Book: Август 1956 год. Кризис в Северной Корее



Август 1956 год. Кризис в Северной Корее

Ланьков А. Н

Август, 1956 год: Кризис в Северной Корее


ВВЕДЕНИЕ

Середина и конец 1950-х гг. стала для социалистического лагеря временем глубоких перемен. На протяжении нескольких лет после смерти И.В.Сталина в 1953 г. политическая, социальная и культурная ситуация в большинстве социалистических государств радикальным образом изменилась. Возможно, что нашим современникам, свидетелям драматического распада мировой социалистической системы, перемены тех лет кажутся не столь уж и впечатляющими. Однако у тех, кому довелось жить в социалистических странах и до, и после «хрущевских реформ», никогда не возникало сомнений в принципиальной важности тех изменений, что произошли там между 1953 и 1960 гг. Именно в середине 1950-х гг. утвердились те основные принципы, на основе которых социалистический лагерь продолжал функционировать вплоть до своего распада в 1989–1991 гг.

Эти изменения в большей степени были результатом «кампании по борьбе с культом личности и его последствиями», которая развернулась в Советском Союзе после 1953 г. и достигла своей кульминации в 1956–1957 гг. Эта кампания и связанные с ней политические и социальные реформы имели своей целью создание новой, более гуманной и более эффективной модели государственного социализма. В рамках этой модели были резко расширены границы дозволенного в культуре, науке, искусстве и общественной жизни, ушли в прошлое массовые репрессии, и правительства социалистических стран по большому счету перестали обращать внимание на частную жизнь своих подданных, если те только не бросали прямого вызова официальной идеологии и существующему строю. Однако реформаторы подразумевали, что основы социалистического строя в его ленинско-сталинской интерпретации должны оставаться неизменными, несмотря на все послабления. В экономике никто не подвергал сомнению господство государственной собственности и центрального планирования, а во внутренней политике подразумевалось, что марксистско-ленинская партия должна сохранять особый статус и осуществлять постоянный контроль над обществом.

События в Москве стали толчком к переменам, которые быстро распространились по всему социалистическому лагерю, который в тот период состоял из десятка стран в Восточной Европе и Восточной Азии. Результатом десталинизации стало то, что социалистический лагерь, доселе строго контролировавшийся Москвой, утратил свое былое однообразие. В некоторых странах — например, в Болгарии или ГДР — местные правящие круги пошли по стопам Москвы и в конечном счете создали (точнее, импортировали из СССР) более либеральную постсталинистскую версию государственного социализма. В некоторых других государствах социалистического лагеря местное руководство заняло более радикальную позицию и со временем смогло уйти от сталинской модели заметно дальше, чем Советский Союз хрущевских и брежневских времен (примером здесь может служить Венгрия). Наконец, в некоторых социалистических странах высшие руководители выступили за то, чтобы сохранить верность прежним принципам и при этом порою даже показали себя большими сталинистами, чем Сталин. При этом в большинстве подобных режимов сталинская идеологии была со временем дополнена новым компонентом — местным национализмом, так что возникший таким образом синтез правомерно называть «национальным сталинизмом»[1]. По пути «национального сталинизма» пошли Албания, Румыния, Корея, отчасти — Китай и Вьетнам (хотя в последних двух странах речь могла идти только о советском влиянии, а не о советском контроле, причем во Вьетнаме условия военного времени оказывали огромное влияние на всю местную специфику). Как ни парадоксально, деятельность и либеральных реформаторов, и приверженцев «национального сталинизма» объективно имела схожий результат — разрушение единообразия раннего социалистического лагеря и ослабление главенства Москвы, которое в сталинские времена казалось совершенно нерушимым. Коммунистический мир в середине 1950-х гг. необратимо изменился.

Неуверенность и сомнения среди правящих кругов сочетались в эти переломные годы со вспышками массовых выступлений протеста. В 1956 г. население Венгрии и Польши открыто выступило против своих коммунистических правительств под националистическими и демократическими лозунгами. В Венгрии повстанцы фактически установили контроль над столицей страны, и только прямая военная интервенция Советского Союза спасла режим от гибели. В Польше кризис в итоге разрешился мирным компромиссом, но осенью 1956 г. ситуация и там могла окончиться вооруженной конфронтацией. При этом идеи, вдохновлявшие участников выступлений протеста, могли существенно различаться. Например, другим проявлением «кризиса середины пятидесятых» можно считать события в Грузии, где в марте 1956 г. местная молодежь выступила против политики десталинизации, в защиту «чести и доброго имени» покойного диктатора, которого они искренне считали своим великим соотечественником и благодетелем. Вне зависимости от идеологической окраски, сама принципиальная возможность массовых политических акций была совершенно новым явлением. До 1956 г. открытый протест против существующего режима в большинстве социалистических стран невозможно было представить (а там, где дело до него все-таки доходило, как в Германии в 1953 г., такие выступления подавлялись немедленно и беспощадно).

Наиболее существенные перемены в социалистическом лагере произошли в 1956 г. Именно этот год стал годом XX съезда КПСС, годом «закрытого доклада» Хрущёва и официального осуждения Сталина; годом венгерского восстания и массовых беспорядков и стачек в Польше; годом нарастания напряженности в Китае; годом первого советско-югославского примирения.

Северная Корея, самая восточная страна социалистического лагеря, не оставалась в стороне от этих событий. Середина 1950-х гг. была важнейшим поворотным моментом в истории КНДР. Когда в 1953 г. окончилась Корейская война, КНДР, несмотря на некоторые местные особенности и исключительную бедность, в целом вполне вписывалась в общепринятые рамки «народной демократии» (или, скорее, «зависимого сталинизма»). Однако после 1956 г. страна начала быстро меняться. Как известно, КНДР вместе с Албанией, Румынией и Китаем относилась к тем социалистическим странам, которые тогда пусть и с разной степенью радикализма, но выступили против новой антисталинской линии Москвы. Руководство этих стран осталось верно прежним сталинистским принципам, которые все более активно дополнялись националистической риторикой. Особенно четко этот курс на построение «национального сталинизма» стал проявляться в Корее с начала 1960-х гг., но основания для него были заложены в ходе событий середины и конца 1950-х гг.

Поворотным моментом в истории Северной Кореи стала неудачная попытка смещения Ким Ир Сена, которая была предпринята в августе 1956 г. группой высших партийных руководителей. «Августовские события» стали единственным случаем открытого выступления против Ким Ир Сена за все время почти полувекового правления «Великого Вождя». Попытка оппозиции изменить политический курс окончилась неудачей, но ее последствия оказали огромное влияние на судьбу страны. «Августовский заговор» был важнейшей вехой в политической истории Кореи, его провал означал конец прежней политической системы и рождение пхеньянской версии «национального сталинизма».

Открытое выступление части высшего руководства против Ким Ир Сена стало возможным благодаря той атмосфере, что царила в столицах «стран социалистического лагеря» в середине 1950-х гг. Неуверенность и беспокойство сочеталось с ощущением неизбежности перемен. Многие надеялись на то, что государственный социализм сталинского образца удастся радикально реформировать, создав его новый, более гуманный, менее репрессивный вариант. В подобной атмосфере неизбежными были и вспышки массовых движений, и рост общественной активности во всех сферах жизни, и политические авантюры среди высшего руководства. Мотивы тех, кто выступал в поддержку реформ, были самыми разными: одних вдохновляли национальные идеалы, другие мечтали об «очищенном от извращений» коммунизме и «возвращении к Ленину», третьи намеревались каким-то образом соединить социализм и демократию, четвертые просто надеялись воспользоваться неопределенной ситуацией в собственных интересах. Тем не менее всех реформаторов объединяло неприятие сталинской системы, которую они считали и аморальной, и неэффективной. Эта политическая атмосфера являлась прямой угрозой тем силам и группам, что находились у власти, и в большинстве социалистических стран середина 1950-х гг. стала временем, когда руководители первого поколения, «маленькие Сталины» Восточной Европы, были отстранены от власти.

Ким Ир Сен, как мы знаем, не только пережил кризис, но и воспользовался им для резкого усиления своей личной власти. Оказавшись полновластным хозяином положения, он повел свою страну в новом направлении, которое существенно отличалось от политического курса, избранного большинством стран Восточной Европы.

Перемены в КНДР оказали немалое влияние на международную ситуацию в Восточной Азии. После разгрома «августовской оппозиции» СССР и КНР попытались выступить в защиту оппозиционеров, но все их действия ни к чему не привели. Провал советско-китайского дипломатического вмешательства наглядно продемонстрировал, что Ким Ир Сен обеспечил себе прочные внутриполитические позиции и больше не является марионеткой в руках внешних сил. Стало очевидным и то, что в новых условиях у Москвы больше нет возможности навязывать свою волю «самой восточной из социалистических стран». В новых условиях Ким Ир Сен начал осторожно, но планомерно освобождаться от ставшего обременительным советско-китайского контроля. На смену «зависимому сталинизму», который был установлен в КНДР еще в конце 1940-х гг., постепенно приходил «национальный сталинизм». Первые признаки этих перемен проявились еще до кризиса 1956 г., а после кризиса эти тенденции заметно усилились. Кроме того, назревавший конфликт между Москвой и Пекином предоставил Ким Ир Сену дополнительные возможности для дипломатического маневрирования. Через несколько лет, в начале 1960-х гг., окончательно сформировалась та политика равного удаления от обоих коммунистических великих держав, которая на протяжении последующих трех десятилетий была основой всей внешнеполитической стратегии Пхеньяна.

В еще большей степени последствия кризиса 1956 г. сказались на внутренней политике КНДР. Главным результатом кризиса стало невиданное укрепление режима личной власти Ким Ир Сена и формирование культа личности Вождя, который по своей интенсивности вскоре заметно превзошел сталинские прототипы. После разгрома «августовской оппозиции» ни одна политическая группировка более не посмела поставить под сомнение лидерство Ким Ир Сена, правление которого со временем стало самым длительным во всей истории социалистического лагеря и завершилось беспрецедентной передачей власти по наследству.

Последствия кризиса середины 1950-х гг. во многом определили направление развития Северной Кореи на следующие десятилетия. Именно в тот период были заложены основы пхеньянской модели сталинского социализма, которая впоследствии стала известна как «социализм чучхе». Не случайно, что само слово «чучхе» в своем позднейшем «политическом» значении, как символ корейской «самости», было впервые употреблено в речи, с которой Ким Ир Сен выступил в разгар кампании против советских корейцев 28 декабря 1955 г.

В результате событий 1956–1957 гг. КНДР постепенно превратилась в уникальное государство. Северная Корея стала крайне милитаризированной страной, со всепроникающей системой полицейского контроля, с неистовым культом личности и с особой идеологией, которая с течением времени все дальше отходила от ортодоксального марксизма-ленинизма. Происшедшие в КНДР в конце 1950-х гг. изменения привели к ослаблению советского (и китайского) влияния, но эта новообретенная свобода от внешнего диктата не принесла населению страны каких-либо материальных или социальных преимуществ. Скорее наоборот — рядовой житель Северной Кореи заплатил немалую цену за ту самую внешнеполитическую независимость, к которой так стремились и которой так дорожили Ким Ир Сен и его окружение. С позиций сегодняшнего дня очевидно, что программа государственного социализма была в любом случае экономически неэффективной, но при этом нельзя не отметить различия в степени неэффективности, которые существовали между национальными вариантами государственного социализма. К несчастью, оказалось, что после кризиса 1956 г. Северная Корея выбрала самый неудачный вариант этой в целом неудачной экономической схемы.

Главной задачей данной работы является рассмотрение событий, которые привели к открытому конфликту в северокорейском руководстве в августе 1956 г., а также политических и социальных последствий этого конфликта. Иначе говоря, данная работа посвящена описанию тех событий, которые привели к рождению северокорейского «национального сталинизма».

Характер доступных на сегодняшний момент источников неизбежно заставляет нас уделять основное внимание событиям политической истории. Острая нехватка источников является серьезной проблемой для всех исследований по истории КНДР. Пройдет не одно десятилетие, прежде чем станет возможным создание комплексных работ по социальной или культурной истории Северной Кореи. Для успешного проведения таких исследований требуется большое количество источников и материалов, сейчас практически недоступных, а также тщательная подготовительная работа. На этой же стадии нам неизбежно придется ограничиваться историей политической, хотя в тех случаях, когда в нашем распоряжении имеются подходящие материалы, в работе будут затрагиваться также вопросы социальной эволюции северокорейского общества.

К сожалению, кризис 1956 г. и связанные с ним события до недавнего времени оставались малоизученными. Было хорошо известно, что в августе 1956 г. произошла неудачная попытка отстранения Ким Ир Сена от власти, а в сентябре за ней последовал совместный советско-китайский демарш: с течением времени слухи об этих событиях получили широкое распространение и иностранные наблюдатели составили общее представление о происшедшем. «Августовский эпизод» упоминается во всех общих работах по истории КНДР. Публикации по истории Северной Кореи также обычно упоминают о тех изменениях, что произошли в северокорейском обществе в конце 1950-х гг. Так, например, начавшееся с 1956–1957 гг. усиление китайского влияния и постепенный поворот северокорейского руководства к национализму отмечаются практически всеми исследователями, занимавшимися историей КНДР. Однако до настоящего времени не было возможности детально проанализировать эти события и ту политическую ситуацию, на фоне которой они разворачивались. Практически все материалы, относящиеся к ключевым эпизодам тех решающих лет, оставались недоступными для ученых.

Ситуация изменилась в начале 1990-х гг. На протяжении 1992–1995 гг. и 1998–2000 гг. автору данной книги удалось найти в российских архивах значительное количество важных материалов, относящихся к событиям середины 1950-х гг. В период «перестройки и гласности» в начале 1990-х гг. были частично рассекречены и временно открыты для исследователей часть материалов советского посольства в Пхеньяне, равно как и некоторые другие документы из архивов советского МИДа. К сожалению, доступные материалы зачастую носят фрагментарный характер, и многие из важных источников на сегодняшний день остаются недоступными. К их числу относятся, например, практически все телеграммы, которыми обменивалось посольство СССР в Пхеньяне и Министерство иностранных дел в Москве; все относящиеся к тому времени материалы ЦК КПСС; все документы КГБ и иных советских разведывательных служб; итоговые посольские отчеты. Кроме того, период либерализма в архивах бывшего СССР продлился недолго, и во второй половине 1990-х гг. доступ ко многим ранее открытым материалам снова стал чрезвычайно ограниченным.

Наиболее распространенным типом источников, находящихся в архиве МИДа, являются так называемые «записи бесед». Такие «записи» делались дипломатами после официальных и полуофициальных встреч. Обычно они представляли собой машинописные тексты и составлялись в течение нескольких дней после самого разговора на основании тех заметок, которые делались дипломатом во время беседы или сразу же после нее. В заголовке «Записи» всегда содержалась основная информация (имя и должность) о советском дипломате и его корейском собеседнике, а также дата встречи. Рукописные заметки обычно уничтожались после того, как был готов машинописный текст, однако, как мы сможем убедиться в дальнейшем, из этого правила были некоторые исключения. «Записи бесед» считались документами «секретными» или «совершенно секретными» (второй и третий уровень четырехстепенной советской классификации секретности). Насколько нам известно, ни один из документов, которые легли в основу настоящей книги, ранее не публиковался и не был использован историками.



Кроме документов, обнаруженных нами в архивах МИДа, в данной книге использовались и материалы из газеты «Чунъан ильбо». Группа журналистов этой газеты в начале 1990-х гг. сделала копии ряда документов из архива МИДа. На основе этих копий была создана база данных, которая сейчас доступна ученым. В целом коллекция «Чунъан ильбо» не очень велика, но в ней содержатся некоторые документы, на которые я не обратил должного внимания во время моей работы в архиве.

В данной книге использовались также записи интервью, которые автор в 1987–2006 гг. провел с бывшими советскими дипломатами, северокорейскими эмигрантами в СССР и членами их семей. В 1960-х и 1970-х гг. в СССР проживало несколько сотен эмигрантов из КНДР — в основном советских граждан корейского происхождения, которые работали в КНДР на руководящих постах, но в конце 1950-х гг. были вынуждены вернуться в Советский Союз. Некоторые из них предоставили автору интересные сведения, которые вряд ли можно было получить другими путями.

Другим источником, который широко использован в данной книге, является официальная северокорейская печать, главным образом — статьи «Нодон синмун», органа ЦК Трудовой Партии Кореи и главной газеты страны, а также официального партийного журнала «Кынлочжа». Излишне говорить о том, что пресса в КНДР, как и в любом сталинистском государстве, подвергалась строжайшей цензуре и партийному контролю. Широко распространенное выражение «официальная печать» в данных условиях является тавтологией, поскольку никакой другой прессы при сталинистском режиме существовать просто не могло. Однако в сочетании с другими источниками и ретроспективным анализом событий пресса дает неожиданно много информации. Такая ситуация является побочным продуктом двойственной роли печати в коммунистических странах, которую описывает знаменитая фраза Ленина о том, что газета является не только «коллективным пропагандистом», но и «коллективным организатором». Как «коллективный пропагандист» официальная печать могла, а зачастую и должна была искажать факты и вводить читателей в заблуждение; но, будучи одновременно с этим «коллективным организатором», она должна была хотя бы туманно и неопределенно указывать на то, в каком направлении следует двигаться партии и ее сторонникам. Язык, который использовался для этого, был, по существу, особым кодом. Этот код хорошо понимали искушенные современники, отлично знавшие стандартный партийный жаргон, умевшие читать между строк и выделять подлинный смысл официальных формулировок. Обучение этому искусству толкования формулировок являлось важной составляющей так называемого «политического просвещения» в социалистических государствах. Незначительное изменение той или иной формулировки могло иметь гораздо большее значение, чем содержание текста, а для опытного читателя расположение статьи на странице уже само по себе могло являться важным сигналом.

Однако нельзя не признать, что, несмотря на все усилия, объем доступной нам информации остается весьма ограниченным. Помимо уже упоминавшихся трудностей с доступом к советскими документам остаются совершенно недоступными китайские материалы, имеющие в данном случае особое значение. Наконец, нет пока никакой возможности работать в архивах самой Северной Кореи, которая, несмотря на перемены последнего десятилетия, остается обществом репрессивным и крайне закрытым. Нет сомнений, что с течением времени станут доступными новые документы московских архивов (не говоря уже об архивах пхеньянских и пекинских), и некоторые из этих документов заставят нас пересмотреть многие представления о политической истории Северной Кореи в конце 1950-х гг. Однако и ставшие доступными в последние годы материалы содержат значительный объем новой информации об «августовском инциденте», роли оппозиции в северокорейском руководстве летом 1956 г., а также о той общественной и политической ситуации, которая, с одной стороны, сделала возможным выступление против Ким Ир Сена, а с другой — предопределила его неудачу.

Имеющаяся у нас информация распределяется крайне неравномерно: об одних событиях мы знаем гораздо больше, чем о других. Это досадно, но неизбежно. Например, из-за того, что советские дипломаты тщательно отслеживали подготовку августовского пленума, мы имеем достаточно надежную информацию о внутриполитической ситуации в июне и июле 1956 г. — такая информация хорошо отражена в «записях бесед». Однако при оперативном обсуждении с Москвой происходящих событий советское посольство в КНДР обычно использовало шифртелеграммы, которые остаются засекреченными и по сей день. Инструкции Москвы также отправлялись в Пхеньян телеграфом и в силу этого остаются недоступными для исследователей. Это означает, что мы многого не знаем о советской реакции на развертывавшиеся в Пхеньяне драматические события.

Следует отметить, что в нашем распоряжении нет полного отчета о решающем противостоянии, которое развернулось на пленуме ЦК утром 30 августа 1956 г., хотя нет сомнений в том, что эти события с максимальной полнотой описаны в тех шифртелеграммах, которые отправлялись в МИД в конце августа и начале сентября 1956 г. Не имея возможности работать с этими документами, мы реконструировали ход событий по менее надежным источникам (которые, кстати, тоже впервые вводятся в научный оборот). Другой пример — это материалы о состоявшемся в сентябре 1956 г. пленуме ЦК ТПК, на котором присутствовала советская делегация во главе с Анастасом Микояном. Нет сомнений, что где-то в Москве хранится детальный отчет об этой важной поездке. Однако поскольку группа А. И. Микояна официально называлась «партийной» (а не «правительственной») делегацией, то этот документ оказался в партийных архивах, которые были закрыты даже в начале 1990-х гг. В результате доступные нам материалы о самих пленумах существенно уступают по полноте имеющейся у нас информации о событиях, которые предшествовали пленумам и последовали за ними. В то же самое время мы располагаем достаточно подробными сведениями о репрессивных кампаниях, которые были развёрнуты после провала «августовской оппозиции». При этом особое внимание в документах уделяется положению советских корейцев в 1956–1960 гг., в то время как судьбы остальных фракций часто остаются вне поля зрения доступных нам источников. Можно приводить и другие примеры, но главной проблемой остается неравномерность освещения событий, связанная в первую очередь с самим характером доступных нам источников.

Автор продолжает свою работу и надеется, что рано или поздно сможет получить доступ к большему числу материалов и, возможно, опубликует существенно дополненную версию данной книги. Однако вполне возможно и то, что появления новых источников нам придется ждать многие годы, если не десятилетия (события последних лет сделали меня в этом отношении скептиком). Тем не менее даже доступная сегодня информация позволяет по-новому взглянуть на один из наиболее важных поворотных моментов в политической и социальной истории КНДР. Автор решил опубликовать эту работу в надежде, что скоро она будет дополнена новыми публикациями и исследованиями по данной теме. В то же время надо принимать во внимание то обстоятельство, что выводы, сделанные на основе имеющихся источников, неизбежно носят предварительный характер, что очень часто в этой книге мы вынуждены задавать вопросы, на которые пока нет четкого ответа.

Другим неизбежным недостатком данной работы, который ее автор полностью осознает, является присущий ей «советский угол зрения». Внутренние события северокорейской истории часто рассматриваются здесь со специфически советских позиций. Такой подход представляется неизбежным как из-за характера использованных источников, так и из-за личного опыта автора. Остается надеяться, что коллеги из других стран продолжат эту работу и ее итогом станет более гармоничная и сбалансированная картина северокорейской истории.

В то время как многие факты, касающиеся кризиса 1956 г., до недавнего времени оставались неизвестными, общая канва этих событий рассматривается в нескольких общих исследованиях по истории КНДР. Среди таких работ следует упомянуть классический двухтомник Роберта Скалапино и Ли Чон-сика (R. Scalapino and Lee Chong-sik. «Communism in Korea»), написанную Co Дэ-суком политическую биографию Ким Ир Сена (Suh Dae-suk. «Kim II Sung: The North Korean Leader»), и другие общие труды по истории Северной Кореи[2]. В числе современных южнокорейских исследований необходимо отметить опубликованную в 1995 г. работу Ким Хак-чжуна «Пятьдесят лет истории Северной Кореи» («Пукхан 50нён са», 1995 г.) и книгу Чхве Сона «Политическая история Северной Кореи (Пукхан чонъчхи са», 1997 г.). Две последние книги основаны на недавних исследованиях южнокорейских, японских и западных авторов и опираются на новые данные по ранней истории Северной Кореи.

Наконец, нельзя не упомянуть и того, что в последние годы ряд западных и южнокорейских исследователей опубликовал важные работы по истории рассматриваемого нами периода. В большинстве случаев эти работы также опираются на новые источники, которые стали доступны в последнее время. В качестве примера такого исследования надо упомянуть, например, объемные и крайне интересные монографии Балоша Шалонтая и Со Тон-мана (обе книги основаны на их диссертациях). Работа Балоша Шалонтая основывается на изучении рассекреченных материалов венгерского посольства в Пхеньяне, а Со Тон-ман использует в основном корейские документы и официальные северокорейские публикации.

В Южной Корее с конца 1990-х гг. наблюдается некоторое увеличение интереса к истории Северной Кореи. Особая роль в этом принадлежит Институту Дальнего Востока при Университете пров. Южная Кённам, который стал сейчас ведущим центром таких исследований. В частности, Институт Дальнего Востока выпускает интересный журнал «Проблемы современной Северной Кореи» («Хёндэ Пукхан ёнгу»). Несмотря на название журнала, большинство публикуемых в нем статей посвящено не современной политике и экономике, а истории Северной Кореи.

Среди публикаций, касающихся кампании против советских корейцев 1955 г. необходимо отметить сответствующую главу монографии Брайана Майерса «Хан Солья и северокорейская литература», а также пространную статью Macao Оконоги «Северокорейский коммунизм: в поисках его прототипов»[3]. В этих работах используется интересный материал и исследуются разные аспекты вопроса: книга Майерса посвящена главным образом политике в области литературы, тогда как Macao Оконоги сосредоточивается на рассмотрении промышленной политики КНДР в период после Корейской войны.

Я хочу выразить благодарность людям, без поддержки и содействия которых эта книга никогда не была бы написана. Это — мои корейские коллеги проф. Ю Киль-чжэ, проф. Ким Сок-хян, проф. Со Тон-ман, чьи советы и помощь были мне крайне необходимы. Также я очень признателен замечательным людям, с которыми я работал в Австралийском национальном университете, и в особенности профессору Вильяму Дженнеру (William Jenner), д-ру Кену Велсу (Dr. Kenneth Wells) и д-ру Син Ки-хёну (Shin Gi-hyun). Я глубоко благодарен моим российским друзьям и коллегам В. Я. Найшулю, О. В. Плаксину, А. Соловьёву, А. Н. Илларионову, М. М. Кисилёву, Б. М. Львину, Н. А. Добронравину, помогавшим получить доступ к необходимым материалам, дававшим ценные советы и оказавшим разнообразную моральную и интеллектуальную поддержку.

Я хочу выразить признательность свидетелям и участникам событий в Северной Корее в 1950-х гг. и их семьям. В работе использованы материалы не всех моих бесед с этими людьми, но эти разговоры позволили мне лучше почувствовать и понять атмосферу Пхеньяна 1950-х гг., а также мировоззрение людей, чья деятельность рассматривается в этой книге. Я выражаю свою особую признательность Кан Сан-хо, В. П. Ткаченко, Лире и Майе Хегай, В. В. Ковыженко, Г. К. Плотникову, Ким Чхану, Сим Су-чхолю и многим другим.

Огромную помощь мне оказал Балош Шалонтай, венгерский исследователь, изучающий историю социалистического лагеря в 1950-х гг., который не только предоставил ценную информацию о своих последних находках в восточноевропейских архивах, но и нашел время для того, чтобы внимательно прочитать рукопись книги и дать глубокие и чрезвычайно полезные комментарии.

Наконец, свою особую благодарность я выражаю А. А. Зобниной, которая потратила немало времени и сил на черновой перевод данной рукописи на русский язык.

О ТРАНСКРИПЦИИ

Проблема транскрипции корейских имен — одна из самых неоднозначных в российской корееведческой традиции. В отличие от стран Запада, где до недавнего времени в научных публикациях (да, в общем, и во всей серьезной прессе) безраздельно господствовала «система МакКьюна-Рейшауэра» («McCune Reichauer system»), мало кто в СССР в описываемый нами период пользовался транскрипционной системой А. А. Холодовича, хотя эта система уже существовала. На практике имена корейцев записывались так, как они слышались советским дипломатам. Ситуацию усугубляло то обстоятельство, что в большинстве случаев дипломаты и журналисты ориентировались на произношение советских переводчиков, которые происходили из числа советских корейцев и являлись носителями достаточно своеобразного северо-восточного диалекта. Вдобавок корейские имена записывались в три слога. Ситуацию осложняли и весьма серьезные различия между фонетическими системами русского и корейского языка. Русская транскрипция, в частности, не отражала принципиальных для корейца различий между переднеязычным и заднеязычным «н», а также огубленным и неогубленным «о».

В результате многие корейские имена появлялись в документах в трудноузнаваемом виде — например, известная политическая деятельница этой эпохи Пак Чжон-э была известна в русской прессе как «Пак Ден Ай». Восстановление оригинального корейского написания имени на основании одной только той транскрипции, которая встречается в документах 1950-х гг., обычно невозможно. Вдобавок нередкими были и ситуации, когда имя одного и того же человека появлялось в советских документах в разных написаниях. Например, известный государственный деятель середины 1950-х гг., имя которого в транскрипции А. А. Холодовича записывается, как «Пак Ый-ван», фигурирует в документах то как «Пак Ы Ван», то как «Пак И Ван».

В данной работе мы придерживались следующего подхода. Корейские имена в тексте книги даются в принятой сейчас практической транскрипции А. А. Холодовича, но в ссылках на названия документов и в цитатах из них сохраняется та форма, которая была использована в оригинальном тексте. В тех случаях, когда разница между транскрипцией А. А. Холодовича и принятым в 1950-е гг. написанием слишком велика, при первом упоминании персонажа традиционное написание имени указывается в скобках. В указатель имен включены как новые, так и старые формы транскрипции.

Единственным исключением их этого правила является написание имени северокорейского лидера, которого мы в соответствии с давней традицией именуем «Ким Ир Сен», а не «Ким Иль-сон», как того требует транскрипция Холодовича.

Однако такой подход не решает одной немаловажной проблемы: практическая (т. е. упрощенная) транскрипция А. А. Холодовича не всегда позволяет восстановить оригинальное корейское написание и произношение имени. В подавляющем большинстве случаев такое произношение автору удалось выяснить из корее-язычных материалов — в первую очередь, из публикаций северокорейской прессы изучаемого периода. Для специалистов необходима более точная транскрипция, поэтому в приложении имена даны также и в соответствии с принятой в зарубежном корееведении системе латинской транскрипции («McCune Reichauer system»)

Для обеспечения единообразия в орфографии в тех случаях, когда принципы написания слов в Южной и Северной Корее различаются, используются правила, принятые в Южной Корее (например, «Нодон Синмун», а не «Родон синмун»). Единственное исключение сделано для распространенной корейской фамилии «Ли», которая в южнокорейском варианте звучит как «И».

В цитатах из документов имена приводятся в том виде, в каком они присутствуют в оригинальном тексте. В тех случаях, когда различия настолько велики, что это может привести к путанице, в скобках указывается стандартная транскрипция имени упомянутого персонажа.

1. ИСТОРИЧЕСКИЙ ФОН: СЕВЕРНАЯ КОРЕЯ И ЕЕ РУКОВОДСТВО В СЕРЕДИНЕ 1950-х гг

Корейская Народная Демократическая Республика была формально образована 9 сентября 1948 г., вскоре после того, как 15 августа того же года в Сеуле было объявлено о создании другого корейского государства — Республики Корея. Возникновение двух соперничающих корейских государств, стремящихся; распространить свою власть на весь Корейский полуостров, имело как внутренние, так и внешние причины. С одной стороны, противостояние в Корее было частью глобального противостояния СССР и США (недавних союзников, которые к тому времени уже стали противниками в холодной войне). С другой — образование двух корейских государств отражало те конфликты, которые раздирали корейское общество изнутри и которые нашли свое выражение в жестком противостоянии левых и правых сил на полуострове.



В целом, «корейский сценарий» не очень отличался от сценария германского: в обеих странах две «оккупационные зоны» были первоначально созданы военными и на первых порах воспринимались как временные образования. В обеих странах эти зоны стали территориальной базой для формирования двух соперничающих государств, в роли покровителей и спонсоров которых выступали СССР и США (в случае с Кореей следует также принять во внимание ту достаточно самостоятельную роль, которую после 1949 г. там играл Китай). Однако при всем сходстве ситуация в Корее существенно отличалась от германской: соперничество левых и правых в Корее было куда острее, чем в Германии, а сама страна воспринималась в столицах сверхдержав как слабая и относительно малозначимая. Это восприятие сыграло свою печальную роль в истории страны, так как на Корейском полуострове сверхдержавы пошли на вооруженный конфликт, отважиться на который в Германии и в Центральной Европе никто не посмел. Впрочем, изначально решающую роль в развязывании конфликта сыграли сами корейцы — как известно, в 1948–1950 гг. Ким Ир Сен затратил немало энергии на то, чтобы добиться от Сталина одобрения своих наступательных планов.

Корейская война, начавшись в июне 1950 г. нападением Севера на Юг, переросла в международный конфликт после того, как властям сначала Южной, а потом и Северной Кореи пришлось обратиться к своим зарубежным покровителям с просьбой о помощи, которая одна только и могла спасти их режимы от полного уничтожения. Война была кровавой, а «счастье боевое» служило почти всем ее участникам. Почти все корейские города и деревни переходили из рук в руки по меньшей мере дважды. Результатом войны стали миллионы убитых и раненых, разрушенные до основания города, массовый террор, к которому прибегали обе стороны. Масштаб разрушений не имел прецедентов во всей корейской истории, но по большому счету война окончилась безрезультатно. Корея была опустошена и разорена, но по-прежнему осталась разделенной.

Социальная и политическая система КНДР была создана в 1948–1950 гг. усилиями советских генералов, армейских политработников и политических советников. Многие элементы проводившейся ими политики пользовались поддержкой большой части местного населения. Некоторую роль играла и местная инициатива. Однако в целом Северная Корея, будучи единственной страной в Азии, которая оказалась занята Советской Армией, испытала те же перемены, что произошли и на других территориях, которые в результате Второй мировой войны оказались в зоне советского влияния. Сталинские государственные и общественные институты были восприняты Северной Кореей лишь с незначительными изменениями и с минимальным учетом местных особенностей. В КНДР начала 1950-х гг. присутствовали все признаки, характерные для режимов советско-сталинского типа:

— однопартийная система (существующая на практике, но не закрепленная формально, так как в стране действовали две марионеточные партии);

— плановая экономика, государственная собственность на средства производства в промышленности;

— настойчивая пропаганда сталинской версии марксизма-ленинизма и преклонение перед СССР, организованные по советскому образцу учреждения;

— функционирующие во всех сферах жизни (от корейского аналога ДОСААФ до корейской копии пионерской организации);

— государственная поддержка атеизма. Политическую систему КНДР в этот период можно описать как «зависимый сталинизм».

Идеологической основной проходивших в КНДР преобразований служила теория «народной демократии», которую Сталин и его идеологи создали на основе более ранней теории «единого фронта». В середине 1940-х гг. эта концепция распространялась главным образом на страны Восточной Европы, занятые Советской Армией. Согласно теории «народной демократии», все недавно возникшие коммунистические общества рассматривались как незрелые и даже не вполне еще социалистические. Чтобы успешно «построить социализм» им нужно было пройти через длительный период социальных преобразований, самыми важными из которых являлись национализация промышленности и коллективизация сельского хозяйства. Такая перестройка общества и экономики могла осуществляться постепенно, в течение относительно долгого периода. В условиях системы «народной демократии» мог сохраняться частный сектор в промышленности (обычно в форме мелких предприятий), розничной торговле и сельском хозяйстве. В политике при этом допускалось существование нескольких политических партий помимо правящей коммунистической, хотя все эти партии должны были находиться под контролем коммунистов и признавать их «руководящую роль».

С одной стороны, концепция «народной демократии» служила теоретическим обоснованием для необходимых компромиссов и позволяла учитывать местные особенности. Политически неизбежные отклонения от канонического социализма советского образца в рамках этой концепции легко оправдывались тем обстоятельством, что происходили они в странах «незрелого социализма». С другой стороны, теория «народной демократии» подчеркивала фундаментальное различие между полностью социалистическим Советским Союзом и еще не сформировавшимися «полусоциалистическими» обществами «строящих социализм» государств Восточной Европы и Восточной Азии. Таким образом, теоретически обосновывалось особое положение СССР и статус Москвы как лидера международного коммунистического движения и социалистического лагеря.

Политическая ситуация в КНДР на протяжении первого десятилетия существования режима «народной демократии» не очень отличалась от ситуации в странах Восточной Европы, хотя местная специфика, конечно же, присутствовала. К особенностям КНДР, в частности, относились: очень быстрое создание массовой марксистско-ленинской партии; решительная замена «старого» государственного аппарата и бюрократии; жесткая и весьма успешная атака на церковь и религиозные группы; специфический характер земельной реформы, сочетавшей резкое ограничение частного землевладения с относительно мягким отношением к «классовому врагу».

Некоторые из этих северокорейских особенностей являлись следствием китайского влияния, которое было достаточно заметным уже на ранних этапах северокорейской истории. Впрочем, преувеличивать значение местной специфики не следует. В целом, политическая и социальная структура Северной Кореи вполне соответствовала требованиям теории «народной демократии».

Национализация крупной и средней промышленности завершилась в КНДР на очень раннем этапе — еще в конце 1946 г. Мелкая частная розничная торговля и частное ремесло просуществовали, несмотря не некоторые ограничения, вплоть до конца 1950-х гг.

Непосредственно после окончания Корейской войны, в декабре 1953 г., доля частного бизнеса в розничной торговле составляла 32,5 %, но вскоре она начала сокращаться[4]. Коллективизация сельского хозяйства началась в 1954 г. и к декабрю 1955 г. 49 % крестьянских семей вступили в сельскохозяйственные кооперативы[5].

Политику КНДР определяла местная марксистско-ленинская партия, известная как Трудовая партия Кореи. Как и в других социалистических странах, в Северной Корее формально существовали демократические выборные органы власти, в том числе выборный парламент — Верховное Народное Собрание. Однако на выборах всех уровней на одно место претендовал только один кандидат, кандидатура которого заранее определялась партийными органами соответствующего уровня. Сама партия также формально имела немало демократических институтов, являвшихся наследием более ранних, то есть досталинских (иногда даже доленинских) традиций революционного марксизма. Однако к 1940-м гг. все эти институты давно уже превратились в пустую формальность и никакой роли в реальной политической жизни не играли.

Важнейшей особенностью Северной Кореи было существование в руководстве страны нескольких четко выраженных политических группировок, фракций. Теоретически создание фракций осуждалось всеми ленинистскими партиями еще с начала 1920-х гг., и обвинение во «фракционности» было одним из самых серьезных. Однако это не означало, что руководство коммунистических партий на самом деле отличалось полным единством взглядов и не образовывало каких-либо коалиций.

В случае с Кореей проблемы фракционной деятельности всегда отличались особой остротой. Вся ранняя история корейского коммунистического движения представляла собой ожесточенную борьбу разнообразных группировок. На протяжении первой половины 1920-х гг. главной целью соперничающих фракций было официальное признание Коминтерна, превращавшее марксистский кружок или ассоциацию таких кружков в «настоящую», то есть международно признанную, коммунистическую партию. В течение нескольких лет Коминтерн пытался урегулировать постоянные конфликты, раздиравшие немногочисленное корейское коммунистическое подполье и корейскую левую эмиграцию. В конце концов эту задачу удалось решить, и весной 1925 г. при посредничестве Коминтерна представители соперничавших группировок смогли договориться о создании Коммунистической партии Кореи. Однако просуществовала партия недолго. Фракционная борьба в ней продолжалась с прежней силой, и соперники досаждали руководству Коминтерна в Москве своими жалобами и доносами. В результате в декабре 1928 г., после того как даже вмешательство Коминтерна не смогло примирить противников и смягчить напряженность, руководство Коминтерна пошло на необычный и весьма радикальный шаг — оно официально распустило Коммунистическую партию Кореи.

Все попытки восстановить партию, предпринимавшиеся в 1930-х гг., сталкивались с той же проблемой — бесконечная вражда фракций, которая разгоралась от малейших политических или идеологических разногласий, а чаще всего отражала столкновения амбиций руководителей. К моменту падения японского колониального режима в августе 1945 г. в Корее не существовало организованной Коммунистической партии. В стране действовали только небольшие подпольные группы левого толка, заметно более многочисленные на юге, особенно в Сеуле, традиционном политическом и культурном центре Кореи.

Таким образом, дух фракционизма, позднее известный как «чонь-пхачжуи», был характерным признаком корейского коммунистического движения до 1945 г. Эта особенность политической культуры наложила свой отпечаток и на историю Северной Кореи. К 1945 г. в северной части страны, неожиданно оказавшейся под советским контролем, не было ни влиятельных коммунистических организаций, ни коммунистических лидеров общенационального значения. К августу 1945 г. практически все видные коммунистические деятели страны действовали в Сеуле, который оказался в зоне американской оккупации. Поэтому, когда после 1945 г. советское руководство попыталось создать дружественное (желательно — коммунистическое) правительство в оказавшейся под контролем СССР северной части страны, ему пришлось искать коммунистов корейского происхождения за пределами собственно Кореи и организовывать их спешное возвращение на историческую родину. Это означало, что северокорейская политическая элита в первые годы существования КНДР почти целиком состояла из людей, прибывших из разных стран и накопивших к 1945 г. весьма несхожий политический и жизненный опыт.

В августе 1946 г. в результате объединения Коммунистической партии Северной Кореи и Новой народной партии Северной Кореи была создана Трудовая Партия Северной Кореи, руководство которой включало в себя четыре группировки. Эти группировки не только сильно различались по социальному, культурному, образовательному уровню своих членов, но и имели во многом различную политическую ориентацию. При этом членство в той или иной группировке определялось не столько личным выбором политика, сколько его биографией — в первую очередь тем, где он жил и чем занимался до 1945 г. Известно всего лишь несколько случаев, когда фракционная принадлежность того или иного политика вызывала сомнения. Такая неопределенность была следствием некоторых уникальных обстоятельств его биографии.

При этом надо отметить, что фракции существовали именно в руководстве партии и государства, то есть в Центральном Комитете, в аппарате Кабинета Министров, среди армейского командования. Они являлись образованием правящей верхушки, и численность каждой из них измерялась лишь сотнями человек (130–140 человек в «партизанской фракции», около 150–200 — в советской, около 500 — в яньаньской)[6]. Основная масса членов партии, численность которой на 1957 г. достигла миллиона, в эти группировки не входила: рядовые члены и кадровые работники низшего звена были местными корейцами, которые до 1945 г. никакого отношения к коммунистическому движению не имели. Однако в руководящих органах партии и государства, в первую очередь в ЦК, военном командовании и руководстве провинциальных парторганизаций практически все заметные посты в середине 1950-х гг. занимались ветеранами коммунистического движения, которые непременно принадлежали к одной из четырех группировок.

Среди четырех фракций в первые дни освобождения наиболее активно проявила себя «внутренняя» (или «подпольная») группировка. Она состояла из бывших коммунистов-подпольщиков, действовавших до 1945 г. на территории собственно Кореи. Эти люди были похожи на советских «большевиков старой гвардии» или же на восточноевропейских «старых подпольщиков», то есть тех коммунистов Восточной Европы, которые в годы войны действовали непосредственно на оккупированной территории. Пронесенная через всю жизнь верность коммунистическим идеям сочеталась у этих людей с высоким интеллектуальным уровнем и образованностью — в своем большинстве они стали марксистами в двадцатые годы, обучаясь в японских университетах (вузов в самой Корее тогда почти не было), а для того, чтобы попасть в такой университет, требовались незаурядные способности.

Коммунистические группы продолжали действовать в Корее и после того, как в 1928 г. коммунистическая партия была распущена Коминтерном. В августе 1945 г., когда внезапное поражение Японии и ее формальная капитуляция создали в стране политический вакуум, левые лидеры воспользовались ситуацией и, собравшись в Сеуле, немедленно объявили о воссоздании Коммунистической партии Кореи. Наиболее заметной фигурой этих корейских коммунистов был Пак Хон-ён («Пак Хен Ен» в советской печати тех лет), впоследствии приобретший едва ли не легендарный статус среди корейских левых. В 1945 г. Пак стал лидером возрожденной партии. С октября 1945 г. и до конца весны 1946 г., свое подчинение сеульскому ЦК во главе с Пак Хон-ёном формально признавали даже коммунистические организации «советской зоны оккупации». Только к концу весны 1946 г. коммунисты северной части страны при поддержке советских военных властей создали независимую Коммунистическую партию Северной Кореи, которая продолжала тесно взаимодействовать с Коммунистической партией Южной Кореи, но ей формально не подчинялась. Несколько месяцев спустя, после объединения с Новой Народной партией, речь о которой пойдет ниже, Коммунистическая партия была переименована в Трудовую партию Северной Кореи.

Изначально в этой партии состояло не слишком много членов внутренней группировки, так как до 1945 г. лишь немногие из коммунистов-подпольщиков действовали на Севере. В первые годы после освобождения основной ареной их деятельности по-прежнему оставался Сеул, где они действовали в составе Коммунистической партии Южной Кореи (с конца 1946 г. — Трудовая партия Южной Кореи). На протяжении 1945–1948 гг. партия эта быстро росла и, несмотря на постоянные преследования со стороны американских оккупационных властей и проамериканских правых группировок, представляла собой внушительную политическую силу. К 1948 г. Трудовая партия Южной Кореи, к тому времени находящаяся в подполье, начала партизанскую войну против сеульского режима. К тому времени ряды внутренней группировки пополнились: наряду с небольшим числом ветеранов-коммунистов, которые были связаны с левым движением еще до освобождения, в нее влились и представители нового поколения. Эти люди вступили в партию в 1945–1950 гг., и за спиной у них, как правило, был опыт подпольной или партизанской борьбы на Юге в годы, предшествовавшие Корейской войне. Эта южнокорейская молодежь тем не менее была тесно связана с ветеранами сеульского подполья, и в целом воспринималась как органичная составная часть группировки.

С течением времени репрессии правительства Ли Сын-мана и американской оккупационной администрации вынудили многих коммунистических лидеров перебраться на Север. В итоге, в 1949 г.

Трудовые партии Севера и Юга официально объединились в единую Трудовую партию Кореи (далее — ТПК) и бывшие подпольщики вошли в состав ее руководства.

Вторая фракция в руководстве ТПК была известна как «партизанская группировка». Эта группировка состояла из бывших партизан, которые в 1930-х гг. сражались с японскими силами в Маньчжурии, а также из тех, кто занимался там сбором разведывательной информации и организацией снабжения партизанского движения. Вопреки позднейшим официальным версиям корейской истории, у корейских коммунистов не было собственных партизанских организаций: в соответствии с принципами коммунистического интернационализма, партизаны-корейцы сражались в частях, созданных китайской компартией. Как правило, отряды формировались по национальному признаку, но руководила этим движением Компартия Китая (далее — КПК), членами которой являлись и корейские партизаны (сам Ким Ир Сен вступил в Компартию Китая в 1932 г. и формально оставался ее членом до 1945 г.). Большинство маньчжурских партизан-корейцев к концу 30-х годов было вынуждено перебраться на территорию СССР, где они и оставались вплоть до освобождения Кореи в 1945 г. Хотя партизаны и являлись этническими корейцами, но большая их часть к началу 1930-х гг. проживала не в самой Корее, а в Маньчжурии, где тогда существовала многочисленная корейская диаспора. Оказавшись в Советском Союзе, бывшие партизаны стали солдатами и офицерами Советской Армии. На протяжении нескольких лет они служили в 88-й бригаде, особом подразделении Советской Армии. Базировалась 88-я бригада недалеко от Хабаровска. Командиром был китайский коммунист Чжоу Бао-чжун, в прошлом — один из самых известных руководителей партизанского движения в Маньчжурии. В состав бригады входил корейский батальон, которым руководил молодой, талантливый и удачливый командир, вошедший в историю под своим партизанским псевдонимом Ким Ир Сен (при рождении будущему северокорейскому руководителю дали имя Ким Сон-чжу). К 1945 г. Ким Ир Сен занимал лидирующее положение в партизанской группировке.

При этом до 1945 г. маньчжурские партизаны почти не контактировали с коммунистическим движением в самой Корее. Хотя корейцы и сражались в составе партизанских отрядов под руководством КПК, они практически ничего не знали ни об эмигрантской корейской интеллигенции в Яньани, «столице Красного Китая», ни тем более о подпольном коммунистическом движении в Сеуле и других крупных городах Кореи. Партизаны происходили из социальных низов (как правило, были бывшими крестьянами), и не имели никакого систематического образования. Большинство из них было практически неизвестно за пределами их родных деревень[7].

Окончательная победа партизанской фракции, изначально самой слабой из четырех, была предопределена в начале 1946 г., когда Ким Ир Сен, пользуясь советской поддержкой, обеспечил себе место верховного руководителя Северной Кореи. Несмотря на отсутствие у бывших партизан административного опыта и образования, Ким Ир Сен начал постепенно выдвигать своих бывших соратников на ключевые посты в государственном и партийном руководстве[8].

Третьей группировкой в северокорейском руководстве была «яньаньская фракция», которая состояла из представителей левой корейской интеллигенции. Они эмигрировали в Китай в 1920-1930-х гг. и провели много лет в штаб-квартире китайских коммунистов, городе Яньани. В рамках Китайской коммунистической партии этими людьми было создано несколько специфически корейских «национальных» организаций, самой значительной из которых являлась «Северокитайская Лига независимости Кореи».

Это были культурные и хорошо образованные люди, а их лидер Ким Ту-бон (Ким Ду Бон) являлся одним из самых выдающихся корейских лингвистов своего времени. Их мировоззрение и ценности были близки к тем, которых придерживались члены «внутренней группировки», так как «яньанцы» и бывшие подпольщики обычно происходили из одних и тех же социальных слоев, имели очень похожее прошлое, и в 1920-е гг. действовали в одних и тех же группах и организациях. Однако долгое изгнание и тесное взаимодействие с китайским коммунистическим движением наложило отпечаток на мировоззрение «яньаньских корейцев», сделав их более восприимчивыми к идеям, которые доминировали в маоцзэдуновском Китае. Кроме того, у многих из них установились близкие отношения с будущими руководителями КНР: Яньань представляла собой небольшой город, этос китайских коммунистических руководителей в те времена был подчеркнуто эгалитаристским и демократическим, так что высшие руководители КПК были вполне доступны для корейских эмигрантов.

Менее образованная, но не менее влиятельная часть «яньаньской группировки» включала в себя тех этнических корейцев, что воевали в рядах Китайской Красной армии, будущей НОАК. Среди них, пожалуй, наибольшей популярностью пользовался генерал, который был широко известен под своим псевдонимом My Чжон (настоящее имя Ким Му-чжон), один из высших командиров китайской 8-й армии. Впоследствии My Чжон сыграл значительную роль на начальном этапе Корейской войны. Накануне Корейской войны My Чжон и другие командиры с опытом гражданской войны в Китае составляли основу высших командных кадров северокорейской армии. В конце 1940-х гг. из Китая в Корею было переведено несколько соединений НОАК, которые состояли из этнических корейцев. Впоследствии эти «китайские дивизии» стали важнейшей составляющей частью Корейской народной армии (северокорейских вооруженных сил) и сыграли решающую роль в боях за Сеул летом и осенью 1950 г.

Члены «яньаньской фракции» вернулись в Корею в 1945–1949 гг. В начале их политическая деятельность там сталкивалась с некоторыми ограничениями, так как излишне сильное китайское влияние не вполне приветствовалось Советским Союзом даже в этот ранний период. Тем не менее весной 1946 г. выходцы из Яньани, оказавшись в Северной Корее, создали Новую Народную партию — организацию в целом марксистско-ленинскую по своей идеологической ориентации, но менее радикальную, чем существовавшая на Севере Коммунистическая партия. В августе 1946 г. Коммунистическая и Новая Народная партии слились, образовав Трудовую партию Кореи. Лидер «гражданского крыла» яньаньских изгнанников Ким Ту-бон стал первым номинальным главой ТПК. Фактическое первенство в партийном аппарате с самого основания объединенной партии принадлежало Ким Ир Сену, но формально высшим руководителем партии будущий Великий Вождь стал только в 1949 г. Позже, после официального провозглашения КНДР в 1948 г., Ким Ту-бон был «избран» Председателем Президиума Верховного Народного Собрания, то есть формально стал главой вновь созданного северокорейского государства.

Четвертая фракция — «советская» — состояла главным образом из бывших советских школьных учителей и партийных работников низшего и среднего звена, отобранных из многочисленной корейской диаспоры Средней Азии и направленных в Корею советскими властями в 1945–1948 гг. Эти люди должны были выступать в роли советников, передавая советский опыт формирующимся государственным и партийным институтам Северной Кореи. Можно предположить, что их присутствие также мыслилось как дополнительный инструмент контроля над новым «братским правительством». В общем и целом советские корейцы отличались хорошим образованием, имели значительные технические познания и обширный практический опыт управленческой работы. Они являлись главными проводниками советского опыта и сыграли немалую роль в формировании институциональных традиций северокорейского общества. Отпечаток, который деятельность этих людей наложила на северокорейскую политическую культуру и институциональную практику, оказался чрезвычайно устойчивым, он пережил период политического влияния «советской группировки» и во многом заметен и в наши дни.

Многие члены «советской фракции» провели большую часть своей жизни в Советской России, где они родились или, по крайней мере, получили образование. Они обычно были вторым или даже третьим поколением корейских иммигрантов, обрусели в культурном отношении, и даже иногда не очень хорошо владели корейским языком. До конца 1950-х гг. советские корейцы сохраняли тесные связи с СССР, изредка ездили к своим родственникам в Среднюю Азию, формально оставались советскими гражданами (хотя вопрос об их гражданстве стал неопределенным после того, как многие из них не получили новые советские паспорта взамен старых, срок которых истек). В своих семьях «советские корейцы» говорили, главным образом, по-русски, а своих детей они обычно отправляли учиться в «юк ко чжун» (6-я средняя школа Пхеньяна), где занятия велись по советским программам и на русском языке. Как правило, члены «советской группировки» чувствовали себя несколько чуждыми корейской культуре. С другой стороны, благодаря своему практическому опыту и неплохому образованию в большинстве случаев они становились эффективными и удачливыми руководителями. Среди советских корейцев первоначально самой заметной фигурой был Хо Ка-и — решительный и компетентный партработник среднего звена из Средней Азии, бывший секретарь райкома[9].

Фракционная принадлежность любого северокорейского руководителя была очевидна для всех, поскольку она определялась его биографией, а не индивидуальным выбором: человек, в конце 1930-х гг. сражавшийся вместе с партизанами в Маньчжурии, был по определению членом «партизанской фракции»; партийный работник, получивший образование в СССР и являвшийся, по крайней мере до 1948 г., советским гражданином, автоматически считался членом «советской фракции» и так далее. Члены фракций, в основном, общались между собой и продвигали своих соратников за счет сторонников других фракций.

К 1945 г. члены фракций накопили весьма непохожий жизненный и политический опыт, поэтому определенная напряженность в отношениях между представителями разных фракций была неизбежной. У интеллигентов из внутренней или яньаньской группировок было мало общего с малообразованными, но закаленными жизнью партизанами или же с прошедшими через горнило репрессий советскими бюрократами сталинского закала. Порой представители разных фракций в самом буквальном смысле слова говорили на разных языках: русский был естественным средством общения для советских корейцев, гордившихся своим российским происхождением и полученным в СССР образованием, в то время как выходцы из Яньани говорили по-китайски и находились под немалым влиянием маоистских идей. Все они, возможно, за исключением подпольщиков из «внутренней фракции», были в Северной Корее чужаками, так как они провели несколько десятилетий в изгнании или же вообще родились за границей. Впрочем, даже местные коммунисты-подпольщики по преимуществу были выходцами с Юга и далеко не всегда чувствовали себя достаточно комфортно на Севере.

Кроме того, до 1945 г. представители различных фракций практически не знали друг друга. До 1945 г. корейские эмигранты в Яньани могли иметь какие-то смутные представления о партизанской борьбе в Маньчжурии, но сами они не были непосредственно знакомы с партизанскими лидерами. До 1945 г. и эмигрантская интеллигенция в Яньани, и маньчжурские партизаны почти не имели связи с коммунистическим подпольем в самой Корее. Ни одна из трех фракций практически ничего не знала о советских корейцах, которые, в свою очередь, до 1945 г. не имели непосредственных контактов со своей «исторической родиной» (исключением были те немногие, кто в 1930-х и 1940-х гг. работал в советских спецслужбах). Немалую роль в этом сыграла проводившаяся в СССР с конца 1920-х гг. политика самоизоляции страны, а также своего рода «негативный отбор», вызванный событиями середины 1930-х гг.: те из советских корейцев, кто поддерживал пресловутые «связи с заграницей», имели куда меньше шансов уцелеть во время массовых репрессий 1936–1938 гг. (среди корейцев эти репрессии отличались особой свирепостью). Слабые связи между группировками в Корее накануне освобождения подготовили питательную среду для фракционализма, который стал серьезной проблемой в северокорейской политике после 1945 г.

В 1945–1946 гг. после некоторых колебаний советские военные власти остановили свой выбор на Ким Ир Сене. Надо отметить, что эта поддержка оказала решающее влияние на его судьбу: при других обстоятельствах относительная молодость Ким Ир Сена (в 1945 г. ему было 33 года) и отсутствие у него связей в стране не позволили бы ему достичь вершин политической власти. Ким Ир Сен был выбран на роль будущего лидера Северной Кореи главным образом из-за того, что служил в Советской Армии и сумел установить хорошие отношения с советскими военными, хотя и его личные качества сыграли в этом решении немалую роль (в конце концов к тому времени он уже был бесспорным лидером бывших маньчжурских партизан). С личного возвышения Ким Ир Сена началось медленное, но систематическое выдвижение представителей партизанской группировки на ключевые позиции в государственном, партийном и военном аппарате. Однако в первое десятилетие своего правления Ким Ир Сен был не более чем «первым среди равных». В состав правящей элиты входили представители всех четырех группировок (в Центральном Комитете 1948 г. их численное соотношение было практически равным), внутри каждой группировки сохранялись свои тесные внутренние связи. В связи с этим у Ким Ир Сена были основания сомневаться в том, насколько лояльны к нему многие члены высшего руководства страны. Пока Ким Ир Сен не избавился от потенциальных соперников, его власть не могла быть ни полной, ни гарантированной.

Поэтому Ким Ир Сен уже с начала 1940-х гг. начал постепенную подготовку к устранению всех тех руководителей, которые не принадлежали к его собственной фракции (то есть не были участниками партизанского движения в Манчжурии). Первый удар был нанесен по внутренней фракции, позиции которой были особо уязвимы из-за отсутствия у нее иностранной поддержки.

