве. Работа была ее страстью. Непреходящим наслаждением.

Творения ее были необычайно утонченными и изящными. Ни одного выступа, никакой шероховатости. Она шлифовала каждый изгиб, ласкала его, пока он не становился шелковистым, и потом в полнолуние этот изгиб сиял голубоватым светом.

Скульптуры ее были просты. И обращены напрямую к душе. Эпифанио сказал ей однажды, что в них живет музыка. Что ночью он слышит их пение. Он обожал свою начальницу, потому что она относилась к нему как к сыну. Фьямма учила его понимать камень и передавала свою любовь к нему. Эпифанио никогда не мешал ей, когда она работала. Он готовил для нее пищу и часами колесил на своем тракторе по долине, извлекая из земли камни, один лучше другого. И особенно радовался, когда удавалось найти для Фьяммы красный мрамор.

Перед тем как приступить к работе, Фьямма долго стояла перед глыбой камня, обдумывая будущую вещь. Дожидалась, пока камень сам подскажет ей идею. Фьямма только слушала. Она уважала материал и никогда ничего ему не навязывала. Однажды ей пришло в голову проделать в мраморе дырки, чтобы ветер, свободно проходя через них, мог издавать более мощные звуки. Некоторые из отверстий имели форму круглых окошек, сквозь которые виднелась небесная синева, — это сочетание красного и синего цветов было повторением тех красок, в какие был окрашен когда-то их с Мартином общий дом. Только на этот раз это было природное сочетание — цвета неба и земли. "Долина гигантов" превращалась в "Долину гармонии". Если смотреть на нее издалека, могло показаться, что она охвачена пламенем, которое раздувается ветром. Но стоило приблизиться, и гармония фигур, оживляемая лишь шумом ветра, наполняла душу спокойствием. Однажды, добывая мрамор, Эпифанио нашел кусок известняка необычайного голубого цвета и сразу же побежал с новостью к Фьямме. Камень был прекрасный, похожий на лазурит. Радость Фьяммы была так велика, что она решила больше в этот день не работать.

Фьямма долго гладила огромный камень огрубевшей от постоянной работы с перфоратором и тяжелыми инструментами ладонью, а потом решила, что лучше приберечь его, пока не возникнет идея, что из него можно сделать. Сейчас она никуда не спешила. На некоторые скульптуры уходили годы. Иногда Фьямма работала сразу над несколькими: когда уставала от одной, принималась за другую. В конце концов начинало казаться, что ее "детенышей" породила не она, а сама земля, настолько естественно они вписывались в окружающий пейзаж.

Неподвижные камни обретали жизнь под руками Фьяммы.

Она постоянно была окружена облаком мельчайшей пыли — при обработке камня этого не избежать.

К вечеру кожа ее покрывалась тонким красноватым налетом. Пыль забивалась в поры, набивалась под ногти и в волосы, так что Фьямма становилась похожей на краснокожую инопланетянку Она всегда работала на свежем воздухе, стараясь не упустить ранних утренних, еще прохладных часов — днем жара была невыносимой, солнце заставляло прятаться даже ящериц, живущих среди скал.

А по ночам Фьямма любовалась небом. Иногда они с Эпифанио разжигали костер и, усевшись у огня, рассказывали друг другу разные истории. Помощник стал для Фьяммы почти родным человеком. Он пересказывал легенды о привидениях, а она вспоминала свои путешествия. Эпифанио никогда нигде не был, кроме своего пустынного полуострова. Он даже в Гармендию-дель-Вьенто ни разу не ездил: местные жители считали, что там можно набраться дурного. Он слушал Фьямму, раскрыв рот, и его агатовые глаза сверкали, как у ребенка, когда его собеседница рассказывала о далеких землях и чужих обычаях. Постепенно он выучился читать и писать, начал интересоваться искусством, особенно живописью.