Весной и летом 1953 г. были арестованы наиболее заметные руководящие работники из числа бывших подпольщиков. Против сторонников Пак Хон-ёна, а позже и против самого основателя Корейской Компартии были выдвинуты абсурдные обвинения в «сотрудничестве с японской тайной полицией», «шпионаже в пользу США и Южной Кореи», «подготовке террористических акций» и прочих преступлениях. В полном соответствии с традициями того времени в августе 1953 г. Ким Ир Сен организовал показательный процесс над бывшими коммунистами-подпольщиками, очень похожий на судебные процессы, которые проходили тогда в других странах «народной демократии» («дело Сланского» в Чехословакии, «дело Райка» в Венгрии, «дело Костова» в Болгарии). Обвиняемые выступили с обычными самоуничижительными исповедями, были признаны виновными и, за одним исключением, приговорены к смерти. В 1955 г. состоялся сравнительно скромный процесс над самим Пак Хон-ёном, который также был приговорен к расстрелу.

Показательные процессы 1953 и 1955 г. сопровождались крупномасштабными репрессиями против выходцев с Юга. В результате к 1955–1956 гг. подавляющее большинство бывших подпольщиков, выходцев с Юга было или репрессировано или, по меньшей мере, снято с руководящих должностей. В большинстве случаев поводом для репрессий служили личные и деловые связи, которые поддерживали заметные выходцы с Юга с низложенными лидерами «внутренней группировки» (существование таких связей не вызывает сомнений).

Кроме этого, кампания против бывших подпольщиков имела и другую цель. Корейская война едва не закончилась катастрофой, но Ким Ир Сен никогда не признавал своей ответственности за тот разгром, которому подверглись северокорейские вооруженные силы осенью 1950 г. Полной катастрофы удалось тогда избежать только потому, что Пекин решил отправить в Корею свои войска, однако к моменту прибытия китайских частей северокорейские вооруженные силы фактически прекратили свое существование. Чтобы сохранить свою репутацию, Ким Ир Сен был вынужден возложить вину за катастрофу на часть своего окружения. В роли «козлов отпущения» оказались представители двух групп: во-первых, выходцы с Юга, а во-вторых, некоторые «яньаньские» генералы, в том числе и My Чжон. Подпольщиков-южан обвиняли в том, что те не сдержали своих обещаний и не смогли поднять вооруженное восстание на Юге, которое, как они уверяли в 1948–1950 гг., должно было начаться сразу же после открытия военных действий[10]. На яньаньских генералов, занимавших ключевые посты в северокорейской армии в первые месяцы войны, была возложена ответственность за военные поражения октября и ноября 1950 г. Надо отметить, что особой вины на генералах не было: опубликованные в 1990-х гг. советские и китайские документы показывают, что реальная ответственность за поражение лежала на Ким Ир Сене, который до последнего игнорировал весьма разумные советы Сталина и сначала отказывался отводить основные силы с Юга, а потом настаивал на самоубийственных попытках обороны Сеула[11].

Важным свидетельством усиления независимости Ким Ир Сена стало устранение Пак Ир-у и Хо Ка-и, которые в то время были весьма заметными фигурами соответственно в яньаньской и советской фракциях. Лидер советских корейцев Хо Ка-и, который в 1949–1950 гг. являлся третьим по значению человеком в партийном руководстве, в конце 1951 г. был подвергнут жесткой (и весьма надуманной) критике, понижен в должности, а в 1953 г. погиб при подозрительных обстоятельствах. Высшему партийному руководству тогда официально было объявлено, что Хо Ка-и совершил самоубийство, однако многие, включая всех членов его семьи, считали (и считают), что он был тайно убит агентами Ким Ир Сена[12].

Значение Пак Ир-у среди китайских корейцев было не столь большим, как та роль, которую Хо Ка-и играл в советской группировке. Тем не менее Пак Ир-у и Хо Ка-и объединяла одна общая черта: оба политика имели хорошие связи с китайским и советским руководством соответственно. Во время Корейской войны Пак Ир-у, будучи корейским представителем в объединенном китайско-корейском военном командовании, выступал в качестве связующего звена между китайскими и северокорейскими генералами. Его часто воспринимали как «человека Мао» из-за его неплохих отношений с Великим Кормчим и другими высшими руководителями КНР. Такое положение Пак Ир-у превращало его в потенциально политически опасный элемент, поэтому Ким Ир Сен сделал все возможное, чтобы сначала ограничить влияние Пак Ир-у, а потом, в начале 1955 г., добиться его формального удаления с руководящих постов. Дальнейшая его судьба неизвестна, но похоже, что он вскоре выехал в КНР. По крайней мере, полтора года спустя Ли Сан-чжо, видный деятель яньаньской группировки, занимавший пост посла КНДР в СССР и ставший невозвращенцем, написал в своем письме Ким Ир Сену: «Тов. Пак Иру тоже хотели убрать с пути, но к счастью, с помощью зарубежных друзей он спасен. Этот факт не для кого не составляет тайну» (стиль и орфография оригинала)[13]. Скорее всего, под «зарубежными друзьями» имелись в виду именно китайцы — мало кто из тогдашних северокорейских политиков мог соперничать с Пак Ир-у по «весомости» связей в руководстве КНР. Одновременно с отстранением Пак Ир-у критике был подвергнут и фактический лидер яньаньцев Чхве Чхан-ик (Цой Чан Ик), хотя в его случае критика не привела ни к каким «оргвыводам», и свои политические позиции он сохранил.

Осуждение Хо Ка-и и Пак Ир-у по явно надуманным обвинениям продемонстрировало, что после окончания Корейской войны Ким Ир Сен уже мог занимать более независимую от своих зарубежных покровителей позицию. И Хо Ка-и, и Пак Ир-у опирались на иностранную поддержку и представляли для Ким Ир Сена потенциальную опасность — не столько в качестве соперников, сколько в качестве каналов, по которым в Москву и Пекин могли передаваться нежелательные для Ким Ир Сена оценки северокорейской ситуации. Однако до 1950 г. Ким Ир Сен почти ничего не мог предпринять против тех высокопоставленных функционеров, за спинами которых стояла Москва или Пекин. К 1953–1954 гг. ситуация изменилась, и падение Хо Ка-и и Пак Ир-у было знаком этих перемен. В то же время в 1953–1954 гг. Ким Ир Сен все еще не мог пойти на масштабное преследование членов советской или яньаньской фракций. Поддержка Москвы и Пекина была для него жизненно важна, и у него были все основания предполагать, что в случае атаки на любую из этих группировок реакция «старших братьев» будет быстрой, решительной и суровой.

В начале 1950-х гг. роль фактического лидера яньаньской группировки перешла к Чхве Чхан-ику, представителю первого поколения корейских коммунистов. Он играл немалую роль среди сеульских подпольщиков-коммунистов уже в середине 1920-х гг. и принадлежал к «отцам-основателям» корейского левого движения. Со временем Чхве Чхан-ик перебрался в Китай, где стал одним из лидеров «Северокитайской Лиги независимости Кореи» — прообраза Новой Народной партии. После слияния Новой Народной и Коммунистической партий, Чхве Чхан-ик стал одним из самых заметных представителей яньаньской фракции в руководстве ТПК: Конечно, теоретически самым уважаемым среди яньаньских лидеров оставался Ким Ту-бон, но на практике престарелый лингвист не очень интересовался политикой (точнее, — политическими интригами) и, судя по всему, был вполне удовлетворен своим положением номинального главы бывших яньаньских изгнанников.

Для «советской фракции» падение Хо Ка-и стало невосполнимой утратой. По сравнению с яньаньскими эмигрантами и маньчжурскими партизанами советской фракции не хватало внутренней сплоченности. После гибели Хо Ка-и в 1953 г. наиболее заметной фигурой среди советских корейцев стал его старый соперник Пак Чхан-ок («Пак Чан Ок»), бывший советский школьный учитель, а потом — сотрудник советской разведки, со временем занявший пост председателя северокорейского Госплана и ставший членом Политбюро ТПК. Однако, несмотря на свои немалые амбиции, Пак Чхан-ок не обладал авторитетом и харизмой Хо Ка-и и не смог стать ему полноценной заменой.

Корейская война во многом изменила внутреннюю ситуацию в Северной Корее: экономически страна была разорена, человеческие потери были огромны, но в политическом отношении позиции правительства в результате конфликта заметно усилились. Отчасти это объясняется тем, что в Корейской войне участвовали не советские, а китайские войска. Не Москва, а Пекин пришли на выручку северокорейскому режиму, оказавшемуся перед лицом, казалось бы, неминуемой гибели. В итоге китайское политическое влияние в Пхеньяне возросло, а советское, наоборот, снизилось. Это давало Ким Ир Сену и его окружению возможность маневрировать между двумя великими державами, умело используя их постепенно усиливавшиеся противоречия. На словах Москва и Пекин в середине пятидесятых еще клялись в вечной дружбе, но в их союзе уже начали появляться первые, пока невидимые постороннему глазу трещины.

Северокорейское правительство во время войны накопило значительный опыт. В ходе боев укрепился, набрался навыков и количественно вырос государственный и партийный аппарат, а также спецслужбы. Война привела к серьезным кадровым изменениям в северокорейской элите. Верхний слой государственного и партийного аппарата по-прежнему составляли ветераны из четырех фракций, участники коммунистического движения с 1920-х или 1930-х гг. Однако на посты среднего уровня в армии и госаппарате в годы войны пришли новые люди. Люди эти были в основном молоды, и их взгляды формировалось уже после 1945 г. под влиянием новой официальной идеологии — сталинского марксизма-ленинизма, смешанного с корейским национализмом. Мировоззрение этих молодых бюрократов и офицеров было сформировано войной, которая привила им дух дисциплины, жертвенности, выполнения приказов любой ценой. Важно, что Ким Ир Сен был единственным человеком, которого молодое поколение северокорейских чиновников знало как национального лидера.

Стоит добавить, что из-за переменчивости военной удачи в годы войны большинство районов страны побывали под контролем обеих сражающихся сторон. Парадоксальным образом это обстоятельство способствовало внутреннему усилению обоих соперничающих режимов. Большинство недовольных могли покинуть Север вместе с толпами беженцев, избавив таким образом власти от потенциального источника проблем. На протяжении 1945–1951 гг. от 10 до 15 % всего населения Северной Кореи покинуло страну, уйдя на Юг[14]. Фактически северокорейская радикальная антикоммунистическая оппозиция изгнала сама себя. Поэтому в 1954 г. Ким Ир Сен (или, что то же самое, северокорейский режим) имел основания чувствовать себя спокойнее, чем в 1948 г.

Логика, которой Ким Ир Сен руководствовался в своем стремлении уничтожить все фракции, кроме свой собственной, была проста: в условиях острого соперничества группировок и непрекращающихся интриг все остальные группировки неизбежно воспринимались Ким Ир Сеном не просто как соперники в борьбе за власть, а как источник потенциальной опасности для собственного политического и даже физического выживания (как известно, в сталинской политической истории низвергнутый с политического Олимпа руководитель редко умирал своей смертью). Немалую роль играли также традиции фракционности, глубоко укоренившиеся в корейской политической культуре. Масла в огонь подливало и то обстоятельство, что две из четырех фракций имели тесные отношения с могущественными соседями и могли рассматриваться как потенциальные или реальные агенты Москвы и Пекина.

К 1955 г. Ким Ир Сен уже расправился с руководством «внутренней группировки» и, скорее всего, раздумывал, что же делать дальше. За спиной как советской, так и яньаньской группировок стояли великие державы, от которых в то время и лично Ким Ир Сен, и его режим чрезвычайно зависели. Это означало, что эти две фракции были гораздо менее уязвимы, чем «внутренняя группировка», которая была уничтожена без особых проблем в 1953–1955 гг. Однако к концу 1955 г. и международная обстановка, и ситуация в самой Корее настолько изменились, что Ким Ир Сен решился бросить вызов влиянию «советских» и «китайских» корейцев.

Советское влияние в Корее к 1955 г. было по-прежнему заметным, но куда менее сильным, чем, скажем, в 1946 г. или в 1950 г. Прошли те времена, когда работники советского посольства регулярно просматривали и редактировали тексты выступлений северокорейских лидеров, советские военные советники санкционировали все назначения на командные посты среднего и высшего уровня[15], а Политбюро ЦК ВКП(б) формально утверждало важнейшие политические решения правительства КНДР[16]. Тем не менее все советское по-прежнему считалось образцовым, советские традиции и институты тщательно копировались во всех сферах северокорейской жизни (факт, который в те времена никто и не собирался скрывать), а самым изучаемым иностранным языком был русский. Огромным влиянием в стране пользовалась русская и советская культура, распространение которой щедро субсидировалось государством. Советские книги, советские фильмы, советские пьесы и советские песни были в КНДР повсюду. В 1955 г. переводы советских книг составили большинство изданий, выпущенных в КНДР. В 1957 г. советские фильмы составили 60 % всего северокорейского кинопроката, в то время как на долю местных картин осталось всего лишь 10 % (остальные 30 % были импортом из других «народных демократий»)[17]. Многие молодые корейцы, в том числе и большинство отпрысков корейской элиты, обучались в советских вузах. Пресса КНДР уделяла огромное внимание жизни Советского Союза. Даже такие специфические события, как годовщины малоизвестных русских писателей и критиков XIX в., считались достойными широкого освещения в северокорейской печати.

Некоторые бывшие советские корейцы, формально находившиеся на северокорейской службе, периодически посещали советское посольство и вели там продолжительные беседы с дипломатами (официальные записи этих бесед широко использовались при подготовке данной работы). Однако было бы преувеличением считать, что посольство систематически использовало подобные контакты для воздействия на северокорейскую внутреннюю ситуацию. По крайней мере, в доступных ныне документах, составленных после 1953 г., почти нет следов таких попыток (о некоторых неоднозначных ситуациях речь пойдет далее). В большинстве случаев, как показывают доступные нам источники, советские дипломаты оставались пассивными слушателями своих корейских собеседников и старались избегать того, чтобы давать какие-либо рекомендации или высказывать собственную оценку ситуации.

В 1950-е гг. в западной и особенно в южнокорейской прессе был чрезвычайно популярен образ советского посольства как некоего теневого правительства Северной Кореи. Западная и сеульская пропаганда часто представляла советских дипломатов в виде бдительных надзирателей и всемогущих кукловодов, которые якобы контролировали все движения пхеньянских властей. Однако из доступных материалов очевидно, что эта картина не соответствует действительности. Нечто подобное действительно имело место на ранних этапах корейской истории, в конце 1940-х гг., но к середине 1950-х гг. ситуация радикально изменилась. Новая политика «невмешательства во внутренние дела братских стран», провозглашенная Хрущёвым, не была просто демагогическим лозунгом. Конечно, это «невмешательство» имело свои, довольно тесные рамки, в чем со временем убедилось население большинства восточноевропейских стран, однако эпоха мелочной опеки и контроля закончилась в Восточной Европе вскоре после смерти Сталина в 1953 г., а в Корее, по-видимому, это произошло еще раньше.

Можно предположить, что осторожная позиция советских дипломатов, их нежелание давать рискованные оценки и принимать ответственные решения отражали не только новую политику советского руководства. Во многом эта острожность была продиктована личной карьерной стратегией сотрудников посольства. Среди дипломатов в те времена было мало специалистов по Корее, которые начали появляться в посольстве только в конце 1950-х гг., причем поначалу на невысоких должностях. Мало кто из работавших в Пхеньяне в середине 1950-х гг. дипломатов был участником освобождения Кореи в 1945 г. или работал в советских учреждениях в 1945–1948 гг., то есть в период, когда шло формирование государственных институтов КНДР. В конце 1950-х гг. большинство посольского персонала составляли люди, которые не имели ни достаточных специальных знаний, ни особого личного интереса к Северной Корее.

Создается впечатление, что середина и конец 1950-х гг. были не лучшими временами для советского посольства. До 1953 г. Корея рассматривалась Москвой как стратегически важный регион, в котором развертывалось открытое противостояние с главным геополитическим противником СССР. В те времена посольство и иные советские учреждения комплектовались чиновниками сталинского закала: квалифицированными, жесткими (или даже жестокими), невероятно работоспособными, готовыми как принимать решения, так и нести за них ответственность. Наиболее известными представителями этой когорты являлись Т. Ф. Штыков, А. М. Игнатьев, Г. Ф. Шабшин и Г. И. Тункин. Большинство из этих людей покинуло Корею во время или сразу после Корейской войны, и на смену им пришли специалисты куда меньшего калибра. В начале 1960-х гг. ситуация стала опять улучшаться, и не последнюю роль в этом сыграл приток специалистов-корееведов, которые хорошо владели корейским языком и были заинтересованы в своей работе. Для этих людей — как карьерных дипломатов, так и сотрудников академических учреждений — Корея была объектом профессионального интереса, более того — важной частью их жизни, и это во многом скрашивало для них монотонность повседневной жизни посольства. В 1970-х и 1980-х гг. посольство в КНДР отличалось от других советских дипломатических миссий именно присутствием там большого количества специалистов-страноведов. Однако в этой книге речь идет о периоде 1953–1960 гг., когда посольство переживало не лучшие времена.

Отношение к Северной Корее в то время наглядно отражалось в шутках, весьма популярных среди советских дипломатов 1950-х гг. Посольские остряки насмешливо называли КНДР «кндырой», а другая же шутка была еще откровенней: «Курица не птица, Пхеньян не заграница». Понятно, что остряки подразумевали не географическую или политическую близость Кореи и СССР, а отсутствие настоящего «заграничного» лоска и перспектив карьерного роста.

Для большинства советских дипломатов Пхеньян 1950-х гг. был просто очередным местом службы, причем далеко не самым престижным. С точки зрения карьерного роста, для советских дипломатов наиболее рациональной стратегией было избегать таких действий, которые могли бы поставить под угрозу перспективы их продвижения по службе и в идеале перевода в более престижное место.

Жизнь дипломатов в Северной Корее действительно была скучной и не слишком выгодной (по крайней мере, по сравнению с другими столицами). После налетов американской авиации в 1951–1953 гг. Пхеньян был практически уничтожен и представлял собой груды развалин. Экономическая ситуация оставляла желать лучшего: если у дипломатов и была валюта, они все равно не могли приобрести высококачественные товары, которых просто не было в пхеньянских магазинах. Действовавший внутри посольства магазин Востокинторга не отличался разнообразием товаров: так, когда в этот магазин «завезли» дамские чулки, для женского персонала посольства и член семей дипломатов в магазине была установлена норма «две пары в одни руки» (советник Лазарев тем не менее, воспользовавшись служебным положением, приобрел 12 пар — факт, который вызвал немалые пересуды в сов. колонии)[18]. Наверное, нашим читателям (кроме самых молодых) нет нужды объяснять, какое значение в СССР имел доступ к иностранной валюте и западным потребительским товарам. Многие дипломаты надеялись, что им со временем удастся покинуть столь унылое и скудное место, в котором они оказались по капризу судьбы и Управления кадров.

Конечно, и в те времена в посольстве работали также добросовестные, трудолюбивые и настойчивые дипломаты, которые стремились анализировать корейскую ситуацию и влиять на нее в интересах СССР (в этой связи можно упомянуть имена В. И. Пелишенко и особенно Е. Л. Титоренко, в несколько более поздние времена — В. П. Ткаченко), но в целом у советских чиновников были серьезные основания для того, чтобы проявлять острожность и, следовательно, оставаться пассивными. В конце концов каждому чиновнику хорошо известно, что шанс получить наказание за бездействие обычно меньше, чем риск нарваться на неприятности из-за неправильного действия.

Свой отпечаток на ситуацию в посольстве, равно как и на советско-корейские отношения в целом, накладывали также те стремительные и непредсказуемые перемены, которые происходили тогда в политике и в официальной идеологии Москвы. Сохранявшаяся в Кремле политическая нестабильность делала опасно неопределенной границу между «политически правильным» и «политически ошибочным», так что у советских дипломатов были все основания бояться, что те или иные действия, допустимые и даже похвальные сегодня, со временем могут быть расценены как неадекватные, неправильные, даже «преступные» (в конце концов со времен сталинского разгрома МИДа в 1936–1938 гг. тогда прошло всего лишь два десятилетия). Эти опасения были оправданы и понятны, но, без сомнения, они негативно влияли на поведение советских дипломатов и порою не давали им реагировать на быстро меняющуюся ситуацию в Корее.

В то же время можно предположить, что, с точки зрения СССР, ситуация в Северной Корее не вызывала тогда особенной тревоги — по крайней мере, по сравнению с бурлящей Восточной Европой, где в середине 1950-х гг. стали все отчетливее проявляться антисоветские тенденции и общая нестабильность. В Польше, Венгрии и отчасти в Восточной Германии Советский Союз воспринимался как очередное историческое воплощение традиционного противника — России. Это неизбежно вело к националистическому брожению, которое усилилось, когда народ чувствовал неуверенность самих властей. Другие социалистические страны Восточной Европы тоже проявляли недовольство правящими режимами, и советские представители при местных правительствах никогда не переоценивали популярность и стабильность установленных Москвой режимов. В Северной Корее ситуация была иной. Местный национализм, весьма сильный, был традиционно направлен в основном против японцев, а внутренняя антикоммунистическая оппозиция была крайне слабой и не воспринималась как потенциальный источник проблем.

Конечно, помимо народного недовольства существовала еще одна потенциальная опасность для советских позиций в социалистических странах — «национальный коммунизм» югославского, титовского толка, и в настоящее время мы осознаем, что в КНДР подобная опасность была вполне реальной. По сути, именно такой сценарий там и осуществился со временем: Северная Корея, сохранив верность основным принципам советского социализма в его ортодоксальной сталинской версии, тем не менее вышла из-под советского влияния и стала проводить независимую (по сути — националистическую) политику, которая во многих случаях противоречила советским интересам. Однако в 1953–1955 гг. не было никаких оснований ожидать, что Ким Ир Сен станет «корейским Тито». Северная Корея, только что пережившая разрушительную войну, казалась слишком зависимой от советской помощи. Положение самого Ким Ир Сена — изначально достаточно малоизвестного и второстепенного лидера, выбранного советской военной администрацией, казалось бы, также должно было исключать любые «антисоветские» поползновения с его стороны. Сегодня мы знаем, что этот расчет оказался ошибочным, но тогда подобная логика выглядела вполне убедительной.

Не следует забывать, что в те времена Северная Корея являлась одной из беднейших стран всего социалистического содружества. Основной причиной были гигантские разрушения, причиненные Корейской войной. В 1953 г. валовой национальный продукт КНДР составлял менее половины от уровня предвоенного 1949 г. В беседах с дипломатами северокорейские руководители признавали, что значительная часть населения систематически недоедает (в мае 1952 г., например, Пак Хон-ён заметил, что 27 % крестьян в стране голодают)[19]. Американские бомбардировки привели к тому, что не только в Пхеньяне, но и в большинстве городов страны не осталось ни одного неповрежденного строения, а подавляющее большинство горожан жило в землянках и подземных укрытиях[20]. Свирепствовали болезни, так как в условиях военного времени и серьезнейшей нехватки медицинского персонала только военнослужащие подлежали госпитализации. Острой проблемой стал туберкулез: в конце войны северокорейский врач сообщил венгерскому дипломату, что даже в армии потери от туберкулеза в последние полгода войны превысили потери от собственно боевых действий[21].

Острой проблемой оставалась нехватка квалифицированного персонала, в первую очередь — научно-технического. До 1945 г. японские колониальные власти из политических соображений не поощряли развитие высшего образования в Корее, а те немногие корейцы, которые такое образование имели, в большинстве своем происходили из обеспеченных слоев населения и в 1945–1951 гг. ушли в Южную Корею. В апреле 1950 г. северокорейский министр иностранных дел сказал венгерскому дипломату, что в стране нет ни одного инженера-строителя и всего двое инженеров-железнодорожников[22]. Несмотря на немалые усилия по подготовке специалистов и в КНДР, и за ее пределами, главным образом в Советском Союзе, кадровая проблема сохраняла свою остроту на протяжении всего описываемого нами периода (как мы увидим, в конце 1950-х гг. политика Пхеньяна привела к дополнительным осложнениям в этом вопросе).

После 1953 г., года смерти Сталина, новая обстановка, складывавшаяся в Советском Союзе, привела к радикальным изменениям политического ландшафта во всем социалистическом лагере. Политическая система большинства социалистических стран (за исключением Китая, Северного Вьетнама и Югославии) с самого момента их возникновения была устроена таким образом, что на ней неизбежно сказывались крупные внутриполитические перемены в Москве. Разумеется, хрущевская политика десталинизации не могла не затронуть социалистический лагерь.

Реформы в СССР начались почти сразу же после смерти Сталина, но в первые 2–3 года темп перемен был достаточно медленным, поскольку Хрущёв был вынужден учитывать возможную оппозицию со стороны своих соперников, да и, вероятно, сам еще не был полностью уверен в правильности выбранного курса. Поэтому в 1953–1955 гг. можно было недооценить важность этого процесса — особенно если наблюдать за ним из восточноевропейских столиц. Однако через пару лет стало ясно, что у Хрущёва и его сподвижников намерения самые серьёзные и что он действительно собирается радикально обновить советский социализм. Были прекращены массовые репрессии, опустели лагеря политзаключенных, ослаблена цензура, расширились контакты с внешним миром, появились некоторые возможности для независимой неполитической общественной деятельности. Советское руководство отказалось от наиболее сомнительных элементов сталинского идеологического наследия, в том числе и пресловутой концепции «постоянного обострения классовой борьбы в социалистическом обществе», которая долгое время служила теоретическим обоснованием массовых репрессий.

Однако особое внимание в социалистическом лагере вызывала провозглашенная Хрущёвым новая модель отношений СССР с «братскими социалистическими странами», а также новая концепция руководства. Новая модель предусматривала отказ от мелочной опеки, отзыв большинства советских советников, которые выступали в роли контролеров и надсмотрщиков, а также расформирование созданных при Сталине совместных компаний, которые к тому времени воспринимались в Восточной Европе как инструмент советской экономической эксплуатации. Все эти мероприятия и руководство, и население «братских стран» только приветствовало.

Отношение к новой модели руководства было более сложным. «Культ личности» (этот не слишком точный эвфемизм был придуман как раз в то время), чрезмерное восхваление и обожествление всемогущего, всезнающего вождя были осуждены официально, и новым идеалом было провозглашено «коллективное руководство». Политическая структура коммунистического государства в послесталинскую эпоху оставалась авторитарной, но богоподобный и всемогущий Вождь на вершине управленческой пирамиды был заменен (по крайней мере, теоретически) властью Политбюро или другого подобного коллективного органа. Понятно, что подобные перемены не вызывали восторга в большинстве социалистических государств, руководители которых до 1953 г. последовательно копировали советскую модель, превращая себя в «маленьких Сталиных».

Это относилось к КНДР, где культ личности Ким Ир Сена начал формироваться на очень ранней стадии. Например, основанный в 1946 г. в Пхеньяне университет, первое высшее учебное заведение Северной Кореи, было названо в честь будущего Великого Вождя. Балаш Шалонтай отмечает в этой связи, что в Венгрии, например, университет в честь местного лидера впервые назвали только в 1951 г., причем Университет имени Ракоши располагался в одном из провинциальных городов и не имел особого значения. Уже с 1946–1947 гг. во время официальных мероприятий в КНДР наряду с портретами Сталина, Ленина и Маркса вывешивались портреты Ким Ир Сена, причем с его портретами не соседствовали изображения других высших руководителей КНДР. В отличие от Вьетнама, Китая и большинства стран Восточной Европы, в Северной Корее даже на ранних этапах ее истории не существовало традиции вывешивать портреты группы высших руководителей[23]. Наконец, первая статуя Ким Ир Сена появилась в КНДР в декабре 1949 г. — и это при том, что памятников Сталину, как ни парадоксально в КНДР не было. В отличие от большинства социалистических стран в КНДР культ Ким Ир Сена не сопровождался культами малых вождей, его «верных соратников»[24]. С учетом этих обстоятельств понятно, что призывы к «искоренению культа личности» восторга у Ким Ир Сена не вызывали.

В Пхеньяне немалое беспокойство вызывала и другая составляющая новой советской идеологии — так называемая теория «мирного сосуществования», которая утверждала, что в новых условиях появляются возможности для того, чтобы избегать крупных военных столкновений между социалистическими и капиталистическими странами. До этого, несмотря на все шумные кампании под знаком «борьбы за мир», которые были столь характерны для последних лет правления Сталина, войны между капитализмом и социализмом официально считались неизбежными и даже отчасти полезными для окончательной победы коммунизма. Согласно доктрине «мирного сосуществования» полная победа социализма могла быть одержана посредством мирного соревнования с капитализмом, что, правда, не исключало ограниченных военных конфликтов в тех регионах, которые казались стратегически не столь важными. В конце 1950-х гг. Хрущёв искренне надеялся «догнать и перегнать» развитые капиталистические страны в экономическом соревновании. В те годы советская экономика развивалась весьма динамично, так что эти надежды выглядели вполне обоснованными.

Власти большинства социалистических стран в принципе не возражали против перехода к мирным формам соревнования с «мировым империализмом». Однако для Северной Кореи, которая находилась в состоянии жестокой конфронтации с Югом, эта теория выглядела опасной попыткой потакания «американским империалистам», поиском компромисса с врагом. В середине 1950-х гг. Пхеньян вряд ли планировал новое нападение на Юг, но высокий уровень военных расходов свидетельствовал о том, что такая возможность не исключалось в будущем. Кроме того, в Пхеньяне не могли исключать и вероятность атаки со стороны Юга — ведь режим Ли Сын-мана даже формально не признавал права КНДР на существование. В этой ситуации в Пхеньяне опасались того, что утверждение принципов «мирного сосуществования» в качестве части официальной коммунистической доктрины снизит шансы на то, что Советский Союз окажет КНДР прямую поддержку в случае нового военного столкновения с Югом и его американскими покровителями. Таким образом, теория «мирного сосуществования», вполне разумная по своей сути, была истолкована в Пхеньяне как возможное «теоретическое обоснование» предательства интересов младшего партнера во имя сохранения лучших отношений с США и прочими «империалистическими государствами».

Какими бы неопределенными и противоречивыми ни были бы идеалы, провозглашаемые хрущевской Москвой, они представляли угрозу для лидеров старого закала. «Маленькие Сталины» Восточной Европы оказались перед рискованным выбором. Они могли либо попытаться приспособиться к новым веяниям и провести свою собственную десталинизацию, либо же, наоборот, дистанцироваться от Москвы и сохранить верность старому сталинскому курсу. Обе стратегии были весьма опасны. В том случае, если руководство той или иной восточноевропейской социалистической страны официально одобряло новую линию Москвы и поддерживало критику сталинизма, ее руководителям было бы трудно объяснить свои собственные слова и действия, предпринятые в те, еще недавние времена, когда их страна послушно следовала сталинским курсом. Подобная ситуация создавала благоприятные условия для оппозиционных выступлений. Во многих социалистических странах партийная оппозиция, которую поддержали как недовольные из числа номенклатуры, так и более широкие слои населения, не преминула использовать эту возможность и отстранила от власти представителей старой гвардии. Именно такой поворот приняли события в Польше и Венгрии, отчасти — в Болгарии. Не менее рискованным представлялся и отход от СССР, поскольку советская экономическая, политическая и военная поддержка была важным условием выживания большинства коммунистических режимов. К тому же в создавшихся условиях никто не мог определить рамки дозволенного Москвой и предсказать, как советское руководство отреагирует на нестандартное поведение.

Наконец, политическую ситуацию осложнял и острейший продовольственный кризис, который поразил КНДР в начале 1955 г. Уже в январе 1955 г. правительство КНДР обратилось к СССР и КНР с просьбой о предоставлении продовольственной помощи и приняло решение о сокращении норм выдачи зерна по карточкам. Говоря о причинах неурожая, председатель корейского Госплана Пак Чхан-ок сказал советскому послу: «Фактический урожай в 1954 г. был не 2,9 млн тонн, как ожидалось, а 2,6–2,7 млн тонн. Однако крестьяне облагались натуральным налогом из предполагавшегося урожая 2,9 млн тонн. Размер натурального налога фактически составил 30–32 % урожая вместо предусмотренного законом 25–27 %. Поэтому крестьяне неохотно продавали хлеб государству сверх сданного ими натурального налога […] недостаток продовольствия объясняется также необходимостью увеличить помощь зерном крестьянам-беднякам, объединившимся в сельскохозяйственные производственные кооперативы»[25].

Специальным постановлением от 5 декабря 1954 г. Кабинет министров КНДР запретил свободную торговлю рисом на рынках. Нарушителей этого запрета привлекали к ответственности[26]. К весне 1955 г. рис практически исчез из продажи и в государственных магазинах, и на рынках. Рабочие и служащие государственных предприятий получали рис по карточкам, хотя и по пониженным нормам, но в деревнях и небольших городах положение стало критическим. На протяжении полутора месяцев с начала апреля и до середины мая в венгерскую больницу в Саривоне поступило более 20 человек с диагнозом «крайнее истощение». В документах иностранных посольств говорится о том, как крестьяне весной 1955 г. отправлялись в горы на поиски съедобных трав, кореньев и даже коры деревьев. По данным венгерского посольства, в пров. Сев. Хамгён появились беженцы, которые уходили из охваченных голодом уездов. Бывали случаи, когда эти люди теряли сознание и умирали на обочине. Осенью 1954 г. килограмм риса в частной торговле стоил 40–50 вон, а к концу весны 1955 г. его цена возросла до 400 вон, то есть примерно в десять раз[27]. Именно голод вынудил Ким Ир Сена отложить его поездку в СССР, которая была первоначально намечена на начало весны 1955 г.[28]

В июле министр иностранных дел КНДР Нам Ир, знакомя нового советского посла с ситуацией в КНДР, заявил: «Вследствие неурожая в ряде провинций в прошлом году значительное количество населения КНДР нынче голодало». К осени 1955 г. ситуация нормализовалась, хотя жизнь корейской деревни оставалась очень бедной. Немалую роль в этом сыграла экстренная продовольственная помощь, предоставленная КНДР Китаем и Советским Союзом.

Характерно, что все эти признания и просьбы о помощи звучали в основном за закрытыми дверями, в то время как официально власти не признавали самого факта голода. Правда, 26 апреля 1955 г. в «Нодон синмун» была напечатана статья о продовольственных проблемах, вина за которые возлагалась на якобы расточительное поведение потребителей, которые неэкономно расходовали продовольствие. Однако кому-то из руководства даже такая острожная и, в общем, лживая формулировка показалась слишком радикальной, так что номер со спорной статьёй был изъят из распространения всего лишь через час после того, как был напечатан[29]. Официально считалось, что никаких проблем с продовольствием в КНДР не существует. Не исключено, что причина такой скрытности — вообще-то, вполне характерной для сталинистских режимов — была связана и с тем обстоятельством, что излишняя откровенность могла быть использована недовольными для критики руководства и лично Ким Ир Сена.

2. 1955: СОВЕТСКАЯ ФРАКЦИЯ ПОД УДАРОМ

Первая попытка руководства Северной Кореи отреагировать на новую, отчасти непонятную и потенциально опасную международную обстановку относится к концу 1955 г. До этого Ким Ир Сен и его окружение, в общем, игнорировали начавшуюся в Советском Союзе кампанию по десталинизации. Первые признаки пхеньянской реакции появились к концу 1955 г., и эти мероприятия Пхеньяна не сулили ничего хорошего ни тем, кто надеялся на либерализацию режима, ни тем, кто хотел просто следовать советской линии, какой бы эта линия не была. События осени 1955 г. и зимы 1955–1956 гг. стали первым признаком того, что Северная Корея намерена отдалиться от своего главного покровителя, Советского Союза.

Первым проявлением данной тенденции стала короткая, но интенсивная кампания, которую Ким Ир Сен и его соратники провели против ряда заметных членов советской группировки. Конечно, советская группировка вряд ли рассматривалась Ким Ир Сеном как единственный источник опасности. В северокорейской политической жизни в условиях постоянного ожесточенного соперничества фракций источником проблем могла стать любая группировка, и Ким Ир Сен это хорошо понимал. Снятие Пак Ир-у с поста и атаки на Чхве Чхан-ика в начале 1955 г. продемонстрировали, что Ким Ир Сен не особо доверял и «китайским корейцам». Однако ситуация, сложившаяся к 1955 г., означала, что наибольшую политическую опасность для Ким Ир Сена представляли именно «советские корейцы».

Как и в других социалистических странах, политическая и социальная структура в КНДР изначально строилась по советскому образцу, и культ личности Ким Ир Сена копировал культ личности Сталина. Поэтому любое принижение авторитета Сталина представляло собой смертельную опасность для престижа самого Ким

Ир Сена. У него были веские причины бояться того, что соперники используют явные аналогии со Сталиным, чтобы обвинить Ким Ир Сена в создании и насаждении собственного культа личности. Последующие события в Корее и в других социалистических странах показали, что эти страхи были вполне обоснованными.

После Корейской войны на ключевых постах в Трудовой партии Кореи и в государственном аппарате КНДР находилось приблизительно 150–170 советских корейцев. В первые годы существования КНДР они опирались на поддержку советских военных учреждений, но к 1955 г. их позиции несколько ослабели — в основном вследствие постепенного возвышения бывших партизан и других лиц, поддерживавших Ким Ир Сена. Ким Ир Сен и его «ближний круг» никогда не чувствовали особой симпатии по отношению к советским корейцам, но именно продолжавшаяся в СССР десталинизация сделала последних особенно опасными в их глазах. В силу своих тесных контактов с Советским Союзом советская фракция легко подпадала под влияние «советского духа» и в силу этого могла служить проводником опасных для режима хрущевских нововведений. К тому времени стало ясно, что Хрущёв планирует и осуществляет весьма радикальные реформы, стал очевидным разрыв со сталинскими традициями, происходивший в СССР. Мы можем предположить, что в этих новых условиях Ким Ир Сен решил, что не может позволить себе и дальше делать вид, что в «братских социалистических странах» не происходит ничего серьезного. При этом ему казалось наиболее вероятным, что именно советские корейцы подхватят идеи либеральных реформ, начнут критику «культа личности» и проповедь «коллективного руководства» или создадут иные проблемы.

К концу 1955 г. стало ясно, что Ким Ир Сен, систематически укреплявший свою власть и поэтапно устранявший все потенциальные угрозы своему политическому влиянию, готовит атаку на советскую фракцию. На этом этапе нельзя с уверенностью сказать, стремился ли он к ее полному разгрому или же только хотел ограничить ее политическое влияние и преподать урок всем потенциальным нарушителям спокойствия (последнее представляется нам более вероятным).

Та стратегическая линия, которую руководство Северной Кореи стало проводить с середины 1950-х гг., была не только вынужденным ответом на десталинизацию в СССР, но и логическим развитием прежней политики Ким Ир Сена и его окружения. Ким Ир Сен был не только умелым манипулятором, ловко игравшим на противоречиях своих соперников и покровителей. При всех своих личных амбициях и немалом властолюбии, Ким Ир Сен был искренним националистом, который по своей воле большую часть жизни провел, сражаясь за независимость Кореи в тяжелейших условиях. В самом конце своей долгой жизни, когда классический коммунизм уже решительно вышел из моды, Ким Ир Сен называл себя «националистом» открыто и с гордостью. Вряд ли это признание Вождя стало откровением для тех, кто хорошо знаком с корейской и шире с восточноазиатской историей последнего столетия. В данном отношении Ким не слишком отличался от Мао Цзэдуна, Хошимина, Пол Пота и других «крестьянско-коммунистических» революционеров, деятельность которых сыграла такую большую роль в истории Восточной Азии XX в. Для многих, если не для большинства коммунистов Восточной Азии, марксизм-ленинизм был в первую очередь эффективной антиимпериалистической доктриной, теорией борьбы скорее за национальное, чем за социальное освобождение, за национальное, а не за социальное равенство. Для революционеров стран Восточной Азии первой половины XX в. национализм вполне органично сочетался с коммунизмом. Ким Ир Сен не был исключением.

Вероятно, что Ким Ир Сен, будучи националистом, воспринимал любое иностранное влияние как губительное или, по меньшей мере, нежелательное. Конечно, он был готов сотрудничать с СССР (или, точнее, позволял советским представителям использовать себя) постольку, поскольку это сотрудничество помогало ему достигнуть власти или же поскольку оно служило интересам Кореи в его собственной интерпретации. Однако идеалом Ким Ир Сена было сильное и не зависящее от зарубежных спонсоров северокорейское государство.

С 1945 г. Ким Ир Сену приходилось терпеть советское присутствие, порою принимавшее достаточно назойливые формы, но к середине 1950-х гг., когда его внутриполитические позиции укрепились, он решил, что пришла пора изменить курс и отдалиться от своих былых покровителей. Перемены в СССР не только сделали этот пересмотр политической стратегии необходимым, но также и создали условия для его практической реализации.

На протяжении всей своей долгой политической карьеры Ким Ир Сен показал себя блестящим мастером политической тактики. Он часто использовал один и тот же (неизменно успешный) прием: определив, кто из его врагов в данный момент представляет собой наибольшую угрозу, он создавал вокруг себя широкую коалицию, направленную против намеченной жертвы. Таким образом, Ким Ир Сен позволял менее опасным врагам уничтожить врагов более опасных. Ярким примером использования этой тактики был разгром внутренней фракции в 1953–1955 гг. Обвинения в шпионаже и вредительстве, предъявленные тогда бывшим коммунистам-подпольщикам, ветеранам коммунистического движения, отличались крайней неправдоподобностью и даже абсурдностью. Однако эти обвинения были с энтузиазмом поддержаны членами остальных фракций, которые воспринимали выходцев с Юга как потенциальных конкурентов или просто надеялись расширить свое влияние после устранения с ключевых постов многочисленных партработников-южан. Планируя атаку на советских корейцев, Ким Ир Сен опирался не только на преданных ему бывших партизан, которые без его поддержки не имели бы никаких политических перспектив. Немалую роль в короткой кампании против советских корейцев сыграли и представители яньаньской фракции, активно выступившие против своих соперников из числа бывших советских корейцев.

Взаимные подозрения и острое соперничество всегда отравляли отношения между советскими и китайскими корейцами. Лидеры яньаньской фракции, наиболее важным из которых в то время был Чхве Чхан-ик, использовали любую возможность для того, чтобы настроить Ким Ир Сена против советской группировки. Советские корейцы, в свою очередь, пытались убедить Ким Ир Сена в некомпетентности или ненадежности членов яньаньской фракции. Например, в конце 1955 г. в ходе продолжительной беседы с Ким Ир Сеном Пак Чхан-ок, фактический глава советской фракции, активно критиковал действия «китайских корейцев»[30].

Macao Оконоги в своей статье (одной из немногих академических публикаций, в которых затрагивается кампания 1955 г. против советских корейцев) предлагает свое объяснение причин конфликта. Он полагает, что расширение политической самостоятельности Северной Кореи, в результате которого Ким Ир Сен и его окружение надеялись усилить свою власть, было связано с развернувшейся в то время в руководстве КНДР дискуссии о новой экономической стратегии. В 1954 г. и 1955 г. Ким Ир Сен поддерживал политику приоритетного развития тяжелой промышленности в ущерб производству предметов массового потребления, занимая таким образом классическую сталинистскую позицию. Эта политика основывалась на вполне понятной логике: собственная тяжелая промышленность стала бы залогом политической самостоятельности страны и создала бы основу для противостояния иностранному (на практике — советскому) влиянию. Альтернативой классическому сталинизму с его культом угольных шахт и металлургических комбинатов служил подход, при котором большее внимание уделялось бы развитию производства товаров народного потребления. Именно этот подход стал пользоваться все большей популярностью в Советском Союзе после смерти Сталина. В КНДР в поддержку такого подхода выступал лидер советской группировки Пак Чхан-ок, который в то время являлся председателем северокорейского Госплана и, следовательно, главным экономическим стратегом КНДР[31]. По мнению Macao Оконоги, атака на советскую фракцию была во многом отражением споров об экономической стратегии.

Конечно, наблюдения Macao Оконоги представляют для нас немалый интерес. Как мы увидим далее, вопрос о приоритетах в экономическом развитии действительно был политически важным и весьма дискуссионным. Однако показательно, что известные нам советские материалы уделяют очень мало внимания спорам об экономической политике. Кажется, что эти разногласия не воспринимались в посольстве серьезно и остались почти незамеченными. Кроме того, кампания против советских корейцев началась только в конце 1955 г., в то время как споры об экономической стратегии в основном развертывались в 1954 г. Таким образом, именно события в СССР и необходимость ограничить влияние этих событий на северокорейскую внутреннюю политику послужили толчком к кампании против советской фракции.

Представляется вероятным, что решение Ким Ир Сена начать эту кампанию было также спровоцировано относительно малозначительным событием — сопротивлением, которое партработники из числа советских корейцев оказали планирующемуся повышению Чхве Ён-гона, бывшего маньчжурского партизана и одного из самых преданных помощников Ким Ир Сена. Разумеется, кампания против советской группировки как таковая не была результатом этого относительно незначительного бюрократического конфликта, а была частью продуманной стратегии Ким Ир Сена и его окружения, однако ситуация с Чхве Ён-гоном вполне могла стать поводом к развязыванию кампании. По крайней мере, некоторые наблюдатели-современники связывали начало кампании против советских корейцев именно со спорами вокруг введения Чхве Ён-гона в состав Политбюро.

Как позднее рассказывал советскому дипломату Пак Ён-бин («Пак Ен Бин» в документах тех лет), Ким Ир Сен впервые порекомендовал ввести Чхве Ён-гона в состав Политического Совета (официальное название Политбюро ТПК до апреля 1956 г.) «перед Апрельским (1955) пленумом», то есть в конце зимы или в начале весны 1955 г. Это предложение тогда вызвало серьезное противодействие со стороны советской группировки. Тем не менее в ходе Апрельского (1955) пленума Ким Ир Сену все-таки удалось ввести Чхве Ён-гона состав Политсовета. В сентябре 1955 г. он поднял вопрос о дальнейшем продвижении Чхве Ён-гона и намекнул на его возможное назначение премьер-министром (вместо самого Ким Ир Сена, который тогда являлся одновременно главой и партии, и правительства), но снова столкнулся с сопротивлением таких советских корейцев, как Пак Чхон-ок, Пак Ён-бин[32] и Пак Чжон-э[33].

Для нас сейчас очевидно, что Ким Ир Сен настаивал на введении Чхве Ён-гона в состав Политбюро потому, что такое решение усилило бы позиции бывших маньчжурских партизан, в руки которых постепенно переходила вся полнота власти в стране. Однако на пути к возвышению Чхве Ён-гона имелось одно серьезное, хотя и чисто формальное препятствие. Официально считалось, что Чхве Ён-гон вообще никогда не состоял в Трудовой партии Кореи, не говоря уже о ее Центральном Комитете. С 1946 г. он был лидером Демократической партии, одной из двух «непролетарских партий», которые формально существовали в КНДР.

Демократическая партия была основана известным правым националистом Чо Ман-сиком в ноябре 1945 г. В течение некоторого времени Демократическая партия являлась реальной политической силой, которая по многим вопросам даже осмеливалась противостоять советской военной администрации и ее протеже — местным коммунистам. Этот недолгий период независимости партии закончился в январе 1946 г., когда Чо Ман-сик вступил в прямой конфликт с советскими властями, резко выразив несогласие с обсуждавшимися тогда планами установления формальной опеки над Кореей. Этот конфликт с советской военной администрацией завершился арестом Чо Ман-сика. После этого Демократическая партия была подвергнута чисткам, но сохранилась в качестве особой политической структуры. Это было сделано для того, чтобы сохранить видимость широкого Единого фронта, а также, чтобы держать под контролем значительное число потенциально враждебных элементов, которые тяготели к якобы «некоммунистической», но официально разрешенной партии. Чхве Ён-гон, бывший маньчжурский партизан-коммунист, в свои школьные годы был учеником Чо Ман-сика и в ноябре 1945 г. по настоянию властей был назначен заместителем Чо Ман-сика в Демократической партии. После ареста Чо Ман-сика Чхве Ён-гон автоматически стал новым руководителем партии. В этом качестве, как лидер «дружественной партии», он играл важную роль в формально-ритуальной части северокорейской политики и даже официально занимал должность командующего северокорейскими вооруженными силами в начале Корейской войны. Однако в отличие от Ким Таль-хёна, руководителя другой «дружественной партии» Чхондогё-чхонудан, Чхве Ён-гон обладал и вполне реальным политическим влиянием. Будучи партизаном-коммунистом с маньчжурским стажем, старым и испытанным соратником Ким Ир Сена, он являлся одним из самых видных представителей партизанской фракции в руководстве ТПК (и это при том, что формально он не входил ни в это руководство, ни в партию вообще).

К середине 1950-х гг. Демократическая партия выполнила свою отвлекающую роль и, по сути, прекратила свое существование в виде политической партии. Численность ее быстро уменьшалась, чему сознательно способствовало и ее собственное руководство[34]. В новой ситуации не было необходимости держать политика Чхве Ён-гона в такой, в общем-то, малозначительной организации.

Понятно, что с самого начала Чхве Ён-гон был «агентом влияния» ТПК в Демократической партии, и его главной задачей было не допускать превращения Демократической партии в независимую политическую силу. Вопрос о том, был ли Чхве Ён-гон одновременно и членом ТПК, остается открытым. Некоторые документы позволяют предполагать, что Чхве Ён-гон даже формально, хотя и негласно, считался членом ТПК в те времена, когда он был главой Демократической партии. Например, в одном из документов советского посольства, составленном в мае 1956 г., содержится достаточно недвусмысленнное заявление на этот счет: «Посольству известно, что, будучи председателем ЦК Демократической партии, Цой Ен Ген (Чхве Ён-гон. — А. Л.) являлся членом Трудовой партии Кореи»[35]. Другим подтверждением этого предположения может служить разговор, который состоялся в ноябре 1957 г., когда сотрудник советского посольства встретился с Нам Он Еном (Нам Семен Тимофеевич), одним из руководителей северокорейской разведки. Он сообщил о начинающейся реорганизации своего ведомства, причем из беседы выяснилось, что на тот момент главой одной из северокорейских разведывательных служб был Тен Сон Он, который официально считался заместителем председателя ЦК Демократической партии Северной Кореи. На недоуменный вопрос советского дипломата Нам Он Ен ответил: «[Тен Сон Он] был раньше заместителем Цой Ен Гена в Демократической партии, но сейчас он там фактически не работает, да и не имеет ничего общего с Демократической партией, т. к. он старый коммунист и так же, как и Цой Ен Ген был в Демократической партии по заданию ЦК Трудовой партии Кореи»[36].

Даже если Чхве Ён-гон не был членом ТПК в строгом смысле, то есть не имел партбилета и не значился в соответствующих списках, его принадлежность к ТПК была вопросом чисто техническим. Если уж советские дипломаты не имели сомнений по поводу фактической принадлежности Чхве Ён-гона к Трудовой партии, то маловероятно, чтобы высокопоставленные партработники из числа советских корейцев оставались в неведении относительно его истинной роли. Однако формальное членство Чхве Ён-гона в Демократической партии давало им великолепный повод для того, чтобы выступить против его введения в состав Политсовета (Политбюро) ЦК ТПК — и они использовали этот повод с максимальной эффективностью. Вопрос о партийности Чхве Ён-гона часто упоминался в тех дискуссиях, что развертывались за закрытыми дверями пхеньянских партийных кабинетов в 1955–1956 гг.

Кроме этого, советские корейцы утверждали, что Чхве Ён-гон не справится с новым назначением из-за своего недостаточного образования, указывали на проблемы, которые в прошлом возникали из-за его «слабой работы»[37]. С полной уверенностью согласиться с этими обвинениями или опровергнуть их сейчас невозможно, однако следует напомнить, что среди бывших партизан Чхве Ён-гон был едва ли не самым образованным человеком. Так что, скорее всего, дело было вовсе не в личных недостатках Чхве Ён-гона, а в его политической позиции.

Решительное противодействие продвижению Чхве Ён-гона отражало главную проблему северокорейской политики того времени — постоянные конфликты фракций. Чхве Ён-гона рассматривали как давнего противника советской группировки — и, скорее всего, не без оснований. Еще в 1954 г. Чхве Ён-гон, действуя совместно с лидером яньаньской фракции Чхве Чхан-иком, попытался добиться удаления нескольких заметных советских корейцев с их постов (по крайней мере, в этом его тогда подозревали сами руководители советской группировки)[38]. Понятно, что советские корейцы не слишком стремились увидеть на одном из высших государственных постов человека, считавшегося их недоброжелателем. С точки же зрения Ким Ир Сена, попытка воспрепятствовать повышению Чхве Ён-гона была направлена на ослабление позиций бывших партизан и поэтому была сродни открытому вызову его собственной власти.

Однако, как уже отмечалось, главной политической проблемой для Ким Ир Сена была угроза, исходящая от десталинизации, которая развертывалась в Москве. Многие действия партработников из числа советских корейцев в середине 1950-х гг. только усиливали подозрения Ким Ир Сена, который опасался, что советские корейцы послужат каналом распространения новых московских веяний в Северной Корее. Из документов посольства видно, что многие из них начали в 1955 г. открытое обсуждение вопросов, связанных с культом личности. Некоторые даже настаивали на том, что кампанию по борьбе с «культом личности» следует развернуть и в КНДР. Многие советские корейцы принимали официальные лозунги за чистую монету, но иногда мотивы их деятельности были не столь альтруистическими, так как некоторые надеялись извлечь выгоду из этих новых условий. Тем не менее и идеалисты, и оппортунисты поддались новым веяниям, идущим из Москвы, новой атмосфере надежды и ожидания перемен. В некоторых случаях умудренные жизнью политики демонстрировали поразительную наивность. Так, Пак Ён-бин, назначенный в феврале 1955 г. на пост главного идеолога партии — заведующего Отделом агитации и пропаганды ЦК ТПК, отважился предложить Ким Ир Сену положить конец излишнему восхвалению Ким Ир Сена. Годом позже сам Пак Ён-бин так описал этот эпизод: «Во всей печати у нас неправильно освещается вопрос о роли народных масс и роли личности в истории. Главным и определяющим в борьбе за объединение Кореи, за строительство новой жизни отводится не народным массам, а Ким Ир Сену. Я, а также Пак Чан Ок в возможных и подходящих выражениях и в своих действиях высказывали неправильность такого направления нашей идеологической работы.

Когда меня утвердили в должности зав. отделом агитации и пропаганды ЦК ТПК (февраль 1955 г.), то я непосредственно столкнулся с этим вопросом. На одном из заседаний Политсовета я официально поставил вопрос о необходимости выступить в печати с разъяснением по данному вопросу. Ким Ир Сен согласился с этим предложением. На очередном совещании работников ЦК я информировал об указаниях Ким Ир Сена по этому вопросу. В данное время я могу сказать, что после моего ухода из ЦК в печати снова и в более широком масштабе стал возвеличиваться культ личности»[39]. Понятно, что эти идеи едва ли могли понравиться будущему Великому Вождю, Солнцу Нации. Как сказал Пак Ён-бин, «Думаю, что т. Ким Ир Сен на мое предложение отнесся болезненно» (стиль оригинала)[40].

Советские корейцы, находившиеся на менее значительных постах, тоже проявляли признаки «зараженности» опасными идеями десталинизации. В декабре 1955 г. за разговоры о культе личности со своими сотрудниками был уволен главный редактор журнала «Новая Корея» (пропагандистский еженедельник, выходивший на ряде иностранных языков) Сон Чин-пха. Любопытно то, что он был заодно обвинен и в… «антисоветских настроениях», так что секретарь партийной организации редколлегии назвал Сон Чин-пха «антисоветским элементом». Кроме того, Сон Чин-пха обвинили во «враждебных действиях» по отношению к Хан Соль-я, который тогда являлся председателем Союза писателей КНДР. В частности, Сон Чин-пха обвинили в том, что он якобы препятствовал публикации романа Хан Соль-я «Тэдонган». В результате Сон Чин-пха уволили с должности главного редактора журнала и исключили из партии[41]. Позднее он обратился за разрешением вернуться в СССР. Это разрешение ему было сначала дано, но позже с одобрения советского посольства аннулировано корейскими властями, так что Сон Чин-пха отправился в сельскую местность для «трудового перевоспитания». Этот термин не означал тюремного заключения: Сон Чин-пха отправили заниматься физическим трудом в качестве рабочего на одном из промышленных предприятий за пределами Пхеньяна (очевидное влияние маоистского Китая, с его верой в очистительную силу неквалифицированного физического труда)[42].

В связи с делом Сон Чин-пха мы впервые сталкиваемся с именем Хан Соль-я и вообще с «литературной темой», которой предстояло сыграть такую значительную роль в событиях конца 1955 г. и начала 1956 г. Положение северокорейской литературы этого периода было плачевным даже по сравнению с литературой других «стран народной демократии». Не случайно все попытки продавать переводные северокорейские произведения в Советском Союзе и других социалистических странах оказывались коммерчески убыточными: несмотря на все усилия государственной пропаганды и щедрые дотации, северокорейская литература не воспринималась всерьез даже в «братских социалистических странах», в которых читатели, казалось бы, привыкли к крайне идеологизированным литературным текстам[43].

В административном отношении литература и искусство в КНДР были организованы в соответствии с советскими традициями. Решающую роль играл могущественный Союз писателей, своего рода квазигосударственное «министерство литературы», которому принадлежал ряд издательств и которое занималось как материальным обеспечением писателей, так и идеологическим руководством литературой. Членство в Союзе писателей было немалой привилегией, и только полноправным членам Союза был открыт доступ к публикации произведений в ведущих издательствах и журналах. Кроме того, контроль над литературным процессом осуществляли и официальные органы цензуры, аппарат Министерства культуры и пропаганды (оно именовалось именно так!), а также соответствующие подразделения партийной бюрократии. В середине 1950-х гг. решающую роль в этой системе играл Хан Соль-я, председатель Союза писателей КНДР, который на тот момент являлся самой влиятельной фигурой на северокорейской культурной сцене.

Писателем Хан Соль-я был весьма посредственным, но зато он проявил немалые таланты политика и показал себя в высшей степени ловким карьеристом. Хан Соль-я родился на Юге и в молодые годы увлекался левыми идеями, весьма популярными среди корейской интеллигенции на рубеже 1920-х и 1930-х гг., когда даже колониальная администрация сквозь пальцы смотрела на заигрывание с марксизмом (постольку, поскольку такое заигрывание не вело к прямым политическим акциям). Вскоре времена изменились, писать о героических организаторах забастовок и о страданиях корейских крестьян стало опасно, но Хан Соль-я быстро сориентировался в ситуации и к концу 1930-х гг. уже был известным прояпонским автором, романы которого повествовали о том, как много Японская империя делала для своей колонии. Как и многие из его собратьев-интеллигентов, в 1945 г. он опять совершил очередной поворот на 180° и вскоре оказался у руля северокорейской литературной политики. Несмотря на свое «южное» происхождение, с самого начала своей карьеры на Севере Хан дистанцировался от бывших подпольщиков из внутренней группировки и стал одним из самых первых и самых рьяных творцов культа личности Ким Ир Сена[44]. Эта тактика помогла ему не только уцелеть во время ликвидации внутренней группировки, но и получить официальное признание в качестве «величайшего писателя современной корейской литературы». Этот титул он теоретически разделял с романистом Ли Ки-ёном («Ли Ги Ен» в советских текстах того времени), но последний, будучи куда более талантливым писателем, сознательно и последовательно сторонился административных интриг. Однако все усилия, все восхваления Ким Ир Сена в конечном счёте оказались бесполезными: в 1962 г. Хан Соль-я неожиданно исчез, его книги были изъяты из библиотек, а его имя не упоминалось в Северной Корее в течение нескольких десятилетий[45]. Причины его исчезновения остаются неизвестны и по сей день. Однако все это случилось позже, а в 1954–1958 гг. Хан Соль-я был на пике своей карьеры и сыграл важную роль в кампании против советских корейцев.

Хан Соль-я и его окружение (включавшее в числе прочих критика Ом Хо-сока и писателя Пак Си-ёна) с конца 1940-х гг. являлись наиболее влиятельной частью северокорейской литературной бюрократии. Главными конкурентами этой группы выступали южнокорейские авторы, которые прибыли в Пхеньян в 1945–1950 гг. и были тесно связаны с партработниками из внутренней группировки. К числу этих авторов относились Лим Хва, Ким Нам-чхон, Ли Тхэ-чжун, а также ряд менее известных и менее влиятельных писателей. Судьбу этой группы в конечном счете определили их давние связи с южнокорейскими коммунистами. Один из них — Лим Хва стал обвиняемым на «большом процессе» 1953 г. и вместе с другими бывшими руководителями южнокорейских подпольщиков был приговорен к смертной казни. После репрессий, которые обрушились на внутреннюю группировку в 1953–1954 гг., ее бывшие сторонники лишились политического прикрытия и оказались беззащитными перед нападками Хан Соль-я и его окружения. После 1953 г. литературные произведения сторонников репрессированных подпольщиков подвергались в КНДР сокрушительной политической критике.

Официальные критики находили в текстах Ким Нам-чхона, Ли Тхэ-чжуна, Лим Хва и других опальных авторов множество «идеологических ошибок» и даже «подрывную пропаганду». Попавшие в немилость писатели-южане изображались как бывшие коллаборационисты и сторонники японского колониального режима, которые после освобождения естественным образом превратились в пособников «американского шпиона» Пак Хон-ёна. Излишне говорить, что обвинения в «литературном вредительстве» и в попытках «протащить враждебную пропаганду» были безосновательными. Большинство тех сочинений, которые опальные писатели опубликовали после 1945 г., представляли собой скучную и крайне политизированную пропаганду, и в этом отношении не слишком отличались от произведений Хан Соль-я и его сторонников. Единственное отличие заключалось в том, что Ли Тхэ-чжун и Ким Нам-чхон были заметно талантливее своих преследователей — но даже и это обстоятельство не очень сказывалось на их поздних произведениях. Выдвинутые против них обвинения в коллаборационизме в период до 1945 г. содержали в себе немалую долю истины, но они были бы справедливы и в отношении самих обвинителей. Действительно, некоторые сочинения, написанные Ли Тхэ-чжуном в военные годы, содержат пропаганду величия Японской империи, но яркие описания самоотверженности японских солдат присутствуют и в рассказах, которые в то же самое время писал Хан Соль-я (а также в первом варианте его автобиографического романа «Башня»).

В целом, конфликт между южнокорейскими писателями и приверженцами Хан Соль-я был результатом столкновения писательских амбиций. Личные отношения между некоторыми известными южнокорейскими писателями и Хан Соль-я испортились еще в начале 1930-х гг., и ожесточенная борьба за влияние в литературной бюрократии Северной Кореи едва ли могла способствовать улучшению этих отношений. Падение внутренней группировки означало, что противники Хан Соль-я лишились политической поддержки, чем руководство северокорейской литературной бюрократии и воспользовалось. Здесь наглядно проявилась тесная связь между большой политикой и политикой литературной. Сначала, в 1954–1955 гг. события «большой политики» (расправа с Пак Хон-ёном и его «внутренней группировкой») дали Хан Соль-я удобный повод устранить своих литратурно-политических соперников. Впоследствии, в 1955–1956 гг., возникла зеркальная ситуация: реальные или выдуманные проблемы в литературной области были использованы как предлог для атаки на политическую группировку (на советских корейцев), хотя реальные причины этой атаки лежали в политике большой.

Как мы увидим далее, открытое наступление на политические позиции советских корейцев началось в декабре 1955 г., но есть основания полагать, что подготовка к нему началась несколькими месяцами ранее. В апреле 1955 г. в ходе очередного пленума ЦК ТПК Пак Чхан-ок, глава северокорейского Госплана и фактический лидер советских корейцев, был подвергнут критике за то, что он якобы представил руководству неправильные (чересчур оптимистичные) данные о состоянии дел в сельском хозяйстве КНДР. Эти обвинения были связаны с голодом 1955 г., но на настоящий момент не ясно, в какой степени Пак Чхан-ок действительно несет ответственность за искажение статистических данных. Вполне возможно, что председатель Госплана фальсифицировал отчетность, но не исключено, что ему досталась роль того самого «стрелочника», ведь в условиях голода, о котором в руководстве знали все, Ким Ир Сену было необходимо отвести обвинения от своей персоны и найти подходящих виновных.

На том же апрельском пленуме попал в немилость и Пак Ир-у, «человек Мао в Корее» и видный руководитель яньаньской фракции[46]. В июле Пак Ир-у был помещен под домашний арест[47], а дальнейшая его судьба на настоящий момент неизвестна, хотя из косвенного замечания в позднейшем письме Ли Сан-чжо создается впечатление, что Пак Ир-у был спасен в результате вмешательства китайской дипломатии.

В августе Ким Ир Сен уже собирал досье на Пак Чхан-ока[48]. 24 января 1956 г. Пак Ый-ван сказал советскому дипломату, что «[в]от уже более двух месяцев ЦК ТПК и почти все первичные парторганизации занимаются обсуждением поведения ряда советских корейцев»[49]. Если «два месяца», о которых упомянул Пак Ый-ван, соответствуют действительности, то кампания или, по крайней мере, подготовка к ней, началась в ноябре 1955 г.

То, что именно Пак Чхан-ок стал главной целью запланированной атаки, объясняется, вероятно, его ведущим положением среди советских корейцев и его явным стремлением к лидерству. 21 ноября Ким Ир Сен подверг критике работу северокорейского Госплана, во главе которого стоял Пак Чхан-ок. Несколькими днями позже Ким встретился с ним для личной беседы. По словам самого Пак Чхан-ока, Ким Ир Сен разговаривал с ним довольно враждебным тоном. При этом он вовсе не касался проблем экономического планирования, но охотно рассуждал на тему прошлых «ошибок» в литературной политике, которая не имела прямого отношения ни к Пак Чхан-оку, ни к большинству советских корейцев. Он обвинял Пак Чхан-ока в излишнем внимании к идеологически подозрительным авторам-южанам, а также в том, что советские корейцы не оказали достаточной поддержки Хан Соль-я и иным «политически правильным» авторам[50]. Этот разговор был предвестником приближающейся кампании.

2 декабря 1955 г. в Пхеньяне начался пленум Центрального Комитета ТПК. Пленумы ЦК созывались несколько раз в год для обсуждения наиболее важных вопросов политической стратегии, причем за закрытыми дверями допускалась определенная степень откровенности. Кроме того, Центральный Комитет был местом, где высшие партийные руководители могли делать достаточно решительные и критические политические заявления и где текущую ситуацию можно было анализировать куда более нелицеприятно, чем на открытых мероприятиях.

Декабрьский (1955) пленум продолжался два дня, 2 и 3 декабря, но официальное сообщение о нем появилось в «Нодон синмун» только 7 декабря. В пронизанной духом секретности политической культуре тех лет подобные задержки не были редкостью (более того, они являлись вполне обычной практикой). Они вполне соответствовали и советской политической традиции того времени. И краткое официальное сообщение в «Нодон синмун»[51], и последующие публикации северокорейской печати упоминали только два пункта повестки дня декабрьского (1955) пленума: вопрос о подъёме производительности сельского хозяйства и «организационный вопрос» (кор. «чочжик мунчже» — на коммунистическом бюрократическом жаргоне это несколько неопределенное выражение обычно употреблялось в отношении назначений и отставок). Появление в повестке дня сельскохозяйственной темы было вполне естественно в свете того, что творилось в северокорейской деревне в начале 1955 г. Кроме обсуждения вопросов, касающихся сельского хозяйства, пленум объявил о созыве в следующем году третьего съезда ТПК. На протяжении последующих двух месяцев официальная пресса упоминала декабрьский пленум лишь в связи с темами, которые были связаны с сельским хозяйством[52], и только в середине февраля в печать стали проникать намеки на то, что на пленуме рассматривались и другие вопросы.

Большинство материалов посольства показывают, что на пленуме речь шла отнюдь не о сельском хозяйстве. В этих документах проблемы сельского хозяйства упоминаются редко, если упоминаются вообще, основное же внимание уделяется тому обстоятельству, что пленум обсуждал «ошибки» некоторых высокопоставленных должностных лиц в литературной политике. При этом все без исключения обвиняемые — Пак Чхан-ок, Ки Сок-пок, Пак Ён-бин, Чон Юль и Чон Тон-хёк — были видными членами советской фракции[53]. Кроме того, еще один член советской фракции — Ким Ёль — был обвинен в финансовых злоупотреблениях и исключен из Центрального Комитета и ТПК (позже в отношении него было открыто уголовное дело)[54].

Главным вопросом пленума стала «ошибочная политика» в области литературы, которая якобы проводилась советскими корейцами. Однако нападки не ограничивались только литературными вопросами, так как советским корейцам были предъявлены и другие, более серьезные обвинения. По тем замечаниям, которые Пак Чхан-ок вскоре сделал в беседе с советским дипломатом, нетрудно понять суть выдвинутьгх против него обвинений: «Я не могу согласиться с рядом обвинений, которые выдвинуты против меня в этом решении […] я никогда не вел фракционной борьбы и не выступал против политики партии. Не извращал политику партии в отношении единого фронта, не вставал на путь примирения и сговора с врагами. Все эти десять лет работы в Корее я не жалея себя боролся за политику партии»[55]. Хан Соль-я нападал на советских корейцев с особой яростью. Информация, предоставленная посольству участниками пленума, позволяет говорить о том, что в числе наиболее активных обвинителей был сам Ким Ир Сен.

Не совсем понятно, почему в качестве предлога для нападения на советских корейцев Ким Ир Сеном была выбрана именно политика в области литературы. Такой выбор представляется странным, даже парадоксальным, потому что большинство советских корейцев, будучи выпускниками советских техникумов и институтов, не имели полноценного корейского образования и в некоторых случаях даже не могли на должном уровне писать по-корейски. Мало кто из них имел сколько-нибудь ясное представление о современной им северокорейской литературе. Работа большинства советских корейцев тоже была слабо связана с культурной политикой, которая до 1953–1954 гг. оставалась полем деятельности внутренней и яньаньской фракций. Эта ситуация вполне понятна, так как именно у членов этих двух фракций обычно имелось хорошее гуманитарное корейское образование, в то время как у представителей двух других фракций с этим были проблемы: бывшие партизаны в своем большинстве не имели даже среднего образования, а советские корейцы хотя обычно и были неплохо образованы, но принадлежали к русско-советской культурной традиции.

Правда, многие партработники из числа советских корейцев в отдельные периоды своей деятельности в КНДР занимались вопросами идеологии и в этом качестве иногда касались и литературных дел. В 1952 г. и 1953 г. такие «идеологические работники», как Пак Чхан-ок (глава отдела пропаганды и агитации Центрального Комитета), Ки Сок-пок (главный редактор «Нодон синмун») и Чон Юль (зам. министра культуры и пропаганды) участвовали в нескольких дискуссиях по вопросам литературной политики. Они, в частности, критиковали Хан Соль-я и его приверженцев (включая знаменитую танцовщицу Чхве Сын-хи) или же пытались защитить противников Хан Соль-я от его гнева. В одном таком случае Ки Сок-пок выступил на защиту рассказа Ким Нам-чхона «Мёд», который был подвергнут разгромной критике. В рассказе речь шла о том, как раненый солдат Корейской народной армии укрывается в крестьянском доме, где его выхаживает крестьянка. Сюжет этот, вполне реальный и неоднократно использованный в советской военной литературе, вызвал раздражение официальной критики, которая утверждала, что доблестные солдаты северокорейской армии никогда бы бросили раненого товарища[56]. Реально вся эта кампания была развязана все тем же Хан Соль-я, известным ненавистником Ким Нам-чхона.

Однако в целом участие советских корейцев в литературной политике было ограниченным. Хотя некоторые современные историки северокорейской литературы изображают партработников, их советскую фракцию, как решительных сторонников Ли Тхэ-чжуна, Ким Нам-чхона и других опальных писателей, очевидно, что связи советских корейцев с южнокорейскими писателями не были очень сильными. Кажется, что степень близости между политиками из советской группировки и опальными литераторами из числа бывших подпольщиков преувеличена историками, в том числе и потому, что связи этих двух групп постоянно подчеркивались официальной северокорейской пропагандой.

Даже если советские корейцы и были на ранних этапах каким-либо образом вовлечены в споры по поводу литературной политики, к концу 1955 г. эти столкновения по большей части были забыты. В феврале 1956 г. на это обстоятельство в беседе с Ким Ир Сеном прямо указывал Пак Ый-ван: «т. Пак Чан Ок действительно является способным и волевым работником и, если он допускал ошибки, — а их у него было много — грубость, зазнайство, бюрократизм и т. д., то они, эти ошибки, как раз за последние полтора-два года проявлялись меньше, чем это было в 1950–1953 гг., что т. Пак Чан Ок значительно улучшил свою работу, освоил такой большой участок работы, как Госплан и т. д. И вот тогда, когда человек значительно выправился и лучше стал работать, ему начинают предъявлять обвинения 7-8-летней давности. Это вот мне не понятно»[57]. «Семь или восемь лет назад», — это, конечно, преувеличение, но фактом остается то обстоятельство, что к 1955 г. с проблемами литературы или искусства были связаны лишь немногие советские корейцы. В декабре 1955 г. Пак Чхан-ок был Председателем Государственного планового комитета (Госплана) КНДР, Ки Сок-пок являлся начальником военной академии, а Ким Чэ-ук занимал пост заместителя министра сельского хозяйства. Один лишь Пак Ён-бин, будучи главой отдела агитации и пропаганды ЦК ТПК, был непосредственно связан с литературой, косвенно отвечая за политику в сфере культуры и идеологии. Все остальные обвиняемые были далеки от корейского искусства.

Атака на советских корейцев не была внезапной, она подготавливалась в течение некоторого времени. Выше уже упоминалось, что, по словам Пак Чхан-ока, сбор соответствующих материалов руководство начало еще в августе 1955 г. Подготовка кампании продолжалась на протяжении всей осени. В частности, в октябре 1955 г. Ким Ир Сен предложил Пак Чхан-оку представить доклад о деятельности Союза писателей Кореи. Очевидно, что это предложение являлось ловушкой: скорее всего, Ким Ир Сен планировал вынудить Пак Чхан-ока высказать свое мнение о литературе, чтобы впоследствии использовать эти его высказывния для придания обвинениям против советских корейцев большей основательности. Тот факт, что Ким Ир Сен обратился с этим предложением в октябре, в очередной раз показывает, что подготовка к атаке на Пак Чхан-ока и других советских корейцев началась за несколько месяцев до декабрьского пленума. Однако в октябре Ким Ир Сену не удалось завлечь Пак Чхан-ока в западню, тот заявил, что «совершенно не знаком с деятельностью указанного союза и недостаточно знаком с литературой корейских писателей. На этом разговор и кончился»[58]. Маловероятно, чтобы Пак Чхан-ок почувствовал ловушку, по всей видимости, его ответ был просто честным признанием некомпетентности в литературных делах.

Возможно, что «ошибки в руководстве литературной политикой» в качестве предлога для начала кампании были выбраны Ким Ир Сеном под влиянием известной советской кампании 1946–1948 гг., направленной на разоблачение и пресечение инакомыслия среди интеллигенции. Ким Ир Сен и другие высокопоставленные северокорейские руководители сохранили яркие воспоминания об этой кампании, которая контролировалась и направлялась А. А. Ждановым, многолетним покровителем первого советского посла в Пхеньяне Т. Ф. Штыкова. С другой стороны, на образ мыслей и на решения Ким Ир Сена могла повлиять и «кампания по исправлению стиля», которую проводил Мао в начале 1940-х гг. (там тоже в качестве предлога использовались литература и искусство). Если принять во внимание необычно активную позицию, которую занял тогда Хан Соль-я, то можно допустить, что этот «официальный гений» тоже имел некоторое влияние на планы Ким Ир Сена и мог оказать влияние на выбор темы для готовившейся кампании. В любом случае, конкретная тема кампании была вопросом тактическим. Важным было то, кто будет подвергаться критике, чье влияние будет ограничиваться. Вопрос о том, какие обвинения будут для этого использованы, был второстепенным.

Декабрьский пленум был только началом кампании. В соответствии с давно установившейся традицией, ее следовало развивать дальше. Следующим шагом было многочисленное собрание партийных работников высшего звена, которое, по сведениям посольства, прошло в Пхеньяне 27–28 декабря и официально именовалось «расширенным Президиумом Центрального Комитета ТПК». Не вполне ясно, что означает термин «президиум» в некоторых советских документах, но похоже, что он относится к Президиуму ТПК. В отличие от КПСС ТПК имела тогда трехзвенную структуру руководящих органов: Центральным Комитетом руководил Президиум (в 1953 г. он насчитывал 13 человек), который, в свою очередь, контролировался Политическим Советом (только 5 человек в 1953 г.). Эта система была отменена Третьим съездом ТПК в 1956 г., но позднее восстановлена. В общем, разделение на Постоянный Комитет и Политсовет соответствовало советскому разделению на «членов Политбюро» и «кандидатов в члены Политбюро» (даже упоминавшиеся выше пропорции были примерно теми же, что и соотношение «членов» и «кандидатов в члены» в Политбюро ЦК КПСС). Обычно Президиум был малочисленным органом, но в некоторых случаях происходили «расширенные заседания», на которые рассылались персональные приглашения, в том числе и видным партийным деятелям. В декабре 1955 г. собралось необычайно большое число участников — более четырехсот двадцати человек[59].

Хорошо известно, что 28 декабря 1955 г. стало датой важного события в северокорейской истории. Это день, когда был создан или, скорее, получил новое значение[60] термин «чучхе», который в будущем стал названием северокорейской официальной идеологии. 28 декабря Ким Ир Сен произнес длинную речь, озаглавленную «Об устранении формализма и догматизма в идеологической работе и укреплении чучхе». Первоначально речь эта не была опубликована в открытой печати и предназначалась для закрытого распространения среди партийных работников[61]. Об этом можно догадаться, просмотрев публикации официальной прессы того периода: в северокорейских газетах начала 1956 г. можно обнаружить туманные ссылки на некие «высказывания Ким Ир Сена», сопровождаемые цитатами, которые взяты, как мы теперь знаем, из речи 28 декабря.

Например, 29 января 1956 г. «Нодон синмун» на второй странице опубликовала статью о конференции, проведенной пхеньянским горкомом ТПК. Было указано, что эта конференция прошла «недавно», но конкретной даты в статье не называлось. Конференция была посвящена борьбе против формализма (кор. хй&нъсикчжуыи) и догматизма (кор. кёчжочжуыи) — те же ключевые слова использовались в речи Ким Ир Сена от 28 декабря. При этом показательно, что сам термин «чучхе» в статье не упоминался. В статье содержались ссылки на «недавние» (кор. чхвегын) замечания Ким Ир Сена о необходимости борьбы с этими двумя пороками, но где и когда он сделал эти замечания, не указывалось. Однако использованные в статье формулировки показывают, что автор текста в газете хорошо знал речь 28 декабря. Некоторые части статьи практически являлись скрытыми цитатами из речи. Например, в статье провозглашается необходимость «устранения формалистских и догматических ошибок» (кор. хйбнъсикчжбкимйб кёчжочжуыи кёльхам-ыль тхвечхи-хаго), что является прямой перефразировкой заглавия речи Ким Ир Сена (кор. кёчжочжуыи-ва хйбнъсикчжуыи-рыль тхвечхихаго).

Отсутствие упоминаний «чучхе» в этой статье является типичным. Термин «чучхе», столь знаменитый впоследствии, вообще мало использовался в этих ранних публикациях. Новое истолкование этого термина как главного политического и идеологического понятия появилось гораздо позднее. В течение первых нескольких месяцев ключевыми словами были, скорее, «формализм» и «догматизм», а не «чучхе».

Прошло несколько лет, прежде чем слово «чучхе» превратилось в главный северокорейский идеологический и политический термин, а для обозначения особой идеологии его стали применять вообще десятилетием позже. В «Популярном словаре политических терминов», изданном в Пхеньяне в 1959 г., то есть через четыре года после «декабрьской речи», слово «чучхе» отсутствует вовсе. В «Словаре корейского языка» (1961–1962) это слово присутствует и имеет среди прочих современное определение слова как названия политической идеологии, однако это значение еще считается второстепенным[62]. Превращение «чучхе» в относительно стройную идеологию, а затем и в официальную философию КНДР произошло только во второй половине 1960-х гг. благодаря масштабным коллективным усилиям пхеньянских идеологов.

Тем не менее именно речь Ким Ир Сена от 28 декабря стала первым официальным текстом, в котором содержались недвусмысленные упоминания принципа «чучхе». В последующие десятилетия официальная пропаганда стала утверждать, что Ким Ир Сен использовал этот принцип (и даже создал «философию» чучхе) еще в годы маньчжурской кампании, но эти утверждения не подтверждаются никакими документами, так что днем появления чучхе можно считать именно 28 декабря 1955 г. Впоследствии речь эта много раз издавалась и переиздавалась (в каждом случае в отредактированном виде, с соответствующими поправками). Несмотря на все политическое и историческое значение речи от 28 декабря, последующие официальные публикации по каким-то причинам хранили молчание относительно точных обстоятельств, при которых эта речь была впервые произнесена. И поныне в официальных публикациях упоминается лишь, что это была «речь перед партийными агитаторами и пропагандистами» (кор. танъ сОнчжбн сбнжонъ ильгун апх-есо хан йбнсбль).

Поскольку маловероятно, чтобы в один и тот же день Ким Ир Сен одновременно выступил на двух разных собраниях, можно с уверенностью предположить, что его знаменитая «речь о чучхе» была произнесена на том мероприятии, которое в советских документах описывалось как «расширенный Президиум ЦК ТПК», созванный для обсуждения литературной политики. К сожалению, в советских документах содержится лишь максимально сжатое изложение выступления Ким Ир Сена на «расширенном Президиуме», и с абсолютной уверенностью установить тождественность этого выступления и знаменитой «чучхейской речи» 28 декабря не представляется возможным. Однако это предположение очень вероятно. Эту гипотезу подтверждает и содержание речи 28 декабря, которое известно из последующих публикаций ее текста[63].

В своей основе «речь 28 декабря» была националистической, с частыми обращениями к национальному чувству и патриотизму, ее основой был призыв к всемерному изучению корейской истории и культуры. Ким Ир Сен прямо заявлял, что чрезмерное восхваление всего советского и/или русского наносит ущерб развитию корейской культуры и умаляет национальное величие Кореи. Это замечание, несмотря на то, что было адресовано узкому кругу высокопоставленных партработников, означало радикальный разрыв с политикой предшествующего десятилетия, важным компонентом которой являлось безоговорочное прославление СССР. Большая часть речи посвящалась критике Пак Чхан-ока, Ки Сок-пока и Пак Ён-бина — главных «отрицательных героев» начавшейся кампании. Они обвинялись в том, что в недостаточной мере были корейскими патриотами, а также в том, что были слишком либеральными по отношению к буржуазной идеологии и искусству, и поддерживали таких «реакционных» писателей, как Ли Тхэ-чжун. Кроме того, Ким Ир Сен утверждал, что Пак Ён-бин под влиянием советской теории «мирного сосуществования» предпринял попытку смягчить позицию КНДР в отношении американского империализма. Хотя Ким Ир Сен не отважился критиковать саму теорию «мирного сосуществования» в целом, он достаточно ясно намекнул на то, что эта теория неприемлема для условий Кореи. Особо досталось Пак Чхан-оку. По словам Ким Ир Сена, Пак Чхан-ок, «связавшись с реакционным буржуазным писателем Ли Тхэ-чжуном», «[не желал] изучать культуру и историю нашей страны». Ким Ир Сен подчеркнул, что Пак Чхан-ок и не мог правильно применить термины, заимствованные из классического китайского языка (ханмуна) из-за недостатка классического школьного образования (последнее утверждение было верным в отношении подавляющего большинства корейцев, получивших образование за границей)[64]. Кроме этого, в речи содержался стандартный набор обвинений против давно умершего «раскольника» Хо Ка-и и недавно казненного «шпиона» Пак Хон-ёна (он был расстрелян приблизительно двумя неделями ранее, около 15 декабря 1955 г.)[65].

Формально посвященная политике в области культуры эта речь затрагивала и более важные проблемы[66]. Речь содержала руководство к действию для партийной номенклатуры: северокорейская партия и государство должны быть «национализированы» и приведены в соответствие с национальными традициями и в их политически правильной, «прогрессивной» интерпретации. Северокорейский коммунизм должен быть превращен в национальную (и даже где-то националистическую) идеологию. Пришло время покончить с автоматическим копированием советских образцов и с обязательной русофилией, Северной Корее следует создать свой вариант коммунистической идеологии, который бы ставил ее национальные интересы выше интересов иных стран, в том числе и СССР. Эти идеи были крайне привлекательны для партийных руководителей среднего и низшего эшелонов, которые в отличие от партработников высшего звена родились и выросли в Корее, получили в лучшем случае только среднее образование и не имели опыта жизни за границей. Происходившее в Корее для них было в первую очередь революцией национальной, а никак не частью некоего глобального процесса. Выступив главным выразителем этих идей, Ким Ир Сен (сам «местный» кореец, уроженец пхеньянских окраин) позиционировал себя как защитника «корейского духа» и корейской самобытности от иностранного вмешательства и его внутренних проводников. Это позволяло ему активно разыгрывать националистическую карту для того, чтобы таким образом ограничить опасное советское влияние. Впрочем, было бы упрощением считать, что Ким Ир Сен в своих действиях руководствовался одним только циничным политическим расчетом. Можно предположить, что во многом поворот к национализму отражал искренние воззрения самого Ким Ир Сена. Тем не менее момент для апелляции к национальным чувствам был выбран весьма умело. К концу 1955 г. советское влияние стало ассоциироваться не только с назойливым насаждением русской культуры (по поводу которого в речи Ким Ир Сена содержится немало ехидных и, по сути, верных замечаний), но и с проповедью новой, более либеральной, политической модели, которая представляла прямую угрозу и для Ким Ир Сена, и для его окружения.

Другой важной проблемой, затронутой в «речи 28 декабря», было отношение к «старым революционерам», под которыми Ким Ир Сен подразумевал своих соратников, бывших маньчжурских партизан. С крайним неодобрением он говорил о дискриминации, которой те подвергаются из-за своего плохого образования и отсутствия административных навыков, и о сопротивлении бюрократии их выдвижению на высшие посты. Скорее всего, такое сопротивление действительно имело место и было отчасти обоснованным, так как бывшие партизаны действительно не отличались высоким образовательным уровнем и связанными с этим профессиональными достоинствами. Однако Ким Ир Сен категорически потребовал выдвигать «ветеранов революционной борьбы» на высшие партийные и государственные посты, утверждая, что участие в антияпонском вооруженном сопротивлении само по себе является достаточным основанием для занятия ключевых административных должностей. Это заявление стало еще одним подтверждением того особо привилегированного статуса, который в 1954–1955 гг. начал закрепляться за бывшими соратниками Ким Ир Сена.

Ким Ир Сен заявил, что некоторые из подвергшихся критике на декабрьском пленуме ЦК должны выступить с «самокритикой». Этот жребий выпал Ки Сок-поку, Пак Чхан-оку, Чон Юлю и Чон Тон-хёку. Единственным исключением был Пак Ён-бин, находившийся в то время в больнице и поэтому не принимавший участия ни в декабрьском пленуме, ни в заседании «расширенного президиума». Его даже не уведомили о принятых на пленуме решениях, опасаясь за состояние его здоровья[67]. Крайне злобным нападкам на пленуме подвергся Пак Чхан-ок. В марте 1956 г., то есть через несколько месяцев после описанных событий, в беседе с советским дипломатом он вспоминал: «По предложению т. Ким Ир Сена я, тт. Пак Ен Бин, Ки Сек Пак, Тэн Дон Хек и Тен Юр должны были выступить с признанием своих ошибок. Заседание было подготовлено, и мне как первому выступающему было задано около 100 вопросов. Меня обвиняли, что я хотел стать первым лицом в государстве, если не первым, то вторым. Для этого я подбирал верные себе кадры из числа советских корейцев. Я и Пак Ен Бин, прикрываясь коллективностью в руководстве, выдвигали себя и умаляли роль вождя т. Ким Ир Сена. Мы были, как указывали некоторые выступающие, проводниками буржуазной идеологии в партии» (стиль подлинного документа)[68]. Пак Чхан-ок упорно отрицал своё участие в «антипартийной деятельности». С особой ожесточённостью нападал Хан Соль-я, «живой классик» северокорейской литературы, испытывавший глубокую неприязнь к советским корейцам и всегда готовый обрушиться на жертву очередной «чистки» (впрочем, в конце концов он и сам стал такой жертвой). По словам самого Пак Чхан-ока, по время заседания «Хан Сер Я сказал, что Пак Чан-ок хотел быть первым человеком в государстве, выдвигал себя и своими действиями принижал роль т. Ким Ир Сена. „Он указал, что Пак Чан-ок и Пак Ен Бин не давали партии и народу выражать свои хорошие чувства и отношения к своему вождю и т. д.»[69].

Как уже упоминалось, несмотря на то, что эта речь сразу не была опубликована, ее распространяли в партийных организациях, так что она была хорошо известна всем членам корейской правящей элиты и, вероятно, функционерам среднего звена.

За декабрьским пленумом и «расширенным Президиумом ЦК ТПК» 28 декабря в январе последовали новые официальные мероприятия. 18 января 1956 г. ЦК ТПК принял резолюцию, озаглавленную «О дальнейшем усилении борьбы против реакционной буржуазной идеологии в литературе и искусстве». По своему духу и тону резолюция 18 января почти полностью совпадала с речью Ким Ир Сена. Однако примечательно, что эта резолюция не только не публиковалась, но даже вообще не упоминалась в открытой печати[70].

Примерно в это же время Пак Ён Бин был заочно (в тот момент он находился в больнице) исключен из состава Политического совета (Политбюро) и выведен из ЦК ТПК. Другие партработники из советской группировки также подверглись различным взысканиям и наказаниям[71].

Стандартная советская практика партийной работы, заимствованная и Северной Кореей, предусматривала, что решения и документы, принятые на очередном пленуме, равно как и произнесенные там речи партийных лидеров, «изучались» на низших уровнях. В январе 1956 г. по стране прошли собрания низовых парторганизаций, на которых прорабатывались документы декабрьского пленума. Об этих собраниях много писала корейская печать, хотя и не упоминая о проблеме советских корейцев и вопросах литературной политики, которые до поры до времени были теоретически скрыты от широкой публики. Документы пленума были восприняты как сигнал к началу массированной атаки на советских корейцев и на тех, кто был слишком тесно связан с ними. Такой поворот событий дал многочисленным соперникам советской группировки хороший предлог для сведения личных и политических счетов. Высокопоставленных советских корейцев активно критиковали, обвиняя в «насаждении фракционности» и в разнообразных идеологических прегрешениях.

Кампания против советских корейцев, развернутая в партийных организациях, достигла высшей точки к концу января. В течение этого месяца многие видные советские корейцы были вызваны в свои партийные организации для самокритики или подвергнуты допросам по поводу их «ошибок», главной из которых были прошлые связи с Хо Ка-и. Особенную активность в этой кампании проявлял пхеньянский горком ТПК, в аппарате которого в то время преобладали члены яньаньской фракции (отношения между «советскими» и «китайскими» корейцами, как уже говорилось, не отличались особой теплотой). Следует помнить, что в соответствии с советской административной практикой столичному горкому партии подчинялись партийные организации центральных министерств и ведомств. В начале 1956 г. пхеньянский горком предписал партийным организациям различных министерств и ведомств «расследовать» прежние связи между советскими корейцами и покойным Хо Ка-и. Такие расследования действительно имели место и некоторые советские корейцы были вынуждены давать показания по этому поводу[72].

В середине января Ким Ир Сен вызвал только что выписавшегося из больницы Пак Ён Вина и в течение трёх часов беседовал с ним, настаивая на том, чтобы Пак Ён Бин «признал свои ошибки». Вначале Пак Ён Бин отрицал все предъявленные ему обвинения, но в конечном итоге сдался и 18 января выступил перед Политбюро с покаянием. Между тем Пак Чхан-ок упорно отвергал любые обвинения. Во время заседания Политбюро 18 января он попросил разрешения оставить пост Председателя Госплана. Через несколько дней Ким Ир Сен принял его отставку[73].

При этом на протяжении первых двух месяцев кампания против советских корейцев носила закрытый характер. Как уже отмечалось, официально Декабрьский пленум был посвящён исключительно вопросам сельского хозяйства. Знаменитая речь Ким Ир Сена от 28 декабря («речь о чучхе») оставалась неопубликованной еще несколько лет. «Ошибки» советских корейцев обсуждались на узких собраниях партийных функционеров, знать о которых рядовым партработникам и уж тем более членам партии теоретически не полагалось. Поскольку в ТПК тогда насчитывалось более миллиона членов и поскольку количество партийных работников, имевших доступ к информации о пленуме, исчислялось десятками тысяч, избежать распространения слухов было невозможно, но официально до середины февраля ни о какой кампании объявлено не было. Все события развертывались за закрытыми дверями, и информация о критике, направленной против советских корейцев, распространялась по конфиденциальным партийным каналам[74].

Возможно, такая политика проводилась из внешнеполитических соображений, ведь открытая атака на партработников из числа советских корейцев могла быть расценена Москвой не просто как наступление на позиции советской фракции в руководстве КНДР, но и как попытка подорвать влияние СССР. Также можно предположить, что открытый конфликт в партии был нежелателен и в связи с подготовкой Третьего съезда ТПК. В любом случае на этом этапе кампания проходила за закрытыми дверями партийных кабинетов.

Уже в январе 1956 г. некоторые советские корейцы сочли создавшееся положение настолько опасным или, по меньшей мере, неблагоприятным для себя, что обратились с формальной просьбой о возвращении в СССР. Согласно установленной тогда процедуре, разрешение на возвращение должно было одновременно выдаваться и корейскими, и советскими властями, хотя, скорее всего, стороны принимали решение независимо друг от друга и лишь потом согласовывали его. Всего с такими заявлениями обратились по меньшей мере семь советских корейцев. Мы не располагаем полным списком тех, кто обратился с такой просьбой, но примечательно, что в число кандидатов на отъезд не вошли самые значительные фигуры в советской группировке, в том числе и жертвы развертывающейся кампании — Пак Чхан-ок, Пак Ён-бин или Ки Сок-пок. Это был не первый случай, когда советские корейцы по своей воле возвращались в СССР, но на этот раз число желающих вернуться было необычайно велико.

Похоже, что все эти события не очень взволновали советское посольство, и оно решило оставаться в стороне, хотя некоторые дипломаты, как видно из материалов посольства, отслеживали ситуацию. Не вполне понятно, была ли такая пассивность следствием осознанного политического выбора и стремления не вмешиваться во внутренние дела КНДР или же являлась результатом уже упоминавшегося нежелания большинства советских дипломатов предпринимать рискованные и чреватые последствиями шаги. В ходе кампании некоторые советские корейцы (в частности, Пак Чхан-ок, Пак Ый-ван и Пак Ён-бин) посещали посольство в надежде найти там поддержку, но эти попытки так и остались безрезультатными. Напротив, 9 февраля, при встрече с Нам Иром (северокорейским министром иностранных дел, одним из немногих советских корейцев, которые дистанцировались от советской фракции уже на самых ранних этапах), советский поверенный в делах А. М. Петров прямо заявил, что «[л]ица, из числа советских корейцев, допустившие проступки, не могут их укрывать путем выезда в Советский Союз. По нашему мнению, они должны отвечать за проступки на месте и оправдать оказанное им доверие и могут быть использованы на меньшей работе». В тот же день он почти дословно повторил данное заявление самому Ким Ир Сену («Я ответил, что, по мнению Советского правительства, лица, из числа советских корейцев, допустившие проступки, не могут их укрывать путем выезда в Советский Союз. Следовательно, каждый, допустивший проступок, должен отвечать за него на месте и может быть использован на меньшей работе, чем это было до свершения проступка»). В ответ Ким Ир Сен заявил, что в таком случае северокорейские власти не будут выдавать советским корейцам разрешения покинуть КНДР и аннулируют уже выданные разрешения такого рода. Исполнявший обязанности посла А. М. Петров поддержал это решение и зафиксировал свое согласие с Ким Ир Сеном в официальном дневнике[75].

По-видимому, типичным для тогдашней советской позиции было поведение первого секретаря посольства И. С. Бякова во время его встречи с Сон Чин-пха. Беседа эта состоялась после возвращения Сон Чин-пха после «трудового перевоспитания», куда тот был отправлен за критику культа личности Ким Ир Сена (об этом эпизоде мы уже говорили выше). В ходе беседы Сон Чин-пха попытался поднять вопрос о поведении советских корейцев и об отношении к ним корейцев местных, а также выяснить мнение Бякова о той враждебной позиции, которую власти КНДР заняли в отношении советской группировки и советского влияния в целом. Это были важные, но политически чрезвычайно щекотливые вопросы, и Бяков проявил обычную для своих коллег острожность: он категорически отказался обсуждать эту тему и заставил Сон Чин-пха замолчать. В официальном отчете о беседе он попытался обосновать свое мнение для начальства. Бяков писал: «Я сделал ему замечание, что он должен с большей ответственностью относиться к своим словам, особенно после того, как ему указали в ЦК ТПК на безответственные разговоры с зав. отделом печати МИД КНДР относительно культа личности в Корее»[76]. Смысл отповеди был очевиден: «Держи свое мнение при себе и не поднимай опасных тем». Сон Чин-пха не стал биться лбом об стену и проявил благоразумие. Как указывает Бяков, выслушав отповедь дипломата, «Сон Дин Фа (Сон Чин-пха. — А. Л.) согласился с моим замечанием и поблагодарил за совет»[77]. Не все работники посольства вели себя таким образом, некоторые из них были готовы, по крайней мере, выслушать своих собеседников до конца, но в доступных нам документах нет упоминаний о том, что посольство каким-либо образом поддерживало советских корейцев или поощряло обсуждение ими проблем культа личности.

Наступление на советских корейцев тем временем продолжалось. 15 февраля кампания против них приобрела новое измерение: она стала публичной, то есть широкая публика была поставлена в известность. До этого критические материалы с нападками на советских корейцев появлялись лишь во внутрипартийных информационных материалах, которые, по крайней мере теоретически, предназначались только членам ТПК. Изменение характера кампании было проведено в наиболее решительной форме: статья с резкой критикой советских «уклонистов» и отчетом об их «ошибках» в литературной политике появилась на первой полосе «Нодон синмун».

Передовые статьи центральных изданий правящих коммунистических партий всегда были важнейшими индикаторами текущих политических тенденций, «голосом власти» в его наиболее чистом виде, так что знающие люди читали их с исключительным вниманием. Статья о прегрешениях советских корейцев по многим параметрам отличалась от обычных публикаций «Нодон синмун» и не могла не привлечь к себе особого внимания. Во-первых, статья эта была заметно больше по объему: она занимала три полные колонки вместо обычных двух. Всего в «Нодон синмун» между 15 января и 15 февраля 1956 г. было опубликовано шестнадцать передовых статей, но такого размера достигали лишь четыре из них. Во-вторых, статья была необычна и своим подходом. Обычно «проблемы», «ошибки», «искажения» и, соответственно, лица, обвиняемые в их совершении, упоминались в нескольких абзацах, скрытых где-нибудь в середине статьи, большая часть объема которой посвящалась очередным «славным победам» или «великим достижениям». Однако в данном случае статья сразу начиналась с описания разнообразных ошибок, якобы имевших место в литературной политике. Уже сам ее заголовок звучал угрожающе: «Искореним ядовитое влияние буржуазной идеологии в литературе и искусстве!» Были нарушены в статье и некоторые другие неписаные традиции официальной печати. Обычно в официальных публикациях имена обвиняемых сановников не упоминались напрямую до тех пор, пока эти сановники не были осуждены и сняты со своих постов. В самом крайней случае их имена появлялись в печати накануне принятия «оргвыводов». Однако в статье от 15 февраля приводились имена виновных, покровителей «буржуазных писателей». Обвинения и формулировки были непривычно жесткими, как будто упоминавшиеся в статье партработники были уже «разоблаченными врагами народа».

Статья утверждала, что Пак Чхан-ок, Пак Ён-бин, Ки Сок-пок, Чон Тон-хёк и Чон Юль всячески восхваляли «буржуазных писателей» Ли Тхэ-чжуна, Ким Нам-чхона и Лим Хва и принижали значение KAPF (организации левых писателей, которая действовала в колониальный период и в которой начинали свою карьеру Хан Соль-я и некоторые его сторонники). Авторы передовицы настаивали, что эти партийные работники (все без исключения — советские корейцы) «активно участвовали в антипартийных действиях, будучи в идеологическом сговоре с Лим Хва, Ли Тхэ-чжуном, Ким Нам-чхоном и другими агентами клики Пак Хон-ёна», и что, «нападая на верных партии писателей, они активно поддерживали и защищали деятельность Лим Хва»[78]. Последнее обвинение было особенно серьезным, ведь официально Лим Хва считался «американским шпионом». Хо Ка-и (покойный лидер советской фракции) был упомянут в статье в одном ряду с Пак Хон-ёном, лидером уничтоженной внутренней фракции, который также официально был «предателем и американским шпионом». Это был ясный намек на то, что лидер советских корейцев Хо Ка-и тоже вёл подрывную деятельность и мог даже оказаться «изменником» в точном смысле слова. Руководителя советских корейцев не называли «шпионом» напрямую (учитывая его советское происхождение и тесные связи с СССР, такое заявление было бы прямым вызовом Москве), однако его посмертно обвинили в «антипартийной деятельности» (кор. панданъ хэнъви). Передовая статья от 15 февраля также была первой публикацией корейской открытой печати, которая сообщила населению о том, что на декабрьском пленуме ЦК обсуждались и идеологические вопросы[79].

Казалось, что эта статья «Нодон синмун» выводила кампанию против советских корейцев на новый уровень. В том же самом номере газете, который по случайному стечению обстоятельств вышел в первый день работы знаменитого «антисталинского» XX съезда КПСС, появилась и большая (полторы газетных страницы полного формата) статья самого Хан Соль-я. В основе статьи лежала речь, которую Хан Соль-я произнес тремя неделями ранее, 23 января на «собрании активистов литературы, искусства, печати и пропаганды», проходившем в Пхеньяне. Официальный глава северокорейской литературной бюрократии воспользовался возможностью свести старые счеты со своими поверженными соперниками Ким Нам-чхоном, Лим Хва и особенно с недавно попавшим в опалу Ли Тхэ-чжуном. В речи Хан Соль-я также содержались нападки на некоторых других политических и литературных деятелей, включая лидеров советской фракции Хо Ка-и и Пак Чхан-ока: «Несколько раз партия указывала товарищу Пак Чхан-оку на необходимость укрепления партийности в сфере литературы и искусства. К тому же партия неоднократно отмечала и критиковала непартийные действия этих товарищей. Однако товарищ Пак Чхан-ок не выполнил требования партии. Более того, эти товарищи отказались проанализировать свои преступные действия, направленные на прославление и поддержку реакционных писателей и, несмотря на очевидный ущерб [причиненный ими] нашей литературе и искусству, которое пронизано партийным и классовым духом, они по-прежнему пытаются оправдать это [поведение]»[80].

Для людей, искушенных в сталинистской политической культуре (а именно таковыми людьми по определению и являлось большинство читателей «Нодон синмун»), появление этих публикаций выглядело как сигнал к началу атаки на злополучных руководителей и наводило на мысль о том, что их в недалеком будущем ждет весьма печальная судьба. Однако это было не так. Статьи эти в действительности стали не сигналом к началу открытой атаки, а, скорее, завершением кампании, к тому времени длившейся менее трех месяцев. Выступление Хан Соль-я хоть и было опубликовано 15 февраля, на самом деле состоялось тремя неделями ранее, то есть в самый разгар кампании. Несмотря на то, что «Нодон синмун» продолжала публиковать статьи, касающиеся вопросов литературной политики, активные действия против советских корейцев в конце февраля были внезапно приостановлены. 16 февраля 1956 г. «Нодон синмун» напечатала большую статью Пак Кым-чхоля — крупного партийного функционера и члена ЦК ТПК, который вообще-то принадлежал к яньаньской группировке, но с самого начала активно поддерживал Ким Ир Сена. В статье были описаны ошибки, совершённые «некоторыми партийными руководителями». В первую очередь статья предостерегала от «фракционности», но также и от «семейственности» (кор. качжокч-жуыи), «бюрократизма» (кор. кванлёчжуыи) и, как ни странно, от «культа личности». Впрочем, значение этого взрывоопасного термина не разъяснялось, и большинство читателей, скорее всего, восприняли его как ещё одну форму часто критиковавшегося «преклонения перед личностью». Показательно, однако, что ни Пак Чхан-ок, ни литературные проблемы в статье не упоминались вовсе. Не касались их и более поздние публикации «Нодон синмун», направленные против «фракционности»[81].

Следующие статьи в «Нодон синмун» отражали ту же новую тенденцию. Из них было видно, что кампания внезапно пошла на спад. Передовая статья, вышедшая 24 февраля, снова обрушила гнев на «буржуазных писателей» Лим Хва, Ли Тхэ-чжуна и Ким Нам-чхона, но при этом ни словом не упомянула их предполагаемых покровителей из советской фракции, которые всего лишь неделей ранее подверглись столь яростной атаке[82]. В номере от 1 марта заместитель председателя северокорейского Союза писателей Хон Сун-чхоль, известный приспешник Хан Соль-я, опубликовал большую статью с нападками по адресу все того же злополучного трио писателей с Юга. В статье затрагивались их предполагаемые покровители из советской фракции (возможно, из-за того, что Хон Сун-чхоль был близок к Хан Соль-я, известному противнику советских корейцев), однако проницательные читатели, а многие читатели «Нодон синмун» умели читать между строк, могли заметить две важные особенности этого текста. Во-первых, двое наиболее влиятельных членов советской фракции, Пак Чхан-ок и Пак Ён-бин, вовсе не упоминались в статье, хотя именно они еще совсем недавно воспринимались как главные обвиняемые[83]. Во-вторых, остальных советских корейцев в статье касались только вскользь, мимоходом.

По тому же образцу была построена и статья заметного литературного критика Ом Хо-сока, которая была направлена против «трех реакционных писателей» и которая появилась неделей позже. Ом Хо-сок был фигурой весьма зловещей, и специально изучавшая его деятельность Т. В. Габрусенко с полным основанием назвала его «палачом от литературы». В своей пространной и агрессивной статье Ом Хо-сок заявлял, что у «буржуазных писателей» есть защитники среди партийных работников, но при этом называл только одно имя — Ки Сок-пок[84]. Имена Пак Чхан-ока и Пак Ён-бина снова отсутствовали, так что Ки Сок-пок (намного менее важная фигура как в высших эшелонах пхеньянской бюрократии, так и в советской фракции) оказался в роли единственного виновника.

Именно Ки Сок-поку в конце концов пришлось выступить с «самокритикой» и опубликовать покаянное письмо, которое появилось на страницах в «Нодон синмун»: «Я вступил на ложный путь, восхваляя рассказ Ли Тхэ-чжуна "Бабушка Тигрица" и рассказ Ким Нам-чхона "Мёд", действуя вопреки партийной линии». При этом даже публичное покаяние Ки Сок-пока не было безоговорочным: он осмелился напомнить читателям главной газеты страны, что попавшие в опалу писатели в течение долгого времени пользовались официальным признанием, давая тем самым понять, что не он один виноват в якобы незаслуженно высокой репутации Ли Тхэ-чжуна и Ким Нам-чхона. Язык открытого письма тоже был не совсем обычен для жанра самоуничижительного покаяния, столь распространённого в сталинистской политической культуре[85]. Так или иначе, Ки Сок-пок потерял свое место и стал скромным референтом Министерства культуры (в этой должности он упоминается в посольских документах мая 1956 г.).

Публичное покаяние Ки Сок-пока знаменовало последнюю фазу кампании, которая внезапно завершилась в начале марта. Вслед за этим из печати полностью исчезли критические замечания в адрес советских корейцев, связанные с якобы совершенными ими «ошибками в области литературной политики». Статьи в «Нодон синмун» от 22 марта и 4 апреля еще упоминали об «известных ошибках некоторых руководителей», но при этом ни одного из виновных не называли по имени. Даже Хан Соль-я, регулярно публиковавшийся в то время на страницах «Нодон синмун» (еще один признак его высокого статуса) больше не упоминал советских корейцев в своих диатрибах. В его пространной статье о положении дел в корейском искусстве, которая появилась в газете 25 марта, не было персональных нападок ни на одного из действующих политиков[86].

Это внезапная перемена, отразившаяся в официальной прессе, хорошо согласовывается с таким же феноменом, наблюдающимся в документах советского посольства, которые отмечают, что уже с конца января Ким Ир Сен начал сдерживать кампанию против советской фракции. 24 января Пак Чжон-э, которая была одним из самых преданных сторонников Ким Ир Сена, встретилась с Пак Ый-ваном, видным деятелем советской группировки, который подвергся критике вместе с Пак Чхан-оком, и рассказала ему о некоторых новых событиях.

Пак Чжон-э передала Пак Ый-вану слова, которые Ким Ир Сен произнес на последнем заседании Политического совета (Политбюро) ЦК ТПК. В тот же день Пак Ый-ван сообщил советскому дипломату о новом развитии событий. По словам Пак Чжон-э, «тов. Ким Ир Сен выступил на Политсовете и рассказал о неправильном поведении отдельных руководящих работников в отношении советских корейцев. Он предложил провести совещание с советскими корейцами и успокоить их, провести совещание с работниками ЦК и разъяснить им о неправильности поведения отдельных работников в отношении советских корейцев»[87]. Это заявление Ким Ир Сена было первым признаком новой официальной линии в отношении советских корейцев. С этого момента ответственность за кампанию против советских корейцев всё чаще возлагалась на «отдельных работников», на чересчур рьяных партийных руководителей среднего звена, которые якобы и допустили «перегибы» и проявили неуместную активность. При этом ни Ким Ир Сен, ни его окружение не имеет к этому отношения. Пак Чжон-э в своей беседе с Пак Ый-ваном даже заявила, что Ким Ир Сен «обеспокоен сложившейся обстановкой».

Это изменение политической атмосферы стало еще более явным в конце февраля 1956 г. Вскоре после появления в «Нодон синмун» уже упоминавшейся большой статьи с критикой советских корейцев Ким Ир Сен выступил на встрече зав. отделов ЦК ТПК и членов Кабинета министров. Там он заявил, что «прибывшие из Советского Союза корейцы сыграли большую роль в нашей революции. В самое тяжелое время для нашей родины они самоотверженно работали на руководящих постах, учили многих из нас новым социалистическим методам работы»[88]. 28 февраля во время встречи с Пак Ый-ваном Ким Ир Сен сказал ему: «Работники, прибывшие из Советского Союза, являются хорошими работниками, и мы слишком много предъявили к ним претензий»[89]. Он снова обвинил «отдельных руководителей», в особенности работников пхеньянского городского комитета ТПК (читай — яньаньскую фракцию), в чрезмерном усердии и в том, что они якобы по собственной инициативе начали выявление прошлых контактов некоторых советских корейцев с Хо Ка-и. В начале марта Пак Чхан-ок (кажется, принимавший заявления Ким Ир Сена за чистую монету), рассказал советскому дипломату: «В феврале я дважды беседовал с т. Ким Ир Сеном по решению Президиума, дважды высказал ему свое несогласие. Скажу, что т. Ким Ир Сен очень тяжело это переживает, просит все забыть и активно работать. Он дал указание всем работникам ЦК прекратить вообще обсуждать эти вопросы»[90]. Эти заявления Ким Ир Сена недвусмысленно указывали на то, что вся декабрьско-январская кампания была ошибкой, отклонением, ответственность за которую возлагалась на излишне ретивых руководителей среднего звена. Вскоре все должно было вернуться в норму.

Пак Чан-ок, как уже говорилось, принимал сожаления Ким Ир Сена за чистую монету или, по крайней мере, старался создать такое впечатление у своего советского собеседника. Он подчеркнул, что отдельные «перегибы» кампании следует считать проявлением излишнего рвения со стороны недоброжелателей и соперников советских корейцев. В частности, он сказал: «Но некоторые работники как видно требуют моего освобождения от зам. премьера и члена Президиума ЦК ТПК. Мне известно, что в армейских газетах ничего не писалось о так называемых наших ошибках, но недавно, несмотря на указания т. Ким Ир Сена, в ряде армейских газет было опубликовано ряд статей, в которых подробно излагается известное решение ЦК ТПК. Мне также известно, что тт. Пак Кым Чер (Пак Кым-чхоль. — А. Л.), Цой Чан Ик (Чхве Чхан-ик. — А. Л.) и особенно Цой Ен Ген (Чхве Ён-гон. — А. Л.) будут добиваться от т. Ким Ир Сена моего освобождения от занимаемых мною постов»[91]. В этом контексте представляется важным, что все упомянутые Пак Чхан-оком чиновники действительно являлись фракционными соперниками советских корейцев. Чхве Чхан-ик (Цой Чан Ик) был, как мы помним, фактическим руководителем яньаньской группировки, к которой относился и Пак Кым-чхоль (Пак Кым Чер). Даже упоминание армейских газет в этом контексте едва ли является случайностью, так как в то время в командовании северокорейской армии доминировала яньаньская группировка.

И публикации в официальной печати, и документы посольства указывают на то, что в конце февраля кампания против советских корейцев была приостановлена. Это случилось неожиданно, как раз тогда, когда, казалось бы, кампания достигла высшей точки и выплеснулась на страницы открытой печати. Кампания ни в коей мере не исчерпала себя, напротив, она была прервана сознательно и резко. Такая перемена могла быть только результатом продуманного и волевого решения (вероятнее всего, принятого лично Ким Ир Сеном, как свидетельствуют замечания, сделанные им в разговорах с Пак Чан-оком и Пак Ый-ваном). Чем была вызвана столь резкая перемена политического курса? С течением времени новые данные, возможно, прольют дополнительный свет на этот вопрос, сейчас же мы можем сделать несколько предположений.

С самого начала кампания могла иметь весьма ограниченные цели, которые были достигнуты к концу февраля. Влияние ключевых лидеров советской группировки было подорвано, а партработники низшего и среднего звена в очередной раз убедились в том, что высшая власть в партии принадлежит Ким Ир Сену и что никакая иностранная поддержка не гарантирует защиту от его гнева. Кампания также послужила своевременным предупреждением советским корейцам. В то же время Ким Ир Сен не хотел рисковать и идти на открытый конфликт с Москвой, не желая усложнять и без того потенциально непростую ситуацию — а именно к такой конфронтации могло привести продолжение кампании. В советской столице только что прошел XX съезд КПСС, на котором Хрущёв прочитал свой знаменитый «секретный доклад» о политике Сталина.