Эпифанио, так же как и Фьямма, привык жить в вечном настоящем. Он не очень хорошо понимал, почему она создает свои фигуры, одну за одной, не останавливаясь. Не задумывался над тем, что будет, когда гора перестанет давать камни. Удивлялся, почему за все это время Фьямма ни разу не изъявила желания съездить вместе с ним за продуктами и почему вообще ни разу не покинула Долину храпа. Эпифанио решил, что Фьямма или много страдала, или просто у нее никого не было.

В Гармендии-дель-Вьенто родственники и друзья Фьяммы сходили с ума, разыскивая ее. Сестры подняли на ноги всех, кто мог бы помочь установить ее местонахождение. Но все было безрезультатно. Были прослежены все передвижения Фьяммы с того момента, как она рассталась с Мартином, до того, как она бросила работу и отправилась в странное путешествие по Индии, которое все считали бегством, результатом депрессии, возникшей после развода. Дальше следы терялись. Чем больше проходило времени, тем больше близкие Фьяммы склонялись к мысли, что с ней случи-лось самое страшное. Сначала все думали, что в Индии она вступила в какую-нибудь секту и осталась там, но потом выяснили через авиакомпанию, что Фьямма из Индии вернулась. Никто, даже Антонио и Альберта, лучшие друзья Фьяммы, не знали об ее отношениях с Давидом Пьедрой, поэтому к нему никто не обратился. В конце концов родственники и друзья пришли к выводу, что Фьямма бросилась в море со скалы в маленькой бухте, куда так часто ходила. С глубокой болью пришлось им признать, что Фьямму деи Фьори унес ветер.

Прошло пять лет. Фьямма так и не появилась, и родственники заказали заупокойную службу там, где Фьямма приняла когда-то первое причастие, — в часовне Ангелов-Хранителей. В тот день часовня была заполнена цветами — огромные венки из роз, орхидей, маргариток, геликоний и стрелитций наполняли душным ароматом темное помещение, в котором к тому же температура поднялась уже до тридцати пяти градусов. Над часовней кружили сотни белых голубей, а внутри не смолкало печальное пение и курился дым из многочисленных кадил, которыми помахивали юные служки.

Возле ступенек, ведущих к алтарю, поставили пустой белый гроб и рядом с ним — фотографию, с которой улыбалась красивая, вся в белом, Фьямма. Возле нее застыла в почетном карауле рыжая голубка, грустно опустившая головку. Внизу была надпись: "Покойся с миром, Фьямма деи Фьори". К гробу один за другим подходили друзья и знакомые Фьяммы — от школьных подруг до осиротевших пациенток. Здесь была пессимистка Илюсьон Долоросо, которая поло-жила на гроб кроличью лапку; ревнивица Ширли Холмс, наконец-то излечившаяся от ревности; пироманка Консепсьон Сьенфуэгос, которая едва не устроила пожар тут же, в часовне; трансвестит Марсиано, превратившийся после операции по изменению пола в прелестную Абриль, которая почтила память своего психоаналитика тем, что положила на гроб оправленную в рамочку в красный горошек фотографию со своей свадьбы в стиле фламенко. Пришла Максима Пуреса Касадо — замужняя подруга Фьяммы, вечная любовница их общего профессора психиатрии, пришла сомнамбула Росалинда Рамос со своей сестрой-нарколептичкой Сакраменто, которая заснула и свали-лась на пол с высунутым языком в тот самый момент, когда ей предстояло принять причастие. Пришла Дигна Мария Рейес со своим новым мужем и "знаменитая" Дивин Монпарнас, как всегда, в темных очках, чтобы не быть узнанной, — точно такие же очки она положила на гроб Фьяммы, возможно, для того чтобы та могла прогуливаться по раю инкогнито. И потерявшая память долгожительница Гертрудис Аньосо, которой исполнилось уже сто пять лет, но она об этом не догадывалась, как не догадывалась и о том, зачем она явилась в часовню Ангелов-Хранителей. Клептоманка Ампаро Десеос принесла с собой огромную сумку, в которую уже успела незаметно спрятать пару канделябров и несколько образков и статуэток из тех, что продавались у входа. Виситасьон Этерна появилась в образе Фиделы Кастро и, подойдя к алтарю и увидев около него множество людей, решила тут же устроить политический митинг и принялась вырывать микрофон у священника, читавшего Евангелие. Пришла монашка, которая раньше была судьей, со своими четырьмя сыновьями и бывшим мужем. Пришла вся в язвах Мария дель Кастиго Меньике с кровоточащими, оттого что она все время их кусала, пальцами. Пришла много лет прослужившая у Фьяммы секретарша, сама ставшая психологом. Все пришли почтить память Фьяммы, даже ссохшаяся старушка, ее бывшая учительница истории. Все эти люди, каждый по-своему, любили Фьямму. Был здесь даже один мрачный и молчаливый скульптор. Он тоже оплакивал потерю.