Сам Ким Ир Сен решил не принимать участия в XX съезде, хотя по информации посольства ряд видных северокорейских лидеров (например, Пак Чжон-э) намекали, что личное присутствие Ким Ир Сена на съезде в Москве будет весьма желательным. Ким Ир Сен объяснял такое невнимание к XX Съезду запланированной на тот же год поездкой в Восточную Германию: «На заседании Политсовета т. Пак Ден Ай выступила с предложением послать на XX съезд т. Ким Ир Сена, но т. Ким Ир Сен выступил против этого предложения. Он указал, что им дано согласие т. Отто Гроттеволю посетить Г.Д. Р. летом этого года и что выезжать из страны два раза в одном году не представляется возможным»[92]. Высказанное Ким Ир Сеном объяснение трудно принять за чистую монету, поскольку мы знаем, что запланированная на лето поездка включала не только Восточную Германию, но и все восточноевропейские социалистические страны, а также Монголию, и что она была необычайно длительной (около семи недель).

Корейскую делегацию на XX съезде КПСС возглавил Чхве Ён-гон, прочно удерживавший позиции «второго номера» в пхеньянской официальной иерархии. Другими членами делегации были Хо Пин, председатель провинциального комитета ТПК Сев. Хам-гён, и Ли Хё-сун, глава кадрового отдела ЦК ТПК. В состав делегации официально вошел и посол в Москве Ли Сан-чжо («Ли Сан Чо»)[93]

Решив приостановить кампанию против советских корейцев, Ким Ир Сен почти наверняка учитывал и приближавшийся Третий съезд ТПК, который был назначен на апрель 1956 г. Сенсационные новости, приходящие из Москвы, оказывали немалое влияние на северокорейских чиновников. Открытая критика Сталина стала сильным ударом по мировоззрению большинства партийных активистов. Описывая общее настроение северокорейской партийной элиты советскому дипломату, Пак Чхан-ок в марте 1956 г. отмечал: «Руководящий состав партии […] в данное время изучает решения и материалы XX съезда КПСС; всюду идут беседы по вопросам культа личности». У него сложилось впечатление, что большинство вовлеченных в дискуссии предпочитали не выражать определенного мнения по этому щекотливому вопросу («большинство руководящих работников пока отмалчиваются»). Впрочем, при сложившихся обстоятельствах это было вполне оправданной позицией![94] Поэтому не исключено, что Ким Ир Сен пришел к выводу, в столь напряженной и неопределенной ситуации было бы неблагоразумно продолжать кампанию против советских корейцев. Ким Ир Сен был чрезвычайно заинтересован в том, чтобы третий съезд ТПК прошел без осложнений, и стремился разрядить обстановку.

Ким Ир Сен предпринял и более радикальные шаги по снижению напряженности в высших слоях партийного руководства. В феврале 1956 г. северокорейский лидер, долгое время отрицавший очевидное — существование в КНДР его собственного культа личности, — неожиданно изменил точку зрения и выступил с «самокритикой», которая граничила с покаянием. 18 февраля Ким Ир Сен выступил с большой речью перед вице-премьерами кабинета министров и зав. отделами ЦК ТПК, то есть перед 15–20 высшими чиновниками страны. Как позже отмечал в беседе с советским дипломатом Пак Ый-ван, Ким Ир Сен заявил, «что за последнее время в устной и печатной пропаганде неправильно освещается вопрос о роли личности в развитии истории человеческого общества. Он указал, что во всех газетах и журналах очень много упоминается о его имени, много приписывается того, что им не сделано. Это противоречит марксистско-ленинской теории, которой руководствуется наша партия в своем развитии, это приводит к неправильному воспитанию членов партии. Ким Ир Сен потребовал от зав. отделами ЦК ТПК провести необходимую работу по этому вопросу и добиться правильного освещения вопроса о роли личности и народных масс в развитии общества» (стиль подлинного документа)[95]. Какой бы умеренной ни была эта речь, она представляла собой официальное признание того, что в КНДР имеется культ личности, равно как и того обстоятельства, что в центре находился именно Ким Ир Сен!

Это заявление Ким Ир Сена и его примирительные жесты в отношении советских корейцев совпали с заметным изменением тона и стиля официальных публикаций. В частности, именно с конца февраля пресса перестала использовать термин «вождь» (сурёнъ) в отношении Ким Ир Сена. Как уже упоминалось, персональные нападки на советских корейцев резко прекратились после 20 февраля. Совпадение это не могло быть случайным.

Наблюдателям-современникам вполне могло показаться, что заявление Ким Ир Сена от 18 февраля означало решительный поворот в северокорейской политике по отношению к «культу личности». Однако это заявление не носило публичного характера, и было адресовано ограниченному кругу высших сановников. Как мы увидим, за заявлением 18 февраля последовало несколько иных, весьма похожих по содержанию заявлений Ким Ир Сена, однако они не привели к сколько-нибудь существенным переменам в корейской внутренней политике. Вся эта самокритика была не отражением трансформации взглядов Ким Ир Сена на свою собственную роль, а являлась продуманным тактическим маневром, направленным на снижение внутрипартийной напряженности. Посредством такой самокритики Ким Ир Сен давал понять, что способен признавать свои ошибки и исправлять их. Таким образом он заставлял своих потенциальных оппонентов занять выжидательную позицию. Некоторых северокорейских руководителей либерального склада тревожил авторитарный стиль и культ личности Ким Ир Сена. Они хотели использовать изменения в международной обстановке для того, чтобы сделать общество Северной Кореи более терпимым и менее репрессивным. Немало людей в руководстве КНДР были движимы, как можно предполагать, не столь альтруистическими мотивами, но и они желали перемен, рассчитывая использовать их в своих целях. Однако Ким Ир Сен своим заявлением продемонстрировал, что он сам собирается исправить свои прошлые ошибки. После подобного признания какие-либо решительные акции со стороны недовольных выглядели бы излишними, и это позволяло Ким Ир Сену выиграть время. Как мы увидим, позже Ким Ир Сен применит ту же тактику еще раз — и с немалым успехом.

Впрочем, мы не можем быть полностью уверенными в том, что и этим, и другими подобными заявлениями Ким Ир Сен хотел только выиграть время. Нельзя полностью исключить и другую возможность: в течение какого-то времени он мог всерьез подумывать о том, как использовать в своих интересах или, по крайней мере, взять под контроль нарастающий поток десталинизации — и самому встать во главе движения. В некоторых странах Восточной Европы, особенно в Чехословакии, Албании и Румынии, бурные годы десталинизации почти не затронули позиций местных лидеров. В этих странах руководители пошли на ограниченные уступки новому московскому курсу и сумели сохранить свои личные политические позиции, при этом на словах признав идеалы «коллективного руководства», «борьбы с культом личности» и «мирного сосуществования». В случае с Албанией и Румынией сталинизм (в его националистической форме) возродился в 1960-х гг., но в конце 1950-х гг. лидеры обеих этих стран официально заявляли о неприятии культа личности и сопутствующих ему пороков. Похожую стратегию выбрал и Червенков в Болгарии, хотя в конечном счете покаянные заявления не предотвратили отстранение Червенкова от власти его противниками. В любом случае, лидеры всех этих стран превосходно воспользовались «новым стилем» и иногда, как в случае с Червенковым, официально признали «ошибки» возглавляемых ими режимов. Правда, эти признания прозвучали открыто и публично, а не за закрытыми дверьми, как признания Ким Ир Сена весной и летом 1956 г.[96] Подобная тактика помогла выжить в беспокойные годы некоторым восточноевропейским диктаторам, так что такой исход был в принципе возможен и для Северной Кореи. Однако Ким Ир Сен (даже если он действительно рассматривал такую возможность) в конечном итоге выбрал другой путь.

По-видимому, именно в связи с этой сложной интригой в начале апреля в корейской официальной печати было опубликовано несколько больших критических статей, посвященных культу личности Сталина. Эти статьи не были написаны корейскими авторами, а представляли собой перевод публикаций, появившихся в советских и китайских официальных изданиях. Это вполне понятно, так как выражение индивидуального мнения по столь щекотливому вопросу было бы опасным. Это, в частности, могло быть воспринято как прямое вмешательство во внутреннюю политику «старшего брата». Помимо этого, рассмотрение проблемы «культа личности» могло быть воспринято как завуалированная критика самого Ким Ир Сена, что было еще более рискованным. Тем не менее переводные статьи на темы «культа» все-таки стали появляться в печати с весны 1956 г. Помимо всего прочего, именно из этих статей северокорейские читатели впервые получили возможность узнать истинное значение самого термина «культ личности»[97]. Раньше, если он вообще упоминался в северокорейской печати, то объяснялся в самых туманных выражениях, так что его легко можно было перепутать с давно критиковавшейся и давно осужденной «теорией индивидуального героизма». Очень возможно, что попытки затуманить смысл данного взрывоопасного выражения предпринимались совершенно сознательно[98].

Кроме того, северокорейская пресса достаточно много писала о работе XX съезда КПСС и, в частности, публиковала все основные выступления, которые прозвучали на съезде. В этом обстоятельстве не было ничего удивительного — несмотря на все попытки ограничить советское влияние, инерция прежних установок давала себя знать, и такое событие, как партийный съезд в СССР, должно было тщательно освещаться прессой. Разумеется, знаменитый «секретный доклад» Н. С. Хрущёва в «Нодон синмун» не появился и появиться не мог (он формально считался секретным еще несколько десятилетий). Однако и открытые для широкой общественности выступления советских руководителей содержали в себе достаточно негативные оценки деятельности И. В. Сталина.

Кампания против советских корейцев сопровождалась мероприятиями, направленными на ослабление советского культурного и политического влияния в стране. Несмотря на то, что кампания против советских корейцев была прекращена к началу марта, меры по ограничению советского влияния продолжались и даже усиливались на протяжении всей первой половины 1956 г. Это показывало, что решение приостановить кампанию против советских корейцев в конце февраля 1956 г. было тактическим, а вот политика ограничения советского влияния, напротив, носила стратегический характер.

Прежде всего власти Северной Кореи приняли меры по ограничению советского влияния на внутреннюю политику. На протяжении первого десятилетия истории КНДР частые личные контакты советских корейцев с сотрудниками советского посольства воспринимались как норма и в целом приветствовались. В новых условиях такое тесное взаимодействие все чаще рассматривалось как нежелательное и подозрительное. В начале мая 1956 г. советским корейцам запретили посещать посольство по своей инициативе и без надлежащих разрешений корейских инстанций. По словам Пак Ый-вана, еще в декабре 1955 г. Ким Ир Сен, обращаясь к пленуму Центрального Комитета, иронически заметил: «некоторые советские корейцы, как только начнешь их критиковать, то они обязательно идут в советское посольство»[99].

В мае 1956 г. Пак Киль-ён, бывший тогда северокорейским послом в Восточной Германии, рассказал советскому дипломату о недавно введенных ограничениях, касающихся контактов с иностранными представителями. В соответствии с новой системой, если корейский чиновник желал встретиться с иностранцем, он должен был сначала получить специальное разрешение от вышестоящих инстанций. Следует напомнить, что граждан западных государств в Пхеньяне в тот период попросту не было. КНДР тогда поддерживала дипломатические отношения только с государствами социалистического лагеря, большинство из которых было представлено очень небольшими официальными миссиями. Поэтому в 1956 г. единственными, кто мог в Пхеньяне попасть в категорию «иностранцы», были русские и китайцы. Очевидно, что новые правила имели политический подтекст и были призваны затруднить неконтролируемое взаимодействие между высокопоставленными северокорейскими функционерами и ближайшими союзниками и покровителями Пхеньяна. Следует отметить, что выдача разрешений на контакт с зарубежными дипломатами была возложена на Пак Кым-чхоля, который с немалым подозрением относился и к советских корейцам, и к советском влиянию в целом. Пак Киль-ён упомянул, что в ближайшем окружении Ким Ир Сена советских корейцев иногда называли «советскими агентами»[100]. В этом описании, надо признать, было зерно истины, но такие выражения были совершенно немыслимы несколькими годами ранее.

Кстати, посольства других социалистических стран столкнулись с похожими проблемами гораздо раньше, уже в 1954 г. Например, в конце 1954 г. венгерские дипломаты стали жаловаться, что все их встречи с представителями северокорейских организаций в обязательном порядке проходят в присутствии представителя МИДа КНДР. С этого же времени начались и частые замены работающего в «дружественных» посольствах персонала. Можно предположить, что эти замены были призваны не допустить возникновения излишне тесных отношений между дипломатами и их корейским обслуживающим персоналом. Уже в декабре 1953 г. один из венгерских дипломатов заметил: «Я бы рискнул сказать, что изоляция посольства [в Корее] более выражена, чем даже в странах Запада»[101]. Годом позднее другой венгерский дипломат сообщал своему руководству: «Корейские товарищи — я имею в виду товарищей по партии — несколько боятся поддерживать отношения с членами иностранного дипломатического корпуса»[102].

Были и другие признаки того, что северокорейские власти стремятся снизить степень советского воздействия на различные сферы жизни. Особенно это касалось сферы искусства и гуманитарных наук, где с 1945 г. советское влияние было весьма значительным и где, следует добавить, националистические эксперименты были менее рискованными, чем в области науки и техники. Некоторое «теоретическое основание» для этой политики содержалось уже в «речи о чучхе» Ким Ир Сена, которая как раз в это время активно изучалась партработниками в закрытом порядке. 18 марта «Нодон синмун» опубликовала передовую статью под заголовком «Против догматизма и формализма», которая, по сути, представляла собой конспект «речи о чучхе». На следующий день (и на одной странице с вынужденным покаянием Ки Сок-пока) в «Нодон синмун» была напечатана статья о прошедшем в Пхеньяне «собрании деятелей искусства», в которой содержались необычно резкие нападки на «иностранное культурное влияние». Статья жестко критиковала корейских певцов, якобы предпочитавших арии и романсы «иностранных композиторов» исконным корейским песням, и требовала пополнения театрального репертуара национальными произведениями[103]. Чтобы понять истинный смысл этого замечания, нужно вспомнить, что западного влияния на северокорейскую культурную жизнь 1950-х гг. почти не было. Весной 1956 г. на корейской сцене не исполнялись бродвейские мюзиклы и не звучал французский шансон. В культурном контексте КНДР середины 1950-х гг. слово «иностранный» могло означать только или «русский/советский» или «китайский», причем китайское культурное влияние было сравнительно скромным, а вот произведениями русских и советских авторов северокорейский театральный и концертный репертуар действительно был перенасыщен. Именно это обстоятельство вызвало раздражение автора статьи, опубликованной в главной официальной газете страны. Эта статья была одной из первых, если не самой первой, открытой атакой прессы КНДР на чрезмерное иностранное (читай — советское) влияние и являлась явным признаком грядущих перемен в отношениях Пхеньяна с его главным покровителем.

С другой стороны, именно в это время в КНДР стали опять уделять несколько больше внимания исконным национальным традициям, в том числе и таким, которые незадолго до того считались «реакционными» и «феодальными». В начале 1955 г. корейская печать стала позитивно отзываться о традиционных школах живописи, и картины, написанные в традиционной манере, начали появляться на художественных выставках (до этого в КНДР долгое время господствовала живопись маслом в стиле сталинского «социалистического реализма»)[104].

По-видимому, развитию националистических тенденций немало способствовал Хан Соль-я, ставший в мае 1956 г. министром образования. Как уже упоминалось, главный босс северокорейской литературы тогда воспринимался как последовательный противник советских корейцев и советского влияния. Такая позиция могла быть отражением скрывавшихся до поры националистических воззрений самого Хан Соль-я, но куда более вероятным представляется, что Хан Соль-я в очередной раз продемонстрировал свое сверхъестественное политическое чутье и свою замечательную способность подстраиваться под надвигающиеся перемены. В конце концов никакой национализм не мешал Хан Соль-я в конце 1940-х гг. славить «великих советских друзей, освободителей Кореи», а несколькими годами ранее — писать не менее прочувствованные тексты о солдатах микадо.

В феврале 1956 г. было принято решение о сокращении ретрансляции радиопрограмм на корейском языке из Москвы. До этого советские программы ретранслировались местными радиосетями, но после февраля время на трансляцию было резко сокращено. Когда советский поверенный в делах спросил Хо Чжон-сук (бывшую тогда министром культуры и пропаганды КНДР) о причинах такого сокращения, она ответила, что северокорейские радиовещательные службы будут использовать освободившиеся мощности для трансляции пропагандистских программ, предназначенных для населения Юга[105]. Естественно, дипломат не протестовал.

От кампании по борьбе с советским влиянием пострадало и корейское Общество культурных связей с заграницей (КОКС, созданный по образцу тогдашнего советского ВОКСа, предшественника Союза обществ дружбы с зарубежными странами). Несмотря на ее название, с самого начала первоочередной задачей этой организации было именно распространение советской культуры, а не «международный культурный обмен» как таковой. Общество было одним из главных каналов проникновения советской культуры в Северную Корею. В конце 1940-х — начале 1950-х гг. оно было одним из влиятельнейших учреждений, весьма непохожим на обычное «общество дружбы». Однако в конце 1955 г. была проведена «реформа» общества, которая серьезно ослабила его политическое значение. Уездные отделения общества были закрыты, сбор членских взносов прекращен, а контроль над весьма прибыльной издательской деятельностью был передан в ведение Министерства культуры и пропаганды. В результате доходы сократились в десять раз. Соответственно резко снизилось и его влияние[106].

Стоит упомянуть и о том, что в 1956 г. не состоялся «месячник советско-корейской дружбы», пышный фестиваль советской культуры, с 1949 г. занимавший важное место в официальном культурном и политическом календаре КНДР и проводившийся даже во время войны. Об этом решении сообщил А. М. Петрову Ли Ки-ён (известный в СССР как Ли Ги Ен), знаменитый романист, который тогда по совместительству являлся и председателем Общества корейско-советской дружбы. Показательно, что Ли Ки-ён даже не попытался объяснить причины, по которым было принято такое решение[107]. Вскоре традиция «месячников» возобновилась, но проходили «месячники советско-корейской дружбы» с гораздо меньшим размахом.

Показательно, что резкое прекращение кампании против советских корейцев, на которое пошел Ким Ир Сен в конце февраля, не внесло существенных изменений в новую культурную политику. В начале весны 1956 г. Ким Ир Сен рассыпался в благодарностях Советскому Союзу и советским корейцам и возлагал вину за недавние преследования на излишне ретивых чиновников, но его правительство тем временем планомерно продолжало работу по ограничению советского культурного влияния. Весной 1956 г. Центральный Комитет ТПК отдал распоряжение воздерживаться от постановки новых советских пьес в корейских театрах — несколькими годами ранее такое невозможно было представить. Был закрыт Пхеньянский институт иностранных языков, где 80 % студентов изучали именно русский язык. Студенты закрытого института были переведены в Университет Ким Ир Сена. Как сообщил сотрудникам посольства министр строительства Ким Сын-хва, Хан Соль-я предложил сократить преподавание русского языка в учебных заведениях. Начиная с весны 1956 г. русский язык перестали преподавать на третьем и четвёртом курсах непрофильных северокорейских вузов[108]. При просмотре «Нодон синмун» за весну 1956 г. можно заметить, что в эти месяцы несколько сократилось количество журнальных и газетных статей о Советском Союзе, хотя по сравнению с последующими десятилетиями оно оставалось значительным. Все это показывало, что линия на ограничение советского влияния и отстранение его наиболее активных проводников оставалась важной составной частью политической стратегии Ким Ир Сена и его окружения и что кампания против советской группировки не была ни случайностью, ни тактическим маневром.

3. ТРЕТИЙ СЪЕЗД ТПК

Невозможно с полной уверенностью сказать, действительно ли Ким Ир Сен решил приостановить кампанию против «ошибок в литературной политике» именно потому, что опасался осложнений в ходе работы предстоящего третьего съезда ТПК, однако это представляется весьма вероятным. Неизвестно и то, насколько эти его опасения были обоснованны. Его главная цель, скорее всего, лежала в плоскости внешней, а не внутренней политики и состояла в том, чтобы ослабить советское влияние на северокорейские дела, избегая при этом прямой конфронтации с Москвой. Ослабление внутренней напряженности накануне партийного съезда было, скорее всего, вторичной задачей.

Третий съезд Трудовой партии Кореи проходил в Пхеньяне с 23 по 29 апреля 1956 г. Принятый в 1946 г. первый устав ТПК предписывал созывать партийные съезды ежегодно, а в 1956 г. этот период был официально увеличен до четырех лет. На практике эти положения не соблюдались: за всю историю ТПК ни один ее съезд так и не собрался в положенные по уставу сроки. В период между 1946 г. и 2006 г. средний интервал между съездами составлял десять лет, причем после 1980 г. партийные съезды вообще не собирались ни разу.

К 1956 г. со времени предыдущего второго съезда ТПК (март 1948 г.) прошло восемь лет. Эти годы были временем потрясений и перемен как в самой Корее, так и за ее пределами. Корейская война создала совершенно новую политическую ситуацию и радикально изменила положение северокорейского режима. Постепенное усиление власти Ким Ир Сена и разгром внутренней группировки в партийном руководстве привели к важным изменениям в расстановке политических сил. Так как съезд официально считался высшим органом партии, то, по тогдашним представлениям, его созыв был необходим для легитимизации новой политической линии и для придания законности новым учреждениям, сформировавшимся после Корейской войны.

В работе съезда приняло участие 914 делегатов (избрано было 916), которые представляли 1,16 миллиона членов ТПК. К тому времени членом партии был каждый десятый кореец — необычно высокий процент по тогдашним меркам социалистического лагеря. В то же самое время среди самих делегатов была велика доля представителей партийно-государственной бюрократии. На третьем съезде ТПК ровно половина делегатов (50,6 %) было представителями аппарата: 34,5 % составляли освобожденные партийные работники, 13,1 % — работники государственных учреждений и 3 % — работники общественных организаций[109]. В такой пропорции нет ничего неожиданного: например, на XXI съезде КПСС (январь 1959 г.) партийные, государственные и комсомольские аппаратчики также составляли примерно половину всех делегатов (598 из 1269)[110].

На ранних этапах истории коммунистического движения (в частности, в СССР первых послереволюционных лет) партийные съезды часто служили местом горячих дискуссий, в ходе которых откровенно обсуждались важные вопросы политической стратегии. Однако к концу 1940-х гг., то есть к тому времени, когда КНДР заимствовала сталинскую государственную структуру и ее аппаратные традиции, партийные съезды в СССР потеряли свое изначальное значение и превратились в формализованные помпезные мероприятия. Вся реальная работа по подготовке съезда и его решений проводилась партийной бюрократией ещё до его созыва, а на самом съезде отобранные той же партийной бюрократией делегаты автоматически утверждали все вынесенные на обсуждение съезда предложения и назначения — причем решения всегда принимались единогласно. В этой обстановке функция партийных съездов стала в значительной мере (если не исключительно) церемониальной. Съезд должен был продемонстрировать легитимность партийно-государственного руководства и ту поддержку, которую ему оказывали «массы». Съезды играли и другую роль — они предоставляли партийным и государственным лидерам возможность публично дать оценку текущей ситуации и сделать важные политические заявления относительно курса, которого они были намерены придерживаться в будущем. В противовес закрытым для публики пленумам ЦК, заседания съезда были открытыми. За редкими исключениями, все доклады и выступления публиковались в официальной прессе, заседания транслировались в прямом эфире по радио, а в более поздние времена — и по телевидению[111]. Кроме того, после 1945 г. съезды стали также удобной формой межпартийной и межгосударственной дипломатии, так как обычно на них присутствовали делегации десятков «братских стран». Во время съезда высокопоставленные партийные руководители без труда могли встречаться и в рабочем порядке обсуждать текущие проблемы, не привлекая к своим контактам особого внимания и при необходимости проводя многосторонние консультации. Например, как мы увидим позже, некоторые важные вопросы, касающиеся Северной Кореи, рассматривались в ходе съезда Компартии Китая, который проходил в Пекине в сентябре 1956 г. Кстати сказать, делегации «братских партий» впервые появились именно на третьем съезде ТПК (на первом и втором съезде иностранных представителей не было).

Сейчас мы знаем, что традиция ритуальных и предельно формализованных партийных съездов практически без изменений просуществовала вплоть до окончательного краха ленинского социализма в конце 1980-х гг. Тогда же, сразу после XX съезда КПСС в середине 1950-х гг., в атмосфере неопределенности и всеобщего возбуждения нельзя было исключить возможность того, что съезд выйдет из-под контроля и начнут обсуждаться важные политические вопросы — ведь формальные положения Устава ТПК делали такой поворот событий вполне возможным. Поэтому весной 1956 г. Ким Ир Сен не мог быть полностью уверен в том, что на предстоящем съезде не будет предпринято попыток открыто критиковать его политический курс.

Как мы знаем, этого не произошло, и в итоге Третий съезд ТПК оказался еще одним шаблонным мероприятием. В соответствии с твердо установленным ритуалом, некогда заимствованным из советской практики, съезд начался пространным «докладом Центрального Комитета». Обычно с таким докладом выступал высший руководитель партии, и на третьем съезде ТПК в этой роли закономерно оказался Ким Ир Сен. Доклад был настолько велик по объему, что его полный текст в «Нодон синмун» занял семь газетных страниц полного формата. Ким Ир Сен начал с обзора международного и внутреннего положения КНДР, а затем перешел к рассмотрению партийных проблем. Значительная часть его доклада представляла собой пространный очерк истории ТПК. В частности, Ким Ир Сен подчеркнул особую роль парторганизаций Севера после 1945 г. (в противовес парторганизациям Юга, которые находились под контролем низверженных лидеров внутренней группировки), и высказал ряд стандартных обвинений в адрес Пак Хон-ёна и других бывших южнокорейских подпольщиков. Досталось в речи и жертвам иных репрессивных кампаний, в том числе и Хо Ка-и, бывшему лидеру советской группировки, который покончил с собой (или был убит) в 1953 г. Ким Ир Сен утверждал, что главным их прегрешением была «фракционность», то есть несогласие с «правильной» партийной линией, олицетворением которой, конечно же, являлся он сам и его сторонники. Официально Пак Хон-ён и другие южнокорейские коммунистические лидеры были приговорены к смерти как «американские шпионы». Однако показательно, что в докладе Ким Ир Сена на третьем съезде ТПК обвинения в «шпионаже» упоминались лишь мимоходом, тогда как главный акцент делался на «раскольнической деятельности» поверженных руководителей. Осторожность Ким Ир Сена могла быть вызвана тем, что среди его аудитории находились люди, некогда лично знавшие Пак Хон-ёна и его репрессированное окружение. Они могли скептически отнестись к обвинениям в шпионаже, тогда как обвинения во фракционализме звучали гораздо более правдоподобно (и, в общем-то, соответствовали истине).

В тех частях своего выступления, которые затрагивали наиболее опасные проблемы, связанные с набиравшей силу десталинизацией и реформаторским движением в странах социалистического лагеря, Ким Ир Сен воспользовался любопытными политико-риторическими приёмами. В особой степени это проявилось в том, как в докладе трактовался такой деликатный термин, как «культ личности». Ким Ир Сен употреблял этот термин в связи с поверженными соперниками, коммунистами Юга, которые якобы насаждали в партии «культ личности» своих вождей. Он пояснил, что если Северная Корея и знала «культ личности», то это был культ Пак Хон-ёна и его сторонников. Это замечание имело под собой некоторую основу, так как культ Пак Хон-ёна в конце 1940-х гг. действительно существовал в Коммунистической (позже — Трудовой) партии Южной Кореи. Насаждение культа личности вождя было обычной практикой любой коммунистической партии этого периода. Тем не менее культ Пак Хон-ёна (даже в ранние периоды истории ТПК) имел гораздо меньший масштаб, чем культ самого Ким Ир Сена, который в КНДР начал формироваться очень рано и быстро приобрел масштабы, исключительные даже по меркам тех лет. В целом же Ким Ир Сен старался не использовать этот взрывоопасный термин слишком часто и даже не упомянул о «культе личности», говоря о недавнем XX съезде КПСС. Другой популярный советский лозунг — «коллективное руководство» — вообще не встречался в пространном докладе Ким Ир Сена[112]. Примечательно и то обстоятельство, что на следующий день после произнесения Ким Ир Сеном его доклада передовая статья «Нодон синмун» упоминала «культ личности» исключительно в связи с осужденными южанами и, конечно же, только применительно к лидерам низвергнутой внутренней группировки. Однако в передовой статье все-таки был использован термин «коллективное руководство», которого Ким Ир Сен избежал в своем докладе[113].

Другой важной особенностью как доклада, так и съезда в целом, были акценты на необходимости быстрого развития тяжелой промышленности КНДР. Начиная с 1920-х гг. экономическая политика коммунистических партий в ее сталинистском варианте основывалась на тезисе о необходимости развития тяжелой индустрии любой ценой, в том числе и за счет индустрии легкой. В СССР с середины 1950-х гг. баланс начал заметно смещаться в сторону легкой промышленности и сферы потребления. Эти перемены были отражением идей, проявившихся после смерти Сталина. Политика Сталина, направленная на быстрое развитие тяжелой промышленности всеми средствами и любой ценой, в том числе и ценой массовых жертв, стала рассматриваться как устаревшая, неэффективная с экономической точки зрения. Для коммунистических режимов Восточной Европы, не слишком стабильных и не слишком популярных среди собственного народа, такая стратегия таила в себе и дополнительные внутриполитические опасности, так как ее неизбежным результатом было недовольство населения, с которым местное руководство уже не могло и не хотело бороться старыми сталинскими методами. С середины 1950-х гг. социалистические страны Восточной Европы начали постепенно снижать темпы развития тяжелой индустрии и направлять освободившиеся средства в легкую промышленность и в сельское хозяйство. В подобных условиях явное намерение Ким Ир Сена осуществить ускоренную индустриализацию в сталинском стиле выглядело анахронизмом, а то и прямым вызовом той официальной стратегии, которую проводил «нерушимый социалистический лагерь, возглавляемый СССР».

Также на съезде выступили секретарь ЦК ТПК Пак Чон-э и Ли Чу-ён, тогда занимавший пост председателя Центральной Контрольной Комиссии. Последний представил обычный и не слишком примечательный отчет, посвященный, главным образом, численности партии и ее финансам, тогда как Пак Чжон-э кратко ознакомила делегатов с предстоящими изменениями в партийном Уставе. Изменения эти были минимальными. В частности, предусматривалось увеличение интервала между партийными съездами (которые все равно никогда не созывались в срок). Прежняя трехуровневая структура высшего руководства (Центральный Комитет — Президиум — Политический Совет) заменялась более обычной для советской практики двухуровневой системой, с Президиумом в роли высшего исполнительного органа партии, а на практике и всего государства. Так же, как его советский двойник, Политбюро, Президиум ТПК состоял из членов и кандидатов в члены.

Кроме того, была пересмотрена еще одна формулировка старого Устава. Принятый в 1946 г. Устав ТПК говорил, что «Трудовая Партия Кореи руководствуется бессмертным учением Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина». В новой же редакции Устава теоретической основой партии был назван «марксизм-ленинизм». Политическая подоплека этой правки вполне очевидна, но показательно, что вместе с И. В. Сталиным пострадал и Ф. Энгельс, так что при желании можно было объяснить перемену стремлением к более четким формулировкам (действительно, «марксизм-ленинизм» является более конкретным понятием, чем некое расплывчатое «учение Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина»).

Сюрпризов во время работы съезда было немного. Однако здесь следует упомянуть о двух важных событиях, которые были тесно связаны со съездом, но остались неизвестными большинству его участников и тем более широкой публике.

Из документов советского МИДа мы знаем, что некоторые видные члены советской фракции, включая Пак Чхан-ока, Пак Ый-вана и Пак Ён-бина, надеялись лично встретиться с Л. И. Брежневым (будущий советский лидер тогда возглавлял партийную делегацию, присутствовавшую на съезде). Советские корейцы хотели в частной беседе с советским представителем обсудить некоторые проблемы внутренней политики Северной Кореи и особенно положение советских корейцев. Пак Киль-ён (тогда заместитель министра иностранных дел) знал об этих планах. Всего две недели спустя, 17 мая 1956 г., сотрудник МИДа записал: «Коснувшись недавней поездки секретаря ЦК КПСС тов. Брежнева JI. И. в Корею на III съезд Трудовой Партии Кореи, Пак Киль Ен (Пак Киль-ён. — А. Л.) сказал, что ряд руководящих корейских деятелей Пак И Ван, Пак Чан Ок, Ким Сын Хва, Пак Ен Бин (Пак Ый-ван, Пак Чхан-ок, Ким Сын-хва, Пак Ён-бин. — А. Л.) и другие рассчитывали на то, что им удастся при встрече с тов. Брежневым Л.И. подробно и обстоятельно побеседовать с ним по всем вопросам внутриполитической обстановки в КНДР, а также по некоторым вопросам положения советских корейцев. К сожалению, это не удалось осуществить ввиду обстановки, создавшейся за последнее время вокруг советских корейцев в КНДР. Правда, заместитель председателя кабинета министров КНДР Пак И Ван имел возможность несколько ознакомить тов. Брежнева с положением в КНДР, но эта информация носила ограниченный характер»[114]. Следует объяснить, что все перечисленные политические деятели — Пак Ый-ван, Пак Чхан-ок, Ким Сын-хва, Пак Ён-бин — были выходцами из СССР, представителями «советской группировки».

Неизвестно, о чем Пак Ый-ван беседовал с Л. И. Брежневым, так как запись этого разговора, хранящаяся в Президентском архиве, пока остается недоступной исследователям. Однако похоже, что даже эта короткая, почти что конспиративная встреча все-таки оказала влияние на позицию Л. И. Брежнева и на содержание его речи. Как и следовало ожидать, глава советской делегации был первым иностранным делегатом, выступившим с официальным приветственным обращением к съезду. Это произошло 24 апреля, причем непосредственно после Л. И. Брежнева выступал китайский делегат. Знаменательно, что в своем довольно коротком обращении Л. И. Брежнев упомянул культ личности и даже намекнул, что такая проблема может существовать и в КНДР. Он заявил, что «III съезд ТПК поможет во всей полноте утвердить в организациях партии ленинский принцип коллективного руководства, проведение которого в жизнь предохраняет ее от ошибок, связанных с культом личности»[115]. Нетрудно догадаться, как Ким Ир Сен и его свита интерпретировали такое утверждение. Это было похоже на вызов, даже более того, учитывая, что Ким Ир Сен в своей речи явно избегал термина «культ личности».

Мы знаем, что на съезде произошло еще одно событие, которое показало, что в партийных кругах многие недовольны Ким Ир Сеном и его политикой. В конце мая Ки Сок-пок (о нем мы упоминали в связи с «дискуссией по проблемам литературы», в ходе которой он был одним из главных обвиняемых) пришел в советское посольство и рассказал советскому дипломату о еще одном конфликте, который произошел за кулисами съезда. По словам Ки Сок-пока, один из участников съезда — Ли Сан-чжо (посол в Москве и член Центрального Комитета ТПК) написал два письма в Президиум съезда. Ли Сан-чжо, видный член яньаньской фракции, поддерживавший тесные контакты и с Москвой, и с Пекином, в своих письмах предлагал обсудить проблему культа личности в целом и сделал несколько критических замечаний по поводу культа личности Ким Ир Сена. Неудивительно, что письма Ли Сан-чжо на съезде не оглашались и не обсуждались. Результатом демарша Ли Сан-чжо стала открытая стычка между ним и Ким Чхан-маном, еще одним бывшим яньаньским изгнанником, который к тому времени, наоборот, стал рьяным приверженцем Ким Ир Сена. Ким Чхан-ман утверждал, что Ли Сан-чжо выступает в поддержку советской модели, которая не подходит к реалиям КНДР. Со своей стороны, Ли Сан-чжо обвинял Ким Чхан-мана в попытке игнорировать решения XX съезда КПСС и новые тенденции в мировом коммунистическом движении. После этого конфликта Ким Чхан-ман сообщил Чхве Ён-гону и другим бывшим партизанам о позиции и высказываниях Ли Сан-чжо. В результате было решено не направлять Ли Сан-чжо назад в Москву. В свою очередь, Ли Сан-чжо обратился к Ким Ту-бону, который по-прежнему оставался формальным главой северокорейского государства. Патриарх яньаньской фракции в разговоре с Ким Ир Сеном заступился за Ли Сан-чжо, так что Ким Ир Сен дал разрешение на отъезд последнего в Москву. Как мы увидим далее, решение выпустить за рубеж недовольного посла повлекло за собой серьезные последствия[116].

Возможно, и даже весьма вероятно, что на съезде происходили и другие закулисные споры и конфликты, о которых мы пока ничего не знаем. Вопрос о культе личности, несомненно, был главной темой весны 1956 г., хотя Ким Ир Сену и удалось избежать на съезде дискуссий по этому деликатному вопросу. Это было немалым достижением. Тем не менее международное и внутреннее положение северокорейского руководства оставалось нестабильным.

Рассматривая итоги третьего съезда, мы должны уделить особое внимание новому составу Центрального Комитета. Теоретически ЦК избирался партийным съездом, хотя на деле делегаты съезда просто послушно голосовали за заранее подготовленные списки членов ЦК. Подготовка таких списков представляла собой длительный процесс, состоявший из выдвижения и обсуждения кандидатур высшими партийными кадрами при решающем голосе верховного лидера или в более либеральных странах и партиях нескольких наиболее значимых лидеров. ЦК как таковой не был постоянно действующим органом и собирался на пленумы два-три раза в год на несколько дней. В период с 1948 по 1961 г. (то есть между вторым и четвертым съездами ТПК) пленум ЦК ТПК созывался 2–3 раза год, что приблизительно соответствовало частоте пленумов ЦК КПСС в СССР того периода. Несмотря на нерегулярность и малую продолжительность пленумов, ЦК располагал многочисленным постоянным штатом — так называемым «аппаратом ЦК». В Северной Корее на середину 1958 г. аппарат ЦК состоял из 1204 «освобожденных» (то есть профессиональных) партийных работников, которым подчинялся обширный канцелярский и технический персонал[117]. Эти чиновники (в действительности подчинявшиеся скорее непосредственно Политбюро, чем «выборному» Центральному Комитету), по сути, и являлись правительством в большинстве стран «реального социализма». Под постоянным контролем высшего партийного руководства аппарат ЦК разрабатывал планы и принимал решения, которые в обязательном порядке должны были исполняться Кабинетом Министров и другими правительственными учреждениями.

В соответствии со сталинистской политической традицией, которую унаследовала и Северная Корея, Центральный Комитет являлся крайне закрытым органом. Даже информация о Пленумах ЦК обычно появлялась в печати уже после их окончания и, как правило, была очень краткой. Для партийных руководителей членство в ЦК было немалой привилегией и означало принадлежность к внутреннему (хотя и не самому высшему) кругу власти. Примечательно, что в Советском Союзе в соответствии с запоздало обнародованным политическим завещанием Ленина, с 1950-х гг. часть мест в Центральном Комитете отдавалась представителям «трудящихся масс», так что на пленумах ЦК КПСС заседало и некоторое количество специально отобранных передовых доярок или знатных сталеваров. Северная Корея никогда не следовала этому примеру, и ЦК ТПК оставался закрытым форумом высшей партийной элиты. Тем не менее число его членов постепенно росло и в 1980 г. достигало 317 человек. Однако в период с 1946 по 1960 г. ЦК ТПК оставался относительно малочисленным (менее ста членов) и, соответственно, легкоуправляемым органом.

В политической системе ленинистских государств Центральный Комитет во многом играл уникальную роль. Этот орган имел право избирать или, в случае необходимости, смещать членов Политбюро и даже главу партии (Генерального секретаря, Председателя, Первого секретаря — его титул мог меняться в зависимости от места и времени). В большинстве правящих коммунистических партий лидер избирался не непосредственно съездом, а Центральным Комитетом, и поэтому мог теоретически лишиться должности, если ЦК решал переизбрать его. На самом деле партийному лидеру редко приходилось беспокоиться о том, что однажды большинство членов Центрального Комитета голосованием лишит его власти. Тем не менее время от времени такое происходило (достаточно вспомнить, например, низложение Н. С. Хрущёва).

Рассмотрим состав ЦК ТПК, «избранный» в апреле 1956 г. Этот ЦК чрезвычайно важен, поскольку именно он несколькими месяцами позднее сыграет решающую роль в «августовских событиях». При анализе состава ЦК ТПК мы будем вынуждены использовать «кремленологический» подход и уделить особое внимание тому, из какой фракции вышли те или иные руководители КНДР. В случае с ТПК 1950-х гг. этот подход в целом приемлем, поскольку в контексте Северной Кореи фракционная принадлежность того или иного руководителя играла очень важную роль. К сожалению, в определении принадлежности к той или иной фракции неизбежны некоторые ошибки. Причиной этих неточностей является то, что биографические данные многих лидеров рассматриваемого нами периода северокорейской истории ненадежны, неполны или отсутствуют вообще. Часто мы практически ничего не знаем о неких фигурах, имена которых появились в списках членов ЦК ТПК в конце 1940-х гг. или в середине 1950-х гг. и бесследно исчезли несколько лет спустя (предположительно, но не обязательно, потому, что носители этих имен были репрессированы). У нас гораздо больше информации о тех, кто продержался на северокорейском политическом Олимпе дольше — до 1960-1970-х гг., но эти долгожители происходили, главным образом, из числа бывших маньчжурских партизан. Если северокорейский политик принадлежал к партизанской фракции, то, как правило, об этом обстоятельстве нам довольно хорошо известно. Что же касается более скромных фигур из других фракций, которые в своем большинстве исчезли из политики (и, вероятнее всего, из жизни) около 1960 г., то их деятельность до 1945 г., а значит, и их фракционная принадлежность, зачастую остаются неясными. В данной работе я опираюсь на данные, скрупулезно собранные и проанализированные Вада Харуки. Несмотря на некоторые неточности, неизбежные для такого исследования, на настоящий момент работа Вада Харуки — лучший источник информации такого рода[118].

В соответствии с советской традицией, ставшей нормой для большинства коммунистических партий, Центральный Комитет состоял из членов двух типов: полноправных «членов ЦК», имевших право голоса, и «кандидатов в члены ЦК», такого права лишенных. В 1956 г. Центральный Комитет ТПК насчитывал 71 полноправного члена и 45 кандидатов. Основное внимание будет уделено первым, отчасти потому, что кандидаты в члены ЦК (не имевшие права голоса) не играли решающей роли в «августовском инциденте», а отчасти из-за того, что происхождение полноправных членов ЦК известно нам гораздо лучше. Из 71 члена ЦК, которые были избраны в 1956 г., только 30 человек входили в предшествующий состав ЦК, избранный в 1948 г. Оставшийся 41 член был избран в ЦК впервые, хотя в 1948 г. пятеро из этих новых членов уже были кандидатами в члены ЦК[119]. Это свидетельствовало о существенной текучести кадров, так как общее число полноправных членов ЦК выросло незначительно: в 1948 г. их было 67, а в 1956 г. — 71.

Новый Центральный Комитет включал одиннадцать бывших партизан. В 1948 г. партизан в составе ЦК было восемь. Пять из этих одиннадцати (Чхве Хён, Чхве Ён-гон, Ли Хё-сун, Ю Кён-су и Ли Ён-хо) были новичками, не входившими в Центральный комитет в 1948 г. Мы помним, что один из этой пятерки, Чхве Ён-гон, до 1955 г. формально даже не состоял в ТПК! Еще один бывший партизан, Ли Хё-сун, был выдвинут из числа кандидатов в члены ЦК. Также стоит упомянуть, что все без исключения партизаны, являвшиеся членами ЦК в 1948 г. и дожившие до 1956 г., были переизбраны в новый состав Центрального Комитета (двое из партизан, являвшихся членами ЦК в 1948 г., погибли во время войны — Ким Чхэк и Кан Кон).

Как и ожидалось, в ходе перевыборов (точнее, переназначения) ЦК больше всех пострадала советская фракция. Вместо четырнадцати мест, принадлежавших ей в 1948 г., в новом составе она получила только девять. В наибольшей степени обновился и персональный состав советской фракции — примерно на 70 %. Из четырнадцати членов «советской группировки», которые являлись членами ЦК в 1948 г., десять, включая покойного Хо Ка-и, в 1956 г. в состав ЦК не вошли. «Потери» советской группировки включали Ки Сок-пока и Ким Чэ-ука, которые немало пострадали во время кампании по «искоренению ошибок в литературной политике». Однако другая заметная жертва этой кампании, Пак Чхан-ок, не только сохранил свои позиции, но даже передвинулся несколько выше в официальном списке членов ЦК (с № 11 в 1948 г. до № 7 в 1956 г.). Кроме Пак Чхан-ока в состав ЦК ТПК 1956 г. вошло еще трое советских корейцев, которые были членами ЦК и в 1948 г. Это были Пан Хак-се — бессменный глава службы безопасности, жесткий, хитрый и профессиональный работник политического сыска, ставший союзником Ким Ир Сена в очень ранний период; Ким Сын-хва — министр строительства; и Хан Ир-му — достаточно аполитичный генерал. Пятерых «советских корейцев» включили в состав ЦК впервые. В их число входили генерал Нам Ир (начальник Генштаба и главный северокорейский представитель на многолетних переговорах о перемирии, впоследствии — министр иностранных дел), который в 1948 г. был кандидатом в члены ЦК, а также четверо новичков (Чхве Чон-хак, Хо Пин, Пак Ый-ван и Ким Ту-сам), которые в 1948 г. не были даже кандидатами в члены.

Яньаньская фракция в ходе «выборов» пострадала гораздо меньше, чем советская: у неё в составе ЦК было 18 полноправных членов (по сравнению с 17 яньаньцами, «избранными» в состав ЦК в 1948 г.). Процент обновления тоже был довольно высоким — около 50 %: лишь 8 из прежних 17 остались в новом Центральном Комитете. Пак Ир-у и (Ким) My Чжон были репрессированы. В числе других «политических потерь» было по меньшей мере двое других ветеранов гражданских войн в Китае: Ким Ун и Пак Хё-сам. Они были заменены другими выходцами из Китая, включая Со Хви (который ранее не был ни членом, ни кандидатам в члены ЦК) и Юн Кон-хыма (впервые ставшего членом ЦК ТПК еще в 1946 г., но потерявшего свое место в 1948 г. и теперь вернувшегося). Этим двоим политикам предстояло сыграть решающую роль в тех событиях, которые развернулись несколько месяцев спустя.

Новым и важным было и то обстоятельство, что в составе ЦК ТПК впервые появились люди, которые не входили ни в одну из четырех «традиционных» фракций. Это были, главным образом, довольно молодые политики и чиновники, начавшие восхождение по государственной лестнице уже после 1945 г. Некоторые из них принадлежали к технократам или профессиональным военным, но также в этой группе присутствовали и «классические» партийные функционеры широкого профиля. Несмотря на то, что эти руководители следующего поколения не относились ни к одной из «традиционных» фракций, их взгляды формировались в условиях, когда страной правил режим Ким Ир Сена, и их мировоззрение во многом складывалось под влиянием той пропаганды, которую вел этот режим. Трудовая партия, в которую вступали эти люди, была для них «партией Ким Ир Сена». Искренне или нет, но все они были вынуждены участвовать в официальном преклонении перед Великим Вождем. Они уже не помнили тех времен, когда Ким был второстепенным партизанским командиром где-то в маньчжурских лесах и когда корейские левые считали, что «настоящая политика» делается в Сеуле, Токио, Москве или, на худой конец, в Яньане и Чунцине. Эти новые кадры знали только одного Вождя, и в большинстве своем были людьми Ким Ир Сена. Иногда этих людей относят к «внутренней группировке» потому, что они до 1945 г. жили в Корее, и потому, что некоторые из них в колониальный период были связаны с левыми группами (или, по меньшей мере, после 1945 г. заявляли о таких связях). Однако нам трудно согласиться с таким подходом, ведь в отличие от членов «настоящей» внутренней фракции, ни один из них не играл заметной роли в корейском коммунистическом движении 1930-х — начала 1940-х гг.

Довольно сложно оценить численность этих новых выдвиженцев, особенно учитывая то обстоятельство, что мы пока плохо знаем биографии рядовых членов ЦК середины 1950-х гг. Известно, что тех, кто до 1945 г. не работал в Советском Союзе, Китае или Маньчжурии, было среди членов ЦК довольно много — не менее 20 человек. В своем списке Вада Харуки включает их всех в «внутреннюю фракцию», очевидно, исходя из того, что все они были местными уроженцами. Из 25 членов ЦК, отнесенных Вада Хару-ки к внутренней фракции, только трое (Пак Чжон-э, Хан Соль-я и О Ки-соп) входили в состав самого первого ЦК ТПК, сформированного в 1946 г. Таким образом, из всех вошедших в состав ЦК уроженцев Севера, только эти трое были известны в первые месяцы после освобождения и, следовательно, играли некоторую политическую роль и до 1945 г. Из оставшихся 22 членов ЦК, которые описываются Вада Харуки как сторонники внутренней фракции, 7 упоминаются в числе 360 делегатов, якобы тайно избранных в Южной Корее в состав Верховного Народного Собрания КНДР в 1948 г. Этот факт может указывать на то, что эти 7 человек имели некоторый вес в южнокорейских коммунистических и левых кругах того времени (4 из этих 7 в 1946 г. были также членами ЦК Трудовой партии Южной Кореи)[120]. Этих семерых тоже можно с уверенностью считать «внутренними коммунистами» южнокорейского происхождения. Оставшиеся 15 до 1945 г. не были заметны на политической арене. Можно предположить, что большинство из них принадлежало к новому поколению чиновников и не может быть отнесено к внутренней фракции, несмотря на их «местные» корни. В их число входит несколько человек, сделавших впоследствии примечательную карьеру: будущий премьер Административного Совета КНДР Ли Чон-ок («Ли Ден Ок» в советской печати), будущие вице-премьеры Ким Хве-иль, Ким Хван-иль и Чон Чун-тхэк, а также будущий Председатель Академии наук КНДР Ким Ён-чхан. Они продолжали играть немалую политическую роль в 1960-х гг., 1970-х гг. и в отдельных случаях в 1980-х гг. Некоторые из них умерли естественной смертью, хотя очень многие члены ЦК ТПК 1956 г., не принадлежавшие к числу бывших партизан, были политически (или физически) уничтожены новой волной чисток в конце 1950-х гг. и начале 1960-х гг.

На высшем уровне руководства, в северокорейском Политбюро, переименованном на третьем съезде ТПК в «Президиум ЦК», изменение политического баланса было более явным. В соответствии с концепцией «коллективного руководства» предполагалось, что Политбюро будет своего рода коллективным диктатором. На практике же едва ли существовала правящая коммунистическая партия, в которой глава партии не оказывал бы на решения Политбюро определяющего влияния. При сталинистских режимах Политбюро вообще скорее походило на коллегию советников при всемогущем диктаторе, который мог назначать или смещать его членов по своему желанию. В отличие от Центрального Комитета Политбюро было постоянно действующим органом, собиравшимся более или менее регулярно. Политбюро было высшим исполнительным органом власти и именно ему подчинялась могущественная бюрократия «аппарата ЦК». И в сталинские, и в постсталинские времена в социалистических странах Политбюро было важнейшим государственным учреждением. Членство в Политбюро означало принадлежность к высшему эшелону руководства страной.

Так же, как и Центральный Комитет, Политбюро состояло из полноправных членов и кандидатов (в ТПК 1956 г. — одиннадцать и четыре соответственно). В 1956 г. пять из одиннадцати членов Президиума были бывшими партизанами. Иначе говоря, у безусловных сторонников Ким Ир Сена была почти половина мест в высшем органе власти. Для сравнения, в 1948 г. только двое из семи членов Политического Комитета были выходцами из маньчжурских партизан. Среди шестерых непартизан в состав Президиума 1956 г. попали Пак Чжон-э и Нам Ир: хотя они формально и были советскими корейцами, но с самого начала присоединились к группировке Ким Ир Сена и стали его горячими приверженцами[121]. Репутацией ярого сторонника Вождя пользовался и Чон Ир-ён. Только Ким Ту-бон и Чхве Чхан-ик, оба из яньаньской фракции, могли рассматриваться как независимые политики.

Из четырех кандидатов в члены Политбюро Ли Хё-сун был бывшим маньчжурским партизаном, а Ким Чхан-ман, несмотря на свое яньаньско-китайское происхождение, был известен как страстный панегирист Ким Ир Сена. Ли Чон-ок, чья карьера тогда только начиналась, принадлежал к новой прослойке молодых технократов, прочно связанной с Ким Ир Сеном и зависящей от него. Единственным кандидатом в члены Президиума, которого нельзя было отнести к «людям Кима» являлся Пак Ый-ван. Этот советский кореец, как мы помним, даже тайно встретился во время съезда с Л. И. Брежневым и выражал недовольство политикой Ким Ир Сена. Совершенно ясно, что Ким Ир Сен был абсолютным хозяином положения в Постоянном комитете — девять из одиннадцати членов и три из четырех кандидатов в члены Президиума были его преданными сторонниками.

Ким Ир Сен обеспечил себе победу на III съезде. Влияние его фракции, отчасти усиленной перебежчиками из других группировок, существенно возросло. Хотя в своем обширном выступлении Ким Ир Сену и пришлось делать уклончивые и нарочито двусмысленные заявления, но он весьма значительно увеличил свою власть и в ЦК ТПК, и в партийным аппарате в целом. События последующих месяцев наглядно продемонстрировали, насколько важной оказалась эта административная победа.

4. ЗАГОВОР

Внутренняя и международная обстановка 1955–1956 гг. способствовала появлению внутри северокорейского партийного руководства оппозиционной группировки. Сейчас ясно, что за все время полувекового правления Ким Ир Сена именно середина 1950-х гг. была единственным моментом, когда оппозиция его режиму могла не просто возникнуть, но и рассчитывать на успех. В предшествующий период появлению оппозиции мешали условия военного времени, а также иностранное (сначала — советское, потом — китайское) военное присутствие и жесткий советский контроль над северокорейской политикой. До 1955 г., то есть во времена, когда Северная Корея, по выражению Дж. Ротшильда, находилась «в тисках развитого сталинизма»[122], любой политический вызов, брошенный Ким Ир Сену, был равносилен самоубийству. После 1957–1958 гг. возникновению оппозиции препятствовал крайне авторитарный и репрессивный характер режима, который достиг своего пика в конце 1970-х гг.

До 1955–1956 гг. некоторые члены руководства могли быть недовольны проводившейся политикой или своим собственным положением в административно-политической системе, но им только оставалось держать свое недовольство при себе. Судьба Пак Хон-ёна и других лидеров внутренней фракции, равно как и готовность Москвы смириться с их уничтожением, наглядно продемонстрировали, какая участь ожидает оппонентов Ким Ир Сена[123]. Кроме того, в 1950–1953 гг., в условиях, когда Северная Корея вела тяжелую войну, многие партийные и государственные деятели могли считать, что выступление против его власти равносильно измене родине и делу коммунизма, к которому большинство из них относились очень серьезно.

Однако через несколько лет, в 1955 г. и 1956 г. глубокие изменения в Советском Союзе сказались на ситуации в других социалистических странах и привели там к волне реформ и массовых продемократических движений. Яркими примерами таких движений могут служить восстание 1956 г. в Венгрии и «Польский октябрь» — серии забастовок и митингов в Польше, приведших к существенным переменам во внутренней политике страны. Брожение распространилось по всему социалистическому лагерю, и доступные нам теперь документы ясно показывают, что и Северную Корею тоже нельзя было назвать тихой заводью непотревоженного сталинизма. В КНДР реформаторское движение затронуло не столько население в целом, сколько интеллигенцию и некоторую часть партийной элиты. Его проявлением были не открытые волнения и забастовки, а предпринятая высшей номенклатурой неудачная попытка свержения Ким Ир Сена, который являлся олицетворением и оплотом старой сталинистской политики.

В СССР процесс десталинизации получил новый импульс весной 1956 г., после того как Н.С.Хрущёв представил XX съезду КПСС свой знаменитый «секретный доклад» о деятельности Сталина. Содержание этого доклада, несмотря на слабые попытки сохранить его в тайне, вскоре стало широко известным и в СССР, и за его границами. Доклад и связанные с ним решения резко ускорили процесс реформ в СССР, хотя сами эти реформы начались несколькими годами ранее. В течение 1955–1960 гг. советское общество претерпело радикальные изменения: подавляющее большинство политических заключенных было освобождено, цензура ослаблена, отношение к новым течениям в культуре и искусстве стало более терпимым, контакты с зарубежными странами были существенно расширены. Советское общество отозвалось на эти перемены заметным, хотя и непродолжительным возрождением энтузиазма в отношении коммунистической системы — тем, что впоследствии стало известно как «раннее шестидесятничество». Какое-то время казалось, что советская государственная система обладает способностью к трансформации и способна исправлять свои прошлые ошибки. Советские люди и советская пресса начали обсуждать общественные проблемы куда свободнее, чем было возможно в предшествующие сталинские десятилетия. По нормальным демократическим стандартам эта свобода была очень ограниченной, но при жизни Сталина было бы совершенно немыслимым многое из того, что стало в СССР нормой с конца 1950-х гг.

В конце мая северокорейская печать опубликовала ряд материалов, в которых содержались намеки на происходившие в СССР изменения. В частности, 7 июля редакция «Нодон синмун» отвела немалую часть номера на то, чтобы перепечатать пространную советскую статью о новом подходе к изучению истории партии «XX съезд КПСС и задачи исследования истории партии». Оригинал этой статьи появился в ведущем советском академическом журнале «Вопросы истории» непосредственно после XX съезда (№ 3. 1956 г.) и таким образом носил установочный характер (появление этой статьи и поныне часто упоминают как один из важных эпизодов в истории советских общественных наук). 30 мая в «Нодон синмун» появилось интервью, которое Ким Ир Сен дал индийскому журналисту и в котором имя Сталина напрямую связывалось с понятием «культ личности». Наконец, 6 июля в «Нодон синмун» появился текст известного постановления ЦК КПСС «О преодолении культа личности и его последствий», которое было принято 30 июня 1956 г. и через несколько дней было напечатано в «Правде». Можно предположить, что привыкшие к чтению между строк партийные работники сделали надлежащие выводы из этих публикаций.

Не следует забывать, что Китай, другой главный покровитель КНДР, тоже не был тогда свободен от влияния этих новых идей. Последующий триумф культа личности Мао и те исключительно иррациональные, гротескные формы, которые политический режим КНР принял в 1960-х гг. и 1970-х гг., зачастую заставляют нас забыть о том, что середина 1950-х гг. была в Китае сравнительно либеральным периодом. За все время правления Мао Цзэдуна эти годы, пожалуй, были периодом наибольшей политической свободы или, скажем осторожнее, наибольшего политического либерализма. Попытки либерализации в Китае достигли высшей точки с началом «движения ста цветов», которое было развернуто в мае 1956 г., вскоре после «секретного доклада» Хрущёва. В названии этого движения содержалась отсылка к известному древнекитайскому изречению, восхвалявшему преимущества плюрализма и свободных дискуссий: «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ». Изначальной идеей «движения ста цветов» в КНР было поощрение критики существующего режима «снизу». Как пишут по этому поводу Джон Фэрбэнк и Мерл Голдман: «Мао предполагал, что среди интеллигенции, насчитывающей в целом самое большее 5 миллионов человек… к этому времени враждебно относилось к марксизму не более трех процентов»[124]. Эти либеральные эксперименты сопровождались даже завуалированной критикой культа личности Мао. Процесс обожествления Мао Цзэдуна имел к тому времени уже долгую историю, хотя в руководстве КПК будущий Великий Кормчий не обладал абсолютной властью, будучи лишь «первым среди равных». Кажется, что большинство китайских руководителей рассматривали культ Мао как полезное или, по крайней мере, неизбежное явление. Они полагали, что такой культ необходим в стране, населенной необразованным крестьянством, крайне консервативным по своим взглядам и привыкшим к идее богоподобного императора во главе страны. Тем не менее после победы коммунистов в 1949 г. и особенно после смерти Сталина в 1953 г. стиль руководства Мао подвергся критике со стороны многих партийных кадров высшего звена. Под давлением этой критики Мао Цзэдун пошел на умеренные послабления, что было особенно заметно в 1956–1957 гг. Все эти события привели к ограничению личной власти Мао на VIII съезде Коммунистической партии Китая[125].

Эти политические нововведения просуществовали в Китае недолго, и вскоре были отменены, но они, несомненно, оказали влияние на события в Корее. Северокорейская печать сообщала и о либерализации политического режима в Китае — опять-таки перепечатывая статьи из китайской официальной прессы. 17 июня в «Нодон синмун» появилась статья Лю Дин-и, зав. отделом пропаганды ЦК КПК (и будущей жертвы «культурной революции»). В этой статье Лю Дин-и подробно объяснял правильность и необходимость курса «ста цветов»[126].

Ким Ир Сен, скорее всего, воспринимал кампанию по десталинизации как серьезную угрозу для своей власти и полагал, что события в СССР и КНР могут привести к осложнению внутриполитической ситуации в КНДР. Как показали последующие события, эти опасения были вполне обоснованными. В то же самое время Ким Ир Сен сделал вполне понятную ошибку, стараясь определить главный источник опасности. В качестве наиболее опасных потенциальных противников он рассматривал советских корейцев, и именно в попытке искоренить эту угрозу в конце 1955 г. он нанес превентивный удар по советской группировке. Однако здесь Вождь совершил ошибку. Несмотря на всю восприимчивость советских корейцев к идеологическим влияниям Москвы, вызов власти Ким Ир Сена бросили не они, а яньаньская фракция. Именно бывшие «китайские корейцы» сформировали ядро той оппозиции, которая летом 1956 г. открыто выступила против Ким Ир Сена. Хотя некоторые недовольные советские корейцы в конечном счете тоже примкнули к заговору, их роль там была относительно второстепенной.

Первые сведения о существовании в северокорейском руководстве тайной оппозиции появились в документах советского посольства в июле 1956 г. Лидеры оппозиции установили тогда контакт с посольством и сообщили советским дипломатам о своих планах. Эти контакты с посольством (детали которых будут рассмотрены ниже) выглядели как продуманная акция хорошо организованной группы. Подтверждением существования такой оппозиции могут служить и действия Ли Сан-чжо, посла КНДР в Москве, о которых речь также пойдет дальше. Это дает нам основания считать, что к тому моменту оппозиция уже существовала какое-то время. В таком случае оппозиционная группа действовала, по меньшей мере, с мая или июня 1956 г.

Вероятно, развитию внутриполитического кризиса способствовало и длительное отсутствие Ким Ир Сена. В первой половине судьбоносного лета 1956 г. (с 1 июня по 19 июля) он предпринял необычайно продолжительную и насыщенную заграничную поездку. В течение трех недель он посетил девять социалистических стран и дважды останавливался в Москве — на пути в Восточную Европу и обратно. Это была одна из самых долгих зарубежных поездок, когда-либо предпринятых им в качестве высшего руководителя КНДР. Его следующий продолжительный заграничный вояж состоялся много лет спустя — в 1984 г. В поездке Кима сопровождали Пак Чжон-э (она была полезна, как человек, свободно владевший русским языком и хорошо знакомый с советской политикой и менталитетом), министр иностранных дел Нам Ир (опытный переговорщик, также выходец из СССР, хорошо говоривший по-русски) и Ли Чон-ок (молодой технократ, недавно назначенный председателем Госплана вместо смещенного с должности Пак Чхан-ока). Присутствие Ли Чон-ока имело важное значение для достижения экономических целей поездки. Официальная делегация КНДР также включала представителей двух марионеточных некоммунистических партий, которые служили тогда символом существования Единого фронта. К сохранению видимости «широкой коалиции» руководство КНДР в те времена по-прежнему относилось достаточно серьезно. Впрочем, крайне маловероятно, чтобы эти представители участвовали в конфиденциальных встречах или в обсуждении по-настоящему важных проблем[127].

Главной задачей всей миссии было получение экономической помощи и льготных кредитов, необходимых для выполнения недавно принятого пятилетнего плана, первого в корейской истории и весьма амбициозного. В экономическом отношении поездка оказалась не слишком успешной. Правительства социалистических стран, столкнувшись с нестабильной и непредсказуемой внутриполитической ситуацией, не были готовы к тому, чтобы делать Пхеньяну щедрые подарки.

Однако сама поездка происходила в те времена, когда в странах Восточной Европы разворачивались бурные события, и Ким Ир Сен не мог не почувствовать той напряженной обстановки, что царила в коммунистических столицах тем летом. В Венгрии Ким Ир Сен побывал в середине июня, а ровно через месяц его партнер по переговорам, ортодоксальный сталинист Ракоши, был снят с поста первого секретаря. Произошло это не только с благословения СССР, но и под непосредственным руководством А. И. Микояна. Снятие Ракоши стало началом цепи событий, которые достигли своего апогея во время венгерского восстания в октябре, однако кризис был вполне ощутим и в то время, когда Ким Ир Сен находился в Будапеште. Из Венгрии Ким Ир Сен проследовал в Польшу, политическая обстановка в которой была еще более обострена. 30 июля в Познани начались волнения и забастовки, которые вскоре переросли в столкновения демонстрантов с армией и полицией. Власти применили оружие, и ситуация в стране оставалась крайне напряженной до конца осени. Таким образом, Ким Ир Сен прибыл в Варшаву в самый разгар острейшего внутриполитического кризиса. Какие уроки он извлек из своих европейских впечатлений? Мы об этом никогда не узнаем, но вполне можно предположить, что Ким Ир Сен пришел к выводу, что советские эксперименты с десталинизацией являются весьма опасными если не для его режима, то уж точно для него самого.

Тем временем кризис назревал и в Пхеньяне. Длительное физическое отсутствие диктатора всегда создает благоприятные условия для активизации оппозиции — а порою и для подготовки переворота. Необычно продолжительная зарубежная поездка Ким Ир Сена предоставила недовольным членам северокорейской элиты уникальный шанс. Для оппозиционеров дополнительным позитивным моментом представлялось то обстоятельство, что выполнение обязанностей Ким Ир Сена в Пхеньяне было возложено на Чхве Ён-гона, которого они в начале ошибочно считали своим потенциальным сторонником.

К июлю напряженность в северокорейской правящей элите возросла. Не все сторонники реформ желали смещения Ким Ир Сена, многие из них надеялись на то, что Ким Ир Сен сам пойдет на реформы. Из документов советского посольства ясно, что некоторые представители северокорейской политической элиты надеялись на то, что встречи и переговоры Ким Ир Сена с советскими лидерами повлияют на его политику и что следствием переговоров в Москве станут серьезные перемены в КНДР. Эти партийные работники делали все возможное, чтобы удостовериться, что советские лидеры поговорят с Ким Ир Сеном о его отношении к культу личности и о других деликатных проблемах. Мы пока не знаем, были ли эти апелляции к авторитету Кремля инициативой отдельных северокорейских политиков или же они отражали согласованные действия оппозиционной группы, которая весной 1956 г. уже вполне могла существовать.

Выше уже упоминалась краткая встреча Пак Ый-вана с JI. И. Брежневым, в ходе которой Пак Ый-ван напрямую попросил главу советской делегации повлиять на Ким Ир Сена. Это был не единственный случай, когда высокопоставленные корейцы пытались напрямую использовать советское влияние в Пхеньяне для того, чтобы заставить Ким Ир Сена изменить свою позицию по важным внутриполитическим вопросам. 16 июля Ли Сан-чжо, посол КНДР в Советском Союзе, беседовал в Москве с влиятельным советским дипломатом. В ходе этой продуманно откровенной беседы Ли Сан-чжо весьма критически отзывался о культе личности Ким Ир Сена и о «нарушениях социалистической законности» (стандартный эвфемизм хрущевского периода, означавший произвольные аресты, пытки и казни), которые имели место в Северной Корее. Ли Сан-чжо упомянул, что советские лидеры обсуждали эти проблемы с Ким Ир Сеном во время визита корейского вождя в СССР[128].

Действительно, летом 1956 г. в ходе переговоров с советскими руководителями Ким Ир Сен получил от них выговор за свое «неправильное поведение» (в те времена Москва еще могла позволить себе отчитывать глав социалистических государств). Несмотря на то, что протоколы бесед Ким Ир Сена с Н. С. Хрущёвым и другими советскими руководителями пока остаются недоступными для исследователей, в документах посольства содержится достаточно информации для реконструкции того, что могло произойти в Москве. «Замечания ЦК КПСС о некоторых недостатках и ошибках в работе ТПК», которые были высказаны Ким Ир Сену в Москве, впоследствии упоминались Нам Иром и Пак Чжон-э, вероятно, непосредственными свидетелями и участниками московских бесед с Н. С. Хрущёвым, а также Ли Сан-чжо, который прямо заявлял, что очевидцем этих бесед он не являлся[129]. Хотя в документе и не упоминается никаких имён, замечания подобного рода не мог сделать никто, кроме самого Хрущёва. 24 июля Нам Ир рассказал поверенному в делах А. М. Петрову: «Замечания ЦК КПСС о некоторых недостатках и ошибках в работе ТПК восприняты Ким Ир Сеном правильно и искренне. Ким Ир Сен говорил Нам Иру и некоторым другим членам правительственной делегации, что он примет меры к тому, чтобы полностью и до конца исправить эти ошибки и недостатки, в том числе и по вопросу культа личности. По мнению Ким Ир Сена, эти недостатки и ошибки будут устраняться, но не сразу и не путем их обсуждения в полном объеме на Пленумах ЦК или на собраниях парторганизаций, а постепенно, без вовлечения в обсуждение этих вопросов всей партии»[130].

Такая реакция была частью стратегии, которой Ким Ир Сен начал придерживаться ещё в феврале: за закрытыми дверями, в кругу высшей номенклатуры, он признавал существование в КНДР своего собственного культа личности и связанных с ним недостатков. Таким образом он намекал, что он не является непримиримым противником реформаторского духа и что в конечном итоге проблемы в северокорейской внутренней политике будут разрешены, так сказать, естественным путем. Такие намеки на будущие реформы в сочетании со сдержанным покаянием и «самокритикой» были призваны успокоить его критиков. Если ошибки признаются и предполагается в своё время их исправить, то логично предположить, что особой необходимости в решительных действиях нет.

Однако пока в Москве Ким Ир Сен выслушивал малоприятные «дружеские советы» Н. С. Хрущёва, оставшиеся в Пхеньяне лидеры оппозиции готовились к открытому выступлению. Рассекреченные в 1990-е гг. документы советского посольства позволяют нам узнать некоторые новые подробности этих приготовлений, так как руководители оппозиционной группы считали нужным держать посольство в курсе своих планов.

О существовании заговора посольство узнало в июле 1956 г., хотя не исключено, что какая-то информация могла поступать в Москву и раньше (например, по каналам КГБ). Первым признаком того, что в пхеньянском руководстве происходит нечто необычное, стала беседа, состоявшаяся 10 июля. В тот день Ким Сын-хва, министр строительства и видный член советской фракции, посетил посольство, чтобы обсудить там достаточно рутинный вопрос — на беседе речь шла о продолжавшемся строительстве нового комплекса зданий посольства (того самого комплекса, который и ныне стоит в центре Пхеньяна). Однако к концу разговора Ким Сын-хва резко сменил тему и рассказал поверенному в делах А. М. Петрову о том, что северокорейские руководители испытывают «широкое недовольство» культом личности Ким Ир Сена. Ким Сын-хва, как мы увидим, к тому времени уже входил в состав антикимирсеновской группировки, так что не исключено, что он стремился не столько проинформировать своего собеседника о реальном состоянии дел, сколько повлиять на позиции дипломата. Тем не менее заявление Ким Сын-хва было показателем глубоких перемен в правящей элите КНДР, а также первым известным нам случаем, когда участник оппозиционной группы вступил в контакт с сотрудниками посольства именно как оппозиционер[131].

Кризис начал развиваться на следующий день после возвращения Ким Ир Сена из-за рубежа. Хотя мы пока не располагаем достаточными доказательствами, можно предположить, что именно информация о его приезде подтолкнула оппозицию к действиям. За несколько дней до возвращения Вождя, 14 июля Ли Пхиль-гю, начальник департамента стройматериалов при Кабинете Министров КНДР и видная фигура яньаньской фракции, пришел в посольство для конфеденциального разговора с А. М. Петровым[132]. Так как советского посла В. И. Иванова тогда не было в Пхеньяне, Петров, исполняющий его обязанности, был на тот момент высшим должностным лицом в посольстве.

Ли Пхиль-гю, был человеком весьма необычной биографии. С 16 лет он принимал участие в революционном движении в Китае и позже, в Корее, за свою деятельность был арестован японцами, сидел в тюрьме. После 1945 г. Ли Пхиль-гю сначала работал в только что созданной северокорейской полиции, а затем занимал влиятельные посты, связанные, главным образом, с армией или службой безопасности. Среди всего прочего, он являлся заместителем начальника Генерального штаба, командующим 6-й армией и заместителем министра внутренних дел (при Пак Ир-у). По словам Ли Пхиль-гю, он был близким другом Пак Ир-у, и его влияние существенно упало вследствие низложения Пак Ир-у[133]. После отстранения Пак Ир-у Ли Пхиль-гю потерял свои политические позиции, но, по-видимому, не былые связи в Министерстве внутренних дел. Влияние Ли Пхиль-гю в яньаньской фракции, вероятно, также оставалось значительным. Кроме того, во время беседы в посольстве Ли Пхиль-гю несколько раз упоминал о своем близком знакомстве с Ли Сан-чжо. Так как Ли Пхиль-гю принадлежал к яньаньской фракции, то он не был особо частым гостем в советском посольстве (в доступных нам документах нет никаких других упоминаний о его визитах в посольство).

С самого начала разговора Ли Пхиль-гю отбросил дипломатические тонкости и принялся в самых резких выражениях критиковать Ким Ир Сена и проводимую тем политику. Ли Пхиль-гю обвинял северокорейского руководителя в насаждении культа личности, в преувеличении исторической роли маньчжурских партизан, в умалении вклада Советской Армии и других сил антияпонского сопротивления в освобождение страны, в «неверной позиции» по отношению к другим членам партийного руководства и прочих прегрешениях.

Необходимо отметить, что «Запись беседы» А. М. Петрова и Ли Пхиль-гю существует в двух различных версиях. Одна из них представляет собой черновой рукописный вариант, вероятно, составленный во время разговора или вскоре после него, другая же — это более поздний машинописный текст[134]. Существование двух текстов было само по себе делом обычным и отражало стандартную процедуру подготовки «записи беседы»: на основании заметок, сделанных дипломатом непосредственно во время беседы, сначала составлялся рукописный черновик, а потом этот черновик подвергался редактированию и уж затем печатался посольской машинисткой. Между самой беседой и появлением машинописной копии, как правило, проходило несколько дней, но в некоторых случаях этот срок мог достигать и 1–2 недель. Обычно рукописный черновик уничтожался, хранилась (и отсылалась в Москву) только машинописная копия. Однако в данном случае рукописный черновик сохранился, и в начале сентября выяснилось, что окончательный и, так сказать, «официальный» вариант этого важного документа заметно отличается от оригинального. Мы не знаем, при каких обстоятельствах обнаружилось это расхождение, но ясно, что в результате в советском посольстве произошел небольшой скандал, так что послу пришлось известить о произошедшем Центр[135]. Эти события и возможные мотивы, подтолкнувшие Петрова к фальсификации документа, имеют определенное значение для нашей темы и поэтому будут рассмотрены отдельно.

При подготовке машинописного текста А. М. Петров сознательно фальсифицировал дату беседы, датировав документ 20 июля (в то время как в действительности беседа состоялась почти на неделю раньше, 14 июля). В сентябре, когда разразился скандал, Петров отправил Иванову, тогдашнему послу, короткую объяснительную записку, где упоминались другие высказывания, якобы сделанные Ли Пхиль-гю, но не включенные Петровым даже в рукописный вариант записи.

Действительно, содержание рукописного и печатного текста различалось по нескольким важным параметрам. Многие изменения являлись просто результатом стилистического редактирования, были вполне уместны и никак не меняли сути того, о чем Ли Пхиль-гю сообщал А. М. Петрову. Но некоторые расхождения между двумя вариантами текста были более серьезными. Их явно внесли, дабы подогнать изначальные записи под определенную модель.

Во-первых, в отредактированной версии Петров опустил наиболее критические замечания Ли Пхиль-гю и, таким образом, придал его позиции по отношению к Ким Ир Сену несколько менее враждебный характер, чем это было на самом деле. Во-вторых, он полностью исключил из отредактированной копии все высказывания Ли Пхиль-гю о Ли Сан-чжо, который тогда занимал пост посла КНДР в СССР. Опущенные высказывания указывали на тесные личные отношения, которые существовали между Ли Пхиль-гю и Ли Сан-чжо, а также содержали упоминания о попытках Ли Сан-чжо протестовать против культа личности. В-третьих, в машинописном варианте утверждалось, что Ли Пхиль-гю сообщил Петрову о существовании организованной оппозиции режиму Кима, однако в рукописном оригинале подобная информация полностью отсутствует. Согласно рукописной версии, Ли Пхиль-гю ясно указывал, что, хотя сопротивление политике Ким Ир Сена было бы желательно и даже необходимо, ничего в этом направлении не предпринимается, тогда как в отредактированной копии приводились якобы принадлежавшие Ли Пхиль-гю высказывания, в которых тот упоминает о существовании тайной оппозиционной группы. В данной работе в тех случаях, которые не оговариваются особо, мы будем пользоваться рукописным оригиналом, отмечая в сносках наиболее важные различия между этими двумя документами.

После нескольких вступительных замечаний о восхвалении маньчжурских партизан и связанной с этим фальсификацией истории корейского коммунистического движения Ким Ир Сеном и его окружением, Ли Пхиль-гю перешел к более важной теме — диктатуре Ким Ир Сена в стране и партии. Он сказал: «Культ личности приобрел невыносимый характер. Слово Ким Ир Сена является законом, он не терпим, не советуется ни с кем. Вокруг себя и в ЦК и в Кабинете Министров собрал подхалимов и прислужников»[136].

В более позднем (машинописном) тексте беседы Петров утверждал, что Ли Пхиль-гю сообщил ему о планах смещения Ким Ир Сена, созревших в среде северокорейского руководства. Он будто бы рассказал исполняющему обязанности советского посла, что «группа руководящих работников считает необходимым в ближайшее время предпринять некоторые действия против Ким Ир Сена и его ближайших соратников […] эта группа ставит своей задачей сменить нынешнее руководство ЦК ТПК и правительства». Однако этих слов нет в рукописном оригинале и они могут быть позднейшей вставкой (причины ее появления будут рассмотрены позже).

Тем не менее из рукописных заметок ясно, что Ли Пхиль-гю упомянул о том, что необходимо избавиться от Ким Ир Сена, хотя, возможно, он и не говорил о том, что подготовка такой акции уже ведется. Согласно рукописной версии, Ли Пхиль-гю на вопрос о том, что можно сделать для оздоровления ситуации в партии, ответил: «[Д]ля этого имеется 2 пути: Сменить нынешнее руководство ЦК ТПК и Правительства. Для этого требуется острая и решительная внутрипартийная критика и самокритика. Это первый путь. Но он (Ли Пхиль-гю) сказал, что он сомневается, что это сделает Ким Ир Сен. По его мнению, Ким Ир Сен этого не будет делать так, как совершенные им преступления насколько велики, что он этого не сделает. Второй путь по мнению Ли Пхиль Гю — это насильственный переворот. Он сказал, что это трудный путь и долгий путь, путь, связанный с жертвой. Но это революционный путь. Для этого по мнению Ли Пхиль Гю, следует начать подпольную работу». В окончательном печатном варианте замечание о «преступлениях Кима» было опущено, призыв к тому, чтобы «начать подпольную работу» исчез, и всему тексту был придан менее эмоциональный характер[137].

В соответствии с информацией, позже предоставленной Петровым послу, «говоря о втором пути, насильственном пути смены руководства КНДР, он (Ли Пхиль-гю. — А. Л.) заявил, что если не удастся достигнуть первым путем, то перейти к подпольной работе, развернуть эту деятельность. Он сказал, что поскольку он и его сторонники поступают революционно, то их будут поддерживать революционные элементы и китайские добровольцы». Примечательно, что первоначально А. М. Петров не включил этих слов даже в рукописный» вариант «Записи беседы». Тем не менее эти заявления Ли Пхиль-гю можно обнаружить в краткой записке, которую А. М. Петров направил послу В. И. Иванову после того, как была обнаружена фальсификация машинописного текста «Записи» (написать эту дополнительную короткую записку А. М. Петрову, вероятно, пришлось под давлением улик, представленных переводчиком посольства). Однако эти дополнительные ремарки объяснительной записки подразумевают наличие «сторонников» Ли Пхиль-гю, что соответствует машинописной версии, но противоречит рукописному тексту[138].

Из машинописного текста «Записи» следует, что Ли Пхиль-гю упоминал о существовании оппозиционной группы, состоящей из высших руководителей ТПК. В тексте приводились следующие слова, якобы сказанные Ли Пхиль-гю: «В КНДР есть такие люди, которые смогут встать на этот путь и которые ведут сейчас соответствующую подготовительную работу»[139]. В машинописном тексте сообщалось, что Петров задал Ли Пхиль-гю вопрос о составе этой группы, но тот ушел от ответа. Потом Петров будто бы спросил о том, «какую позицию Ли занимает по отношению к вышеуказанной подпольной группе», но Ли Пхиль-гю снова не сказал ничего определенного. Однако в связи с этим разговором Петров написал: «Из всего тона его разговора у меня сложилось твердое мнение, что в этой группе он играет большую роль»[140]. Машинописная версия также утверждает, что дальше А. М. Петров спросил, почему Ли решил сообщить об этой ситуации советскому посольству. Ли Пхиль-гю якобы ответил на это, «что исходит из желания поставить Советское посольство в известность о том, что в КНДР могут произойти те или иные события»[141]. Немаловажно, что все эти утверждения о существовании в КНДР оппозиционной группы совершенно отсутствуют в рукописном тексте и могут являться позднейшими вставками.

В конце беседы Ли Пхиль-гю начал говорить о конкретных северокорейских сановниках. Эти высказывания о высшем руководстве ТПК, несомненно, являются аутентичными и практически не различаются в рукописном и печатном вариантах (если не принимать во внимание небольшую стилистическую правку). Ясно, что Ли Пхиль-гю был самого высокого мнения о членах яньаньской фракции (за исключением Ким Чхан-мана, горячего сторонника Ким Ир Сена, которого можно считать одним из первых создателей культа будущего «Великого вождя»). В то же время он нелестно отзывался о главе советских корейцев Пак Чжон-э, которая тоже была одним из ближайших сподвижников Ким Ир Сена, и, что удивительно, о Пак Чхан-оке, который был, как мы вскоре увидим, видным участником оппозиционной группы. Не без некоторых оснований Ли Пхиль-гю заметил, что Пак Чхан-ок нес непосредственную ответственность за возникновение культа личности Ким Ир Сена: «Пак Чан Ок — ему придется еще многое сделать для того, чтобы искупить свою вину. Он же первым назвал Ким Ир Сена незаменимым, поднял его до небес. Он основатель культа личности Ким Ир Сена»[142]. Это заявление в целом верно, он оно также указывает на соперничество между советской и яньаньской фракциями, продолжавшееся даже в таких исключительных обстоятельствах. Самой суровой критике, впрочем, подвергся Хан Соль-я: «Хан Сер Я. Его следует убить. За одну книгу "Историю" следует его убрать. Это очень плохой человек». Однако было и важное, но весьма неожиданное исключение — о Чхве Ён-гоне, втором человеке в официальной пхеньянской иерархии, Ли Пхиль-гю отзывался довольно благосклонно, несмотря на его давнюю репутацию одного из самых преданных помощников Ким Ир Сена («Цой Ен Ген в Китае не был вместе с Ким Ир Сеном. Он имеет большой революционный стаж. По чину Цой Ен Ген был выше Ким Ир Сена. Они находились вместе только в СССР. Цой Ен Ген человек со своим умом. В последнее время проявляет некоторое недовольство деятельностью Ким Ир Сена»)[143].

Визит Ли Пхиль-гю, важный сам по себе, не был ни случайным, ни единственным. Вскоре последовали новые встречи между оппозиционерами и советскими дипломатами. 21 июля в посольстве произошла беседа советника С. Н. Филатова с Пак Чхан-оком. После смерти Хо Ка-и именно Пак Чхан-ок стал фактическим лидером советских корейцев, хотя его влияние никогда не было таким же сильным, как влияние его предшественника (и соперника) Хо Ка-и. Как мы помним, Пак Чхан-ок, председатель Госплана, был вынужден уйти в отставку в январе 1956 г. в разгар кампании против советских корейцев, во время которой он стал одним из основных объектов нападок. После окончания кампании он получил новое назначение, однако можно предположить, что его гордость была глубоко уязвлена произошедшим. Во время встречи 21 июля Пак Чхан-ок рассказал Филатову, что на следующем Пленуме ЦК ТПК будет предпринята атака на Ким Ир Сена и что сам Пак Чхан-ок намерен в ней участвовать[144].

Двумя днями позже, уже 23 июля в советском посольстве состоялась еще одна встреча. На этот раз С. Н. Филатов принимал Чхве Чхан-ика, вице-премьера Кабинета министров и члена Президиума ЦК ТПК (северокорейского Политбюро). Чхве Чхан-ик был заметным лидером яньаньской фракции. В свое время в Китае он был одним из двух заместителей председателя «Северокитайской Лиги независимости Кореи», корейской коммунистической организации, ставшей ядром будущей Новой Народной партии и впоследствии яньаньской фракции. В середине 1950-х гг. наибольшим авторитетом среди «яньаньцев» пользовался Ким Ту-бон, но этот пожилой ученый и публицист обычно не вмешивался в политические интриги. Фактическим лидером всей яньаньской группировки являлся именно Чхве Чхан-ик. Цель его визита в советское посольство была такой же, как у Ли Пхиль-гю и Пак Чхан-ока: он пришел, чтобы ознакомить посольство с планами отстранения Ким Ир Сена от власти.

Сначала Чхве Чхан-ик кратко сообщил о недавней сессии Президиума ЦК ТПК (21 июля), на которой Ким Ир Сен подробно рассказал о своем посещении Советского Союза и стран Восточной Европы. Затем Чхве Чхан-ик перешел к главному вопросу: «Я, говорил Цой, все больше убеждаюсь, что Ким Ир Сен не понимает всего вреда, который он приносит своим поведением. Он сковывает инициативу членов Президиума и других руководящих работников партии и государства, он всех запугал, никто не может высказать своего мнения по тому или иному вопросу. За малейшие критические замечания люди подвергаются репрессиям. Он окружил себя подхалимами и бездарными работниками». Чхве Чхан-ик также критически высказался по адресу некоторых бывших партизан и Ким Чхан-мана[145].

В соответствии с духом времени, Чхве Чхан-ик обвинял Ким Ир Сена главным образом в распространении культа личности в его разнообразных формах. Он говорил: «Ким Ир Сен, говорит Цой, не желает изменять формы и методы руководства, не желает подвергать критике и самокритике допущенные им недостатки. Такая линия Ким Ир Сена не может способствовать улучшению деятельности нашей партии и укреплению ее рядов. У нас в партии имеется культ личности Ким Ир Сена, он распространен и распространяется в широких масштабах, у нас в стране нарушается демократическая законность, не соблюдаются ленинские принципы коллективного руководства». Чхве Чхан-ик объяснил свой визит в посольство желанием сообщить советским представителям, что «на очередном Пленуме ЦК Ким Ир Сен по всей вероятности, будет подвергнут резкой критике, хотя это связано и с большим риском»[146].

24 июля визиты оппозиционеров продолжились. В тот день состоялась встреча Ким Сын-хва с советником Филатовым. Ким Сын-хва, занимавший тогда пост министра строительства, принадлежал к советской группировке, был близким личным другом Пак Чхан-ока и тоже пострадал во время травли советских корейцев в конце 1955 г. Он пришел, чтобы передать свой недавний разговор с Ким Ту-боном, который тогда формально считался главой северокорейского государства. В ходе этого разговора, речь о котором пойдет далее, Ким Сын-хва и Ким Ту-бон обсуждали политическую ситуацию в КНДР и попытку свержения Ким Ир Сена[147]. 2-го августа посольство посетил еще один член яньаньской фракции — министр торговли Юн Кон-хым, которому суждено было сыграть едва ли не главную роль в грядущих событиях. Юн Кон-хым тоже встретился с Филатовым и подробно рассказал ему о важном совещании, которое прошло в ЦК ТПК 30 июля (детали этого интересного совещания также рассматриваются ниже)[148]. Это был последний из череды неожиданных визитов. После него посещения членами оппозиции Советского посольства прекратились так же внезапно, как и начались. По крайней мере, среди доступных нам документов посольства записи таких бесед больше не встречаются.

Мы можем предположить, что частые посещения советского посольства в течение нескольких дней между 21 и 24 июля были продуманными акциями и являлись частью стратегического плана оппозиции. Это предположение подтверждается и тем, что все эти встречи произошли почти в одно и то же время, а содержание бесед, которые провели оппозиционеры с советскими дипломатами, было во многом идентичным. Представляется весьма вероятным, что таким образом заговорщики пытались обеспечить если не поддержку со стороны СССР, то хотя бы его нейтралитет, и в любом случае избежать впечатления, что нечто важное совершается за спиной Москвы и без ее ведома (мы будем называть оппозиционеров «заговорщиками», хотя, как мы увидим, они надеялись достичь своей цели легальными методами, действуя в рамках существующих политических институтов). Оппозиционеры имели основания опасаться, что внезапная атака на Ким Ир Сена, проведенная без предварительного одобрения Советского Союза, вызовет негативную реакцию Москвы, которая, в свою очередь, сделает их поражение почти неизбежным. Москва по-прежнему воспринималась как высший арбитр в северокорейской политике и во всем коммунистическом движении. Оппозиции требовалась советская поддержка или, по меньшей мере, советский нейтралитет, которого они и пытались добиться, встречаясь с сотрудниками посольства и разъясняя тем свои позиции.

Нетрудно заметить, что интенсивность визитов ощутимо возросла на следующий день после возвращения Ким Ир Сена из его зарубежной поездки. Это могло означать, что решение действовать было принято только после того, как Ким Ир Сен вернулся в Пхеньян, и там что-то узнали и о его недавних встречах в Москве. Как мы увидим, по крайней мере, до 26 июля считалось, что очередной пленум ЦК ТПК состоится 2 августа. Частые визиты заговорщиков в посольство могут объясняться именно тем, что оппозиция считала, что времени у нее почти не остается, и стремилась организовать выступление за оставшиеся одну-две недели.

Однако в жаркие июльские дни 1956 г. с советскими дипломатами встречались не только сторонники оппозиции. 24 июля А. М. Петров, который в отсутствие посла являлся поверенным в делах СССР, был приглашен для беседы Нам Иром, министром иностранных дел КНДР и бывшим советским вузовским преподавателем. Подобно двум другим бывшим советским корейцам Пак Чжон-э и Пан Хак-се (последний был главой северокорейской службы безопасности с момента ее основания), Нам Ир очень рано перешел на сторону Ким Ир Сена и стал его стойким приверженцем. Тем не менее, когда ситуация в северокорейских правящих кругах осложнилась, Нам Ир счел необходимым связаться с советским посольством. Впрочем, не ясно, искал ли он там совета или же просто прощупывал советскую реакцию на назревающий кризис (последнее представляется нам более вероятным). Не исключено даже, что действовал Нам Ир по прямому поручению Ким Ир Сена. Будучи министром иностранных дел, Нам Ир не пошел в посольство, но 24 июля пригласил А. М. Петрова, исполняющего обязанности посла, в свой кабинет в МИДе.

Нам Ир рассказал А. М. Петрову, что 20 июля (как мы помним, это был первый день лихорадочной активности оппозиции) Пак Чхан-ок пришел к нему домой, чего раньше никогда не случалось. Как мы помним, Нам Ир только что вернулся из продолжительной зарубежной поездки, в которой он сопровождал Ким Ир Сена. Пак Чхан-ок, возможно, рассчитывая на фракционную солидарность Нам Ира, надеялся вовлечь его в заговор или, в крайнем случае, выяснить его позицию. Пак Чхан-ок сообщил Нам Иру, что группа членов ЦК ТПК собирается организовать на следующем пленуме выступление против Ким Ир Сена. По словам Пак Чхан-ока, на очередном пленуме ЦК Ким Ир Сен будет обвинен в неправильных методах руководства, насаждении культа личности и в преследовании советских корейцев. Пак Чхан-ок предлагал Нам Иру принять участие в этой акции[149].

Нам Ир отнесся к этой идее крайне отрицательно. Он заметил А. М. Петрову, что «резкая критика Ким Ир Сена со стороны Пак Чан Ока и др. была бы неправильной. В условиях Кореи постановка вопроса о культе личности в такой резкой форме, как это собираются сделать Пак Чан Ок и др., поведет к нежелательным последствиям. Это может подорвать авторитет существующего руководства партии и правительства, дискредитировать Ким Ир Сена в глазах партийных масс и всего народа, вызвать большую дискуссию в партии». Вторя рассуждениям самого Ким Ир Сена, Нам Ир также добавил, что в критике Ким Ир Сена нет особой необходимости, поскольку тот сам осознал свои ошибки и стремится их исправить. Нам Ир заявил, что «Ким Ир Сен был всегда предан делу марксизма-ленинизма, генеральная линия ЦК ТПК правильная, лично сам Ким Ир Сен, хотя и несколько болезненно, но правильно воспринимает замечания в его адрес со стороны руководства ЦК КПСС». Кроме того, Нам Ир подчеркнул, что «при всех недостатках и ошибках Ким Ир Сена в КНДР нет человека, который мог бы заменить его». Затем Нам Ир прямо спросил Петрова, следует ли ему сообщать Ким Ир Сену о своем разговоре с Пак Чхан-оком. А. М. Петров ответил, что Нам Ир должен это решить сам, но если разговор с Ким Ир Сеном все-таки состоится, то будет лучше избегать упоминания имен участников предполагаемого выступления[150]. Неясно, был ли принят во внимание этот совет.

Возможно, что нечто важное произошло 28 июля, когда А. М. Петров встретился с Нам Иром и Пак Чжон-э, двумя ведущими выходцами из советской группировки, давно перешедшими на сторону Ким Ир Сена. В его дневнике нет подробной информации об этом разговоре, только упоминается, что «содержание беседы сообщено в Москву телеграфом». Такая же запись, касающаяся новой встречи с Нам Иром, относится к 1 августа. Так как телеграммы остаются засекреченными, мы можем только догадываться о цели этого визита и его результатах. Тем не менее не вызывает сомнений, что он тоже был связан с развивающимся кризисом[151]. Позже нам придется снова вернуться к этим двум беседам, содержание которых и поныне неизвестно.

Несомненно, Ким Ир Сен был хорошо осведомлен о планах своих противников и сделал все возможное для того, чтобы эти планы расстроить. Всего через несколько часов после закрытия пленума, расстроившего планы оппозиции, один из его участников — Ко Хи-ман заметил первому секретарю советского посольства Г. Е. Самсонову, что «еще до пленума было известно, сказал Ко Хи Ман, что эта группировка намеревалась использовать предстоящий пленум для антипартийных выступлений против некоторых руководящих деятелей партии и правительства»[152]. Не вызывает сомнений, что с определенного момента оппозиция была в принципе не способна сохранить свои планы в тайне и что Ким Ир Сен располагал о них достаточной информацией. Кан Сан-хо (тогдашний заместитель министра внутренних дел) вспоминал, что летом 1956 г., когда Ким Ир Сен был за границей, его неожиданно вызвал к себе Чхве Ён-гон. Чхве Ён-гон сказал ему, что некоторые бывшие члены «группы М-Л» («марксистско-ленинской группы» — марксистского кружка, который действовал в Сеуле в 1920-х гг. и положил начало яньаньской фракции) решили использовать зарубежную поездку Ким Ир Сена для подготовки «антипартийного заговора» и планируют выступить против Ким Ир Сена на очередном пленуме ЦК. Чхве Ён-гон распорядился принять меры по обеспечению безопасности Ким Ир Сена и, во-вторых, срочно вызвать из-за границы министра внутренних дел Пан Хак-се и начальника армейской службы безопасности Сок Сана[153].

Первой акцией Ким Ир Сена был перенос пленума на более позднее время. В сентябре 1956 г. в Москве Ко Хи-ман с гордостью заявил советскому дипломату: «Зная, что выступление группы должно было иметь место на пленуме ЦК, руководство ЦК оттягивало созыв пленума, чтобы сбить эту группу с толку. Дата созыва пленума была объявлена за день до созыва, что и дезорганизовало их выступление»[154]. Это кажется правдой. 26 июля Ким Ир Сен сказал Петрову, что очередной пленум ЦК ТПК состоится 2 августа[155]. Эта же дата упоминалась и 21 июля[156]. Вероятнее всего, Ким Ир Сен лгал советским дипломатам вполне намеренно. Очевидно, он стремился использовать советское посольство для того, чтобы ввести в заблуждение своих противников — тем более что на его месте нельзя было быть до конца уверенным в том, на чьей стороне в итоге окажется Москва (или тот или иной конкретный советский дипломат). В самый последний момент по причинам, которые откровенно объяснил Ко Хи-ман, пленум был отложен до конца августа, причем, как мы видели, даже сами члены ЦК не знали о дне проведения пленума до самого последнего момента. Таким образом, Ким Ир Сен выиграл время, необходимое для расстройства планов оппозиции. Как показали последовавшие события, в течение августа Ким Ир Сен обеспечил себе поддержку большинства членов ЦК, тогда как оппозиция, до самого последнего момента остававшаяся в неведении, была вынуждена оставаться пассивной (вероятно, прекращение контактов между оппозицией и советским посольством отражает эту задержку, так как оппозиции оставалось только ждать развития событий).

Одной из главных задач Ким Ир Сена было максимальное сокращение числа потенциальных мятежников и их сторонников. Мы мало знаем о той «индивидуальной работе», которая проводилась с ненадежными членами Центрального Комитета, хотя, несомненно, такая работа имела место: потенциально ненадежных, как можно предположить, с одной стороны, запугивали угрозами репрессий, а с другой — подкупали обещаниями всяческих благ и карьерного роста. В распоряжении Ким Ир Сена и его сторонников имелось то, что в нынешней России вежливо именуется «административным ресурсом», и ресурс этот они использовали максимально. Однако нам известно о некоторых мерах, направленных на обеспечение широкой поддержки в партийных массах. 29 июля Ким Ир Сен встретился с группой высших чиновников страны (зам. премьера Кабинета министров и заместителями председателя ТПК), чтобы рассказать им о своем недавнем визите в Москву и другие коммунистические столицы. На следующий день та же информация была представлена Президиуму ТПК. Существует подробное описание этих встреч, которое Чхве Чхан-ик 23 июля представил Филатову.

Среди прочего Ким Ир Сен упомянул и кризис в Польше. Ситуация там была непростой: с конца июля в Познани шли массовые волнения, которые вскоре развились в массовое антиправительственное движение. В своем выступлении Ким Ир Сен подчеркнул, что кризис был спровоцирован ошибками и недоработками руководства Польши. Во-первых, «после смерти Берута в Польше нет пока что твердого руководства в партии». Во-вторых, «руководители польской партии слишком широко рассказали народу о решении XX съезда КПСС по вопросу культа личности Сталина».

В-третьих, польские руководители «не изучали настроение интеллигенции, которая активно участвовала в указанных событиях». По словам Чхве Чхан-ика, Ким Ир Сен в своем выступлении заявил, что наилучший стиль руководства (то самое «твердое руководство») можно найти в Румынии и Албании, то есть как раз в тех странах, которые сумели избежать даже умеренной десталинизации и которые в скором будущем сумеют дистанцироваться от Москвы[157]. Пожалуй, в этом замечании проявилось немалое политическое чутье Великого Вождя, который уже на такой ранней стадии почувствовал, какие из восточноевропейских режимов наиболее близки ему по духу.

Идея, которую Ким Ир Сен стремился донести до сознания северокорейской руководящей элиты, заключалась в следующем: десталинизация несет политическую нестабильность и может поставить под угрозу власть и даже безопасность северокорейской номенклатуры. Чтобы избежать политических осложнений, настаивал Ким Ир Сен, следует уделять особое внимание контролю над информацией, не говорить народу «слишком много» и, конечно же, сохранять «твердое руководство» и контроль над ситуацией.

Однако Ким Ир Сен не просто описывал потенциальные опасности, связанные с десталинизацией. Он не ограничивался тем, что запугивал северокорейскую элиту рискованными последствиями, к которым могут привести излишне поспешные и непродуманные реформы. Одновременно с этим Ким Ир Сен пытался апеллировать и к либерально настроенной части аудитории, признавая необходимость определенных перемен в стране и заявляя, что сам собирается исправить все накопившиеся ошибки. Это был его излюбленный тактический прием, практиковавшийся им, по крайней мере, с февраля 1956 г., причем не только в отношении северокорейского «внутреннего круга», но и в отношении советского руководства в Москве[158].

Помимо вышеупомянутых выступлений Ким Ир Сена, похожей линии придерживались в своих выступлениях и деятели из его ближайшего окружения. 30 июля состоялось совещание руководителей отделов ЦК ТПК и их заместителей, на котором присутствовали и несколько министров Кабинета. Сведения об этом совещании содержатся в записи беседы С. Н. Филатова с Юн Кон-хымом, которая состоялась в советском посольстве двумя днями позже. С докладами на совещании 30 июля выступили заместитель председателя ЦК ТПК Пак Кым-чхоль и секретарь ЦК Пак Чжон-э. Они заслуженно считались доверенными лицами Ким Ир Сена, поэтому их речи были восприняты как заявления самого Ким Ир Сена. Идеи и структура обоих выступлений почти совпадали, и общий их тон был примирительным, даже покаянным.

Пак Кым-чхоль признавал, что в работе аппарата ЦК ТПК «имелись серьезные ошибки». Он констатировал: «Прежде всего у нас в партии существовал и пока что существует культ личности Ким Ир Сена. Но он не представлял и не представляет такой опасности, как в свое время в КПСС культ личности Сталина. Поэтому руководство ЦК ТПК и решило постепенно преодолеть культ личности и его последствия, не вынося этого вопроса на широкое обсуждение партийных масс»[159]. Пак Кым-чхоль тоже заявлял, что «ЦК ТПК допустил ошибки в подборе и расстановке руководящих кадров. На руководящие посты выдвинуто ряд работников, которые не внушают политического доверия». Он обещал, что в конечном итоге эти ошибки будут постепенно устранены: «И в этом вопросе руководство ЦК ТПК решило постепенно заменить всех тех, кому не доверяет партийная масса»[160]. Это был явственный намек на то, что некоторые руководители, недавно потерявшие свои посты, получат шанс вернуться, а другие, претендующие на большее, смогут надеяться на повышение. Наконец, Пак Кым-чхоль косвенно затронул и вопрос о культе личности, признав, что северокорейская пропаганда преувеличивала историческую роль «Общества Возрождения Родины» — нелегальной организации, которая в 1930-х гг. действовала в пограничных районах Северной Кореи и была тесно связана с партизанами Ким Ир Сена.

В очень похожей манере выступала и Пак Чжон-э (Пак Ден Ай). Она тоже признала наличие в КНДР культа личности, но призывала к спокойному и осторожному решению этой проблемы: «Во время пребывания нашей делегации в Москве вопрос о культе личности в нашей партии обсуждался на совещании с руководителями КПСС. Учитывая, что культ личности Ким Ир Сена не представляет опасности в нашей партии, мы решили не обсуждать широко этого вопроса, а постепенно преодолеть недостатки в нашей работе, связанные с культом личности. Но некоторые видные работники партии, сказала Пак Ден Ай, за время отсутствия Ким Ир Сена стали открыто выступать и требовать широкого обсуждения в партии вопроса культа личности и необходимости борьбы за его преодоление. Пак Ден Ай угрожала, что руководство и партия не позволят расколоть и ослабить партию. Как внутренняя, так и внешняя обстановка, сказала Пак Ден Ай, требует единства действий партии. Всякое ее малейшее ослабление принесет вред развитию нашей революции». «Руководство КПСС не будет вмешиваться в дела нашей партии, предоставит ей возможность самой решить все эти вопросы», — многозначительно добавила Пак Чжон-э[161]. Пак Чжон-э тоже пообещала, что виновные в гонениях на советских корейцев в конце 1955 г. и начале 1956 г. понесут наказание: «Ряд работников в свое время организовали кампанию против советских корейцев, добивались от ЦК ТПК снятия многих советских корейцев с занимаемых ими руководящих постов. Руководство решило всех этих работников разоблачить, показать, какой вред они своими неправильными действиями принесли партии». Это заявление являлось очевидной попыткой заручиться поддержкой советской фракции перед лицом «яньаньской угрозы», поскольку все знали, что организаторы кампании против советских корейцев принадлежали, главным образом, к яньаньской фракции. В то же время Пак Чжон-э в принципе осудила любой фракционализм: «Надо покончить с делением корейцев на советских, китайских, местных и корейцев, прибывших с юга. Надо жить семьей и бороться за объединение страны»[162].

Несомненно, оба доклада были написаны в соответствии с генеральной линией Ким Ир Сена и, по всей видимости, одобрены им самим. Их общая тональность вполне соответствовала той тактике, которой Ким Ир Сен придерживался летом 1956 г., в условиях назревающегося кризиса. Снова признавалось, что выдвинутые против Ким Ир Сена обвинения, в том числе и самое существенное из них — обвинение в существовании в КНДР «культа личности», имеют под собой некоторые основания. Однако это признание сопровождалось обещанием, что сам Ким Ир Сен осознал допущенные ошибки и старается постепенно исправить ситуацию, избегая при этом опасного радикализма. Такая стратегия была направлена на то, чтобы снизить уровень недовольства в партийном руководстве и продемонстрировать потенциальным диссидентам, что в каких-то поспешных действиях нет необходимости. Ту же цель преследовали и примирительные замечания Ким Ир Сена и его доверенных лиц, адресованные советским корейцам. После недавней кампании против советских корейцев Ким Ир Сен стремился нейтрализовать недовольство, возникшее в их среде, и таким образом предотвратить возможный союз советской и яньаньской группировок. В конечном счете примирительная стратегия Ким Ир Сена достигла успеха: спустя месяц вызов, брошенный оппозицией, поддержала лишь горстка советских корейцев. В то же время Ким Ир Сен устами Пак Чжон-э ясно давал понять, что Советский Союз едва ли вмешается в конфликт на стороне оппозиции.

Как это часто бывает, намеки на новую политическую линию проявились и в открытой печати. 1 августа 1956 г. «Нодон синмун» опубликовала пространную передовую статью, разъяснявшую идеологическую ситуацию в СССР и по-новому представлявшую официальные советские концепции: мирное сосуществование, множественность путей к социализму, коллективное руководство и т. д. Все эти идеи в скором времени стали для пхеньянских идеологов анафемой, но в статье от 1 августа все они были представлены в весьма выгодном свете. Показательно, что особое внимание в статье уделялось такой «неудобной» для Ким Ир Сена части новой советской идеологии, как «культ личности». Общий смысл статьи в «Нодон синмун» не слишком отличался от заявлений, незадолго до того сделанных самим Ким Ир Сеном на собраниях высших функционеров. Разница заключалась, пожалуй, лишь в степени открытости — газетные авторы не могли быть столь же откровенны со своей аудиторией. Они были вынуждены подавать информацию, используя традиционный политико-культурный код, который был вполне понятен искушенному читателю официальной прессы. Прежде всего автор передовицы соглашался с тем, что культ личности — это ошибка и утверждал, что «всем ясно, что идеология культа личности не имеет ничего общего с марксизмом-ленинизмом». Также в статье содержались намеки на то, что ТПК и сам Ким Ир Сен делают все возможное для решения проблемы. Сразу за критическими замечаниями о культе личности Сталина, передовица цитировала те отрывки из речи Ким Ир Сена на III съезде ТПК, в которых он обещает следовать «историческим решениям» XX съезда. Однако главный упор в статье делался на попытки «врагов рабочего класса» использовать новые тенденции для того, чтобы «внести раскол» в коммунистическое движение и уничтожить «великие достижения» социалистических стран. Очевидный вывод был таким же, как и в других официальных заявлениях по данному вопросу: культ личности, в общем-то, является ошибкой, и против него надо, конечно же, надо бороться, но делать это следует спокойно и сдержанно, иначе коварные враги воспользуются ситуацией в своих целях.

5. «АВГУСТОВСКАЯ ГРУППА» НАКАНУНЕ АВГУСТА: УЧАСТНИКИ, ЦЕЛИ, МЕТОДЫ

Новые материалы, ставшие доступными в последнее десятилетие, позволяют дать более точные ответы на некоторые вопросы, касающиеся внутрипартийной оппозиции, и одновременно поставить новые вопросы, на которые пока, к сожалению, нет возможности дать определенный ответ.

Доступные нам данные не позволяют с уверенностью сказать, когда именно сформировалась оппозиционная группа. Однако очевидно, что оппозиция уже существовала и была достаточно хорошо организована к середине лета — точнее, к 20 июля, то есть к тому моменту, когда Ким Ир Сен вернулся из своей зарубежной поездки и когда начались частые визиты заговорщиков в Советское посольство. В этом отношении представляет интерес поведение Ли Сан-чжо, который, несмотря на то, что занимал должность посла в СССР и обычно находился в Москве, поддерживал тесные связи с оппозицией. В частности, 9 августа 1956 г. он предупреждал советских дипломатов о грядущих событиях. Показательно, что Ли Сан-чжо начал открыто критиковать Ким Ир Сена именно в первых числах июля[163]. В конце июня или начале июля Ким Сын-хва встретился с Ким Ту-боном, чтобы выяснить отношение последнего к возможному выступлению высших чиновников против Ким Ир Сена[164]. Чтобы достичь к концу июля известного нам уровня организации, оппозиция должна была существовать, по меньшей мере, с июня, а скорее — уже с весны 1956 г. В то же время оппозиционная группа едва ли могла сформироваться ранее 1955 г., ведь ее программа отражала то влияние, которое антисталинская кампания в СССР оказала на северокорейскую политику. Впрочем, возможно, что попытки определить точную дату возникновения «августовской группы» в принципе бессмысленны, так как группа формировалась постепенно.

После августовских событий немало высокопоставленных партийных работников, в основном выходцев из яньаньской и советской группировок, подверглись репрессиям или же, спасаясь от ареста, были вынуждены бежать из страны. Все они обвинялись в том, что поддерживали оппозицию и являлись соучастниками заговора. В большинстве случаев эти обвинения едва ли имели под собой основания — оппозиционная группа едва ли была так уж велика. В тех документах советского посольства, которые были составлены еще до августовских событий, упоминается менее десятка имен заговорщиков. В этих бумагах встречаются сведения об оппозиционной деятельности Чхве Чхан-ика (вице-премьер), Ли Пхиль-гю, Юн Кон-хыма, Со Хви (руководитель официальных профсоюзов), Пак Чхан-ока (вице-премьер), Ким Сын-хва (министр строительства) и Ли Сан-чжо (посол в Москве). Все эти деятели принадлежали к высшему эшелону северокорейской политической элиты. За исключением Ли Пхиль-гю и Ли Сан-чжо, все они были членами ЦК ТПК. Ли Пхиль-гю и Ли Сан-чжо, впрочем, тоже входили в состав ЦК ТПК, но являлись там только кандидатами в члены. Несомненно, что это — далеко не полный список заговорщиков. Можно предположить, что в высших органах КНДР, в том числе и в ЦК ТПК, были и другие активные сторонники оппозиции, о взглядах которых в советском посольстве тогда не знали, но едва ли таких людей было очень много[165]. Как мы увидим далее, «августовский заговор» во многом отражал настроения корейской интеллигенции и части партийного аппарата, но при этом все-таки оставался делом очень небольшой группы людей в высшем руководстве страны.

Впоследствии официальные северокорейские документы почти всегда включали в число заговорщиков и Пак Ый-вана, резковато-прямолинейного технократа из числа советских корейцев. Эти утверждения часто встречаются и в позднейших работах историков (см., например, работы Лим Ына и Ким Хак-чжуна)[166], однако похоже, что Пак Ый-ван был включен в список оппозиционеров задним числом. Его имя не упоминалось в доавгустовских документах посольства, и до конца 1957 г. его не обвиняли в причастности к заговору даже официальные власти. Принимая во внимание его тесные контакты с посольством, было бы странным полагать, что, будучи заговорщиком, он не связался бы с советскими дипломатами. Вероятно, Пак Ый-ван не входил в число непосредственных участников заговора, но он мог знать о планах оппозиции и, скорее всего, сочувствовал им. На это указывают как его контакты с Л. И. Брежневым во время третьего съезда ТПК, о которых уже шла речь выше, так и те критические реплики, которые встречаются в записях бесед Пак Ый-вана и советских дипломатов.

Ким Ту-бона, признанного лидера яньаньской фракции, человека пожилого и сторонящегося политических интриг, тоже, строго говоря, нельзя считать членом оппозиции, хотя позднее он был репрессирован именно как сторонник оппозиционного движения. Факты свидетельствуют о том, что Ким Ту-бон, по меньшей мере, знал о существовании оппозиции и, вероятно, разделял ее идеи. 24 июля Ким Сын-хва рассказал Филатову о двух своих недавних встречах с Ким Ту-боном (они вместе обедали), во время которых последний говорил об экономических трудностях и лишениях, которые терпит народ, и неумеренном восхвалении Ким Ир Сена: «Ким Ду Бон высказал мнение, что в ТПК широко распространен культ личности Ким Ир Сена и что, как показали события после XX съезда КПСС, во всех коммунистических партиях ведется большая работа по преодолению культа личности и его последствий, но в нашей партии пока что ничего не делается. Наоборот, у нас пытаются убедить народ в том, что у нас нет культа личности, и что у нас строго соблюдаются ленинские принципы коллективного руководства, и что Ким Ир Сен не хочет выступить с критикой своих ошибок»[167]. Однако похоже, что Ким Ту-бон по-прежнему возлагал все надежды на вмешательство всемогущего «старшего брата». В частности, он сказал Ким Сын-хва: «Вам, как коммунисту […] следовало бы написать письмо в ЦК КПСС, в котором рассказать о положении дел в нашей партии».

Ким Сын-хва возразил Ким Ту-бону, высказавшись в том смысле, что вопрос надо решать самостоятельно, не уповая на Кремль. Он сказал, что «следует все эти вопросы поставить на Президиуме и на Пленуме ЦК ТПК и принять такое решение, которое помогло бы преодолеть культ личности Ким Ир Сена и значительно улучшить руководство страной». Впрочем, эта идея Ким Ту-бону непоказалась особо реалистичной. Он ответил, что «внутри партии едва ли найдутся такие силы, которые правильно подойдут к разрешению этого вопроса. Да и положение у нас такое, что не каждый решится выступить с критикой Ким Ир Сена»[168]. Предсказание Ким Ту-бона оказалось совершенно правильным. Тем не менее доступные нам советские документы изображают Ким Ту-бона скорее пассивным сторонником, чем активным участником оппозиции. Такого отношения следовало ожидать: отвращение, которое к тому времени Ким Ту-бон стал испытывать к политике как таковой, было известно всем. Например, в мае 1956 г. Пак Киль-ён говорил о нем так: «Член президиума ЦК ТПК, умный старик, уважаемый всеми Ким Ду Бон, держится пассивно, предпочитает заниматься не столько государственными и политическими делами, сколько разведением цветов»[169].