Родственники принимали соболезнования, в глубине души еще тая слабую надежду на то, что Фьямма жива. Антонио и Альберта, преодолевшие кризис в семейной жизни, оплакивали, обнявшись, ту, что была их самой близкой подругой.

И в тот же самый день в Долине храпа Фьямма с удивлением заметила, что ветер, никогда не перестававший дуть, вдруг стих и в долину летит огромное облако, состоящее из бабочек-монархов. Бабочки расселись по ее скульптурам и, помахивая крылышками, просидели так в грустной тишине долгих два часа — ровно столько, сколько длилась траурная церемония в Гармендии-дель-Вьенто. Это были бабочки из оранжереи — Давид Пьедра выпустил их в то утро на свободу, потому что они слишком болезненно напоминали ему о Фьямме.

Прошли еще годы, и все, кто пришел тогда в часовню Ангелов-Хранителей, забыли Фьямму. Все, кроме нее самой.

На другом конце света жизнь тоже не стояла на месте. Мартин и Эстрелья жили в Сомали. Они отправились туда прямо из Италии.

После разговора с лауреатом Нобелевской премии мира Найру Хатаком Эстрелья решила принять должность, которую ей предлагали, и ехать в Сомали.

Они обосновались в столице, Могадишо, где их жизнь была нисколько не похожа на ту, какой они жили раньше.

Они не успели даже обустроиться — нужно было срочно приступать к делу. Эстрелья была счастлива, что сможет работать вместе с таким человеком, как Найру Хатак, который, казалось, безоговорочно верил в ее способности, в то, что она со всем справится. Они основали Центр спасения женщин. Первыми спасенными стали две женщины из Босасо. Случай был нашумевший, о нем много писали газеты. Этих женщин приговорили к побиванию камнями. Международная комиссия по правам человека выступила в их защиту, и Центр встал во главе мощного движения за освобождение несчастных осужденных. И добился отмены приговора. Потом эти молодые женщины стали активными защитницами таких же, как они, и надежными помощницами Эстрельи.

Хотя правительство Пунтленда, которое вынесло бесчеловечный приговор, настаивало на исламском характере самопровозглашенного государства и в своей деятельности руководствовалось странной мешаниной из законов шариата и сомалийского уголовного права, оно вынуждено было уступить давлению мировой общественности, привлекавшей внимание к его действиям, о которых во всеуслышание заявлял всему миру Найру Хатак.

Благодаря тому случаю и авторитету Найру Хатака центр рос и обретал известность.

Эстрелья вкладывала всю душу в дело освобождения африканских женщин от жестоких и несправедливых законов, в жертву которым эти женщины приносились еще до своего рождения.

Они с Найру Хатаком начали постепенную борьбу с практикой ампутации клитора у девочек и устраивали тайные курсы, на которых пытались внушить матерям сомнение в правильности подобных способов превращения девочки в женщину. Они распространяли среди девочек листовки, в которых с помощью понятных рисунков учили, как защититься от произвола собственных родителей. Им приходилось работать почти в подполье. Они даже не говорили на эти темы на собраниях, которые Эстрелья время от времени устраивала в их с Мартином скромной квартире.

Эстрелья жила в постоянном шоке от ежедневных жестоких нарушений прав женщин в Сомали и очень старалась, чтобы Найру Хатак не пожалел о том, что выбрал в соратницы именно ее. Ее восхищение им граничило с обожанием. С Мартином они почти не виделись, но у них все шло хорошо. Он занимался тем, что писал статьи (темами обычно становились случаи, о которых рассказывала ему Эстрелья) и распространял их через Интернет. Он как мог помогал благородному делу, прибегая для этого к оружию, которым владел лучше всего, — журналистике.

В первый год жизни в Сомали они, каждый по-своему, пытались приспособиться к совершенно новой для них жизни. Мартин иногда скучал по Гармендии-дель-Вьенто, но понимал, что здесь, в Африке, он помогает спасти если не мир, то маленький его кусочек — Эстрелья заражала его своей самоотверженностью.

Он старался не думать о прошлом, но иногда его обуревали сомнения, и он не мог запретить себе вспоминать. Со временем такие минуты случались все чаще, а прошлое все громче напоминало о себе. Мартина мучила совесть. И он чувствовал, что стареет. Ему было уже за пятьдесят, и, размышляя о своей жизни за эти полвека, он не мог с уверенностью сказать, что достиг в жизни счастья.

Ему нужно было бы завести друзей, попытаться вжиться в новую среду — тогда бы он не испытывал одиночества, не чувствовал себя не в своей тарелке.

Когда он пытался говорить об этом с Эстрельей, той, с ее всепобеждающим оптимизмом, всегда удавалось убедить Мартина, что они находятся именно в том месте, где должны находиться, и занимаются самым благородным на свете делом.

Иногда они сбегали от чужих страданий, отправляясь в короткие поездки по Европе: выходные в Вене, Париже или Лондоне помогали Мартину переносить рутину жизни в Сомали. А Эстрелье работа давала силы, потому что, выполняя ее, она чувствовала себя важной и нужной. Если раньше она пребывала в эйфории от своих отношений с Мартином, то теперь наслаждалась своей работой. Эстрелья понимала, что ее деятельность помогает ей реализоваться в полной мере. Кроме того, ею все восхищались — от Найру до спасенных женщин, для которых Эстрелья была почти героиней. Ее имя мелькало на страницах мировых газет, писавших о ней как о сильном и решительном лидере. Слава Эстрельи росла, а вместе с нею росло и ее тщеславие.

Раньше Мартин был бы счастлив жить такой жизнью, но сейчас, сам не понимая почему, он чувствовал себя неуютно.

Месяц за месяцем его недовольство росло и уже не покидало Мартина, словно длинная тень, следуя за ним по пятам. Его жизнь свелась к трем вещам: писать статьи (хотя и глубокие, но посвященные только одной теме), готовить еду из продуктов, которые он покупал на рынке, и заниматься любовью с Эстрельей — всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Он чувствовал, что начинает походить на замужних женщин, что рассказывали о подобных проблемах на страницах женских журналов. А ведь когда-то он над этими женщинами смеялся. Иногда Мартину казалось, что Эстрелья просто использует его для снятия напряжения. Он начинал уставать от ее ласк, а она каждую ночь требовала от него любви, уверенная, что это именно то, что ему сейчас нужно. А на самом деле удовольствия искала она, чтобы на следующий день с новыми силами приняться за свое благородное дело.

Эстрелья без умолку твердила Мартину о Найру Хатаке: о том, как он добр, как благороден, деятелен и как знаменит. А Мартин старался перевести разговор в другое русло.