Среди оппозиционеров, имена которых упоминались в посольских документах в связи с подготовкой августовского выступления, имелось только двое советских корейцев — Пак Чхан-ок и Ким Сын-хва. При этом следует помнить, что большинство высокопоставленных советских корейцев в те времена имело обыкновение обсуждать все щекотливые вопросы с советскими дипломатами. Это, в частности, хорошо проявилось несколькими месяцами ранее, во время кампании против советских корейцев в конце 1955 г. Принимая во внимание это обстоятельство, мы можем быть практически уверенными в том, что если и существовали другие высокопоставленные советские корейцы, изначально поддерживавшие оппозицию, то таковых было очень немного. Скорее всего, в тех условиях любой советский кореец перед принятием подобного решения зашел бы «посоветоваться» в посольство, и его имя неизбежно появилось бы в доступных нам посольских документах.

Даже сам Пак Чхан-ок, как представляется, не был среди непосредственных основателей «августовской группы». До конца весны 1956 г. он неодобрительно относился к яньаньской фракции и лично к Чхве Чхан-ику. Например, в марте 1956 г. в разговоре с советским дипломатом Пак Чхан-ок обвинял Чхве Чхан-ика в предвзятости к советским корейцам и вообще говорил о Чхве Чхан-ике с неприкрытой враждебностью[170]. Взаимная неприязнь яньаньской и советской фракций была хорошо известна, и Чхве Чхан-ик не без оснований считался непримиримым врагом советских корейцев[171]. Однако, когда Ким Ир Сен в конце 1955 г. развернул кампанию против советских корейцев, ее первыми мишенями, как мы помним, стали Пак Чхан-ок и Пак Ён-бин, поэтому вероятно, что принятое Пак Чхан-оком решение вступить в ряды оппозиции во многом было вызвано его стремлением отомстить за недавние обиды. Показательно, что во время беседы с советским дипломатом он, описывая свою будущую речь на Пленуме, сосредоточился на явлениях, вызывавших недовольство у него лично и у его товарищей по фракции. «Прежде всего, […] я буду критиковать Ким Ир Сена за то, что он не выступает сам против культа личности, созданного им самим и его окружением. В этом вопросе я также несу определенную ответственность, в чем я признаюсь Пленуму ЦК. Остановлюсь на неправильном отношении Ким Ир Сена к советским корейцам. Организованная им кампания против советских корейцев и прежде всего против меня и Пак Ен Бина […] не способствовала укреплению рядов партии, наоборот, она внесла нездоровые настроения, недоверие к друг другу, подозрительность и т. д. Укажу […] что советских корейцев надо критиковать, как и всех критикуют за допущенные ошибки, но организовывать кампанию против всех советских корейцев это делать никому не позволительно»[172].

Уже после «августовского инцидента» среди корейских чиновников широко распространилось представление о том, что Пак Чхан-ок примкнул к оппозиции главным образом по личным причинам, из-за тех гонений, которым он подвергся на рубеже 1955 г. и 1956 г. В феврале 1957 г. тогдашний зам. министра связи Син Чхон-тхэк сказал двум советским журналистам, «что Пак Чан Ок не принадлежал ранее к этой группе, что они просто его привлекли, использовав его обиды в отношении руководства»[173]. Действия Ким Сын-хва, другого советского корейца-оппозиционера, можно отчасти объяснить его солидарностью с Пак Чхан-ок, который был его близким другом.

Доступные нам материалы позволяют достаточно четко определить главные политические цели оппозиции и те методы, которыми она собиралась воспользоваться для достижения этих целей. Во-первых, заговорщики намеревались отстранить от власти Ким Ир Сена и его окружение, заменив их новыми лидерами, которые, естественно, были бы выходцами из их круга. Члены оппозиции высказывались по этому поводу довольно откровенно. 9 августа Ли Сан-чжо, который всего за пару месяцев до этого утверждал, что одного только прямого вмешательства советского руководства будет достаточно для «перевоспитания» Ким Ир Сена[174], заявил советскому дипломату о необходимости отстранения Ким Ир Сена от власти. Посол даже назвал имена тех лидеров, которые после падения Ким Ир Сена займут в КНДР высшие посты[175]. Один из упомянутых Ли Сан-чжо политиков — Чхве Чхан-ик примерно в это же время встретился с советским дипломатом в Пхеньяне. Он не был столь откровенен и утверждал, что главной целью оппозиции является оздоровление внутрипартийной ситуации. Тем не менее Чхве Чхан-ик тоже намекнул, что решение этой задачи в конечном итоге может потребовать и отстранения Ким Ир Сена от власти[176].

Какие причины стояли за решением ряда высших руководителей страны выступить против Ким Ир Сена? Ответ на этот вопрос навсегда останется, по крайней мере отчасти, в области догадок, и глубинные мотивы людей, отважившихся в 1956 г. бросить вызов Ким Ир Сену и его режиму, никогда не будут раскрыты полностью. Тем не менее в доступных документах содержится информация, которая позволяет выдвинуть предположения о том, чем руководствовались лидеры и участники оппозиционной группы.

Конечно же, члены «августовской группы» не были неподкупными идеалистами, которыми двигала только вера в высшие идеалы. В значительной степени ими руководили застарелая фракционная неприязнь и стремление к власти. Записи бесед с оппозиционерами полны личных нападок на политиков, принадлежавших к другим группировкам. Хотя сами оппозиционные чиновники утверждали, что они стремились избавить государственный аппарат от «слабых работников», выдвинутых на руководящие посты Ким Ир Сеном. Но можно предположить, что в действительности за большинством таких обвинений стояли личные политические амбиции и желание избавиться от соперников. Показательно, что с особым ожесточением участники оппозиции критиковали приближенных Ким Ир Сена, главным образом, бывших партизан. Доставалось также и членам иных группировок, которые перешли на сторону Ким Ир Сена — например, Нам Иру и Пак Чжон-э из советской группировки, Ким Чхан-ману из группировки яньаньской и, конечно же, непотопляемому Хан Соль-я. Резкие выпады против этих сторонников Ким Ир Сена часто звучали во время бесед оппозиционеров с советскими дипломатами. Во время этих бесед диссиденты чрезвычайно критически отзывались о некоторых приближенных Ким Ир Сена. В число этих деятелей входили Хан Соль-я, Ким Чхан-ман, Ким Иль, Лим Хэ, Пак Кым-чхоль, Хан Сан-ду, Ли Чон-ок, и Чон Чун-тхэк[177]. Нельзя не заметить, что члены яньаньской группировки также часто критиковали двух советских корейцев — Пак Чжон-э и Нам Ира, в то время как Пак Чхан-ок, наоборот, открыто защищал Пак Чжон-э и отвергал слухи о том, что в колониальные времена она спасла свою жизнь ценой сотрудничества с японской полицией (видимо, такие слухи были достаточно распространены в корейской элите).

Стоит повторить, что оппозиционеры вначале считали своим потенциальным сторонником и Чхве Ён-гона, хотя последующие события показали, что это далеко не так (это со временем осознала и оппозиция — позже, в ходе августовского Пленума, Чхве Ён-гон стал одним из главных объектов критики)[178]. Принимая во внимание замечание Кан Сан-хо о той роли, которую сыграл Чхве Ён-гон в срыве планов оппозиции, а также его последующее возвышение, нельзя исключать того, что на том этапе Чхве Ён-гон вводил оппозиционеров в заблуждение совершенно сознательно. Можно предположить, что Чхве, действуя в интересах Ким Ир Сена и, возможно, даже по прямому распоряжению последнего, сознательно попытался «стать своим» среди недовольных, чтобы таким образом собрать информацию о планах оппозиции или вынудить врагов Ким Ир Сена совершить необдуманные действия. Большое внимание, которое оппозиция уделяла «кадровому вопросу», то есть назначениям на высшие посты, было отражением постоянной борьбы между фракциями, которая не прекращалась в партийном и государственном руководстве КНДР ни на минуту.

Итак, оппозиционеры не были идеалистами. Однако было бы неверно представлять оппозицию исключительно в виде карьеристов, которые всего лишь стремились использовать новую международную и внутреннюю ситуацию для устранения своих личных или политических врагов и захвата власти. Жажда власти или личная месть были не единственными мотивами, которыми руководствовались оппозиционные сановники. Немалую роль играли и идеологические соображения, стремление создать более гуманную и, в известном смысле, более демократическую Северную Корею, жизнь в которой была бы и свободнее, и богаче. Они собирались десталинизировать КНДР, и привести ее внутреннюю политику в соответствие с теми тенденциями, которые тогда преобладали в международном социалистическом лагере.

Особое недовольство вызывал культ личности Ким Ир Сена, который упоминался сторонниками оппозиции практически при каждой встрече с советскими дипломатами. Другой часто упоминавшейся проблемой были «нарушения социалистической законности», что на коммунистическом политическом жаргоне после-сталинских лет являлось стандартным эвфемизмом для обозначения массовых арестов, бессудных казней и применения пыток. Кроме того, оппозиционеры часто описывали страдания простого народа, вызванные сосредоточением всех усилий на развитии тяжелой промышленности и невниманием к жизни простых людей. Этот вопрос поднял Ким Сын-хва в беседе с Ким Ту-боном, о нем упоминали Чхве Чхан-ик и Ли Сан-чжо во время их встреч с советскими дипломатами, и, наконец, об этой проблеме много говорил Ли Пхиль-гю. Стоит, пожалуй, привести его слова полностью, так как они представляют собой мнение хорошо информированного чиновника о ситуации в корейской глубинке: «80 % населения Кореи составляет крестьянство. Крестьянство после освобождения Кореи получило все возможности для того, чтобы лучше жить.

Но крестьянство живет очень плохо. Правительство проводило неправильную налоговую политику. Вместо 23–27 % натурального налога в течение 10 лет [правительство] отобрало у крестьян более 50 %. В настоящее время эта политика продолжается. О методах сбора натурального налога в 1954–1955 гг. говорить вообще нечего. Сбор сопровождался избиениями, убийствами, репрессиями. Партийная работа на местах основывается не на убеждении, а на насилии. Кооперативное движение происходит на базе насилия. Рабочие живут очень плохо, не хватает крупы и не хватает сои. Они карточками не обеспечены. Интеллигенция и студенты живут в тяжелых условиях»[179].

Не только явные оппозиционеры проявляли озабоченность нищетой населения. В мае 1956 г. Пак Киль-ён (посол Кореи в ГДР) говорил советскому дипломату: «Экономическое положение в стране, по словам Пак Киль Ена, в настоящее время является исключительно тяжелым. Фактически половина населения КНДР лишена продовольствия, одежды и обуви […] корейский народ очень терпелив и привык к суровым лишениям, но это не может продолжаться до бесконечности. Необходимо наконец всерьез заняться вопросом улучшения положения населения. Огромные средства и помощь, которые были предоставлены КНДР для восстановления страны начиная с 1953 г. Советским Союзом, Китаем и всеми странами народной демократии использовались и продолжают использовать не совсем правильно». Пак Киль-ён, принадлежавший к советской группировке, не был членом оппозиции, но это его замечание показывает, что значительная часть северокорейских руководителей испытывала беспокойство по поводу того крайне тяжелого экономического положения, в котором находилось население страны[180]. Ожидалось, что революция и строительство социализма улучшит жизнь простого народа, и, когда этого не произошло, у партработников высшего звена появились причины для беспокойства.

Эти высказывания были отзвуком дискуссии о политике в области промышленности проходившей в 1954–1955 гг. и рассмотренной Macao Оконоги[181]. Тогда Пак Чхан-ок настаивал на необходимости уделять больше внимания лёгкой промышленности и по возможности повышать жизненный уровень населения, но в конечном итоге предложенная им стратегия была отвергнута Ким Ир Сеном. Пак Чхан-ок вернулся к данному вопросу в беседе с советским дипломатом, отметив, что северокорейское руководство с безразличием относится к тяготам простого народа[182]. Как мы знаем, Пак Чхан-ок выражал взгляды многих корейских функционеров, которые скептически относились к политике индустриализации любой ценой, проводимой Ким Ир Сеном. Главные мотивы, которыми руководствовался Ким Ир Сен в проведении этой политики, очевидны: форсированное развитие тяжёлой промышленности означало как уменьшение зависимости северокорейской экономики от СССР и Китая, так и возрастание собственного военного потенциала КНДР. К подобной политике подталкивало и произошедшее в середине 1950-х гг. сокращение советской помощи, в результате которого СССР стал восприниматься как менее щедрый и менее надежный покровитель. Наконец, такое решение выглядело абсолютно логичным в рамках сталинистской (да, в общем, и ленинистской) идеологической традиции, которая всегда считала важнейшим признаком прогресса именно рост тяжелой промышленности традиционного образца, «экономику чугуна и стали». Однако не все северокорейские чиновники были готовы поддерживать эту политику и безоговорочно соглашались с тем, что «пушки важнее масла». Число оппонентов «форсированной индустриализации» увеличивалось по мере того, как становились все более заметны страдания населения — неизбежный побочный результат такой политики.

Нет никаких оснований считать, что августовская оппозиция собиралась бросить вызов ленинской концепции государственного социализма или таким ее основополагающим принципам, как однопартийная система или «диктатура пролетариата». Этому препятствовал личный политический опыт оппозиционеров, которые были убежденными коммунистами сталинско-маоистского образца, а в прошлом — функционерами в «освобожденных районах» Китая или партийными работниками в сталинском Советском Союзе. Подобный поворот событий исключался и той ситуацией, которая сформировалась как внутри Северной Кореи, так и за ее пределами. Таким образом, выдвинутые против оппозиции обвинения в «антисоциалистической деятельности», распространявшиеся позже официальной пхеньянской пропагандой, являлись преднамеренными и беспочвенными фальсификациями. Идеалом для оппозиции являлась смягченная, отчасти либерализованная версия ленинского государственного социализма, и они ни в коей мере не являлись «тайными антикоммунистами» или «тайными демократами»[183]. Во всех разговорах с советскими дипломатами заговорщики критиковали текущую политику северокорейского государства, а вовсе не его основополагающие принципы. Они не сомневались в ленинском государственном социализме, а планировали лишь реформировать и улучшить его. Они ориентировались на те нормы и институты, которые к тому времени сложились в СССР и более либеральных «народных демократиях» Восточной Европы, стремились сделать систему более жизнеспособной и восприимчивой к нуждам простых людей.

Впрочем, говоря о планах оппозиции и о гипотетической возможности прихода оппозиционеров к власти, не следует забывать, что решающую роль в «августовской группировке» играли выходцы из яньаньской эмиграции, то есть люди, тесно связанные с Китаем Мао Цзэдуна. Поэтому нельзя исключать того, что, оказавшись у власти, они в конечном итоге направили бы страну не по пути преобразований советского типа, а по пути построения некоего местного варианта маоистского режима. С точки зрения рядового корейца, такой режим не очень отличался бы от того, который существовал в реальной истории (а если бы отличался, то, возможно, в худшую сторону). Впрочем, принято считать, что сослагательного наклонения история не имеет, а на лето 1956 г. текущие намерения оппозиционеров были либерально-реформаторскими.

Понимая некоторую неправомерность использования таких терминов, как «демократия» и даже «законность» в отношении политических институтов сталинистского государства, следует все-таки подчеркнуть, что оппозиция намеревалась действовать в рамках, установленных партийным уставом. Можно сказать, что оппозиционеры планировали достичь своих целей легальными методами, хотя те методы и не были вполне «демократическими» (и не могли быть таковыми, поскольку и само северокорейское государство демократическим не было). Диссиденты хотели на предстоящем Пленуме ЦК ТПК подвергнуть критике Ким Ир Сена и надеялись склонить на свою сторону большинство членов Центрального Комитета. Согласно параграфу 36 Устава ТПК 1956 г., Председатель партии формально избирался ее Центральным Комитетом. Следовательно, Центральный Комитет теоретически имел право и переизбрать его. Конечно, ЦК представлял собой крайне малочисленный и, в общем-то, самоназначенный олигархический орган. Тем не менее отзыв Председателя партии решением ЦК являлся абсолютно законной процедурой.

Позже Ким Ир Сен утверждал, что в случае необходимости враги планировали устранить его силой. Со Дэ-сук в своем известном исследовании приходит к выводу, что это было невозможно, поскольку к 1956 г. бывшие партизаны надежно контролировали армию и «…в то время попытка использования вооруженных сил любой другой группировкой была равносильна самоубийству»[184]. Можно только согласиться с этим замечанием Со Дэ-сука и добавить, что в документах посольства нигде нет упоминаний о планах насильственного выступления против Ким Ир Сена. За исключением Ли Пхиль-гю, который упоминал о принципиальной возможности «насильственного переворота», все оппозиционеры говорили о мирных и законных путях достижения своих целей. Информаторы «Лим Ына» (псевдоним Хо Ун-бэ) тоже отмечали, что было бы лучше, если бы в 1956 г. оппозиция решила применить силу против Ким Ир Сена. Сам Хо Ун-бэ не без некоторого сожаления отмечал, что оппозиция не планировала никаких силовых акций, причем из текста его книги ясно, что он сам или его информаторы считали такие силовые акции, в принципе, осуществимыми. Однако интервью с северокорейскими эмигрантами, которые являлись основным источником книги Хо Ун-бэ, проходили в конце 1970-х гг., и представляется вероятным, что за давностью собеседники Хо Ун-бэ просто выдавали желаемое за действительное. Скорее всего, Со Дэ-сук прав: даже если яньаньская фракция в более ранний период и имела достаточное влияние в армии, к 1956 г. это влияние уже было утрачено. В пользу вывода Со Дэ-сука свидетельствует и отсутствие обвинений в подготовке переворота на начальном этапе чисток, то есть сразу после августовского Пленума. Впервые оппозицию обвинили в подготовке мятежа спустя год с лишним — в декабре 1957 г. Публично же эти обвинения этого рода прозвучали еще позднее — на Первой Конференции ТПК, которая состоялась в марте 1958 г.

Не ясно, кого оппозиция хотела видеть на месте нового лидера Северной Кореи. За одним исключением, в разговорах с советскими дипломатами оппозиционеры не упоминали никаких имен. Послухам, ходившим после кризиса (в конце 1956 г. и в 1957 г.), новым Председателем ТПК оппозиция собиралась сделать Чхве Чхан-ика, а пост премьер-министра должен был якобы перейти к Пак Чхан-оку[185]. Такой выбор представляется вполне оправданным, тем более что Пак Чхан-оку на тот момент уже занимал должность вице-премьера, а Чхве Чхан-ик, который являлся лидером всей оппозиционной группы, был идеальным кандидатом на высший партийный пост.

Однако эти предположения основаны на слухах. Единственную информацию о планах оппозиции по этому вопросу можно найти в замечаниях Ли Сан-чжо, посла Северной Кореи в Москве, которые (что немаловажно!) были сделаны им еще до августовских событий. Ли Сан-чжо был тесно связан с оппозицией и годом позже, уже после ее разгрома, бежал в Советский Союз. 9 августа 1956 г., во время встречи с высокопоставленным советским дипломатом, Ли Сан-чжо сообщил, что оппозиция хотела бы видеть Чхве Чхан-ика на посту Председателя ТПК, а Чхве Ён-гон, которого оппозиционеры тогда ошибочно считали своим сторонником, должен был стать главнокомандующим северокорейскими вооруженными силами. Другие имена не назывались[186].

Год спустя, выступая на Пленуме, который был посвящен «разоблачению происков» поверженной оппозиции, Ко Пон-ги утверждал, что оппозиция прочила находившегося в опале яньаньца Пак Ир-у на роль нового Председателя ТПК, а Чхве Чхан-ик, Пак Чхан-ок, и Ким Сын-хва должны были стать его заместителями[187]. Конечно, это заявление было сделано после того, как оппозиция была разгромлена, и, очевидно, являлось частью продуманной пропагандистской кампании, проводимой властями. Однако любая официальная пропаганда может содержать в себе правду — если эта правда выгодна властям, конечно. Похожее утверждение встречается в свидетельских показаниях, которые были даны Пак Чхан-оком в 1959 г., в ходе секретного расследования «августовского дела», которое тогда проводилось властями (выдержки из его показаний были предъявлены советским дипломатам). Согласно этому документу, Чхве Чхан-ика планировалось сделать новым руководителем партии, а Пак Чхан-ока — новым премьером[188]. Стоит отметить, что по содержанию это заявление в целом совпадает с более ранними замечаниями Ли Сан-чжо, и поэтому оно вполне может отражать реальные планы оппозиции (несмотря на то очевидное обстоятельство, что оно было сделано под политическим давлением, а то и просто продиктовано властями).

Таким образом, похоже, что в оппозиционных кругах именно Чхве Чхан-ик рассматривался как наиболее вероятный будущий лидер Северной Кореи. Примечательно, что оппозиционеры в разговорах с советскими дипломатами не упоминали конкретных имен кандидатов на высшие посты. Это молчание представляется довольно странным и может даже означать, что оппозиционеры специально решили хранить молчание по этому важному вопросу. Единственным исключением из этого правила являются слова Ли Сан-чжо, который, как мы помним, назвал имена потенциальных кандидатов. Однако Ли Сан-чжо тогда находился в Москве и в силу этого мог и не знать о тактических решениях, принятых оппозицией в Пхеньяне — в том числе и о возможно принятом ими решении не упоминать имен кандидатов. Можно предположить, что такое решение (если оно действительно существовало) было принято заговорщиками и потому, что они не хотели тревожить советскую сторону выдвижением очевидно прокитайских кандидатур. Возможно также, что оппозционеры не хотели производить впечатление группы карьеристов, рвущихся к власти и уже заранее распределивших между собой влиятельные политические посты.

Какова была реакция Москвы и советской дипломатии на все происходящее? Этот вопрос имеет огромное значение для понимания августовского кризиса, но с необходимой полнотой ответить на него сейчас, увы, невозможно. Главной причиной является отсутствие доступа к ряду важнейших документов, так как телеграммы, которыми летом 1956 г. обменивались Москва и посольство в Пхеньяне, равно как и практически все документы ЦК КПСС, остаются засекреченными и по сей день. На основании доступных нам материалов можно предположить, что советское посольство в целом заняло выжидательную позицию. Дипломаты не пытались отговорить недовольных от выступления, но и не поддерживали их открыто, иногда призывая к «осторожности».

Такой нейтральный подход вполне понятен. В конце 1940-х гг. Ким Ир Сен действительно был протеже, а то и вовсе марионеткой Москвы, однако к 1956–1957 гг. ситуация радикальным образом изменилась. В новых условиях советские дипломаты больше не стремились защищать режим от внутренних проблем. К тому же, опыт других социалистических стран показывает, что Советский Союз тогда не был принципиальным противником перестановок в руководстве «стран народной демократии». Как известно, 1956 г. был годом решительных изменений в руководстве многих социалистических стран, отставок многих коммунистических лидеров: Вулко Червенкова в Болгарии (апрель), Матиаша Ракоши в Венгрии (июль) и Эдварда Охаба в Польше (октябрь). Правда, последний случай представляет некоторое исключение: Эдвард Охаб был не сталинистом, а реформатором, хотя и более умеренным, чем его соперник и преемник Гомулка. Москва поддерживала большинство этих перемен в руководстве социалистических стран или, по крайней мере, была осведомлена о надвигавшихся событиях. Во всем коммунистическом мире «маленькие Сталины», установившие свои культы в соответствии с прежним советским образцом, один за другим сходили с политической арены, и мало кто сомневался в том, что Ким Ир Сен, несмотря на свою молодость, принадлежит именно к этой группе руководителей старого толка. Идеи XX съезда и их разнообразные толкования, распространяясь от Праги до Пхеньяна, использовались самыми разными людьми: временами — беспринципными и циничными конъюнктурщиками, порою — национальными коммунистами, а иногда — и сохранившимися идеалистами-марксистами. Антикимирсеновская деятельность не казалась чем-то экстраординарным, напротив, она прекрасно вписывалась в общую картину событий, происходивших в социалистическом лагере бурным летом 1956 г. Если СССР не возражал против свержения Червенкова или Ракоши, то почему он должен был выступать против отстранения Ким Ир Сена?

С другой стороны, политическая стабильность в КНДР не могла не тревожить советских дипломатов. Возможная и даже желательная с политической точки зрения замена Ким Ир Сена человеком, пользующимся большей поддержкой в ТПК, была приемлема только постольку, поскольку такая политическая рокировка не ставила под угрозу стабильность в самой восточной из всех социалистических стран. С точки зрения стратегических интересов Советского Союза, КНДР служила своего рода геополитическим буфером между американскими войсками, располагавшимися в Южной Корее, и жизненно важными промышленными районами Дальнего Востока. Поэтому независимо от своего личного отношения к Ким Ир Сену советские дипломаты были вынуждены соблюдать осторожность, и многие разговоры заканчивались так же, как беседа между С. Н. Филатовым и Пак Чхан-оком, состоявшаяся 21 июля. Вот как сам Филатов описывал ее в своем отчете: «В конце беседы я еще раз обратил внимание Пак Чан Ока на серьезность создавшегося положения и предостерег его от поспешных шагов в этом вопросе. Просил его внимательно изучить положение в партии и недопускать, чтобы его действия были использованы недовольными работниками политикой Ким Ир Сена, пытающимися ослабить партию»[189]. Ту же позицию продемонстрировал А. М. Петров во время встречи с Нам Иром 24 июля: «Я высказал свое личное мнение о том, что опасения Нам Ира в отношении резкой критики Ким Ир Сена заслуживают большого внимания, что позиция, занятая Пак Чан Оком в этом вопросе, является, очевидно, неправильной, что инициатива резкой критики Ким Ир Сена со стороны советских корейцев может быть истолкована неправильно и это может вызвать нежелательную реакцию как внутри страны, так и на международной арене»[190].

В заключение Петров сказал, что «следует в какой-то форме повлиять на Пак Чан Ока, Ким Сын Хва и других советских корейцев, чтобы они отказались от инициативы выступления против Ким Ир Сена»[191].

Последние слова Петрова можно считать косвенным свидетельством в пользу того мнения, что в целом советская дипломатия во время кризиса приняла сторону Ким Ир Сена. Однако заявление Петрова является единичным — по крайней мере, в доступных нам на настоящий момент документах. Однако версия о советской поддержке Ким Ир Сена была широко распространена в пхеньянских политических кругах после 1956 г. Например, Хо Ун-бэ в своем исследовании по истории Северной Кореи писал: «Одна из причин [окончательного разгрома оппозиции] заключалась в предательстве советника Советского посольства. В беседе он поддержал Чхве Чхан-ика, а позже направил официальный отчет о разговоре в министерство иностранных дел Северной Кореи. Такое поведение могло представляться предусмотрительным с позиций дипломата, но с точки зрения политика и революционера оно выглядело подлым предательством»[192]. Впоследствии Хо Ун-бэ писал, что Ким Ир Сен, узнав таким образом о планах оппозиции, немедленно вернулся домой, чтобы подготовить политическое контрнаступление. Сам Хо Ун-бэ во время событий 1956 г. находился в Москве на учебе, но он отказался вернуться в КНДР и получил политическое убежище в СССР. Позднее, в 1970-е гг., он написал книгу по истории Северной Кореи, в которой основывался преимущественно на данных, собранных им в ходе бесед с жившими в СССР эмигрантами (в первую очередь с Ли Сан-чжо, который в то время жил в Минске). Информаторы Хо Ун-бэ могли ошибаться, но то обстоятельство, что Хо Ун-бэ включил данную информацию в свою книгу, свидетельствует о том, что в 1970-е гг. слухи о советском предательстве были весьма распространены среди северокорейской эмиграции в СССР. Похожие заявления можно встретить и во многих зарубежных публикациях по истории Северной Кореи. Вероятно, источником этих сведений послужили южнокорейские правительственные и разведывательные круги, так как начиная с конца 1960-х гг. сообщения о советском вмешательстве встречались в южнокорейских публикациях достаточно часто. Возможно, эти сообщения являлись отражением тех слухов, что тогда ходили в среде северокорейских чиновников.

Эта версия состоит из двух элементов: а) Ким Ир Сен узнал о заговоре от советских чиновников, когда находился за границей и немедленно отправился обратно в Пхеньян, чтобы принять меры; и б) информацию о заговоре ему или его сподвижникам передали через северокорейский МИД советские дипломаты в Пхеньяне (Хо Ун-бэ прямо упоминает «советника посольства»). Первый элемент данной версии следует отвергнуть, так как он не согласуется с хорошо известными обстоятельствами. Документы посольства не упоминают о каких-либо необычных событиях, которые произошли в Пхеньяне во время зарубежной поездки Ким Ир Сена. Оппозиция начала действовать только после его возвращения. Конечно, есть вероятность того, что информация могла быть передана ранее через другие каналы, например, через аппарат КГБ, или послана в Москву телеграфом. Однако в рассекреченных документах сведения об этом отсутствуют. Кроме того, существует довольно убедительное косвенное доказательство обратного, приведенное Со Дэ-суком. Оно заключается в том, что Ким Ир Сен во время своего возвращения на три дня остановился в Монголии. Монголия не имела особенной стратегической или политической важности (значения) для Кореи. Если бы Ким Ир Сен действительно торопился домой, то длительная остановка в таком политически малозначимом месте, каким тогда для него являлся Улан-Батор, была бы невозможна[193].

Второй элемент версии Хо Ун-бэ — идея о том, что о заговоре Ким Ир Сена предупредили советские дипломаты — заслуживает большего внимания и на данный момент не может быть отвергнут полностью. Если мы решим принять данную версию, то кем мог быть «советник», упомянутый Хо Ун-бэ или, точнее, его собеседниками? Из документов посольства известно, что Чхве Чхан-ик посещал посольство 23 июля и что он встречался там с советником Филатовым. Это произошло после возвращения Ким Ир Сена, поэтому, как уже было упомянуто, сведения, полученные от советского дипломата, не могли стать причиной его срочного приезда. Однако неизвестно, сообщал ли об этой встрече Филатов или другой советский дипломат северокорейским властям. С одной стороны, по воспоминаниям одного из бывших коллег Филатова, у него была репутация очень осторожного человека. Он был классическим номенклатурным партработником сталинской эпохи и боялся любых нестандартных или рискованных действий. Более того, нет сведений о том, что в решающие дни конца июля Филатов встречался с кем-нибудь из МИД Северной Кореи. Впрочем, информацию мог передать кто-то другой, например, Петров во время встреч с Нам Иром и Пак Чжон-э, о которых в рассекреченных документах только упоминается. Но в любом случае очевидно, что в среде северокорейской партийной элиты были широко распространены слухи о том, что советские дипломаты вели двойную игру и способствовали разгрому оппозиции.

Однако есть некоторые причины, заставляющие усомниться в этих обвинениях. Главная из этих причин заключается в том, что вне зависимости от того, обоснованы были эти слухи или нет, у самого Ким Ир Сена были самые серьезные основания для того, чтобы такие слухи распространять. Таким образом он показывал своим потенциальным противникам, что тем не стоит рассчитывать на помощь Кремля, а без такой помощи любая попытка противостоять власти Ким Ир Сена была обречена на провал. Следовательно, независимо от того, передавали советские дипломаты ему информацию или нет, в его интересах было утверждать, что такие контакты имели место.

В сентябре 1956 г. в Москве Ко Хи-ман встретился с сотрудником советского МИДа С. П. Лазаревым, который тогда занимал должность первого секретаря дальневосточного отдела. Они говорили о недавнем августовском пленуме, и Ко Хи-ман указал на то, что записи бесед в советском посольстве, якобы полученные северокорейскими лидерами от ЦК КПСС, были показаны членам оппозиции. Однако Лазарев отнесся к его словам скептически и счел нужным сопроводить запись беседы следующим примечанием: «Обращает на себя внимание тот факт, что Ли Сан Чо сообщал в ЦК КПСС, что во время последнего пленума ЦК ТПК некоторые руководящие работники ЦК заявили, что в ЦК КПСС якобы не рекомендовали выступать с критикой существующего в КНДР положения. Настоящее заявление Ко Хи Мана подтверждает, что на пленуме, видимо, использовалась ссылка на "указания" ЦК КПСС в целях недопущения критики существующего положения»[194]. Следует заметить, что кавычки после слова «указания» принадлежат С. П. Лазареву и выражают его скептическое отношение к подобным утверждениям. Таким образом, еще в сентябре 1956 г. Лазарев усомнился в этой версии описания событий (позже появившейся в книге Хо Ун-бэ) и даже счел необходимым обратить внимание своего начальства на то обстоятельство, что данная версия активно распространяется в Пхеньяне. Конечно, возможно и то, что С. П. Лазарев, даже в сухих официальных документах не скрывавший своего расположения к «августовской группе», так же как и антипатии к Ко Хи-ману и его «заученным фразам», мог и не знать о действиях других дипломатов или высших политических руководителей.

Необходимо также отметить, что, если бы советская дипломатия действительно с самого начала поддерживала Ким Ир Сена, было бы трудно объяснить сентябрьский визит А. И. Микояна в Корею, который был организован с целью предъявить Ким Ир Сену требование реабилитировать участников оппозиции. Стоит также добавить, что Петров не только советовал Нам Иру отговорить советских корейцев от выступления, но также недвусмысленно рекомендовал тому не сообщать Ким Ир Сену имен заговорщиков (в записи беседы говорится: «Что касается вопроса о том, следует ли Нам Иру проинформировать Ким Ир Сена об указанном выше разговоре с Пак Чан Оком, то это, как мною было сказано, дело самого Нам Ира и что может быть целесообразнее пока воздержаться от того, чтобы называть имена Пак Чан Ока и Ким Сын Хва»)[195].

В декабре 1957 г. при подготовке секретного доклада к очередному Пленуму Центрального Комитета, Ким Ир Сен особо остановился на советском отношении к оппозиции: «Некоторые хотели использовать авторитет КПСС против нас. Но ЦК КПСС верит нам, а не отдельным лицам. Фракционеры хотели использовать некоторых работников советского Посольства в борьбе против нас. Но работники Посольства все сказали нам, когда мы к ним послали Нам Ира и Пак Ден Ай. Они подтвердили, что Ким Ду Бон занимал руководящую роль в антипартийной группе, т. к. все другие ее участники ссылались на него. Наряду с этим, когда приехал тов. Микоян, мы ему сказали, что в советском Посольстве есть и нежелательные элементы и их убрали»[196]. Как мы помним, состоялись, по крайней мере, две встречи Нам Ира и Пак Чжон-э с советскими дипломатами, содержание которых остается нам неизвестным и на которых, в принципе, могли обсуждаться данные вопросы. В то же время, и в августе 1956 г., и в сентябре 1957 г. Ким Ир Сен вполне мог и блефовать, пытаясь усилить свои внутриполитические позиции намеками на советскую поддержку. Заявления о советской поддержке в то время все еще имели большое значение. Вернувшись к замечанию Ким Ир Сена о «нежелательных элементах» в посольстве, следует отметить, что единственными значительными фигурами, покинувшими советское посольство между августом 1956 г. и июнем 1957 г., были А. М. Петров и С. Н. Филатов, то есть дипломаты, имевшие прямые контакты с заговорщиками в июле и начале августа. Если это утверждение Ким Ир Сена не является полным блефом, то эти двое действительно поддерживали оппозицию. Впрочем, как мы вскоре увидим, отзыв Петрова в Москву мог быть вызван и иными причинами, также связанными с августовским кризисом.

Таким образом, на основании доступных на настоящий момент документов, мы не можем ни принять, ни отвергнуть предположение о том, что советское посольство способствовало провалу планов оппозиции. Конкретный ответ на этот вопрос будет дан не раньше, чем станут доступны все значимые материалы, а это вряд ли случится в обозримом будущем.

В данном контексте следует вернуться к уже упоминавшемуся загадочному происшествию, которое, вероятно, было связано с какими-то интригами и маневрами внутри советской бюрократии. Как мы помним, первый прямой контакт заговорщиков с советскими дипломатами — встреча Ли Пхиль-гю с А. М. Петровым — состоялся 14 июля. Однако по неким причинам последний сознательно изменил дату в своей «Записи беседы», которая, согласно стандартной административной процедуре, была отослана в Москву. Этот документ был датирован 20 июля, то есть на шесть дней позже той даты, когда разговор в действительности имел место. К тому же Петров отредактировал оригинал таким образом, что слова Ли Пхиль-гю существенно изменились (по крайней мере, по сравнению с теми словами, что приведены в более ранней рукописной версии), в результате чего позиция Ли Пхиль-гю стала выглядеть более умеренной. Другой целью этой, мягко говоря, радикальной «редакции» текста, было стремление создать впечатление того, что Ли Пхиль-гю упоминал о некоем организованном сопротивлении господству Ким Ир Сена. Однако фальсификация вскоре была обнаружена (точно не известно, каким образом, но, возможно, в результате внутренних интриг и обычного взаимного подсиживания в посольстве). В результате 28 сентября посол В. Иванов отправил рукописный черновик замминистра иностранных дел Н. Т. Федоренко. В краткой служебной записке Иванов обращал внимание руководства МИДа на то, что первоначально рукописные заметки датировались 14, а не 20 июля, и только позже Петров «исправил» дату. Иванов также информировал, что первая дата подтверждалась Ким Чу-боном, советским дипломатом корейского происхождения, который переводил беседу Ли Пхиль-гю с Петровым[197]. Все это было очень серьезным нарушением посольских порядков и служебной дисциплины, и вероятным результатом этого инцидента был отзыв Петрова, чье имя с конца 1956 г. исчезает из документов посольства. Несомненно, этот загадочный инцидент отражает какие-то противоречия в советской бюрократии, но сейчас мы можем только строить предположения о мотивах, которыми руководствовались его участники, в первую очередь сам Петров.

Конечно, для историка представляется весьма заманчивым попытаться найти политические мотивы, которые могли стоять за этим происшествием. Например, можно заметить, что в печатном тексте значительно сокращены часто повторяющиеся замечания Ли Пхиль-гю о необходимости «переворота» в КНДР. В частности, Петров опустил содержащиеся в рукописном тексте высказывания Ли Пхиль-гю о необходимости направленной против Ким Ир Сена «подпольной работы» и возможной поддержке таковой со стороны «революционные элементы и китайские добровольцы» (то есть расквартированных в Северной Корее частей китайской армии)[198]. Эти сокращения могут свидетельствовать о попытках представить заговорщиков менее опасными для политической стабильности Северной Кореи и, таким образом, о скрытых симпатиях к ним. С другой стороны, из венгерских источников известно, что еще до встречи с Ли Пхиль-гю Петров выражал свое недовольство существующим в КНДР положением дел. Венгерский документ, составленный в начале 1956 г., приводит принадлежащую Петрову оценку положения в КНДР: «Несмотря на то, что перемирие было заключено почти три года назад, сохранение принципов работы военного времени остается основной характеристикой политической и экономической жизни. В чем это проявляется? Главным образом в чрезмерном культе личности и единоличном руководстве, а также в вытекающих из этого следствиях. По мнению товарища Петрова из советского посольства, ярко выраженный культ личности вполне объясним и приемлем, в определенной степени, во время войны, но сейчас он все больше мешает развитию (выделено мною. — А. Л.). Следствием этого является сосредоточение вокруг высшего руководства подхалимов, принимающих все без критики и не смеющих возражать [лидерам]. Сложившаяся атмосфера не пригодна для развития критики и самокритики, а высшему руководству сообщается только о позитивных событиях»[199]. Эти замечания Петрова подозрительно похожи на его записи, касающиеся встречи с Ли Пхиль-гю. Он либо встречался с таким мнением ранее, либо изложил слова Ли Пхиль-гю в соответствии с собственным восприятием ситуации в КНДР. Так или иначе, из венгерского документа становится понятным, что А. М. Петров симпатизировал планам оппозиции или, по меньшей мере, разделял некоторые из опасений, которые испытывали ее лидеры.

Однако, принимая во внимание ту ситуацию, что тогда существовала в советском посольстве, можно предложить и другую трактовку действий А. М. Петрова. Такое его поведение, скорее, объясняется карьерными соображениями, а не идеологическими и политическими симпатиями к оппозиции (хотя цитировавшийся выше венгерский документ не оставляет сомнений в том, что такие симпатии у А. М. Петрова действительно имелись). Возможно, после встречи с Ли Пхиль-гю Петров не хотел составлять традиционную «Запись беседы», так как опасался осложнений. Нападки Ли Пхиль-гю на Ким Ир Сена были очень резкими и документальное подтверждение столь взрывоопасной критики могло быть опасным для самого Петрова. В той обстановке неопределенности, что царила летом 1956 г., его могли обвинить, например, в том, что он не дал отпор Ли Пхиль-гю либо же, наоборот, не поддержал его с должной решительностью. В любом случае необычность разговора требовала принятия экстраординарных мер, которые по определению были рискованными. Поэтому представляется вероятным, что Петров решил подождать дальнейшего развития событий, возможно, надеясь на то, что в ближайшем будущем ситуация несколько прояснится. В конце концов, если верить рукописному документу, 14 июля Ли Пхиль-гю не упоминал о существовании организованной оппозиции Ким Ир Сену, так что его слова можно было воспринимать как частное мнение одного из корейских чиновников второго эшелона — мнение резкое, но политически относительно малозначимое. Поэтому у Петрова были некоторые основания для того, чтобы занять выжидательную позицию в надежде на то, что кризис разрешится сам собой. Когда неделю спустя ситуация приобрела драматический оборот и стало очевидным, что у беседы с Ли Пхиль-гю будут политические последствия, А. М. Петрову пришлось все-таки составить соответствующий документ. При этом он: а) изменил дату беседы (если наша реконструкция событий верна — для того, чтобы скрыть свое изначальное нежелание записывать беседу); б) вставил в текст беседы несколько замечаний о некоей организованной антикимовской оппозиции, о существовании и деятельности которой к тому времени ему уже стало известно; в) сгладил наиболее острые высказывания Ли Пхиль-гю. Мне кажется, что с наибольшей вероятностью действия Петрова могут быть объяснены сочетанием карьерных мотивов и политических симпатий, однако с уверенностью говорить об этом пока нельзя.

Как уже говорилось, в данный момент мы не можем с уверенностью судить об отношении Советского Союза к «августовскому заговору». Еще более важным (и еще менее ясным) является вопрос о том, какую роль в произошедших событиях играло руководство Китая. К сожалению, мы не располагаем документальными материалами, которые могли бы пролить свет на позицию Пекина. Вероятно, пройдет еще не одно десятилетие, прежде чем соответствующие документы из пекинских архивов станут доступны исследователям, поэтому сейчас мы можем дать только предварительный ответ на вопрос о роли Китая в событиях лета 1956 г.

Можно быть почти уверенным в том, что августовская оппозиция получала некоторую поддержку от китайского посольства еще до августовского пленума. Более того, нельзя исключать и того, что выступление оппозиции с самого начала спровоцировали китайцы. Ядро оппозиции составляло руководство яньаньской фракции, которое всегда поддерживало тесные отношения с китайским посольством. Как мы увидим, уже после разгрома оппозиции некоторым из ее лидеров удалось добраться до Китая, где они легко получили политическое убежище. Не вызывает сомнений и то, что даже если китайские руководители не были непосредственными инициаторами августовского выступления, они все равно заранее знали о подготовке к нему. Если уж оппозиционно настроенные члены яньаньской группировки (Чхве Чхан-ик, Ли Пхиль-гю, Юн Кон-хым и другие) сочли нужным проинформировать советское посольство о своих планах, то логично предположить, что они также встречались и с китайскими дипломатами. В конце концов их отношения с Китаем были куда более близкими, чем связи с СССР, а поддержка или благожелательный нейтралитет руководства КНР была ничуть не менее важна для успеха их мероприятия, чем активное или пассивное содействие Москвы (в конце концов в стране еще стояли китайские войска). Кан Сан-хо, занимавший в то время пост замминистра внутренних дел, а потому обладавший надежными источниками информации, сообщил автору о секретных контактах заговорщиков с китайским посольством[200]. Трудно представить, что оппозиция могла предпринять что-либо, не получив из Пекина, по меньшей мере, сдержанного одобрения своих планов. В противном случае у Китая было бы достаточно возможностей для предотвращения выступления (пожалуй, для этого вполне хватило бы «дружеского совета» Чхве Чхан-ику или иному оппозиционному лидеру).

Почему китайские лидеры могли быть недовольны Ким Ир Сеном? Хорошо известна та глубокая взаимная антипатия, которую испытывали Ким Ир Сен и Пэн Дэ-хуай, бывший командующий китайскими войсками в Корее в годы войны. Кроме того, опала Пак Ир-у, личного протеже Мао, вряд ли увеличила симпатии к Ким Ир Сену в пекинском руководстве. К тому же Мао Цзэдун не мог забыть забыть и то невнимание, которое Ким Ир Сен проявил к его инструкциям в годы Корейской войны[201]. В августе 1956 г. Ли Сан-чжо напомнил об этом, когда в Москве говорил о склонности Ким Ир Сена игнорировать «мудрые советы братских партий»[202]. Впоследствии такая же мысль прозвучала и в переговорах Мао Цзэдуна и Микояна в Пекине, о чем речь пойдет далее. Это пренебрежение, в свою очередь, отражало скрытое противоречие между северокорейскими и китайскими стратегическими интересами в регионе. Несмотря на то, что китайские войска спасли КНДР от неминуемого уничтожения и восстанавливали границу по 38-й параллели, Пекин не собирался жертвовать человеческими жизнями и материальными ресурсами ради достижения «внутренних» целей Ким Ир Сена, то есть ради объединения Кореи под главенством Севера. Тем не менее это недовольство не являлось достаточным основанием для принятия таких решительных мер, как отстранение Ким Ир Сена от власти.

Могла быть и еще одна причина, которая подвигла Пекин на активную или пассивную подержку решительных шагов пхеньянской оппозиции — на тот момент еще скрытая, но нарастающая напряженность в отношениях между Пекином и Москвой. В 1955–1956 гг. китайские лидеры предприняли ряд действий, направленных на ослабление советского доминирования в коммунистическом лагере. Инцидент в Северной Корее мог быть связан с теми тенденциями, которые в конечном итоге привели к разрыву китайско-советского союза в начале 1960-х гг.

Возможно, мотивы действий китайской стороны накануне «августовского инцидента» станут понятнее, если мы вспомним о польских событиях, происходивших почти в то же время. Летом и осенью 1956 г. Польша стала местом драматического противостояния между реформаторами, во главе которых стоял Владислав Гомулка, и консерваторами сталинистского толка. Программа и цели польских преобразователей были примерно такими же, как и у их северокорейских единомышленников: они стремились избавиться от наследия сталинизма и сделать польское общество менее репрессивным и более процветающим в экономическом плане, твердо оставаясь при этом в рамках политической и социальной системы советского типа. Москва была серьезно обеспокоена их действиями, причем не последнюю роль в этом играли националистические тенденции, которые в Польше неизбежно приобретали антироссийский и антисоветский характер. Более того, польских реформаторов активно поддерживал народ, причем лозунги, которые выдвигались массами, отличались большим радикализмом и открытой враждебностью Москве. С точки зрения Кремля, ситуация могла потребовать полномасштабного военного вмешательства, так что в середине октября советские войска в Польше были приведены в состояние повышенной боевой готовности. Однако до применения силы дело не дошло, поскольку реформаторы не только пользовались активной поддержкой почти всего населения, но и сумели договориться со своими противниками-консерваторами. Польские консерваторы, весьма умеренные по сталинистским стандартам, тоже не хотели кровопролития и вовсе не желали расплачиваться жизнями соотечественников за сохранение власти. В результате был достигнут компромисс, приведший к установлению в Польше реформаторского коммунистического правительства. Новые польские лидеры пообещали оставаться надежными союзниками СССР и сдерживать антисоветские настроения в стране, Москва же согласилась, хотя и неохотно, на выдвижение Гомулки на пост высшего партийного руководителя ПНР, и дала свое согласие на проведение в стране реформ, в том числе и достаточно радикальных (Польша, единственная в социалистическом лагере, провела фактическую деколлективизацию сельского хозяйства). Однако в середине октября 1956 г. советская военная интервенция казалась вполне вероятной, приготовления к ней шли полным ходом, о чем был проинформирован и Пекин — главный геополитический союзник Москвы[203].

В этой ситуации Мао увидел хорошую возможность продемонстрировать всему миру, кто является истинным защитником и покровителем малых государств и «малых» коммунистических партий. Соответственно, китайцы неожиданно заняли крайне жесткую позицию по польскому вопросу. Они выразили глубокое несогласие с планами советской вооруженной интервенции и настаивали, что польскому народу и партии должно быть предоставлено право самим решать внутренние проблемы. Специальное заседание политбюро ЦК КПК, посвященное обсуждению возможного советского военного вмешательства в польские дела, осудило такое вмешательство, признав его неоправданным. На следующий день, 23 октября, Мао вызвал советского посла и потребовал немедленно сообщить в Москву, что Китай будет протестовать против любых силовых действий советской стороны в Польше[204]. В данных условиях такая поддержка имела решающее значение для польских антисталинистов. На менее официальном уровне китайцы не без некоторых оснований обвиняли СССР в «великодержавном шовинизме» в отношении Польши и постарались, чтобы это мнение стало известно и в Москве, и в Варшаве. По-видимому, в данном случае Мао стремился выглядеть защитником национальной автономии и противником советского давления. Этот мотив широко использовался китайской пропагандистской машиной в 1960-е гг., во времена острого кризиса в советско-китайских отношениях.

Конечно, с позиций сегодняшнего дня нам ясно, что поддержка либеральных реформ и поощрение десталинизации никак не входили в планы Мао. Великий Кормчий в первую очередь стремился закрепить за собой статус нового верховного лидера мирового коммунистического движения. Как справедливо отмечают по этому поводу Чэнь Цзянь и Ян Куй-сун: «К концу 1956 г. отношения Китая с Советским Союзом претерпели существенные изменения. Хотя публично Мао продолжал утверждать, что Москва остается центром социалистического лагеря, в действительности он был уверен, что [он сам] больше подходит для того, чтобы определять принципы, лежащие в основе международных и внутренних отношений социалистических стран»[205]. Там, где это было нужно, Китай поддерживал десталинизацию (как в случае с Польшей), в других же странах Пекин мог оказаться на стороне консервативных сталинистских сил. Ярким примером последнего может служить Венгрия, восстание в которой было подавлено советскими войсками при полном одобрении и поддержке Мао[206].

Все это помогает понять, почему Китай поддержал северокорейских реформаторов летом 1956 г. Как показал пример Польши, антисталинские позиции отдельных групп в руководстве социалистических стран не всегда означали, что китайское руководство не будет поддерживать такие группы. В том случае, если в Пекине считали, что деятельность антисталинистов будет способствовать достижению главной цели китайской дипломатии — утверждению главенства Китая в мировом коммунистическом движении — КНР вполне могла выступить и в поддержку таких сил. При таких обстоятельствах решение Мао одобрить смещение Ким Ир Сена не было неожиданностью. В конце концов в прошлом Ким был офицером Красной Армии и получил верховную власть в Северной Корее он из рук советских военных. Поэтому он воспринимался как, в целом, просоветская фигура, тогда как его главными противниками были политики, традиционно связанные с Китаем. С точки зрения Мао, это давало основания для замены Ким Ир Сена Чхве Чхан-иком или другим членом яньаньской фракции, более расположенным к Пекину и менее зависимым от Москвы (что являлось бы преимуществом в случае разрыва с поднадоевшим «старшим братом»). При этом не играло большой роли то обстоятельство, что такая перестановка должна была совершиться под лозунгами десталинизации и либерализации. В этом случае советские идеи об искоренении культа личности могли использоваться как удобное идеологическое оправдание для действий, которые в конечном итоге были направлены против Москвы и ее господства в мировом коммунистическом движении.

Впрочем, в тот период сами китайские лидеры еще окончательно не отказались от реформаторских лозунгов и идей. Лето 1956 г. было, возможно, самым либеральным периодом во всей долгой истории правления Мао. Как уже упоминалось, в мае 1956 г. в Китае началась кампания «ста цветов». Она продолжалась недолго, всего лишь около года, но это был период, когда Мао был готов терпеть внутреннюю оппозицию в масштабах, немыслимых ни в более ранние, ни в более поздние времена. Так же как «секретный доклад» Хрущёва, эта кампания, о которой хорошо знали в Корее, сформировала ту международную ситуацию, на фоне которой развертывался августовский кризис.

Однако в значительной степени все, что мы можем сказать о позиции Пекина летом 1956 г., остается предположениями и догадками. Позиция Китая, как и причины, по которым он допустил возникновение северокорейской оппозиции или даже прямо поддержал ее планы, остаются на настоящий момент неизвестными. Мы можем только надеяться, что будущие работы китайских и зарубежных историков прольют больше света на этот важный вопрос.

6. АВГУСТОВСКИЙ ПЛЕНУМ

Пленум ЦК ТПК начал свою работу 30 августа, то есть с месячным запозданием, и продолжался два дня. В официальной повестке дня пленума имелось два пункта: итоги визита Ким Ир Сена в СССР и страны Восточной Европы, и положение в здравоохранении. Однако, как и во многих других случаях, официальная повестка дня имела мало общего с действительностью. Главным событием пленума стала атака оппозиции на Ким Ир Сена и его политику. Оппозиция дала бой власти и тут же проиграла это политическое сражение. Вся конфронтация заняла только несколько часов, хотя ее исход определил судьбу Кореи на много десятилетий вперед.

Августовский пленум описывался, хотя бы и кратко, во всех работах по истории Северной Кореи. В официальных северокорейских публикациях он освещался не слишком детально. В 1957–1959 гг. в КНДР вышло немало материалов, в которых рассматривался так называемый «заговор» Чхве Чхан-ика, Пак Чхан-ока и их «приспешников». Их обвиняли в огромном количестве самых разнообразных «преступлений» и в конечном итоге в государственной измене. Тем не менее фактической информации о самом августовском противостоянии в этих текстах почти нет. Вместо фактов они содержат стандартный набор эмоциональных, но крайне расплывчатых обвинений в «контрреволюционной раскольнической деятельности», «антипартийном фракционизме» и, наконец, в «измене»[207]. Из этих публикаций трудно понять, что же на самом деле происходило на августовском Пленуме.

В этой связи можно упомянуть раннюю работу Нам Кун У (NamKoonWoo), классическую политическую биографию Ким Ир Сена, подготовленную Со Дэ-суком в 1980-х гг., и недавно опубликованные обзорные работы по северокорейской истории, написанные Ким Хак-чжуном и Чхве Соном[208], а также ранние южнокорейские издания, вышедшие до конца 1960-х гг. (хотя последние, по справедливому замечанию Со Дэ-сука, «в высшей степени ненадежны»[209]). Все эти публикации опираются, главным образом, на информацию, предоставленную перебежчиками, которые, в свою очередь, пересказывали как известные им слухи, так и сведения из закрытых партийных материалов. Краткое (всего один параграф) описание пленума также содержится в книге Хо Ун-бэ, который в своей работе основывался прежде всего на воспоминаниях бывших северокорейских руководителей. К счастью, сейчас в нашем распоряжении есть несколько достоверных, хотя и огорчительно кратких документов, в том числе рукопись мемуаров Кан Сан-хо и записи интервью с ним. Эти материалы проливают свет на события, произошедшие 30 августа 1956 г. в северокорейской столице. Однако для создания полной картины еще предстоит проделать большую работу и, главное, дождаться появления новых материалов.

К сожалению, доступные на настоящий момент документы из архивов советского МИДа не очень полезны для детальной реконструкции того, что произошло 30 и 31 августа в Пхеньяне. Советское руководство с самого начала осознало серьезность сложившейся в КНДР ситуации, поэтому большинству материалов, касавшихся августовского пленума, изначально был присвоен весьма высокий уровень секретности, в силу чего они оставались недоступными даже в короткий период относительной открытости архивов в начале 1990-х гг. Немалую роль играет и то обстоятельство, что в критической ситуации обмен информацией и инструкциями шел по телеграфу, а шифропереписка остается недоступной и поныне. Нет сомнений в том, что данные документы физически существуют, но они находятся вне досягаемости, и, вероятно, в обозримом будущем ситуация не изменится.

Тем не менее среди рассекреченных материалов находится один чрезвычайно интересный документ — запись разговора Ко Хи-ман с Г. Е. Самсоновым, состоявшегося 31 августа, в последний день работы пленума. Ко Хи-ман, тогда — зав. отделом в ЦК ТПК и бывший советский кореец (к тому же приверженец Ким Ир Сена) случайно встретился с советским дипломатом в театре Моранбон. Протокол предписывал дипломатам посещение представления гастролировавшей в КНДР венгерской фольклорной группы[210]. Согласно отчету, Ко Хи-ман был сильно взволнован конфронтацией на пленуме и, увидев советского дипломата, буквально бросился к нему, чтобы рассказать о произошедшем. Не исключено, что составленный Самсоновым отчет о встрече вообще является самым ранним официальным документом, касающимся «августовского инцидента», ведь зафиксированная в нем беседа состоялась всего лишь через несколько часов после описываемого события и является пересказом впечатлений непосредственного участника конфронтации. Учитывая это обстоятельство, приводим отчет почти целиком:

«Спросил Ко Хи Мана, какие вопросы обсуждались на пленуме ЦК. Он ответил, что в повестке дня стояли два вопроса: об итогах поездки правительственной делегации в СССР и страны народной демократии, о состоянии и мерах улучшения здравоохранения в стране.

Однако, сказал Ко Хи Ман, главным в работе пленума были не эти вопросы, а разгром антипартийной группировки, в которую входили Цой Чан Ик, Пак Чан Ок, Со Хви, Юн Кон Гым, Ли Пхиль Гюль и некоторые другие.