Он оставался в Могадишо один, когда Эстрелья вместе с Хатаком отправлялась в поездки по другим странам, чтобы привлечь в свои ряды новых сторонников. Однажды Мартин позвонил Эстрелье в Нью-Йорк, где она в то время находилась. Была уже ночь, но трубку в ее номере снял Найру Хатак. Тогда Мартин всерьез стал подозревать, что Эстрелья влюблена в нобелевского лауреата.

Прожив с Эстрельей пять лет, потратив множество часов на разговоры об их малоинтересной жизни, многократно убедившись в том, что она все понимает, но не желает ничего предпринимать, Мартин махнул на все рукой.

Он пресытился сексом и одиночеством. И осуществил не свою, а чужую мечту — мечту Эстрельи. Он снова потерпел поражение в попытке устроить личную жизнь — променял глубоко духовную женщину на женщину сугубо земную, законченную материалистку. Он ясно увидел, как мало общего у него с Эстрельей, ради которой он бросил все, что у него было. И чувствовал себя поверженным и покинутым. Обманутым самим собой. Грустные мысли не оставляли его ни на минуту. Впервые с момента, когда он отказался от старой жизни, Мартин Амадор готов был честно поговорить с самим собой.

Как всякий человек, совершивший ошибку, он сначала пытался найти виновного — другого человека, не себя. Он отматывал воспоминания назад, словно кинопленку, словно его жизнь была старым фильмом, в котором иностранные актеры произносили свои диалоги на чужом, непонятном языке. Среди ничего не значащих кадров вдруг возникал образ Фьяммы. И вновь исчезал. Мартин чувствовал почти физическую боль. И полное одиночество.

Он начал размышлять. Начал спрашивать себя: как мог он так ошибиться? Как мог оказаться в таком положении? В его-то возрасте! Подобное случается только с неоперившимся юнцом, а уж никак не с умудренным жизненным опытом пятидесятилетним мужчиной...

А потом ливень вопросов иссяк, но он так и не ответил ни на один из них. Однако это было началом спасения.

Прежде чем броситься строить то будущее, которое на поверку оказалось вовсе не таким уж блестящим, Мартину следовало разобраться, кто он есть на самом деле. В тот момент он захотел убежать от того единственного, от кого убежать невозможно, — от себя самого.

Я никто, думал он. Не редактор самой крупной в городе газеты, не блестящий и самый саркастичный журналист, не смелый семинарист, разбивающий старые схемы, не примерный сын строгого отца, не верный друг, не страстный любовник Эстрельи... Даже не муж самой известной в Гармендии-дель-Вьенто женщины- психоаналитика. Мартин остался голым и бездомным в самой бедной стране мира. Но он был беднее всех здесь, потому что он потерял самое главное: он потерял себя.

Мартин чувствовал, как глаза его наполняются слезами. И с трудом сдержался, чтобы не заплакать.

Он уехал в тот же вечер, на первом судне, на которое удалось достать билет, не позволив Эстрелье проводить его. В последний момент она протянула ему пачку банкнот, но он отказался — в нем еще сохранилась гордость. Как, впрочем, и кое-какие сбережения. Их хватит, чтобы поехать в Индию. На запад, в Гоа.

За двенадцать дней путешествия Мартин пережил больше, чем за всю жизнь.

Волны яростно били в борт судна, а Мартин в ярости метался по каюте, спрашивая себя, как мог он допустить, чтобы его жизнь сложилась именно так. Ночи напролет проводил он на палубе, глядя в звездное небо, подставляя грудь злому соленому ветру. Стоило ему вернуться в каюту, как воспоминания снова набрасывались на него. Ему казалось, что они свешиваются с потолка, как летучие мыши, качаются и кружатся, как кружилась от морской болезни его собственная голова. Тогда он снова выходил на корму и часами смотрел на оставляемый судном на воде белый пенный след, пре-даваясь мрачным раздумьям.

За последние годы Мартин совсем забыл верного спутника своих размышлений — море. Они были друзьями с детства, море много раз помогало Мартину принять правильное решение, много раз волны учили его быть сильным.