Еще до пленума было известно, сказал Ко Хи Ман, что эта группировка намеревалась использовать предстоящий пленум для антипартийных выступлений против некоторых руководящих деятелей партии и правительства. В том числе против Пак Ден Ай, Тен Дюн Тхяка и Хан Сан Ду, считая их прояпонскими элементами, против Цой Ен Гена, Тен Ир Лена, Ким Хэ Ира, называя их бездарными и неспособными руководителями. Более того, сказал Ко Хи Ман, на президиуме ЦК ТПК Цой Чан Ик нападал на Ким Ир Сена за то, что последний сосредоточил в своих руках всю полноту власти в партии и государстве, что им, т. е. Цой Чан Ику и другим стало с Ким Ир Сеном трудно работать. Цой Чан Ик, по словам Ко Хи Мана, бросил на президиуме Ким Ир Сену примерно следующую фразу: сам имеешь власть, сам и работай. Из этого можно сделать вывод, сказал Ко Хи Ман, что Цой Чан Ик добивается того, чтобы Ким Ир Сен уступил ему один из постов: или пост председателя ЦК ТПК, или пост главы правительства. Цой Чан Ик так же резко критиковал взятый партией курс на индустриализацию, когда подавляющая часть населения страны голодает. По мнению Цоя, надо использовать помощь братских стран на улучшение жизни трудящихся. Ким Ир Сен, возражая Цой Чан Ику, сказал, что политика, осуществления которой хочет Цой, проводится в Южной Корее, где американская и иная помощь идет на подачки населению. Мы этого не хотим, и народ этого не хочет. Партия не должна исходить в своей политике только из потребностей сегодняшнего дня, чего хочет Цой Чан Ик. В этом он не получит поддержки у народа.

Ко Хи Ман сказал, что ЦК предвидел возможность выступления на пленуме антипартийной группировки с обвинениями в адрес руководства партии. Так оно и вышло. Первым выступил Юн Кон Гым, заявивший, что в партии господствует полицейский режим, у руководства партии стоят случайные люди, при этом Юн назвал Цой Ен Гена. Пленум квалифицировал выступление Юна как антипартийное. В первый день работы пленума Юн был выведен из членов ЦК и исключен из партии. Этим, сказал Ко Хи Ман, пленум дал понять антипартийной группе, что их действия не останутся безнаказанными.

На пленуме выступали также Цой Чан Ик, Пак Чан Ок, Со Хви и Ли Пхиль Гюль. Однако и они получили достойный отпор.

Цой Чан Ик выведен из состава Президиума и ЦК, Пак Чан Ок — из состава ЦК. Комитету партийного контроля поручено рассмотреть вопрос об их партийности. Со Хви и Ли Пхиль Гюль исключены из партии.

Со Хви, сказал Ко Хи Ман, будучи председателем объединенных профсоюзов, в своей работе против партии, по-видимому, хотел использовать рабочий класс. Но это ему не удалось осуществить. Пак Чан Ок, сказал Ко Хи Ман, затаил обиду на руководство партии за критику его ошибок на декабрьском пленуме 1956 г.

Ко Хи Ман сообщил, что Юн Кон Гым, Со Хви и Ли Пхиль Гюль, не дождавшись окончания работы пленума, куда-то скрылись. Их поиски пока не дали результатов»[211].

Еще одним источником информации могут служить рукописные мемуары Кан Сан-хо. Хотя сам Кан Сан-хо и не принимал участия в работе Пленума, но в пхеньянской иерархии того времени он занимал высокое положение (замминистра внутренних дел) и соответственно имел возможность обсуждать события с их непосредственными участниками. К тому же, как мы увидим, Кан Сан-хо принимал участие в неудачной погоне за бежавшими в Китай оппозиционерами, и поэтому можно предположить, что в последующие дни и недели он узнал о Пленуме довольно много.

Согласно мемуарам Кан Сан-хо, первым с речью на пленуме выступил Юн Кон-хым. В своей короткой речи, все время прерываемой криками протеста со стороны собравшихся, Юн Кон-хым заявил об «установившемся культе личности Ким Ир Сена» и о том, что «к руководству допущены безответственные личности». Чтобы внести ясность, он назвал имя Чхве Ён-гона и, как указывал Кан Сан-хо, даже задал риторический вопрос: «Каким образом бывший лидер мелкобуржуазной партии вдруг оказался одним из руководителей ТПК?»[212] Однако выступление Юн Кон-хыма не достигло того результата, на который рассчитывали заговорщики — никто не поддержал выдвинутых им обвинений. Приверженцы Ким Ир Сена немедленно заклеймили речь как «антипартийную провокацию» и отвергли все обвинения как безосновательные[213]. По воспоминаниям Кан Сан-хо, Чхве Чхан-ик и другие оппозиционеры тоже попытались выступить, но оказались не в состоянии склонить участников Пленума на свою сторону: все их слова буквально утонули в шуме и враждебных выкриках.

Имеется еще один, довольно неожиданный документ, напрямую касающийся августовского противостояния. 7 сентября 1956 г., то есть всего через неделю после пленума, Пхеньян посетила албанская партийно-правительственная делегация, возглавлявшаяся Энвером Ходжой. В ходе встречи этих двух политиков, которым вскоре предстояло стать самыми заметными представителями «национального сталинизма», Ким Ир Сен рассказал своему албанскому коллеге о недавних событиях. Этот разговор содержит не так уж много информации, но его стоит привести полностью — тем более, что то, о чем Ким Ир Сен счел нужным промолчать, может оказаться важнее того, что он сказал.

«Оса ревизионизма начала вонзать свое ядовитое жало […] Ким Ир Сен рассказал нам о том, что случилось на пленуме Центрального Комитета партии, состоявшемся после XX съезда [КПСС].

«После моего доклада, — говорил Ким Ир Сен, — двое членов Политического бюро и несколько членов Центрального Комитета встали и подняли вопросы, порожденные XX съездом. Они заявили, что у нас в Корее, недооценивается культ личности, что против него не ведется последовательная борьба и так далее. Они сообщили пленуму: "У нас нет экономических и политических достижений, отвечающих принципам XX съезда, вокруг Центрального Комитета собрались некомпетентные люди".

Иными словами, они нанесли удар по линии партии и единству руководства,' — продолжил Ким Ир Сен, — весь Центральный Комитет поднялся против них», — сказал он в итоге.

Я спросил: «Какие меры были приняты?»

«Пленум подверг их критике, и этим ограничился, — ответил Ким Ир Сен, добавив: Двое из них тут же сбежали в Китай»[214].

Следует отметить, что непосредственными участниками «выступления» оппозиции, по Ко Хи-ману являлись Юн Кон-хым, Чхве Чхан-ик, Пак Чхан-ок, Со Хви и Ли Пхиль-гю. Упомянутые Ким Ир Сеном «двое членов Политбюро» — это Чхве Чхан-ик и Пак Чхан-ок.

Главными обвинениями, которые на пленуме выдвинули лидеры оппозиции, были насаждение культа личности Ким Ир Сена, политика развития тяжелой промышленности за счет легкой (и в конечном счете за счет уровня жизни населения) и попытки Ким Ир Сена выдвинуть верных ему, но якобы некомпетентных людей на руководящие посты. Последнее обвинение в первую очередь относилось к Чхве Ён-гону, надежду на поддержку которого к тому времени заговорщики, очевидно, потеряли. Обвинение в «насаждении культа личности» вполне соответствовало общей атмосфере лета 1956 г., тогда как нападки на «некомпетентных» руководителей, главным образом являвшихся выходцами из партизанской группировки, отражали столкновения между фракциями, характерные для политической элиты Северной Кореи. Вопрос об экономической политике своими корнями восходил к дискуссиям 1954–1955 гг., когда Пак Чхан-ок был председателем Госплана. Вместе с некоторыми другими северокорейскими лидерами он тогда выступал за необходимость учета интересов потребителей, в то время как Ким Ир Сен продвигал классическую сталинистскую «линию» на ускоренное развитие тяжелой промышленности (эта дискуссия была рассмотрена Macao Оконоги[215]). В целом участники оппозиции часто выражали обеспокоенность низким уровнем жизни. В июле и начале августа эти настроения были недвусмысленно выражены Ли Пхиль-no и Ким Сын-хва во время их бесед с советскими дипломатами, а также у Ким Ту-бона (в ходе его встречи с Ким Сын-хва).

Если сравнить описание событий, представленные Ко Хи-ма-ном и Кан Сан-хо, с картиной, нарисованной в тех работах, в которых рассматривается вопрос об августовском пленуме, то можно обнаружить, что между новыми источниками и уже существующими публикациями имеются некоторые расхождения, которые в целом представляются не слишком значительными.

Одним из таких расхождений является вопрос о роли профсоюзов. Большинство исследователей, опиравшихся на южнокорейские издания и северокорейские официальные документы позднего времени, утверждают, что Со Хви требовал, чтобы профсоюзы стали независимыми от государства и особенно от партии. Это заявление часто встречается в северокорейских публикациях. Оно (вероятно, вследствие влияния последних) попало также и в работы Чхве Сона и Ким Хак-чжуна.

В первый раз обвинение такого рода в адрес Со Хви прозвучало вскоре после августовского пленума. В июле 1957 г. в официальном ежемесячном издании ТПК была опубликована большая статья о так называемой «подрывной деятельности», которую якобы вел Со Хви в профсоюзах. Среди прочего утверждалось, что он хотел добиться «отказа от партийного руководства профсоюзами»[216]. Позже эти обвинения повторялись неоднократно. Например, изданная в 1981 г. в Пхеньяне многотомная «Общая история Кореи» приписывает одному из «раскольников» (по-видимому, именно Со Хви, поскольку он был единственным значительным лидером оппозиции, связанным с профсоюзами) следующие слова: «Партия не может руководить профсоюзами. Профсоюзы объединяют большее число людей, чем партия; они более крупная организация по сравнению с партией. Так как все партийные руководители состоят в профсоюзах, то они подчиняются профсоюзам»[217]. Очень маловероятно, чтобы Со Хви когда-либо говорил нечто подобное, и что он вообще призывал вывести профсоюзы из-под партийного контроля. Современному западному (а также, пожалуй, и молодому российскому) читателю подобные высказывания не покажутся оскорбительными — более того, они могут представляться вполне разумными. Но для любого марксиста-ленинца классического советского образца (и ортодоксального сталиниста, и умеренного «брежневца») такое утверждение является ересью, причем ересью старой, хорошо знакомой и давно осужденной. В начале 1920-х гг., когда в России обсуждался вопрос о роли профсоюзов в молодом коммунистическом государстве, ряд партийных руководителей высказывал мнения, которые в целом походили на заявление, приписываемое Со Хви. Эти деятели немедленно были подвергнуты суровой критике со стороны самого Ленина. В конце 1930-х гг. «дискуссия о профсоюзах» была подробно описана в сталинистском «Кратком курсе истории ВКП(б)», основном учебнике по официальному марксизму-ленинизму как в Советском Союзе, так и в Северной Корее, а также в бесчисленных официальных публикациях по истории партии. С тех времен вопрос о политическом статусе профсоюзов стал играть заметную роль в коммунистическом «политпросвещении». Предполагалось, что любой партийный функционер, прошедший курс «политучебы», слышал о «дискуссии о профсоюзах» и может легко определить эту ересь. Поэтому более вероятно, что Со Хви произнес нечто умеренно критическое по поводу чрезмерного официального контроля над профсоюзами, поскольку в Северной Корее такой контроль был излишним даже по меркам других социалистических стран[218]. Позже эти высказывания могли быть сознательно искажены таким образом, чтобы представить Со Хви «отступником» и «ревизионистом». На то, что Со Хви не делал подобных заявлений, указывает и то обстоятельство, что 31 августа, сразу после выступления оппозиционеров, Ко Хи-ман в своем разговоре с Самсоновым не упомянул ни о чем подобном. Заслуживает внимания и то, что 7 сентября, разговаривая с Энвером Ходжой, который был вполне доброжелательным слушателем, Ким Ир Сен также не упомянул о том, что вопрос о профсоюзах как-либо затрагивался на пленуме. Если бы высказывания Со Хви даже немного отличались от общепринятых идеологических норм, Ким обязательно сообщил бы о таком еретическом мнении.

Еще одно обвинение, выдвинутое против «раскольников», касалось той позиции, которую они якобы занимали по вопросу о «мирном сосуществовании». Доктрина «мирного сосуществования» предполагала, что войны между коммунистическим и капиталистическим мирами, до этого считавшиеся неизбежными, можно и нужно предотвращать. Эта идея Хрущёва тогда очень раздражала Пекин, где в те годы господствовала ультрареволюционная риторика (впрочем, эта риторика скорее прослеживалась в пропагандистских заявлениях, нежели в реальной политике). Не приветствовал такой подход и Пхеньян, которому доктрина «мирного сосуществования» казалась помехой в достижении главной политической цели ТПК: объединения всей страны под властью Севера. С точки зрения КНДР, «мирное сосуществование» означало, что ради предупреждения военной конфронтации с Западом Советский Союз может отказаться от поддержки северокорейской идеи объединения (в особенности объединения военным путем). Поэтому руководство Северной Кореи с самого начала испытывало беспокойство по поводу данной концепции, хотя какое-то время и воздерживалось от прямой критики своего могущественного покровителя.

В книге Ким Хак-чжуна упоминаются более поздние заявления самого Ким Ир Сена, дополняющие вышесказанное. Чхве Чхан-ик обвинялся в использовании «принципа мирного сосуществования» для того, чтобы обосновать планы установления «нейтралитета» Корейского полуострова. Он якобы предлагал ликвидировать коммунистическую систему на Севере, чтобы создать подходящие условия для такого нейтралитета[219]. Подобные обвинения можно обнаружить и в некоторых заявлениях конца 1950-х гг.: например, они прозвучали в разговоре Ким Ён-чжу («Ким Ен Дю»), брата Ким Ир Сена и высокопоставленного функционера ЦК ТПК, с советским дипломатом в апреле 1958 г.[220] Тем не менее особо доверять им не следует. Утверждения о том, что у оппозиции имелись планы установления такого «нейтралитета» в принципе могли соответствовать действительности, хотя даже это представляется весьма маловероятным. Однако явной выдумкой является другая часть обвинений (заявления о том, что оппозиционеры якобы собирались ликвидировать коммунистическую систему в Северной Корее). Такое заявление означало бы радикальный разрыв с марксистско-ленинской ортодоксией — куда более серьезный, чем приписываемый Со Хви призыв к независимости профсоюзов от партии. В условиях Кореи 1956 г. такая идея звучала абсолютно фантастически. Невероятно, чтобы здравомыслящий партийный функционер, особенно связанный с маоистским Китаем, сказал бы что-то, хотя бы отдаленно напоминавшее эту фразу. Скорее всего, здесь мы снова сталкиваемся с инсинуациями северокорейских пропагандистов, которые стремились показать членам партии, как далеко отклонились от истинного революционного пути Чхве Чхан-ик и его группировка. Если бы Чхве Чхан-ик действительно сказал нечто в подобном духе, и у Ким Ир Сена были доказательства этого, то нельзя было бы представить, чтобы объединенная советско-китайская делегация в сентябре настаивала на полной политической реабилитации Чхве Чхан-ика. Подобные заявления были неприемлемы даже для либеральных хрущевских времен. Реакционеру, готовому отказаться от революционных завоеваний корейского народа, не могло быть прощения! Таким образом, нам остается только согласиться со скептическим отношением Ким Хак-чжуна к этим обвинениям, и более их не рассматривать.

На Пленуме оппозиции не удалось получить поддержку большинства Центрального Комитета. Более того, им не удалось привлечь на свою сторону ни одного члена ЦК, который бы не принадлежал к оппозиции еще в июле. Это было результатом той тщательной подготовки к Пленуму, которую провел Ким Ир Сен. Его тактика включала в себя обещания исправить прежние ошибки, вернуть на былые посты некоторых пострадавших во время прошлых кампаний чиновников, отчасти ограничить культ личности и вообще пересмотреть свой политический курс. Эти обещания привлекли на сторону Ким Ир Сена немало аппаратчиков. Политическое и административное положение Ким Ир Сена также давало ему немалые возможности для подкупа и шантажа высокопоставленных чиновников, так сказать, на индивидуальной основе.

Результаты августовского выступления показали, что маневры Ким Ир Сена были успешны, и что он был хорошо подготовлен к тому решающему столкновению, что произошло на пленуме. По свидетельству Хо Ун-бэ, даже рассадка участников пленума была тщательно продумана — известные сторонники оппозиции сидели в окружении самых надежных и решительных приверженцев Ким Ир Сена[221]. Какофония из выкриков и свиста помешала членам оппозиции выступить с какой-либо убедительностью, и пленум быстро превратился в соревнование по громкости криков, где конечный результат определялся численным превосходством. Возможно, при другом повороте дел некоторые участники Пленума и были бы готовы поддержать оппозицию, но, увидев очевидное превосходство хорошо организованных сторонников Ким Ир Сена, они благоразумно решили или присоединиться к общему хору, или сохранять нейтралитет. Например, нигде не говорится, что Ким Ту-бон, несмотря на свои давние симпатии к оппозиции, в ходе августовского противостояния голосовал против Ким Ир Сена или каким-либо другим способом выражал поддержку его противникам. Похоже, что Ким Ту-бон реалистично оценил, насколько малы шансы оппозиции на победу — и предпочел промолчать. Так могли поступить и другие недовольные чиновники. Впрочем, в конечном счете это не спасло большинство из них от опалы и гибели. Тот же Ким Ту-бон в начале 1957 г. был вынужден за закрытыми дверями выступить с критикой фракционизма в партии — но и это ему не помогло[222].

Таким образом, в конечном итоге большинство ЦК поддержали Ким Ир Сена и проголосовали за репрессии в отношении мятежников. В результате Чхве Чхан-ик был немедленно исключен из состава Президиума и Центрального Комитета, а Пак Чхан-ок — из Центрального Комитета, но поскольку оба были видными политиками, то на первое время они сохранили членство в партии. Однако, вечером 31 августа Ко Хи-ман, намекая на вероятную участь руководителей выступления, сказал Г. Е. Самсонову, что «Комитету партийного контроля поручено рассмотреть вопрос об их партийности»[223] (в сталинистской политической культуре для чиновников такого уровня традиционным следствием исключения из партии были арест, следствие, возможно, показательный суд и тюремное заключение или казнь). Политически менее заметные Юн Кон-хым, Со Хви, и Ли Пхиль-гю были исключены из партии немедленно, уже на самом пленуме. Все эти события заняли не больше одного дня, так как 31 августа, во второй, завершающий день работы пленума, Ко Хи-ман говорил, что Юн Кон-хым и остальные уже «исчезли». Следовательно, смелый побег лидеров оппозиции (который будет рассмотрен позже), последовавший за их полным поражением на пленуме, произошел поздним вечером 30 августа. Бывший переводчик советского посольства Ким Дю Бон (Ким Чу-бон в транскрипции Холодовича) вспоминает: «Как раз в день пленума, когда там был объявлен перерыв на обед, я шел по улице вместе с нашим молодым сотрудником, Самсоновым, будущим послом в Сомали. Самсонов о развитии событий знал лучше меня, поэтому он сразу сориентировался, когда вдруг рядом с нами на улице остановилась машина и из нее вышел Юн Гон Хым (Юн Кон-хым. — А. Л.), пытавшийся начать с нами какой-то разговор. Самсонов сразу же потянул меня за рукав, и мы от всяких бесед уклонились, почти что убежали оттуда»[224]. Если память не подвела Ким Дю Бона и данное происшествие действительно имело место 30 августа, то это означает, что Юн Кон-хым и другие оппозиционеры в течение нескольких часов после заседания пленума оставались на свободе.

Заключительную речь на пленуме произнес сам Ким Ир Сен. По словам Ко Хи-мана, он выразил сожаление по поводу того, что до этого был «слишком добр» к фракциям и их приверженцам, а в особенности к Чхве Чхан-ику[225]. Это заявление не предвещало ничего хорошего ни сторонникам оппозиции (как действительным, так и мнимым), ни их друзьям. В то же время, беседуя с Эн-вером Ходжой, Ким Ир Сен явно старался преуменьшить значимость начинавшейся репрессивной кампании — именно так можно интерпретировать его высказывание: «Пленум подверг их критике, и этим ограничился». Возможно, это было сделано, дабы не слишком привлекать внимание иностранцев к драматическим событиям в Пхеньяне, идущим вразрез с тогдашним официальным курсом коммунистического движения. В конце концов во время своих бесед с Энвером Ходжой Ким Ир Сен тогда не мог знать наверняка, что разговаривает со своим будущим единомышленником, еще одним «любимым вождем», национальным сталинистом нового образца[226]. Не исключено и то, что такая дипломатическая осторожность была продиктована и тем обстоятельством, что некоторые из оппозиционеров бежали в Китай и получили там убежище. С точки зрения Ким Ир Сена, это означало, что руководство КНР могло выступить против его действий, и в подобной ситуации не следовало привлекать слишком много внимания к кризису в Пхеньяне.

Как тогда было принято, северокорейские газеты в течение некоторого времени не публиковали никакой информации о только что завершившемся Пленуме. Когда 9 сентября сообщение о Пленуме, наконец, с недельным опозданием появилось в «Но-дон синмун», оно касалось только официальной повестки дня (не считая упоминания в конце сообщения «организационного вопроса» — традиционный эвфемизм, касающийся отставок и назначений)[227].

Итак, попытка пересмотреть политический курс Северной Кореи и заменить руководство страны законными методами, предусмотренными конституцией и партийным уставом, закончилась полным провалом. В Северной Корее 1956 г. не был, да и не мог быть реализован сценарий, который, несмотря на разницу обстоятельств, примерно в то же время успешно сработал в Болгарии, Венгрии и Польше, где консервативные лидеры сталинистского толка в конце концов уступили давлению легальной оппозиции (когда с одобрения и при поддержке, а когда и при противодействии Москвы).

Как и следовало ожидать, вслед за провалом выступления последовали репрессии против его участников и их окружения. Репрессивная кампания была неизбежной, ведь руководство не могло не продемонстрировать, что в новых условиях никто в Корее не может бросить вызов Вождю и остаться при этом безнаказанным.

Сторонники проигравшей оппозиции были объявлены «раскольниками» и «фракционными элементами» (во всех официальных северокорейских публикациях последующих десятилетий встречался именно второй термин — «чонъпха пунчжа» по-корейски). В то же время обвинения в более серьезных преступлениях, таких как шпионаж, саботаж или подготовка мятежа, обычные раньше, им небыли предъявлены вообще или были предъявлены с большой задержкой. Несмотря на то, что ряду ключевых фигур оппозиции удалось бежать в Китай, немедленно после пленума началась кампания против августовской оппозиции. Впрочем, поначалу казалось, что Ким Ир Сен проявляет большую мягкость, чем в период репрессий против внутренней фракции в 1953–1955 гг. Возможно, он опасался реакции Москвы и Пекина на преследования «их людей в Пхеньяне» (как показали последующие события, для подобных опасений были основания). Сдерживающим фактором мог быть и страх перед тем недовольством в среде партийной элиты, которое в условиях нестабильной политической ситуации могли бы спровоцировать крупномасштабные чистки. У нас есть основания полагать, что такое скрытое недовольство действительно существовало. Например, в октябре 1956 г. Е. JI. Титоренко (вероятно, самый энергичный и проницательный советский дипломат в Пхеньяне тех времен) встретился с Чхве Сын-хуном, заместителем председателя комитета ТПК отдаленной северной провинции Янган-до. Чхве Сын-хун заявил, что исключение Чхве Чхан-ика, Пак Чхан-ока и остальных было «серьезным нарушением внутрипартийной демократии»[228].

Независимо от причин, кампания против членов «группировки Чхве Чхан-ика — Пак Чхан-ока» некоторое время была умеренной. Даже пространные статьи по проблемам марксизма-ленинизма или истории партии, обычные в «Нодон синмун» в конце 1955 — начале 1956 гг., то есть во время гонений на советских корейцев, практически исчезли после августа 1956 г. Не появлялись более и перепечатки советских материалов с критикой культа личности. Около года северокорейская печать явно избегала щекотливых проблем внутренней политики, ограничиваясь менее опасными вопросами. До лета 1957 г. печать в основном прославляла трудовые подвиги охваченных энтузиазмом масс или разоблачала происки «южнокорейских марионеток» и «их американских хозяев».

Впрочем, из этого правила были и исключения. Например, 9 января 1957 г. в «Нодон синмун» появилась статья Ли Чхон-вона, директора Института истории АН КНДР и действительного члена Академии. Как мы увидим, в тот момент над академиком сгущались тучи, и в надежде на снисхождение он изо всех сил стремился доказать свою верность Ким Ир Сену. Статья называлась «Ядовитое влияние фракционизма на рабочее движение в нашей стране». В основном речь в ней шла о действиях фракционных группировок в колониальные времена. При этом вполне в соответствии с новой ортодоксией Ли Чон-вон объявлял «фракционными» фактически все корейские коммунистические группы, которые в колониальные времена действовали внутри самой Кореи и не были непосредственно связаны с Ким Ир Сеном. Однако в статье упоминался — в весьма негативном духе — и недавний августовский эпизод, который интерпретировался как новое проявление того же самого фракционного духа, старой проблемы корейского коммунистического движения[229].

Итак, в результате советско-китайского вмешательства, о котором речь пойдет дальше, оба скомпрометированных лидера оппозиции на некоторое время оставались на свободе и даже получили новые посты. Впрочем, назвать эти назначения высокими довольно трудно: Пак Чхан-ок стал заместителем директора деревообрабатывающего завода, а Чхве Чхан-ик был назначен с явным намерением нанести ему оскорбление заведующим… государственной свиноводческой фермой[230]. Однако это было не более, чем отсрочка неизбежного. Участь обоих лидеров оппозиции была похожа на судьбу многих противников Сталина начала 1930-х гг., в период, который предшествовал началу масштабных репрессий в Советском Союзе. В то время незначительная должность для опального политика чаще всего была прелюдией к аресту и казни (например, Н. И. Бухарин в последние свои годы был редактором «Известий» и директором малозначительного Института истории естествознания и техники АН СССР).

Тем не менее судьба была благосклонна к северокорейской оппозиции. Большая часть участников августовского выступления сумела избежать репрессий и укрыться за пределами страны. Как мы уже говорили, нам известны имена восьми заговорщиков, которые упоминались в документах посольства, составленных еще до пленума (напомним, что к их числу относились Чхве Чхан-ик, Ли Пхиль-гю, Юн Кон-хым, Со Хви, Пак Чхан-ок, Ким Сын-хва, Ли Сан-чжо и, вероятно, Ким Ту-бон). Из этих восьми главных оппозиционеров пятеро в конце концов спаслись от гнева Ким Ир Сена и обрели убежище в Китае или Советском Союзе. Редко когда такому количеству обвиняемых удавалось остаться невредимыми в ходе репрессивных кампаний, проводившихся в руководстве сталинистских режимов. В Венгрии, Болгарии, Чехословакии, Восточной Германии, Румынии и ранее в самом Советском Союзе ни одна из фигур сравнимого масштаба (то есть членов Центрального Комитета, не говоря уже о членах Политбюро) во время сталинского террора не смогла бежать за границу.

В частности, расправы избежал Ким Сын-хва. Незадолго до начала сентября 1956 г. (вероятно, в конце августа, как раз накануне пленума) он уехал в Москву, чтобы учиться в Академии общественных наук при ЦК КПСС и, естественно, обратно уже не вернулся[231]. К большому неудовольствию пхеньянских чиновников, Ким Сын-хва вскоре опубликовал в советском научном журнале большую статью по истории корейского коммунистического движения. По содержанию она была вполне академической, а с политической точки зрения, безопасно ортодоксальной. Хотя в статье не было затронуто никаких щекотливых тем или особо спорных вопросов, окружение Ким Ир Сена было весьма недовольно самим фактом того, что сбежавший министр получил в Москве не только политическое убежище, но и возможность печатать материалы по корейской истории. Было даже предпринято несколько попыток помешать публикации статьи Ким Сын-хва, но, как и следовало ожидать, эти действия не нашли понимания в Академии наук СССР — учреждении, в котором политика десталинизации тогда встречала самый радушный прием[232]. Сотрудники академии успешно саботировали все усилия Северной Кореи, и статья благополучно вышла в свет (впоследствии Ким Сын-хва, оставшись в СССР, стал заметным историком-корееведом, автором ряда важных и новаторских работ)[233].

Повезло не только Ким Сын-хва. Юн Кон-хым и его друзья тоже избежали верной гибели, бежав из страны. По словам Кан Сан-хо, непосредственного участника событий, в ночь после Пленума Со Хви и Ли Пхиль-гю пришли домой к Юн Кон-хыму. Известно, что это было 30 августа, так как вечером 31 августа Ко Хи-ман уже сказал Самсонову, что оппозиционеры, «не дождавшись окончания работы пленума, куда-то скрылись. Их поиски пока не дали результатов»[234].

Впрочем, благодаря воспоминаниям Кан Сан-хо обстоятельства их побега известны сейчас достаточно хорошо. После окончания заседания северокорейское Министерство внутренних дел установило наблюдение за домом Юн Кон-хыма и поставило возле входа охрану, но формально ни Юн Кон-хым, ни другие арестованы тогда не были (вероятно, принятые меры сочли вполне достаточными). Обсудив сложившуюся ситуацию, Юн Кон-хым, Со Хви и Ли Пхиль-гю решили бежать в Китай. В этой связи следует напомнить, что все они длительное время были связаны с китайским коммунистическим движением, и в руководстве КНР у них было немало друзей и знакомых. Некоторую роль могло сыграть и то обстоятельство, что граница КНДР с «братским социалистическим государством» охранялась довольно слабо, так как считалось, что беглецам будет трудно скрыться в Китае, где их рано или поздно обнаружат и отправят обратно. Поскольку номерные знаки машин опальных чиновников были известны властям, они позвонили Ким Кану, тоже члену яньаньской фракции, который присоединился к ним и предоставил для побега свою машину[235]. Стоит добавить, что Ким Кан поступил весьма мудро, вовремя приняв такое решение. Все близкие родственники и непосредственное окружение лидеров оппозиции вскоре были репрессированы, так что скорее всего такая же судьба постигла бы и Ким Кана, решись он остаться в Северной Корее.

Четверо беглецов (Ли Пхиль-гю, Юн Кон-хым, Со Хви и Ким Кан), незамеченные полицией, вышли через заднюю дверь дома, сели на машину и покинули Пхеньян. К счастью для них, Корея — страна не слишком большая, так что к утру они благополучно добрались до пограничной реки Амноккан (более известной под китайским названием Ялуцзян). Здесь их снова выручила дерзость и находчивость. Кан Сан-хо вспоминал: «Амноккан им удалось перейти следующим образом. Они приехали туда рано утром, увидели рыбака на лодке и подозвали его к себе. Он, как сам рассказал позднее, увидел каких-то больших начальников и подошел к ним. Те спросили его, может ли он продать рыбу. Он согласился, они дали щедрую цену и отправились на небольшой островок, располагавшийся посредине Амноккана, между китайским и корейским берегами. Они сказали, что хотят там устроить небольшой пикник. Некоторое время они там действительно посидели (для отвода глаз, видимо), а потом рыбак увидел, как они вброд перешли Амноккан и ушли на китайскую сторону»[236].

Кан Сан-хо был послан проверить, не добрались ли беглецы до китайской границы, тогда как другие высшие руководители МВД делали все возможное, чтобы перекрыть дороги на Юг, поскольку большинство в органах безопасности поначалу считали, что беглецы попытаются пересечь 38-ю параллель. Обнаружив, что беглецы выбрали иной путь, Кан Сан-хо тоже переправился через р. Амноккан и встретился с начальником управления безопасности китайского уезда Андун. Он попытался убедить китайцев немедленно выдать беглецов, но, как можно было ожидать, эти усилия не увенчались успехом. Юн Кон-хым с товарищами уже пересекли границу и, возможно, направлялись в Пекин, где у них было много влиятельных друзей, сохранившихся с яньаньского периода[237].

В то время как Юн Кон-хым и его друзья осуществляли свой дерзкий побег, в Пхеньяне полным ходом шли неизбежные чистки. Как обычно, результаты пленума «изучались» на провинциальных и городских партийных конференциях, причем рассматривалась не только официальная повестка дня, но и секретная информация, касавшаяся событий, действительно происходивших на пленуме. Венгерский документ, перевод которого был предоставлен нам Балашем Шалонтаем, дает возможность понять, какого рода информация сообщалась на этих закрытых собраниях. До сведения партийных чиновников доводилось, что несколько членов Центрального Комитета были исключены из партии. В качестве причины такого решения назывались их многочисленные проступки и ошибки. Прежде всего к таковым относились: 1) оппозиционеры заявляли, что за три послевоенных года ТПК ничего не сделала для повышения жизненного и культурного уровня народа; 2) оппозиционеры настаивали на том, что получившие японское образование интеллигенты (например, министр машиностроения) являются реакционерами и не могут занимать ответственных постов; 3) оппозиционеры утверждали, что Центральный Комитет ТПК ничего не предпринимает для искоренения культа личности, хотя такого культа в КНДР не существует; 4) оппозиционеры заявляли, что главную роль в корейском национально-освободительном движении сыграли корейцы, воевавшие в Китае. Они отрицали, что партизаны Ким Ир Сена, сражающиеся в Корее (так в документе. — А. Л.), находились в авангарде борьбы. Список преступлений сопровождался комментариями, разъяснявшими, что все эти утверждения оппозиционеров совершенно беспочвенны.

В течение двух недель после «августовского кризиса» многие члены яньаньской фракции были смещены со своих постов. Например, в Пхеньяне секретарь городской парторганизации Ли Сон-ун рассказывал советскому дипломату, что трое высокопоставленных чиновников городского комитета, включая двух заместителей председателя, были освобождены от своих обязанностей по обвинению в связях с Чхве Чхан-иком[238]. Даже в официальной информации о партийной конференции в Пхеньяне упоминались «враги среди нас», «раскольники» и «фракционалисты». Согласно статье в «Нодон синмун», участникам конференции напомнили, что «враг использует все виды заговоров, чтобы разрушить нашу партию»[239].

Чистка яньаньской фракции набирала обороты, однако советские корейцы в тот момент находились в относительной безопасности. Некоторые члены советской фракции даже попытались использовать ситуацию для того, чтобы свести старые счеты с яньаньской фракцией. По крайней мере, один из них даже обратился в советское посольство, обвинив Чхве Чхан-ика во всех своих личных несчастьях[240]. Многие советские корейцы не осознавали, что скоро наступит и их черед, что для Ким Ир Сена советская группировка была ничуть не менее опасной, чем группировка яньаньская, так что расправа с ней являлась не более, чем вопросом времени.

7. ВИЗИТ СОВЕТСКО-КИТАЙСКОЙ ДЕЛЕГАЦИИ И СЕНТЯБРЬСКИЙ ПЛЕНУМ

В начале сентября волна репрессий сметала «яньаньских» функционеров одного за другим. Однако в сентябре 1956 г. китайское и советское руководство решило напрямую вмешаться в политическую борьбу в Пхеньяне. К сожалению, доступные нам сведения об этих событиях все еще остаются весьма фрагментарными, причем даже в большей степени, чем наши знания об августовском пленуме. Причины этого те же, что и в случае с августовским пленумом — отсутствие достаточного количества рассекреченных архивных материалов. Ключевым событием всего сентябрьского кризиса был визит совместной китайско-советской делегации в Пхеньян, однако основная информация об этой поездке до сих пор остается недоступной. Так как официально делегация Микояна-Пэна считалась «партийной» (а не «государственной»), то и касающиеся этой поездки документы хранятся в Президентском архиве, в настоящее время практически закрытом для исследователей. До недавнего времени недоступными для исследователей оставались и китайские документы, крайне важные для восстановления полной картины происшедшего, однако в 2005 г. с этими документами ознакомился проф. Чэнь Цзянь.

С учетом всего вышесказанного при подготовке данной главы мы основывались главным образом на интервью с участниками событий, в первую очередь с В. В. Ковыженко, ответственным работником аппарата ЦК КПСС, который в середине 1950-х гг. занимался корейскими проблемами, а также на некоторых документах посольства, ставших доступными в последние годы. Вызывает сожаление тот факт, что нам приходится полагаться на второстепенные источники, однако в нынешних условиях такой подход неизбежен.

15 сентября, всего через две недели после августовского Пленума в КНДР, в Пекине начал свою работу VIII съезд Коммунистической партии Китая. Это был тот самый съезд, на котором политика Мао была подвергнута завуалированной, но серьёзной критике, а его власть временно ограничена. Из нового Устава КПК было исключено упоминание «идей Мао Цзэдуна»; структура руководящих органов КПК была изменена таким образом, что сократились полномочия председателя партии (пост, который занимал сам Мао); особое значение стало предаваться регулярным сессиям партийных комитетов разных уровней. Наконец, в документах съезда напрямую подчеркивалась важность коллективного руководства[241]. Эти реформы были вскоре прекращены, но они во многом напоминали те перемены, которые тогда же происходили в Советском Союзе. В контексте нашего исследования они интересны тем, что показывают степень притягательности реформаторских идей для всего коммунистического лагеря, в том числе и для стран, где реформаторы в конце концов потерпели поражение.

Для участия в работе съезда в Китай прибыла советская делегация, во главе которой стоял А. И. Микоян. В соответствии с традицией, представители «братских партий» должны выступить на съезде с поздравительными речами, а также принять участие в неофициальном обсуждении текущих политических проблем. Во главе прибывшей на съезд делегации ТПК стоял Чхве Ён-гон, который несколькими месяцами ранее представлял ТПК и на XX съезде КПСС. Возможно, то обстоятельство, что и в Москву, и в Пекин в качестве представителя ТПК ездил один и тот же политический деятель, имело и некоторый символический смысл. Можно предположить, что таким образом Пхеньян хотел продемонстрировать, что Корея находится на равном удалении (или в равной близости) от обеих коммунистических великих держав. По сообщениям печати, Чхве Ён-гон присутствовал на торжественном приеме, который 16 сентября дал Мао для иностранных делегаций. Однако 19 сентября с приветствием съезду выступил не он, а Лим Хэ, стоявший в партийной иерархии гораздо ниже Чхве Ён-гона. Это было существенным нарушением традиции, требовавшей, чтобы с поздравительной речью выступал человек, занимающий самую высокую должность среди членов делегации. Следовательно, можно предположить, что Чхве Ён-гону между 16 и 19 сентября пришлось срочно вернуться в Пхеньян, где Ким Ир Сен нуждался в нем как в одном из своих самых верных и авторитетных сторонников[242].

Во время работы съезда, продолжавшегося до 27 сентября, Микоян несколько раз встречался с Мао. К тому времени Юн Кон-хым и другие корейские беглецы добрались до Пекина, и одной из тем, обсуждавшихся в пекинских «коридорах власти», закономерно стала ситуация в Северной Корее вообще и недавний кризис в Пхеньяне в особенности. По словам В. В. Ковыженко, в ходе этих бесед Мао Цзэдун высказал глубокую обеспокоенность северокорейской ситуацией и осудил развернувшиеся в КНДР репрессии[243]. Кроме того, во время работы съезда Мао и Микоян провели консультации с делегацией польских коммунистов. Там обсуждалось ухудшение ситуации в Польше, где массовое недовольство грозило выйти из-под контроля.

К сожалению, автору не удалось найти непосредственных участников переговоров Мао Цзэдуна и А. И. Микояна, проходивших в Пекине в сентябре 1956 г. Недоступны и записи их бесед. Однако известно, что именно во время этих встреч было решено послать в Северную Корею совместную китайско-советскую делегацию, которая должна была рассмотреть сложившуюся там ситуацию. В. В. Ковыженко утверждал, что целью визита было не просто изучение обстановки в КНДР после августовского пленума. По его словам, делегация должна была добиться прекращения репрессий против яньаньской фракции и в случае необходимости подготовить замену Ким Ир Сена другим политическим деятелем, который был бы более приемлемым, с точки зрения Китая и СССР. В. В. Ковыженко хотя и не присутствовал при обсуждении данной проблемы, настаивал на том, что инициатива исходила от китайской стороны: «Когда Микоян беседовал с Мао Цзэдун, тот начал жаловаться на Ким Ир Сена. Он, мол, такой-сякой, войну дурацкую развязал, вообще действует бездарно, его надо убирать. Как раз в это время мы узнали и об августовском Пленуме, на котором некоторые члены ЦК сильно критиковали Ким Ир Сена. Мао Цзэдун предложил Микояну послать в Пхеньян совместную делегацию, чтобы разобраться с тем, что там происходит и, если потребуется, заменить Ким Ир Сена на более приемлемую фигуру»[244]. Если В. В. Ковыженко прав, и решение сместить Ким Ир Сена с поста или, по меньшей мере, выражаясь на жаргоне аппаратчиков того времени, «изучить этот вопрос», действительно существовало (а автор склонен этому верить), то принципиальная возможность такого поворота событий должна была получить одобрение самого Н. С. Хрущёва. Предполагалось, что по прибытии в Пхеньян советско-китайская делегация созовет Пленум Центрального Комитета ТПК, на котором будут отменены решения августовского пленума, объявлено о прекращении преследований сторонников оппозиции, а также проведено общее обсуждение ситуации в стране.

Примерно такая же картина вырисовывается из сделанных китайской стороной записей этой встречи: Мао выразил своё недовольство действиями Ким Ир Сена и репрессиями против «старых и проверенных партийных кадров», а также упомянул о былых прегрешениях северокорейского диктатора и предложил отправить в Пхеньян делегацию, которая бы разобралась с ситуацией на месте. К сожалению, пока неизвестно, существует ли в китайских документах подтверждение того, что у Москвы и Пекина были планы снятия Ким Ир Сена[245].

Объединенную делегацию возглавляли А. И. Микоян и Пэн Дэ-хуай. Анастас Микоян, брат прославленного авиаконструктора, по праву считался самым хитроумным и осторожным политиком в советском руководстве. Недаром А. И. Микоян был единственным членом Политбюро, который занимал этот пост при Ленине, Сталине, Хрущёве и Брежневе, но при этом избежал серьезных неприятностей и в конце концов умер своей смертью (как выражались в те времена московские остряки, мемуары Микояна следовало бы назвать «От Ильича до Ильича, без инфаркта и паралича»)[246]. На протяжении 1956 г. Микоян часто бывал в «горячих точках» коммунистического лагеря и фактически стал главным «кризисным управляющим» Москвы. В июле 1956 г. именно А.И.Микоян помог устранить агонизирующий сталинистский режим Ракоши в Венгрии, в октябре он вернулся туда и безуспешно попытался достичь компромисса с венгерскими оппозиционерами, а через несколько дней сопровождал Хрущёва в Польшу, где советской делегации пришлось с неохотой одобрить возвышение Гомулки[247]. Несмотря на подобный послужной список Микояна, представляется, что в случае с Пхеньяном его назначение оказалось случайным и состоялось просто потому, что Микоян находился в Пекине как раз в тот момент, когда в соседней с Китаем стране начался внутриполитический кризис. Ранее А. И. Микоян никак не был связан с Кореей, не знал ни ее, ни Дальний Восток в целом и, как отмечали многие, относился к корейцам достаточно высокомерно. С другой стороны, министр обороны Китая Пэн Дэ-хуай, знаменитый полководец, командовавший китайскими войсками в ходе Корейской войны, очень хорошо знал Корею и пользовался популярностью среди северокорейцев, особенно среди военных. Однако еще со времен войны он испытывал неприязнь к Ким Ир Сену, и, вероятно, чувство это было обоюдным. Назначение его главой делегации с китайской стороны не сулило Ким Ир Сену ничего хорошего.

За исключением технического персонала, с советской стороны в состав объединенной делегации входили: сам А. И. Микоян, секретарь ЦК и член Политбюро; Б. Н. Пономарев, глава международного отдела ЦК; В. В. Чистов, помощник Микояна; В. В. Ковыженко, на тот момент — работник международного отдела ЦК, отвечавший за вопросы, связанные с Кореей; и китаист В. Я. Сидихменов, работавший в том же международном отделе ЦК (он был приглашен как переводчик, поскольку свободно владел китайским)[248]. Автор встречался и обсуждал описываемые события как с В. В. Ковыженко, так и с В. Я. Сидихменовым, который впоследствии стал крупным дипломатом, а позже — известным синологом, специалистом по традиционному Китаю.

В. В. Ковыженко вспоминал, что, когда делегация поездом прибыла в Пхеньян, Ким Ир Сен не появился, как это было принято, на вокзале для встречи «иностранных гостей». По-видимому, он решил таким образом продемонстрировать свое недовольство приездом незваных «гостей». Его отношение к визитерам прояснилось год спустя, когда после своей политической победы он делился воспоминаниями с влиятельными чиновниками. Тогда Ким Ир Сен сказал, явно пытаясь скрыть как свое былое замешательство, так и нынешнее ликование: «Когда прилетели товарищи Микоян и Пын Дэ-хуай […] Разве мы их могли отослать обратно, хотя они приехали и без приглашения? Надо считаться с авторитетом этих партий»[249]. Члены делегации разъехались по своим резиденциям (советская и китайская части размещались отдельно), и на следующий день Ким Ир Сен посетил их.

Делегация настаивала на созыве нового Пленума ЦК ТПК в кратчайшие сроки. Поэтому подготовка к пленуму, которую контролировали Анастас Микоян и Пэн Дэ-хуай, началась немедленно. За день до пленума состоялась встреча руководителей делегации, на которой советскую сторону представляли Микоян и Пономарев. После этого они начали составлять (на русском языке) проект резолюции, которую должен был принять намеченный пленум. Предполагалось, что его раздадут участникам пленума. По словам В. В. Ковыженко, резолюция не только обвиняла Ким Ир Сена в развязывании необоснованных репрессий после августовского пленума, но и прямо предлагала его отставку. Микоян был уверен, что члены ЦК, особенно из советской и яньаньской фракций, послушно проголосуют за проект, предложенный представителем Москвы. В целом этот подход отражал стиль работы Микояна (да и самого Сталина). Несмотря на то, что Микоян пользовался заслуженной репутацией здравомыслящего и острожного политика, все имевшие отношение к его визиту в Пхеньян отмечали его высокомерное отношение к корейцам. Г. К. Плотников, советский историк и военный кореевед, вспоминал: «То, как держал себя там Микоян, мне, честно говоря, не понравилось уже тогда и еще меньше нравится теперь. Микоян говорил о корейцах свысока, неуважительно, то и дело замечая "я им сделал втык", "я им объяснил все", "я распорядился". Неуважение к Корее слишком сквозило в каждом его слове. Мне это было очень неприятно»[250]. Из-за этого поведения, а также из-за той роли, которую он в целом сыграл в событиях сентября 1956 г., по воспоминаниям В. Д. Тихомирова, за Микояном в Корее позже закрепилось нелестное прозвище митхкунён («задний проход», но крайне грубо)[251].

Похоже, что сентябре Микоян намеревался сыграть в Пхеньяне ту же роль, что в июле он сыграл в Будапеште. Там он проконтролировал замену действующего лидера (Матьяш Ракоши, которого считали слишком приверженным сталинизму и непопулярным в народе) на нового лидера (Эрно Гере), который тогда казался более подходящей для СССР фигурой. Однако положение в Пхеньяне было совершенно другим. Летом 1956 г. в Венгрии назревал политический взрыв, а сталинистская старая гвардия осознавала, что имеет слабую поддержку не только среди простого населения, но и даже среди партийных работников. В Корее не наблюдалось никаких признаков назревающего массового протеста. Как мы увидим далее, определенное недовольство в стране существовало, но его масштабы не шли ни в какое сравнение с той ситуацией, что тогда сложилась в Венгрии или в Польше.

Что произошло дальше? Мы располагаем только версией, которую предложил сам В. В. Ковыженко: «На беседе с китайцами я не был, но когда Пономарев с нее вернулся, он сказал: "Будем составлять проект решения". Я говорю: "Этого делать никак нельзя!" Пономарев: "Почему?" Я отвечаю: "На словах, может быть, и можно, но никаких бумажек, тем более на русском языке, оставлять нельзя". Пономарев пожаловался Микояну, и тот вызвал меня. С Микояном мы говорили долго, часа два, если не больше, и я в конце концов его убедил, что составлять какие-либо бумаги по свержению Ким Ир Сена ни в коем случае нельзя, что если Ким Ир Сен удержится (я в этом был уверен), то нам этого никогда не простят. Микоян подумал и сказал: "Ладно. Китайцы на этом настаивали, вот пусть они, если уж им так надо, и добиваются своего". На том и порешили. Вскоре Микояна отозвали, и оказалось, что я как в воду глядел: не успели мы уехать, как стали распускать слухи и говорить Ким Ир Сену, что все это была русская интрига против него»[252].

Конечно, это только одна версия событий. К сожалению, на настоящий момент она является единственно доступной, но ее никак нельзя считать истиной в последней инстанции. Увы, официальные отчеты о визите Микояна по-прежнему засекречены[253]. По свидетельству В. В. Ковыженко, после этой дискуссии советская делегация стала играть более пассивную роль, и она уже не настаивала на смещении Ким Ир Сена. Казалось, что и китайская сторона отказалась от этой идеи. Таким образом, задачи делегации сузились до реабилитации жертв недавних репрессий. Неожиданная инертность китайской делегации могла быть результатом серьезных стратегических размышлений и политических расчетов. В 1956 г. еще не шло и речи об открытом разрыве между Китаем и Советским Союзом, однако между двумя странами уже понемногу нарастала напряженность, и Мао Цзэдун, испытывавший недоверие к «старшему брату», делал все возможное для усиления собственных позиций накануне вероятного конфликта с Москвой[254].

Поскольку официальные документы, касающиеся визита Микояна, остаются недоступны, мы можем только гадать, встречался ли он с бывшими советскими корейцами. Известно, однако, что китайские члены совместной делегации встречались с некоторыми деятелями из яньаньской фракции, включая самого Ким Ту-бона. Эти встречи с негодованием упоминались Ким Ир Сеном в декабре 1957 г., когда Ким Ту-бон был официально обвинен в том, что он являлся участником оппозиционной группы. В данном случае Вождь, скорее всего, не лгал: в той политической обстановке подобная выдумка не имела бы смысла[255].

Пленум Центрального Комитета открылся 23 сентября и продолжался всего один день. Под давлением советско-китайской делегации Ким Ир Сен согласился реабилитировать участников августовских событий и их сторонников и обещал не предпринимать никаких репрессивных мер против высших партийных функционеров, в первую очередь — против выходцев из СССР и Китая. Официальный отчет в «Нодон синмун», опубликованный, как обычно, через несколько дней после окончания пленума, 29 сентября сообщал читателям о восстановлении в партии Чхве Чхан-ика, Юн Кон-хыма, Со Хви, Ли Пхиль-гю и Пак Чхан-ока (их имена в постановлении были перечислены именно в таком порядке). Этот отчет также являлся первым открытым документом, который сообщал широкой публике, что они вообще исключались из партии.

Впрочем, из справки, которую подготовили в Москве через год, осенью 1957 г., когда советское руководство готовилось к очередной встрече с Ким Ир Сеном, известно, что постановление сентябрьского пленума было опубликовано в неполном виде, без некоторых наиболее чреватых последствиями положений. В этой справке говорилось: «Нежелание пересматривать решения августовского пленума ЦК сказалось также и в том, что, несмотря на имевшуюся между товарищами Микояном и Пэн Дэ-хуаем, с одной стороны, и Ким Ир Сеном, с другой, договоренность об опубликовании в печати всего текста решения сентябрьского пленума, оно все же не было полностью опубликовано. В опубликованном изложении решения было опущено два важных положения, касающиеся оценки мер, принятых в отношении Цой Чан Ика и других, а также необходимости развития внутрипартийной демократии»[256].

В тот же день и тоже на первой полосе, по соседству с отчетом о пленуме, «Нодон синмун» опубликовала большую передовую статью, озаглавленную «Разъяснение, убеждение и обучение — главные методы партийного руководства». Статья пыталась объяснить отмену недавних решений: «Даже если [люди] совершили серьезные ошибки, партия, помогая им исправить их ошибки, обучает их [и превращает в] даже более преданных членов партии»[257]. В статье также неоднократно упоминалась «внутрипартийная демократия» и «дух критики и самокритики», который должен наличествовать в партии. При этом общий тон статьи был выдержан в согласии с официальными лозунгами десталинизации. Казалось, что Ким Ир Сен уступил давлению и решил последовать инструкциям своим иностранных покровителей.

8. РАЗГРОМ ОППОЗИЦИИ

Когда Пэн Дэ-хуай отправился домой в Пекин, а Микоян через Москву отправился «наводить порядок» в бурлящей Восточной Европе, где ему предстояло разбираться с куда более опасными для СССР ситуациями, казалось, что их короткая миссия в Пхеньяне закончилась успехом. Собственно говоря, именно в таком духе А. И. Микоян описал результаты своей поездки в Пхеньян, когда вскоре после возвращения в Пекин он встретился там с Мао Цзэ-дуном[258]. Репрессии против оппозиции были приостановлены, и Ким Ир Сен обещал не предпринимать каких-либо карательных действий против августовской группировки и ее сторонников. Все жертвы недавней кампании были официально восстановлены на своих постах. В партийные организации разослали текст примирительной речи Ким Ир Сена и резолюции сентябрьского пленума. Партийным комитетам всех уровней было поручено довести информацию о новой политике до функционеров низшего звена и простых партийцев.

Присутствие на сентябрьском пленуме советско-китайской делегации изначально оставалось тайной не только для рядовых членов партии, но, вероятно, и для номенклатуры среднего звена. Это вполне объяснимо, поскольку визит Микояна и Пэн Дэ-хуая наносил ощутимый удар по корейскому чувству собственного достоинства. Какими бы мотивами ни руководствовались в Москве и Пекине, их действия объективно представляли собой явное вмешательство во внутренние дела КНДР. Поэтому сведения о визите постарались скрыть: их распространение могло означать серьезную потерю лица и для Ким Ир Сена, и для рядовых партийнцев. Тем не менее для любого читателя северокорейских газет было очевидно, что резолюции двух пленумов ЦК, между которыми прошло всего лишь три недели, радикально отличались по своему содержанию. Как заметил заместитель председателя ЦК ТПК Пак Кым-чхоль в беседе с советником советского посольства Пелишенко, «ряд членов партии высказывали недоумение в связи с тем, что решения августовского и сентябрьского пленумов по оргвопросам были различные»[259]. Нечто подобное сказал в ноябре и секретарь пхеньянского горкома ТПК[260].

Несколько месяцев после сентябрьского пленума в партийном аппарате царила обстановка относительного спокойствия. Какое-то время могло казаться, что Северная Корея собирается последовать примеру других «братских социалистических стран» и вступить на путь умеренной десталинизации. Осенью в корейской печати имя Ким Ир Сена стало упоминаться не столь часто, а восхваление его величия и мудрости на какое-то время вообще прекратилось. Заметны были и другие признаки послаблений в идеологической и культурной сферах. В октябре «Нодон синмун» напечатала передовую статью «За активные и свободные исследования и дискуссии в культуре и науке», авторы которой заявляли: «Нет мудрости большей, чем коллективная мудрость. Мнение любого "авторитета" или личности не может избежать субъективизма и пристрастности. Разве не ясно, что взгляды одного человека, как бы он ни был велик, более ограничены, чем взгляды масс?»[261] Вполне понятно, что для Северной Кореи подобные замечания были прямым покушением на основы, тяжелым идеологическим преступлением, так как вызывали сомнение в безграничной мудрости Великого Вождя.

В целом начало 1957 г. было в Северной Корее временем либеральных веяний, которые вполне соответствовали тогдашней советской идеологической моде. Это особенно отразилось в литературе и искусстве — областях, которые во всех социалистических странах служили ярким индикатором идеологических тенденций. Как теперь стало очевидно, для Северной Кореи середина 1950-х гг. была периодом относительной «оттепели». В те времена в «Нодон синмун» появлялись статьи, посвященные иностранной культуре и даже стихи на таком возмутительно «феодальном» и «реакционном» языке, как классический китайский[262].

С весны 1956 г. общий тон северокорейской литературной критики несколько изменился, что в целом отражало перемены в советской литературной политике. Лозунгом дня на какое-то время стала борьба против «схематизма» (кор. тосикчжуый). В данном случае термин «схематизм» обозначал рабскую зависимость от идеологических предписаний, которая превращала произведение искусства в простую иллюстрацию текущих политических лозунгов. Как и в постсталинистском Советском Союзе, откуда, собственно, и пришел в Корею этот термин, в КНДР «борьба против схематизма» на деле подразумевала, что писателей и деятелей искусств призывали несколько ограничить использование литературы и искусства в пропагандистских целях. От руководства творческих союзов также ожидалась несколько большая терпимость к «политически незрелым» работам. Эта новая тенденция не предполагала действительной свободы творчества, но предусматривала некоторое ослабление идеологического нажима. В эти месяцы в Северной Корее могли публиковаться произведения, которые бы в начале 1950-х гг. были бы наверняка объявлены «реакционными» или «ревизионистскими» (после 1959 г. к ним, скорее всего, отнеслись бы с еще большей суровостью). Нет нужды говорить, что в большинстве случаев по своей эстетической ценности эти произведения заметно превосходили ту нудно-трескучую пропаганду, которая сходила за искусство в другие периоды северокорейской истории[263].

Однако оттепель 1956–1957 гг. продолжалась недолго. Ким Ир Сен отнюдь не собирался выполнять резолюции сентябрьского пленума и послушно следовать той политической линии, которую ему весьма бесцеремонно навязали извне. Его уступчивость была лишь тактической уловкой, и он был полон решимости наказать мятежников, которые осмелились бросить открытый вызов его главенству в партии и стране. Во многом такой подход был политически обоснован: если бы бунтари избежали наказания, то это создало бы опасный прецедент, который мог привести к повторению подобных выступлений и в будущем.