Он попробовал прислушаться к волнам, но на этот раз они бормотали что-то нечленораздельное. Однажды в этом бормотанье ему послышалось какое-то знакомое слово. Но он никак не мог разобрать его: оно ускользало, рассыпалось, как очень похожие на белых голубок хлопья пены, взлетавшие над волнами. "Фья...мма", — разобрал он, и слово это помогло ему успокоиться.

Шли дни, и Мартин выбрасывал за борт тяжелый груз своего недавнего прошлого — годы, прожитые с Эстрельей.

Постепенно, незаметно для него самого, на смену печальным воспоминаниям недавних лет начали приходить светлые воспоминания юности. Все чаще виделась ему нежная улыбка Фьяммы — он так любил когда-то эту улыбку! — ее черные локоны, глубокий взгляд аквамариновых глаз, нежный румянец ее щек. Самые прекрасные и волнующие минуты, пережитые ими, когда, с фотоаппаратом в руках, они выходили на охоту за сумерками... Когда искали в красноватом от закатных лучей песке выплюнутые морем закрученные раковины... Когда читали вместе старые стихи... Холодный пот выступал на лбу у Мартина, когда он вспоминал, как поступил с Фьяммой. Каким же он был эгоистом! Снова и снова вставала перед его глазами ночь черного снегопада. Последняя слеза Фьяммы...

Он сбежал тогда, чтобы не видеть этой слезы, которая могла бы заставить его изменить решение, отказаться от такого желанного в те дни нового счастья... Что плохого сделала ему Фьямма? Что случилось с ними обоими? В какой момент жизнь дала крен? С самого отъезда из Гармендии-дель-Вьенто Мартин старался отгонять от себя эти мысли. Предпочитал радоваться жизни, не обращая ни на что другое внимания, топя горестные мысли в удовольствиях. Ему было все равно, что стало с женщиной, которая восемнадцать лет была его женой... Вышла ли она снова замуж? Мысль эта причинила Мартину боль. Если бы они тогда не расстались, то сейчас отмечали бы двадцать третью годовщину свадьбы.

Он удивлялся тому, что все воспоминания о Фьямме были приятными.

И еще ему все чаще вспоминался родной город. Он потерял связь с Гармендией-дель-Вьенто: покинув Фьямму, он прервал отношения со всеми друзьями. Даже с Антонио уже не переписывался, последнее письмо отправил ему еще из Флоренции.

Иногда в Интернете он открывал страницу газеты "Вердад" и читал о том, что происходит в его городе. Но результатом всегда был приступ ностальгии, так что Мартин старался делать это как можно реже. Он скучал по веселым открытым лицам земляков, по крикам мулаток, по соленому ветру, по прогулкам вдоль старых городских стен, по запаху конского навоза вокруг экипажей, ожидающих туристов возле старого отеля, по звону колоколов главного собора... Но больше всего Мартин скучал по ветру. Вот уже несколько лет он чувствовал себя повсюду иностранцем, чужаком, Вечным жидом... Эстрелье нравилось жить вдали от родных мест, и Мартину приходилось скрывать ностальгию — он не хотел огорчать любимую женщину.

До прибытия в порт оставалось еще несколько дней, и Мартин решил записать все, что в этот момент чувствует, чтобы потом, на суше, спокойно проанализировать. Он исписывал листок за листком, задавая себе самые болезненные вопросы, поверяя бумаге самые горькие мысли. Казалось, он собирает воедино пестрые лоскутки, чтобы потом сшить из них одеяло, которое согреет его остывшую душу.

К тому моменту, когда судовые громкоговорители объявили о конце путешествия, Мартин уже излил все свои печали.

Он прибыл в Гоа в рождественскую ночь, и это заставило его с особой остротой вспомнить Гармендию-дель-Вьенто. Он с трудом отыскал свой чемодан среди грязных узлов и клеток с квохчущими курами и сошел на берег.

Город был празднично украшен, в белых храмах стояли рождественские ясли, ветер раскачивал пальмы, жители белозубо улыбались. Мартин шел по центру города. Навстречу двигалась многолюдная процессия, в которой было очень много детей. С горящими свечами в руках, распевая гимны, шли они к воротам храма, украшенным вырезанными из серебряной фольги звездами. На небе тоже сияли звезды — их было столько, что, казалось, небо не выдержит такой тяжести. Мартин чувствовал себя чужим на этом празднике, к тому же он очень устал. Он вошел в первый попавшийся отель с отсыревшими стенами и ужасными номерами. Мартин переночевал там, а утром отправился первым же автобусом в Кольву — на далекое побережье, где он надеялся найти то, в чем нуждался больше всего, — покой.

Дорога шла среди ярко-зеленых рисовых полей. Запад смешался с Востоком среди воды и кокосовых пальм. Маленькие синие храмы, охряные и оранжевые скульптуры. Алтари с распятием и фигурами святых (с тонзурами и восточными чертами лица) соседствовали со статуями многоруких богинь. Мартин понял, что ему здесь понравится, когда увидел море — бескрайнее море, сливающееся на горизонте с невиданным фиолетовым закатом.

Он остановился в маленьком отеле. Все номера были свободны, и Мартин мог выбрать тот, который ему больше понравился, — номер с огромным окном, выходившим на море. Здесь все дышало тишиной и спокойствием. Он распаковал вещи и отправился в долгую прогулку по пустынному берегу. Постепенно он отпускал душу на свободу, чтобы она, как птица, парила над его воспоминаниями.

Шли дни и месяцы, закаты сменялись восходами, и душа Мартина постепенно обретала покой.

И вдруг сами собой стали рождаться стихи. Они лились неудержимым потоком, слова торопились, сталкиваясь друг с другом. В стихах оживали несбывшиеся мечты. В гласных и согласных струной звенела вечная чувственность, строфы были полны невыразимых желаний.

Мартин писал и писал, не в силах остановиться. Изводил стопы бумаги и литры чернил. Он давно уже отказался от привычки курить трубку, но постоянно держал ее во рту, покусывая мундштук.

Он научился жить среди рыбацких сетей и бакланов. Снова кормил хлебом своих любимых чаек. Ходил босиком, закапывая в песок и снова выкапывая свои воспоминания. А волны потом смывали их.

Образ Фьяммы покачивался на волнах бумажного океана стихов. Просачивался в слова, наполнял собою строки сонетов. Просматривался в запятых и многоточиях.

Мартин снова начал искать раковины, отбирая самые лучшие в тайной надежде когда-нибудь показать их Фьямме. Воспоминания о ней будили его вдохновение. Все, к чему он прикасался, несло на себе печать потерянной любви. Мартин наконец-то нашел море, в которое можно выплеснуть то, что у него еще оставалось в жизни, — слово в его высшей, поэтической, форме.

Мартин подружился с рыбаками и часто выходил с ними в море на рассвете. Он привык к запаху рыбы и гнили. Любовался тем, как сверкает на солнце улов, вынимаемый из сетей и укладываемый в огромные плетеные корзины, и как женщины в сари, кольцах и браслетах чистят серебристых пленниц, чтобы тут же отправиться с ними на местный рынок.

Он привык к карканью ворон на рассвете и к тому, что они воровали у него кусочки папайи за завтраком.

Гостиничный номер, в котором жил Мартин, вскоре превратился в склад стихов — для самого Мартина в комнате почти не оставалось места.

Иногда он появлялся на рынке хиппи, где практиковался в хинди, — как-то само собой получилось, что Мартин начал изучать этот язык. Однажды он познакомился на рынке с молодым американцем, который, по его словам, сбежал от той судьбы, что уготовили ему родители, — встать во главе семейного бизнеса, основанного его дедушкой, в былые годы бродячим торговцем Библиями.

Они были единственными здесь людьми с Запада. Часто пили вместе чай на закате и скоро сдружились. Новый друг Мартина принял буддизм — он принял бы любую религию, лишь бы не возвращаться домой, пока родители не изменят своего решения. Слушая его, Мартин думал, что этот молодой человек, которому не исполнилось еще тридцати, мог бы быть его сыном, и впервые пожалел, что у него нет детей.

В один прекрасный день Мартин признался новому другу, что пишет стихи, хотя и скрыл, что источником его вдохновения стала разбитая любовь. Он прочел ему некоторые из них, и молодой человек, которому они очень понравились, вдруг сообщил, что его родителям принадлежит издательство, и предложил попробовать опубликовать там сочинения Мартина. -

Несколько дней они обдумывали, как сделать это, и наконец нашли решение, устраивающее обоих.

Мартин не хотел печататься под собственным именем, но ему нужны были деньги, американцу же нужно было оправдание его затянувшегося пребывания в Индии. Решено было, что друг Мартина выдаст стихи за свои и опубликует их под псевдонимом "Смотритель маяка".


"Морские стихи", как был назван сборник стихов Мартина, пролились на мир дождем чувств и нашли отклик во многих сердцах. Добрались они и до Гармендии-дель-Вьенто, появившись во всех книжных магазинах и киосках. Загадка "Смотрителя маяка" заинтриговала всех в городе и породила много слухов. Говорили, что это неизданные стихи знаменитого чилийского поэта, хотя стиль неизвестного автора был несколько иной. Гармендийцы дышали воздухом любви, казалось, что невесомые слова порхают вокруг влюбленных, наполняя красотой и чувством самые обычные фразы. Люди жили этими рифмами, этими одами и сонетами, находя их прекрасными и очень грустными. Никто не мог читать их без слез: каждый оплакивал собственные печали проникновенными словами удивительного поэта.

Однажды в полнолуние по улицам Гармендии потекли серебряные реки слез: они вытекали из-под дверей, капали с балконов, из окон, стекали по лестницам, пока не собрались в одну широкую реку, кото-рая влилась в море. Соленые волны чувств, преодолев семь морей, добрались до Мартина, который в приливе вдохновения обратил их в новые строки и послал эти строки миру, снова заставив его плакать, на этот раз — от радости.

Его одиночество переплавлялось в полные жизни книги, в чувства, которые живительным эликсиром проливались на тысячи страдающих душ. Всем не тер-пелось узнать, кто был тот неведомый певец, заставлявший биться сердца, оживлявший давно забытое — любовь.

Благодаря стихам Мартина расставшиеся влюбленные снова начинали встречаться, люди, утратившие любовь, вновь находили ее. Многие женщины, которые давно уже не верили ни во что, обрели веру. Мужчины, не владевшие даром слова, обрели возможность выразить свои чувства словами поэта.

Со временем многие стихи стали песнями, которые были у всех на устах. В ночи снова зазвучали серенады под аккомпанемент аккордеонов и гитар. Одна за другой следовали помолвки, свадьбы и крестины. Эпидемия разводов и расставаний, которую принесли ветра нового тысячелетия, отступила перед чудесными стихами "Смотрителя маяка".

Любовь снова вошла в моду.

На телевидении появились передачи, в которых люди в прямом эфире рассказывали о том, как "морские стихи" повлияли на их души. На улицах можно было видеть восьмидесятилетних старичков и старушек, которые шли, взявшись за руки, как подростки, и смотрели друг на друга так, словно только вчера встретились и полюбили друг друга. И ясно было, что они не расстанутся до гробовой доски. Колокола, уже много лет не извещавшие о свадьбах, сейчас радостно заливались каждый день.

В больницах заметно снизился процент неизлечимых больных, а приемные психиатров и психоаналитиков опустели.

Ма