Такая линия Ким Ир Сена стала очевидной уже в первые месяцы после сентябрьского пленума. Хотя под китайско-советским давлением Ким Ир Сен и согласился реабилитировать «раскольников», исключенных из партии в августе, их формальная реабилитация отнюдь не означала восстановления их прежнего политического статуса. Уже через несколько месяцев после сентябрьского пленума на страницах северокорейской печати стали появляться отдельные материалы, направленные против наиболее активных и заметных деятелей оппозиции. Так, 25 декабря 1956 г. «Нодон синмун» сообщила, что в департаменте строительных материалов проходят собрания, на которых критикуется деятельность бывшего начальника этой организации Ли Пхиль-гю. Сообщалось, что сотрудники департамента активно занимаются взаимной критикой и самокритикой и выражают сожаления по поводу своей недостаточной принципиальности[264]. Несколькими днями позднее «Нодон синмун» сообщила, что аналогичные собрания проходят и в Министерстве строительства, главой которого был другой видный оппозиционер, Ким Сын-хва. Читатели газеты узнали, что Ким Сын-хва «искажал политику партии» в области строительства[265]. Наконец, в середине февраля 1957 г. прошла кампания против Юн Кон-хыма, который до своего побега в Китай являлся министром торговли. По сообщению «Нодон синмун», бывшего министра обвинили в разнообразных прегрешениях на всекорейском совещании работников торговли[266]. В середине февраля настал черед еще одного беглеца — Со Хви. 25 февраля 1957 г. в «Нодон синмун» появился материал под заглавием: «В защиту партийности, против отхода от партийных принципов — в Центральном совете профсоюзов». В статье сообщалось о той кампании, которая проходила в профсоюзном руководстве и была направлена на «разоблачение» Со Хви[267].

Таким образом, в период с декабря 1956 по февраль 1957 г. внимательный читатель официальной печати был поставлен в известность о том, как теперь следует относиться к большинству лидеров оппозиции. В то же время примечательно, что до лета 1957 г. в северокорейской печати не появлялось прямых атак на главных организаторов августовского выступления — Пак Чхан-ока и Чхве Чхан-ика (по крайней мере, таких нападок в «Нодон синмун» обнаружить не удалось). Можно предположить, что Ким Ир Сен воздерживался от критики именно потому, что эти две фигуры имели наибольшее символическое значение, и прямая атака на них могла быть воспринята как вызов Москве и Пекину. Впрочем, несмотря на все официальные резолюции, Пак Чхан-ок и Чхве Чхан-ик так и остались на тех постах, на которые их отправили после августовского пленума, — заведующего лесопилкой и директора свинофермы. Вдобавок их свобода оказалась кратковременной. В начале сентября 1957 г. Ю Сон-хун, тогдашний ректор университета Ким Ир Сена, сообщил советскому дипломату, что Пак Чхан-ок и Чхве Чхан-ик арестованы[268]

Впрочем, к тому времени аресты шли полным ходом. Справка о ситуации в КНДР, подготовленная для советского руководства в октябре 1957 г., сообщала, что за июль — август 1957 г. органами МВД КНДР было арестовано 68 руководящих партийных работников[269]. В скором времени, впрочем, счет арестованным партработникам пойдет на сотни и тысячи.

Как уже упоминалось, после сентябрьского пленума некоторые из менее значительных сторонников оппозиции получили свои прежние посты, но только на короткое время. С ноября 1956 г. Ким Ир Сен и его окружение снова начало постепенно смещать их с ответственных должностей. Весьма типичной для этого периода представляется судьба заместителя председателя пхеньянского горкома ТПК Хон Сун-хвана, который упомянут в нескольких документах того времени. В начале сентября 1956 г. Хон Сун-хван был освобожден от своих обязанностей, так как он «поддерживал связи с Чхве Чхан-иком». В конце сентября, в соответствии с недавними решениями, он был восстановлен на прежнем посту. Однако в ноябре Хон Сун-хван был снова смещен с поста и исключен из партии.

Причина заключалась в том, что «он не порвал своих отношений с Чхве Чхан-иком» (эта формулировка была применена, несмотря на то обстоятельство, что Чхве Чхан-ик к тому времени был официально реабилитирован!)[270].

Показательно, что вскоре после августовского кризиса, в конце 1956 г., руководство ТПК решило провести кампанию по обмену партийньгх билетов. Пак Кым-чхоль в разговоре с советским дипломатом 22 ноября настаивал на том, что «это мероприятие не преследует цели чистки партии, а вызвано необходимостью улучшения системы учета, регистрации членов партии и замены старых партийных билетов, пришедших в большинстве случаев в негодность»[271]. Однако едва ли следует верить этим словам Пак Кым-чхоля. Более вероятно, что, как уже отмечал Со Дэ-сук, вся кампания по обмену партийных документов была начата именно потому, что она являлась хорошим предлогом для тщательной проверки происхождения и поведения каждого члена партии[272]. Это косвенно признавалось и в статье, опубликованной в «Нодон син-мун» в январе 1957 г. Статья недвусмысленно указывала, что выдача новых партбилетов предоставляет хорошую возможность для того, чтобы проверить надёжность всех членов партии[273].

Хотя августовское выступление оппозиции и связанные с ним разногласия в северокорейском руководстве и стали самыми яркими событиями того периода, кризис в верхах был лишь отражением широкого недовольства, которое существовало в северокорейском обществе. Доступные нам документы свидетельствуют, что августовский инцидент был просто наиболее открытым проявлением общего кризиса северокорейского сталинизма. Местные особенности не позволили этому кризису развиться до того уровня интенсивности, которая был бы сопоставим с напряженностью кризисов в Венгрии и Польше. Тем не менее, Корея не осталась в стороне от политических тенденций и изменений тех лет. Северокорейское руководство знало о недовольстве, которое существовало в среде интеллигенции, а также среди образованных партийных кадров. По данным советского посольства, в июле 1956 г., то есть как раз накануне августовского противостояния, Ким Ир Сен, анализируя социально-политический кризис в Польше, прямо заявил, что польские лидеры не уделили должного внимания «вредным тенденциям» среди интеллигенции, и добавил, что и в КНДР также наблюдаются признаки недовольства в этих слоях населения («часть [интеллигенции]… настроена не совсем правильно в отношении ряда мероприятий, проводимых ЦК ТПК и Правительством»)[274].

Развитию этих тенденций немало способствовали события, происходившие за пределами Северной Кореи. Кампания по десталинизации в СССР, хотя и отчасти приостановленная после «венгерских событий», не была свернута полностью. Информация о переменах в Москве и событиях в других социалистических странах продолжала разными путями поступать в Корею, воздействуя на тех, кто мечтал о более либеральном варианте государственного социализма. На короткое время могло показаться, что сентябрьские решения предоставили этим людям некоторую защиту. Нужно помнить, что в середине 1950-х гг., несмотря на жесткий политический контроль, КНДР в целом была более открыта внешним влияниям, чем в последующие десятилетия. Число корейцев, обучавшихся за границей или ездивших за рубеж (хотя только в социалистические страны и только с официального разрешения) было невелико, однако весьма значительно по сравнению с последующим периодом северокорейской истории. Иностранная пресса, включая и советские газеты, тогда свободно продавалась в Пхеньяне. Даже газеты печатали гораздо больше информации, чем считалось возможным после 1957 г. Достаточно сказать, что во время венгерского кризиса «Нодон синмун» регулярно перепечатывала официальные советские сообщения о «волнениях» и «беспорядках» в венгерской столице. Начиная с 27 октября и до конца ноября такие сообщения появлялись ежедневно, за исключением трех решающих дней с 2 по 4 ноября, когда советские войска с боями прорывались в восставший Будапешт. Несмотря на крайне негативную оценку венгерского восстания, эти публикации все-таки являлись источником информации[275]. Менее драматичный «польский октябрь» в корейской печати освещался слабее, но тем не менее газеты КНДР упоминали кадровые перестановки в руководстве правящих партий Восточной Европы. Такой подход к подаче информации представляет собой яркий контраст с характерным для более поздних времен нежеланием северокорейской прессы информировать читателей о любых внутренних или внешних проблемах «братских стран».

Волнения в Венгрии вызвали определенный резонанс среди корейской интеллигенции. Ректор Университета Ким Ир Сена в феврале 1957 г. рассказывал советскому дипломату о появлении в университете надписей на стенах и рукописных листовок: «В связи с событиями в Венгрии в университете были случаи, когда нездоровые элементы из числа студентов после венгерских событий от руки писали в общественных местах на стенах, на клочках бумаги лозунги о поддержке контрреволюционного студенчества Венгрии, за улучшение жизни студентов в КНДР. Открытых выступлений и заявлений на собраниях по этому поводу не было»[276].

Ю Сон-хун, ректор Университета имени Ким Ир Сена, сообщил, что трое корейских студентов, обучавшихся в Венгрии, воспользовались событиями, чтобы бежать в Австрию[277], а около пятидесяти студентов были спешно отозваны в Пхеньян (Балаш Шалонтай в своей книге указывает, что отозвали не всех и часть корейских студентов-старшекурсников все-таки осталась в Венгрии для завершения обучения)[278]. Из материалов посольства известно, что эти студенты доставляли своим кураторам немало хлопот. Они задавали преподавателям политически опасные вопросы и поднимали щекотливые темы на семинарах. Некоторые из этих вопросов, приведенные в документах посольства, действительно были весьма провокационными, с официальной точки зрения. Впрочем, имеет смысл процитировать жалобы профессора Сон Кун-чхана, зав. кафедрой основ марксизма-ленинизма, которого приставили к отозванным из Венгрии студентам на предмет, как он сам выразился, их «перевоспитания». Профессор Сон жаловался: «[Н]екоторые из студентов в беседах и на семинарах заявили, что правительство КНДР неправильно поступило, оказав правительству Кадора экономическую помощь, так как оно якобы не пользуется поддержкой у венгерского народа. Некоторые открыто заявляли о правильности выступления Тито в Пуле и Карделя на сессии Скупщины[279]. В отношении Советского Союза говорят, что венгры правильно выступали против изучения русского языка и основ марксизма-ленинизма в вузах, что в Венгрии они не видели таких маленьких домиков, какие они видели, проезжая Советский Союз. Они считают правильным разоблачение культа личности Сталина, но не согласны с методами его разоблачения. В отношении КНДР они высказывают недоумение, почему в Пхеньяне почти все жители ходят пешком, […] выступают против дальнейшего развития тяжелой промышленности в КНДР. Считают неправильным создание в Венгрии единой партии трудящихся, что не вело к развитию демократизма. Венгерские студенты в беседах с ними открыто говорили, что жизненный уровень в Венгрии ниже довоенного и т. д.»[280]. Ректор университета Ю Сон-хун сказал советскому дипломату (которым был, конечно же, вездесущий и проницательный Е. Л. Титоренко), что «приезд их (корейских студентов, отозванных из Венгрии. — А. Л.) в г. Пхеньян вызвал некоторое беспокойство правительства, так как многие из них открыто заявляют о своем недовольстве условиями жизни в Корее, настаивают на возвращении их на учебу в Венгрию». Ю Сон-хун сообщил, что «решено их поместить в лучших общежитиях, расселив среди надежных студентов, чтобы наблюдать за их поведением»[281]. Студенты, обучавшиеся в другом центре идеологического брожения, Польше, также доставляли подобные проблемы. Ситуация среди них казалась настолько серьезной, что сам Ким Ир Сен счел необходимым пожаловаться на нее советскому поверенному в делах[282].

Конечно же, недовольство не ограничивалось беспокойными студентами, вернувшимися из Венгрии, или сотрудниками университета Ким Ир Сена. Похожие настроения разделяло значительное число северокорейских партийных работников и интеллигентов (в КНДР середины 1950-х гг. четкой границы между этими этими двумя слоями не было). В мае 1957 г. Чан Ик-хван, бывший советский кореец, в тот момент занимавший пост зам. министра просвещения, сказал советскому дипломату: «Определенная часть учителей средних школ, преподавателей вузов и студенчества после августовского пленума ЦК ТПК и в связи с венгерскими событиями проявила политическую незрелость и идеологическую неустойчивость. В начальных и средних школах только одной столичной провинции — Южный Пхенан — необходимо заменить по политическим соображениям около 3000 учителей». Если данная цифра соответствовала действительности, то, принимая во внимание постоянную нехватку образованных кадров, решение о замене около трех тысяч преподавателей выглядит довольно радикальным и свидетельствует о том, что окружение Ким Ир Сена серьезно относилось к угрозе инакомыслия[283].

С особым беспокойством Чан Ик-хван говорил о ситуации в университете Ким Ир Сена, который, как и следовало ожидать, приобрел репутацию особо неблагонадежного и идеологически заражённого заведения[284]. Отчасти это было результатом того, что университет, будучи самым крупным и самым лучшим учебным заведением Северной Кореи, естественным образом стал рассадником политического свободомыслия. По сравнению с остальным населением или с партийными функционерами, научные работники и профессура обычно были лучше информированы о внешнем мире и с большей готовностью воспринимали принципы интеллектуальной свободы. Потенциально «сомнительные» элементы яньаньской и советской фракций, в основной своей массе образованные лучше, чем бывшие партизаны или новые кадры, были тоже обильно представлены в университете. Поэтому когда Ким Ир Сен решил уничтожить инакомыслие, именно носящий его имя университет подвергся чистке в первую очередь. В сентябре 1957 г. ректор университета Ю Сон-хун, который сам вскоре был обвинен в сочувствии оппозиционерам, рассказывал советскому дипломату: «Некоторые преподаватели, не зная, что существует эта (августовская. — А. Л.) группировка, выступали с критикой политики ЦК ТПК и правительства, в некоторых случаях восхваляли "демократию в Югославии", выступали с критикой культа личности Ким Ир Сена, заявляли, что мирное развитие революции в условиях Кореи невозможно и т. д.». В этом отношении они не очень отличались от своих коллег в Советском Союзе и Восточной Европе или в Китае. Показательно, что Ю Сон-хун (сам — советский кореец и, как показали дальнейшие повороты его судьбы, отнюдь не поклонник Ким Ир Сена) упомянул, что самые активные критики Ким Ир Сена из числа университетских преподавателей ранее учились в СССР и защитили там диссертации[285].

Именно с университета Ким Ир Сена в конце лета 1957 г. и началось возобновление кампании против «фракционеров», реальных или мнимых сторонников августовской оппозиции. В начале августа в университете прошла партконференция местной организации ТПК. По ее итогам «Нодон синмун» опубликовала большую статью, посвященную опасным идеологическим тенденциям, вскрывшимся в ходе трёхмесячной кампании по борьбе против «фракционеров» и «врагов» в стенах университета[286]. Эту пространную публикацию можно считать первым официальным сигналом об отмене сентябрьских решений, поскольку статья ссылалась только на «решения августовского пленума», как будто бы отменивших их решений сентябрьского пленума вообще не существовало. В дополнение к этому, в этой статье — впервые после почти годового перерыва — были открыто названы «фракционерами» Чхве Чхан-ик, Пак Чхан-ок и другие ключевые участники августовского выступления. В «Нодон синмун» объяснялось, какие именно планы имелись у реакционеров: «Говоря о "допустимости фракций" они стремились подвести теоретическую базу под собственные фракционные действия; пользуясь завесой красивых фраз о "свободе дискуссий" и "свободе научных группировок", они стремились организовать антипартийный заговор»[287]. Университетские либералы, которые в условиях кажущихся послаблений попытались поднять вопрос о свободе академических дискуссий, были в центральной газете названы «цепными псами фракционеров». Как легко догадаться, эта характеристика имела для них самые печальные последствия.

По словам зам. министра образования Чан Ик-хвана и ректора университета Ю Сон-Хуна, среди жертв кампании был и известный историк, член Академии наук КНДР Ли Чхон-вон (один из отцов-основателей корейской марксистской историографии), многие другие ученые и преподаватели, а также до ста студентов и аспирантов[288]. Другой высокопоставленной мишенью кампании в университете стал Хон Нак-ун, секретарь парторганизации университета. Не позднее октября 1956 г. он был обвинен в связях с Чхве Чхан-иком (который в то время официально считался оправданным!), и затем изгнан со своего поста (в августе 1957 г.

«Нодон синмун» называла его «идеологическим изменником»)[289]. Однако Хон Нак-ун проявил неожиданную строптивость. Когда его вызвали на собрание, он вместо того, чтобы раскаиваться, начал упрямо защищать свои «антипартийные взгляды». Немного позже северокорейский участник того собрания с негодованием вспоминал: «[Хон] на партсобрании выступал, но от своих идей не отказался: о повышении жизненного уровня народа, о развитии внутрипартийной демократии в ТПК и т. п.»[290]. Действительно, с осени 1956 г. подобные идеи в КНДР все чаще воспринимались как крамольные.

Типичной представляется судьба заведующего кафедрой марксизма-ленинизма Сон Кун-чхана. Хотя он и не был особо значительной фигурой, его имя встречается в нескольких разрозненных документах, позволяющих реконструировать события его жизни в 1956 г. и 1957 г. В январе 1957 г. Сон Кун-чхан жаловался советскому дипломату на «идеологически вредные» тенденции среди студентов, вернувшихся из Венгрии[291]. К маю его уже подвергли критике за якобы выраженную им поддержку оппозиции (по-видимому, из-за доноса студентов)[292]. Позже Сон Кун-чхан был исключен из партии, в августе о нем крайне неблагоприятно отзывалась «Нодон синмун», а в начале сентября его арестовали как «фракционера», то есть сторонника августовской оппозиции (к концу 1957 г. принадлежность к «фракционерам» рассматривалась как достаточное основание для ареста)[293]. Такой сценарий был вполне типичен для того времени.

Чистки не ограничились научными работниками и интеллигенцией, и летом 1957 г. среди правящих кругов Северной Кореи развернулась самая серьезная из всех пережитых ими репрессивных кампаний. Эта чистка была гораздо масштабнее кампании против внутренней фракции, которая проводилась в 1953–1955 гг. «Собрания критики» и «идеологические проверки» проходили по всей стране. Эти специфические формы публичного унижения развились в Северной Корее под явным влиянием маоистского Китая, но имели и свои местные особенности. В обоих случаях жертва, обычно партийный руководитель или чиновник относительно высокого ранга, вызывался на расширенное заседание парторганизации, все участники которого были обязаны «критиковать» жертву. Когда страсти накалялись, разрешалось и даже поощрялось применение физических «мер убеждения», так что нередко собрание превращалось в избиение в самом буквальном, физическом, смысле слова. Обычно это продолжалось несколько дней, иногда и недель подряд. Например, один из преподавателей Центральной партийной школы, Ха Гап в начале ноября 1957 г. покончил жизнь самоубийством после месяца подобной «критики», которая была вызвана его былыми близкими отношениями с Со Хви[294]. Подобные формы внесудебного «правосудия» приобрели печальную известность во времена «культурной революции» в Китае. В Корее же использование собраний критики достигло пика популярности раньше, в конце 1950-х гг. Надо отметить, что такая практика весьма отличалась от сталинистской традиции: в Советском Союзе от жертвы репрессий не требовали «самокритики» и не подвергали многодневному публичному унижению со стороны бывших коллег. За некоторым исключением, жертв сразу отправляли в тюрьму, и уже там они получали свою долю унижений и пыток.

Именно в ходе этой кампании обычной практикой в КНДР стали публичные казни. У нас нет сведений о том, что среди жертв публичных расстрелов были и «фракционеры», хотя полностью исключать этого нельзя. Однако сам факт возрождения публичных казней является еще одним признаком отхода Северной Кореи от советских образцов. Даже при Сталине советская судебная система, при всех принципиальных различиях с Западом, в целом всегда копировала, хотя бы и поверхностно, внешние формы и традиции западного судопроизводства. Сталинские спецслужбы убивали людей в массовом порядке, но, как правило, пуле в затылок предшествовал суд, пусть формальный и необъективный, но с официально назначенными судьями, с прокурором и, как правило, адвокатом. Публичные казни были допустимы только в исключительных случаях (на фронте или иногда в лагерях). Это обстоятельство, скорее всего, показывает, что политическая культура сталиниской эпохи питала некоторое уважение к традициям европейского Просвещения и, соответственно, к общепринятой юридической процедуре. Стремление соблюсти внешние формы «просвещенного правосудия» являлось следствием специфической традиции советского коммунизма, его разночинно-демократических корней, которые уходили, с одной стороны, к радикальным российским демократам времен Чернышевского и Писарева, а с другой — к весьма близким им по духу европейским левым радикалам времен Парижской Коммуны и даже революций 1848 г. в Европе. Новорожденный «национальный сталинизм» Восточной Азии, изначально более националистический и в куда меньшей мере впитавший европейские традиции, мало заботился о сохранении этих формальностей, восходивших ко временам идейной молодости марксизма. Частью этого стал и постепенный отказ от ритуализированных показательных процессов, столь характерных для СССР сталинских времен. В восточноазиатском варианте «правосудие масс» тоже было публичным, но его организаторы не стремились создать впечатление, что они соблюдают все юридические формальности, унаследованные от старого режима.

Таким образом, главными жертвами репрессивной кампании оказались партийные работники, обвиняемые в действительных или мнимых связях с Чхве Чхан-иком и иногда с Пак Чхан-оком, то есть обычно принадлежавшие к яньаньской фракции (советские корейцы поначалу избежали чисток). Как в октябре 1957 г. заместитель председателя пхеньянского комитета партии Ли Тэ-пхиль рассказывал Титоренко, «в отдельных парторганизациях города сейчас проходят такие собрания (конкретно не назвал где). Цель их — разоблачить перед членами партии фракционистов данной парторганизации, раскрыть их связи с главными фракционистами, определить отношение каждого члена партии к фракционистам, поднять классовое сознание, выявить колеблющиеся элементы. Особенность этих собраний состоит в том, что наряду с разоблачением фракционистов они проводятся с целью выявления контрреволюционеров. В послевоенные годы в Пхеньян, сказал тов. Ли, пробрались реакционные элементы, которые в годы войны работали на американцев и лисынмановцев, убивали невинных людей и т. д.»[295] Последнее замечание показывает, что кампания по борьбе с оппозиционерами начала принимать новое измерение. Нежелательные элементы теперь объявлялись не просто оппозиционерами, выступившими против воли партии — некоторые из них оказывались вражескими агентами, которые «работали на американцев и лисынмановцев, убивали невинных людей». Показательно, что единственной организацией, которую Ли Тэ-пхиль прямо упомянул в качестве гнезда «шпионов и вредителей», опять-таки оказался университет, «где среди студентов из Южной Кореи несколько человек оказались контрреволюционерами и шпионами».

С особой интенсивностью кампания по борьбе с оппозиционными элементами и их идеологическим влиянием развернулась в Академии наук КНДР, которая наряду с университетом имени Ким Ир Сена также воспринималась как опасный источник идеологической заразы. Партийные собрания, предназначенные для обсуждения и осуждения «фракционеров» начались там в августе и продолжались до ноября[296]. Порядок собраний был следующим: «Эти партсобрания с повесткой дня о самопризнании и укреплении партийной закалки членов ТПК проводятся в три тура: 1) Сначала как для членов ТПК, так и для беспартийных читается лекция о вредности фракционизма и необходимости укрепления единства партии. 2) Во втором туре конкретно разбирается вопрос о фракционистах, которые были вскрыты на августовском Пленуме ЦК ТПК и после него. 3) Третий тур самый длительный. В каждой первичной парторганизации на общем партсобрании обсуждаются отдельные члены данной парторганизации, которые были связаны с фракционистами или одобряли их, выступали с критикой линии ЦК ТПК и правительства КНДР»[297].

Некоторых жертв подвергали «критике» по нескольку дней или даже недель подряд. Например, 17 октября высокопоставленный сотрудник Академии наук рассказывал Е. Л. Титоренко, что на протяжении 12 дней в Академии «обсуждалось» поведение и взгляды некоего Ким Со Рёна (известна только русская транскрипция этого имени), бывшего члена Коммунистической партии Южной Кореи:

«В период после XX съезда КПСС Ким Со Рен открыто говорил, что не нужно употреблять слова "наш любимый вождь Ким Ир Сен", что нужно повысить жизненный уровень народа и т. д. Есть данные, сказал Тян, что Ким Со Рен — шпион, хотя последний это отрицает»[298]. Последнее замечание при всем его невольном трагикомическом звучании можно сопоставить с процитированными в предшествующем абзаце рассказами Ли Тэ-пхиля о начавшейся охоте на шпионов. Как мы увидим, в 1957 г. тема борьбы со шпионажем и вредительством стала играть немалую роль в северокорейской пропаганде. Конечно, объявить шпионом того же Пак Чхан-ока, бывшего сотрудника советской армейской разведки, было бы затруднительно. Однако бывшие южнокорейские подпольщики, сторонники низвергнутой внутренней группировки, находились в другом положении, и обвинения в шпионаже стали выдвигаться против них очень часто.

Как уже отмечалось, 6 августа 1957 г. «Нодон синмун» опубликовала первую большую статью, главной темой которой было осуждение деятельности августовской оппозиции. После этого подобные материалы стали появляться регулярно[299].

С лета 1957 г. примиренческие решения сентябрьского (1956) пленума больше не упоминались в официальной печати. Кампания в прессе против «заговорщиков» достигла наивысшего размаха к началу 1958 г. и продолжалась, хотя и не столь интенсивно, вплоть до начала 1960-х гг. На протяжении этого периода практически ни одна большая статья, касавшаяся внутрипартийных проблем, не обходилась без упоминания об интригах и коварных планах «фракционеров». Временами эти обвинения позволяли вдумчивому читателю догадаться и об истинных требованиях оппозиции. Так, в феврале 1958 г. официальное издание утверждало, что «некоторые фракционеры, пробравшиеся в органы исполнения наказаний и в суды, коварно использовали красивый предлог "защиты прав человека" для освобождения [из тюрем] немалого числа враждебных элементов»[300]. Там же заявлялось, что «антипартийные контрреволюционные раскольнические элементы […] применяли беспринципные лозунги «демократии» и «свободы» для подрыва железного единства нашей партии»[301]. Однако в целом такие невольные разоблачения-оговорки встречались редко. Большинство обвинителей настаивало, что лидеры оппозиции всегда были предателями, которым до времени удавалось скрыть свою истинную сущность.

На протяжении второй половины 1957 г. число жертв кампании по борьбе с оппозицией быстро росло. Эта закономерность хорошо известна по сталинскому Советскому Союзу и многим другим режимам подобного типа — за действительными оппозиционерами в ссылку, тюрьмы или на казнь шли те, кто теоретически мог знать об их планах, или же те, кого оппозиционеры называли во время следствия, не выдержав давления и пыток. За этой второй волной жертв следовала третья — друзья и сотрудники тех, кто был обвинен в связях с реальными оппозиционерами. Все это означало, что количество жертв постоянно увеличивалось. Во все времена «охота на ведьм» имела тенденцию превращаться в самоподдерживающийся процесс.

Помимо диссидентов из интеллигенции главными объектами репрессий были партийные кадры, обвинявшиеся в реальных или мнимых связях с Чхве Чхан-иком и иногда с Пак Чхан-оком, часто просто потому, что принадлежали к яньаньской или советской фракциям (хотя, как уже упоминалось, до конца 1957 г. советские корейцы сравнительно редко оказывались жертвами преследований). В октябре 1957 г., по словам зам. министра юстиции, «из руководящих работников органов юстиции, суда и прокуратуры он один остался на прежнем посту». Среди тех, кто тогда потерял свои посты, были министр юстиции и генеральный прокурор, которых обвинили в «слишком мягком отношении к контрреволюционерам»[302]. Чистки также коснулись заместителя министра юстиции, заместителя генерального прокурора, главы верховного суда и ряда начальников отделов министерства (некоторых из них объявили «фракционерами», а других просто обвинили в потере «революционной бдительности», так как они «выпустили досрочно из тюрем ряд контрреволюционеров»)[303]. Такое развитие событий представляется вполне закономерным, если принять во внимание, что это министерство играло ключевую роль в проведении репрессивных кампаний.

Не избежали репрессий и партийные работники. В середине 1958 г. высокопоставленный сотрудник организационного отдела ЦК сообщил советскому дипломату, что за один год с 1 июля 1957 г. по 1 июля 1958 г. из ТПК было исключено 3912 человек: большинство из них — за «антипартийную деятельность и поддержку фракционной группы»[304]. К тому же за этот период умерло 6116 членов ТПК, так что общее число исключенных и умерших членов партии (10 028) почти точно равнялось количеству вновь вступивших в ее ряды (10 029). Это значит, что численность партии за этот период не увеличилась (на 1 июля 1958 г. в ТПК насчитывалось 1 181 095 членов и 18 023 кандидатов в члены). Такой застой кажется особо примечательным, если вспомнить, что Ким Ир Сен всегда настаивал на быстром росте «партийных рядов».

В таких условиях члены яньаньской фракции, бежавшие в Китай после августовского противостояния, благоразумно предпочли не возвращаться на родину. У них не было никаких оснований верить, что Ким Ир Сен сдержит свое обещание и не станет их преследовать. Как мы знаем, семьи и Со Хви, и Юн Кон-хым в конечном итоге были арестованы и, вероятно, казнены[305]. Однако пример Со Хви, Юн Кон-хыма и их друзей, спасшихся бегством в Китай, оказался притягательным для других жертв репрессивной кампании. Поскольку Китай явно не собирался выдавать перебежчиков (как нам известно, всем, кому удалось пересечь границу, было со временем предоставлено убежище), и китайская граница была близка и охранялась не слишком строго, число таких беглецов постоянно увеличивалось. В 1956 г. и 1957 г. в Китае укрылось несколько высокопоставленных северокорейских руководителей. В декабре в Китай бежали бывший секретарь парторганизации университета Ким Ир Сена (не Хон Нак-ун, чье решительное сопротивление упоминалось выше, а его предшественник) и бывший заместитель председателя пхеньянского городского комитета ТПК[306]. 17 декабря 1956 г. Пак Чжон-э рассказала временному поверенному в делах В. И. Пелишенко, что к этому времени в Китай бежало около девяти партийных и государственных чиновников разного ранга (четверо принадлежали к группе Юн Кон-хыма)[307]. В январе 1957 г. Нам Ир (тогдашний министр иностранных дел) сообщил Пелишенко, что еще двое предполагаемых членов оппозиции, посещавших Москву с официальным поручением, на обратном пути решили остаться в Китае[308]. В июле 1957 г. говорили о нескольких должностных лицах, арестованных при подготовке побега (однако невозможно точно установить степень достоверности этой информации)[309]. Таким образом, число беглецов достигло, по меньшей мере, полутора десятков, но не исключено, что в действительности их было гораздо больше. При этом заслуживает внимания то обстоятельство, что ни один влиятельный северокорейский политик не бежал в Южную Корею. Именно Китай и Советский Союз воспринимались членами оппозиции как естественное убежище. Можно предположить, что большинство этих людей, будучи всю свою жизнь убежденными коммунистами, рассматривали побег в капиталистическую Южную Корею как однозначное и очевидное предательство коммунистических идеалов, в то время как Китай и СССР расценивались ими как вполне приемлемые варианты для политического убежища.

Самым значимым в этой череде побегов был отказ бывшего посла КНДР в СССР Ли Сан-чжо вернуться на родину. Ветеран революционного движения в Китае и заметный деятель яньаньской фракции, с конца 1940-х гг. Ли Сан-чжо играл значительную роль в северокорейской политике и в 1956 г. стал кандидатом в члены ЦК ТПК. С весны 1956 г. он стал активно критиковать Ким Ир Сена и его политику и, как мы помним, поддерживал тесные связи с группой Чхве Чхан-ика. В качестве посла он часто говорил с советскими официальными лицами о культе личности Ким Ир Сена, а также резко критиковал политические и экономические решения северокорейского руководства. В начале августа Ли Сан-чжо написал открытое письмо Ким Ир Сену, которое он показал советским и китайским дипломатам и должностным лицам в Москве, но тогда так и не отправил[310]. В октябре, после августовского и сентябрьского пленумов, Ли Сан-чжо снова написал подобное письмо и теперь уже отослал его адресату[311]. К концу ноября Ли Сан-чжо был официально смещен со своего поста и получил приказ немедленно вернуться в КНДР, но благоразумно предпочел остаться в Советском Союзе (он неоднократно заявлял, что в случае возвращения он будет уничтожен)[312]. Его примеру последовали несколько корейских студентов, обучавшихся в СССР и также решивших стать «невозвращенцами».

В архиве МИД РФ сохранился перевод текста письма Ли Сан-чжо — по-видимому, сделанный в спешке, с опечатками и стилистическими несуразностями. Начинает свое письмо он с критики Ким Ир Сена и той политики самовосхваления и максимальной концентрации власти, которую проводит Ким Ир Сен. Ли Сан-чжо пишет: «С помощью власти, которая сосредоточена в руках подхалимов и тов. Ким Ир Сена, в стране создана атмосфера страха и голого подчинения, в условиях которой ныне живут коммунисты и весь народ. […] В настоящее время в Пхеньяне даже кадровые работники избегают между собой встречи, так как боятся» (здесь и далее — стиль и орфография оригинала). Ли Сан-чжо обвиняет Ким Ир Сена в том, что тот уничтожает своих противников, порою прибегая и к убийствам. Далее автор письма сообщает, что отказывается возвращаться в КНДР и собирается перейти в Компартию Китая или же в КПСС. В конце письма содержится намек на то, что Ли Сан-чжо намерен заняться публичной политикой, направленной против Ким Ир Сена и его режима (но не против ТПК и северокорейского социализма): «Я лично не хотел бы, чтобы из-за меня возникли недоразумения между нашими странами. Но, если Вы продолжите свои преследования в отношении меня, то я попытаюсь вынести на суждение общественного мнения ваши несправедливые действия, идущие вразрез с истиной. Я представляю, что все это вызовет временное бурление в нашей Партии, но в перспективе мы сумеем ликвидировать диктаторство в Партии, обеспечим внутрипартийную демократию и коллективное руководство и спасем многих честных товарищей от систематической травли»[313].

Северокорейские власти были взбешены поступком Ли Сан-чжо и попытались добиться выдачи беглого посла, но получили категорический отказ. Согласно слухам (в настоящее время подтвержденным) и некоторым доступным документам, особую роль здесь сыграл Ю. В. Андропов, будущий Председатель КГБ и Генеральный секретарь ЦК КПСС, тогда отвечавший за отношения с социалистическими странами и занявший твердую позицию по этому вопросу[314]. В соответствии с документам посольства ЦК КПСС направил Ким Ир Сену письмо, разъяснявшее позицию Москвы по «проблеме Ли Сан-чжо» и отношение советского руководства к другим северокорейским невозвращенцам. Хотя сам текст письма на момент написания данной работы недоступен, но его основные положения становятся понятны из других документов. Москва отказалась возвращать Ли Сан-чжо в Корею и предоставила ему убежище — хотя и не свободу политической деятельности[315]. Важной уступкой северокорейским требованиям был запрет Ли Сан-чжо постоянно жить в Москве и иных городах, где проживало значительное количество корейцев (позже он стал научным работником в Минске, занимаясь там исследованиями по средневековой истории Японии). Такой же линии в Москве придерживались в случае с Ким Сын-хва и другими перебежчиками: советские власти предоставляли им убежище на тех условиях, что они откажутся от контактов с северокорейскими гражданами в СССР и будут воздерживаться от публичных политических заявлений. Обычно, чтобы выполнить эти требования, беглецам не предоставляли прописки в Москве и Ленинграде[316].

Похоже также, что советские власти воспрепятствовали первоначальным политическим планам Ли Сан-чжо, который намеревался как минимум разослать послам других социалистических стран письма «о положении в ТПК». По крайней мере, 20 октября зав. дальневосточным отделом МИД И. Ф. Курдюков «посоветовал» Ли Сан-чжо следовать инструкции из Пхеньяна, которая предписывала ему не наносить визитов другим послам и не отправлять им никаких письменных сообщений, а ограничиться прощальным визитом в МИД СССР (формально подразумевалось, что снятый с должности Ли Сан-чжо отбудет в Пхеньян)[317]. В любом случае планы Ли Сан-чжо начать открытую кампанию против Ким Ир Сена так и не были реализованы. С другой стороны, безрезультатными оказались и попытки Пхеньяна вернуть беглого посла, так что властям КНДР оставалось только ограничиться тех сотрудников посольства в Москве, которых они считали «сообщниками» Ли Сан-чжо. Например, в сентябре 1957 г. бывший высокопоставленный дипломат, к тому времени сам попавший в опалу, сообщил случайно встреченному им советскому коллеге, что «один из работников МИД КНДР, работавший ранее вторым секретарем корейского посольства в Москве арестован за связь с Ли Сан Чо […] этот работник обвиняется в том, что помогал Ли Сан Чо фабриковать и распространять клеветнические документы о руководстве ТПК»[318].

Готовность Советского Союза принимать беженцев из КНДР объяснялась целым рядом причин. Помимо очевидных прагматических мотивов советские политики могли руководствоваться и гуманистическими соображениями — после смерти Сталина, когда в коллективном сознании активно возрождались идеи «социалистического гуманизма», советские чиновники вовсе не хотели отправлять на верную гибель людей, которые обратились к СССР за помощью и защитой. Сталинский произвол с отвращением и ужасом вспоминали не только интеллигенты на пресловутых «московских кухнях», но и пережившие 1937 г. функционеры в Кремле и на Старой площади. Однако некоторую роль в этих решениях могли играть и менее возвышенные мотивы — Москва могла рассматривать перебежчиков из КНДР как силу, которую в случае необходимости можно было бы использовать против Ким Ир Сена и его режима. Еще были очень свежи воспоминания о судьбе югославских студентов, государственных и партийных работников, которые отказались вернуться под власть «клики Тито» после разрыва между СССР и Югославией. Советские власти радушно приняли этих людей и затем активно использовали их в целях внутренней и международной пропаганды. Такую же аналогию можно провести и с Пхеньяном: в той неопределенной ситуации, что складывалась в конце 1950-х гг., Москве не помешало бы иметь под рукой десяток-другой влиятельных северокорейских оппозиционеров.

В этой связи встает один серьезный вопрос, на который мы должны попытаться ответить. С начала 1957 г. становилось все более очевидным, что Ким Ир Сен не собирается выполнять тех обещаний, дать которые в сентябре 1956 г. его вынудила советско-китайская делегация. Советское посольство располагало множеством фактов, не оставлявших сомнений в характере текущей политической ситуации. Хорошо было известно в Москве и о том, что в Корее быстро набирает обороты кампания репрессий, направленная в первую очередь против яньаньской группы и местных реформаторов, то есть против потенциальных сторонников советского курса. Однако Советский Союз не предпринял никаких попыток заставить Пхеньян выполнять сентябрьские решения — по крайней мере, в имеющихся в нашем распоряжении источниках следов таких усилий найти не удается. Каковы были причины такой пассивной политики? Доступные на настоящий момент советские документы не дают прямого ответа на этот вопрос. Возможно, такие документы существуют, но остаются засекреченными и недоступными. Впрочем, нельзя исключать и того, что из-за особой деликатности проблемы и, главное, ее тесной связи с советской внутренней политикой соображения по этому вопросу вообще никогда и никем не были доверены бумаге в полном объеме. Поэтому, чтобы объяснить советскую пассивность в 1957–1958 гг., мы вынуждены оперировать более или менее обоснованными предположениями.

Представляется вероятным, что в основе пассивности Москвы лежали в первую очередь глубинные перемены, происходившие в конце 1956 г. и начале 1957 г. как внутри СССР, так и на международной арене.

Первая и самая важная причина такого поведения Кремля, по-видимому, состояла в том, что осенью 1956 г. коммунистический лагерь потрясли два кризиса, которые начались почти одновременно и имели самые серьезные последствия. В Польше и в Венгрии вспышки народного недовольства достигли доселе невиданных масштабов. Умеренная критика местных руководителей сталинистского толка, вначале дозволявшаяся и даже поощрявшаяся Москвой, стала толчком для гораздо более радикального движения. Можно предположить, что кризисы в Польше и Венгрии сделали советское правительство менее терпимым к инакомыслию любого вида и, соответственно, более склонным к его подавлению любыми способами, включая и классические сталинистские методы. Польша и особенно Венгрия ярко продемонстрировали, что итогом либеральных экспериментов может стать опасная дестабилизация, и это неприятное открытие значительно охладило стремление Москвы продолжать антисталинские кампании в Восточной Европе. По определению Хо Ун-бэ «маленькой искры венгерского восстания оказалось достаточно, чтобы сжечь бутон северокорейской демократии»[319]. Более того, вопреки первоначальным ожиданиям Хрущёва, устранение некоторых политических ограничений не вызвало у населения особого желания активнее поддерживать режимы в восточноевропейских странах. Напротив, послабления только спровоцировали дальнейшее распространение недовольства, которое было направлено как против социалистической системы, так и против Советского Союза. Политическая либерализация, как это часто случается, не решила проблем, но вызвала к жизни лишь требования ещё больших уступок. Новые тенденции создавали прямую угрозу советским стратегическим интересам и заставляли Москву существенно умерить тот энтузиазм, с которым она поначалу распространяла идеи десталинизации среди стран социалистического лагеря. Эти опасения разделяли и китайские лидеры. Мао, с самого начала весьма неоднозначно относившийся к переменам, в конце 1956 г., ссылаясь на венгерские события, прямо предостерегал партию от опасности бесконтрольных реформ и потребовал не забывать о «классовой борьбе»[320]. В то же время кровопролитие в ходе венгерского восстания и его тяжелые международные последствия показали Москве, что применение силы обходится слишком дорого и что такого поворота событий следует по возможности избегать.

Необходимо упомянуть, что немалое впечатление на северокорейское руководство произвела так называемая «Октябрьская декларация» советского правительства, официально принятая 31 октября 1956 г. Эта декларация была составлена в те дни, когда кризис в Венгрии приближался к своей кульминации, непосредственно накануне советской вооруженной интервенции. Сегодня этот документ, когда-то широко обсуждавшийся и комментировавшийся, оказался практически забыт. Показательно, что эту «декларацию» редко упоминают даже специалисты, изучающие историю взаимоотношений Советского Союза и стран Восточной Европы. Современные исследователи, в общем, вполне обоснованно воспринимают «Октябрьскую декларацию» как тактический маневр, который был необходим для того, чтобы усмирить наиболее беспокойные элементы в «странах народных демократий» и выиграть драгоценное время в Венгрии. Однако, как теперь известно из ставших доступными документальных источников, в декларации была и определенная доля искренности. Хотя последовавшие вскоре события в Венгрии сделали «Декларацию» политически бессмысленной, опубликованные материалы дискуссий в Политбюро ЦК КПСС показывают, что в момент ее принятия и сам Хрущёв, и его окружение воспринимали этот текст вполне серьезно[321].

Как уже говорилось, в Северной Корее к декларации отнеслись с большим вниманием. На следующий день после ее появления, 1 ноября, текст «Октябрьской декларации» был опубликован на первой полосе «Нодон синмун» и с этого момента политики и пресса регулярно стали ссылаться на нее.

«Декларация» стала выражением некоторого раскаяния советского руководства. В первом параграфе признавались «серьезные ошибки», имевшие место в отношениях между братскими странами: «…Были ошибки и действия, нарушавшие принципы равенства в отношениях между социалистическими странами». Однако далее утверждалось, что Москва полностью осознала былые ошибки и полна решимости их исправить: «XX съезд КПСС подчеркнул необходимость учитывать специфику и исторический опыт стран, ступивших на путь строительства новой жизни». В «Декларации» содержалось торжественное обещание впредь не нарушать суверенитета других социалистических стран. Авторы декларации также обещали обсудить возможность отзыва советских военных и технических советников, чья излишняя активность часто раздражала «народные демократии», и даже намекали, что предметом обсуждения может стать сам факт советского военного присутствия в этих странах[322].

Главным образом «Декларация» предназначалась недовольным союзникам Советского Союза в Восточной Европе. Для руководителей КНДР ключевыми словами этого документа были: «Прочный фундамент уважения полного суверенитета каждой социалистической страны… заложенный XX съездом КПСС». Это было обещанием отказаться от вмешательства во внутренние дела других социалистических стран. Независимо от действительных намерений Советского Союза, северокорейские лидеры восприняли (или притворились, что восприняли) «Октябрьскую декларацию» как данную Москвой гарантию невмешательства в дела других социалистических стран. Ким Ир Сен и его приближенные могли питать немалые сомнения по поводу искренности Москвы, но «Октябрьская декларация» давала им квазизаконную защиту, являясь неким официальным документом, на который можно было при необходимости ссылаться. Видимо, именно поэтому эта «Декларация» так широко упоминалась в печати.

Могли быть и другие причины того, что СССР остался в стороне, когда Ким Ир Сен снова начал репрессивную кампанию против оппозиции и вернулся к своей прежней политике. В частности, обозначившиеся расхождения с Китаем могли в немалой степени охладить стремление Советского Союза защищать людей, которые по большей части (и вполне обоснованно) воспринимались как агенты китайского влияния. Как мы помним, в 19561958 гг. жертвами гонений становились в основном лидеры яньаньской фракции, а их падение означало снижение китайского влияния в Пхеньяне. В новых условиях такой поворот событий едва ли волновал Москву. В то же время готовность СССР принимать перебежчиков из Северной Кореи и предоставлять им политическое убежище была среди прочего и явным предупреждением для Пхеньяна.

К ужесточению мер против оппозиции объективно толкали и события в Китае, где вспышка либерализма оказалась очень непродолжительной. В июне 1957 г. либерализм «движения ста цветов» внезапно сменился репрессивной «кампанией по борьбе с правыми»[323]. В ходе этой кампании различным видам публичного «порицания», ссылкам и арестам подверглись многие представители интеллигенции и другие инакомыслящие, в том числе и из среды тех партийных кадров, которые несколькими годами ранее слишком уж увлеклись либеральными идеями реформаторов. После короткого периода колебаний маоистский Китай взял курс на отказ от десталинизации и установление неограниченной личной диктатуры «Великого кормчего» — процесс, который вскоре привел к кровавому хаосу «культурной революции». Ким Ир Сен, свободно владевший китайским языком и регулярно читавший китайскую прессу, очень внимательно следил за событиями по ту сторону реки Ялуцзян и едва ли мог не заметить перемены в китайской официальной позиции. С его точки зрения, происходившее в Пекине свидетельствовало о том, что в новых условиях китайские власти не будут настаивать на проведении в жизнь примиренческих, пролиберальных, почти «ревизионистских» решений сентябрьского пленума.

Весьма вероятно, что на ситуацию в КНДР существенное влияние оказала и критическая ситуация, которая сложилась в Кремле летом 1957 г. В начале июля группа умеренных сталинистов, возглавлявшаяся Маленковым, Ворошиловым и Кагановичем, на пленуме ЦК открыто выступила против антисталинистской линии Хрущёва и попыталась заменить его менее радикальным и более предсказуемым политиком. Прибегнув к сложным политическим интригам и бюрократическим маневрам, Хрущёв сумел обеспечить себе поддержку большинства ЦК КПСС и вышел из ситуации победителем. Несмотря на то, что цели советской и корейской оппозиции были едва ли не диаметрально противоположными, ситуация в московских коридорах власти напомнила Ким Ир Сену недавний августовский инцидент в Пхеньяне. С формальной точки зрения, оба кризиса действительно имели немало общего: в обоих случаях группа недовольных функционеров попыталась обеспечить себе поддержку большинства членов ЦК для того, чтобы добиться смещения партийного лидера и последующего радикального изменения политического курса (при этом стоит отметить, что умеренные сталинисты в Советском Союзе были гораздо ближе к успеху, чем умеренные антисталинисты в Корее). В июле и августе 1957 г. в северокорейской печати появлялись пространные статьи, посвященные кризису в СССР. Это было тем более странно, что обычно северокорейские газеты либо вовсе умалчивали о столкновениях в руководстве других социалистических стран и разногласиях между «братскими партиями», либо освещали эти конфликты как малозначительные[324]. Ким Ир Сен мог предполагать, что действия Хрущёва против советских «фракционеров» станут косвенным оправданием его собственных жестких мер против оппозиции[325]. Следует отметить, что кампания против фракционеров, до того проводившаяся без особой огласки, приобрела публичный характер всего через несколько недель после московского кризиса, в конце лета 1957 г.

До определенной степени итоги августовской и сентбрьской конфронтации были окончательно подведены осенью 1957 г., во время продолжительной беседы китайских и корейских руководителей. В ноябре 1957 г. представители сорока шести коммунистических партий собрались в Москве на празднование 40-й годовщины Октябрьской революции. Это была последняя встреча перед тем, как раскол между Советским Союзом и Китаем навсегда изменил ситуацию в мировом коммунистическом движении. Первые трещины в монолите «нерушимой советско-китайской дружбы» были уже заметны искушенному наблюдателю, хотя внешне все участники встречи старались продемонстрировать, что все остается по-прежнему. Как и ожидалось, Ким Ир Сен прибыл на встречу в сопровождении министра иностранных дел Нам Ира и нового «идеолога» ТПК Ким Чхан-мана, а также министра государственного контроля Пак Мун-гю. Визит Ким Ир Сена в Москву на этот раз продолжался три недели, с 4 по 21 ноября.

Всего год с небольшим прошел с момент предшествующей поездки Ким Ир Сена в Москву, но за это время международное и внутреннее положение КНДР изменилось радикальным образом. Ким Ир Сен и верные ему бывшие партизаны значительно укрепили свою власть в стране. Уцелевшие члены яньаньской и советской фракций больше не помышляли о протесте или сопротивлении, их главной заботой стало сохранение собственных жизней, что на практике чаще всего означало эмиграцию в СССР или Китай. С другой стороны, позиции Советского Союза и его возможность контролировать мировое коммунистическое движение серьезно пострадали в результате действия целого ряда факторов: назревающего разрыва с Китаем, подавления венгерского восстания, серьезных противоречий внутри советского руководства, и прежде всего в результате тех многочисленных социальных, политических и культурных последствий, к которым привела борьба с «культом личности». Много десятилетий спустя наблюдательный историк отметил, что коммунистический мир бесповоротно изменился после 1956 г., когда «…[коммунистическое] движение лишилось своей внутренней основы»[326].

В этих условиях в Москве и состоялся разговор между Мао Цзэдуном и Ким Ир Сеном. После того как Ким Ир Сен вернулся домой, в Пхеньяне была проведена встреча руководящих работников высшего звена, на которой присутствовали около 150 человек. Ким Чхан-ман, член северокорейской делегации в Москве и восходящая звезда корейской иерархии (несколькими годами позже его тоже поглотит новая волна репрессий) собрал их, дабы рассказать об этой неофициальной, но крайне важной беседе китайского «Великого Кормчего» с северокорейским «Солнцем Нации». На этом собрании присутствовал и Пак Киль-ён, тогдашний начальник первого отдела МИД КНДР, который по происхождению был советским корейцем и охотно передавал в советское посольство свежие политические новости. Всего тремя днями позже он, цитируя Ким Чхан-мана, говорил советскому дипломату: «Т. Мао Цзэдун в беседе с Ким Ир Сеном несколько раз извинялся за неоправданное вмешательство КПК в дела Трудовой партии Кореи в сентябре прошлого года. Китайские товарищи, попросив устроить встречу между Мао Цзэдуном и Ким Ир Сеном накануне совещания, боялись, сказал в докладе Ким Чан Ман, что мы поставим вопрос о вмешательстве на московском совещании. Но мы были выше этого, оберегая авторитет братских партий. Решение сентябрьского Пленума ЦК в прошлом году было нам навязано извне, жизнь показала, что мы были правы на августовском Пленуме. Это горький опыт, который показывает, что нужно воспитывать у членов партии гордость за свою партию, бороться с космополитами, которые ориентируются на на свою, а на другие партии»[327].

Ким Чхан-ман проинформировал собравшихся, что Пэн Дэ-хуай, присутствовавший на встрече, тоже принес Ким Ир Сену личные извинения как за «сентябрьский инцидент», так и за некоторые действия китайских войск, расположенных в Северной Корее. Ким Чхан-ман привел слова Пэн Ду-хуая о проведении китайцами незаконных разведывательных операций (возможно — хотя это и не совсем ясно из контекста, — направленных против Северной Кореи) и о «попытках печатать корейские деньги»[328].

Без сомнения, покаяние Мао было прежде всего поступком искушенного в интригах и циничного политика. Планируя разрыв с Москвой, Великий Кормчий хотел быть уверенным в поддержке, или, по меньшей мере, в нейтралитете Ким Ир Сена. На деле извинения за сентябрьский инцидент ничего не стоили Мао, поскольку к тому времени стало ясно, что сентябрьские решения с самого начала были просто клочком бумаги. Поэтому Мао немного потерял, признав очевидное; Ким Ир Сен полностью контролировал ситуацию в КНДР и мог расправиться со своими врагами. Однако если для Мао извинения были легким способом достижения своих целей, для Ким Ир Сена они имели вполне реальное значение. Какими бы ни были действительные мотивы Мао, с точки зрения Ким Ир Сена, заявления Великого Кормчего были сродни капитуляции великой державы, и Ким горел понятным желанием проинформировать северокорейскую элиту об этом новом повороте событий, который он с полным основанием считал своей дипломатической победой.

С 3 по 5 декабря 1957 г. в Пхеньяне проходил расширенный Пленум ТПК. Вскоре один из его участников (им снова оказался Пак Киль-ён) сообщил о пленуме советскому дипломату[329]. Это было многочисленное собрание, так как помимо собственно членов ЦК в нем принимало участие необычно большое количество специально приглашенных партработников, так что на пленуме присутствовало до полутора тысяч функционеров — фактически все высшее руководство страны. Ким Чхан-ман снова рассказал о московской встрече Ким Ир Сена и Мао Цзэдуна и об извинениях Мао. Затем Ко Пон-ги, сторонник Чхве Чхан-ика, к тому времени уже несколько месяцев находившийся под домашним арестом, выступил с речью, «вскрывающей» и «разоблачающей» планы «августовской оппозиции». До опалы Ко Пон-ги занимал должность первого секретаря пхеньянского горкома ТПК, традиционного оплота яньаньской фракции. Несомненно, что его выступление было составлено властями или, по меньшей мере, отредактировано ими (как открыто заявил своему советскому собеседнику Пак Киль-ён), и поэтому представляет гораздо больший интерес как пропагандистский трюк, а не как свидетельство о реальных планах оппозиции. Ко Пон-ги рассказал, что оппозиция собиралась назначить новым Председателем партии Пак Ир-у, а его заместителями — Чхве Чхан-ика, Пак Чхан-ока и Ким Сын-хва. В первый раз в числе активных участников заговора, а не просто как сторонник оппозиции, был упомянут Пак Ый-ван, заметный член советской фракции. Как мы уже говорили, в документах посольства нет никаких подтверждений того, что Пак Ый-ван знал о заговоре, хотя нет никаких сомнений, что его отношение к Ким Ир Сену было достаточно негативным (как мы помним, именно он пытался в апреле 1956 г. поговорить с JI. И. Брежневым о ситуации в КНДР).

Пан Хак-се, министр внутренних дел и руководитель всей северокорейской системы спецслужб, заявил, что оппозиция планировала поднять в стране вооруженное восстание. По нашим данным, именно тогда в документах посольства впервые появились такие обвинения, которым скоро предстояло стать официальными. Вслед за этим начались традиционные покаянные выступления остальных членов оппозиции. Единственным исключением стал Пак Ый-ван, со своей обычной прямотой и мужеством отрицавший все обвинения. Когда Ким Чхан-ман завизжал: «Ты — Иван! Иван!» — намекая на его русские корни, Пак Ый-ван просто покинул помещение (фактически подписав себе смертный приговор — который, впрочем, ожидал бы его в любом случае). Другой жертвой был Ким Ту-бон, недавно смещенный с поста главы северокорейского государства. Пожилой интеллигент и ученый был впервые публично (или почти публично, так как все происходило на закрытом собрании высших партийных функционеров) обвинен в причастности к оппозиции. Ким Ту-бон покорно «осознал свою вину перед партией», хотя и использовал при этом весьма расплывчатые выражения. В число известных политиков, подвергшихся критике на пленуме, попал и Ким Чхан-хып, бывший министр связи, заклейменный самим Ким Ир Сеном как «предатель рабочего движения»

(более о его грехах ничего на настоящий момент неизвестно, и остается неясным, чем был вызван этот приступ высочайшего гнева в адрес министра)[330].

Ораторы настаивали на суровом наказании для оппозиции, и иногда давали волю своей фантазии. Как впоследствии рассказывал участник пленума: «Председатель парткома Понгунского химзавода, например, заявил, что рабочие завода требуют, чтобы всех фракционеров бросили в кипящий карбидный котел, где температура кипения две тысячи градусов!»[331] Похожие живописные угрозы приверженцев Ким Ир Сена звучали и в печати, а следы их заметны и в более поздних публикациях. Так, авторы коллективной «Общей истории Кореи» в 1981 г. писали: «Рабочие Кансонского сталелитейного завода, так же как весь рабочий класс нашей страны, требовали, чтобы фракционерские ублюдки были отданы им, чтобы [они могли] разрезать каждого из них на куски»[332]. Вновь назначенный министр юстиции Хо Чжон-сук избежала столь готических образов и просто предложила, чтобы «…фракционеров судил народный суд». Ее пожелание, как мы увидим, вскоре было претворено в жизнь, хотя и не в классической для сталинизма форме показательного публичного судилища.

Декабрьский (1957) пленум официально отменил недолговечные сентябрьские решения. С этого момента чистки, направленные против действительных или потенциальных сторонников оппозиции получили официальное одобрение и безусловную поддержку высших властей. Ким Чхан-ман убеждал в своей речи на пленуме: «Это было проявление великодержавного шовинизма со стороны большой нации к малой. У нас были и есть люди, продолжал Ким Чан Ман, — любители прилета самолетов, имея в виду приезд товарищей Микояна и Пын Дэ-хуая в сентябре прошлого года. Мы этих людей знаем, пусть они выступят здесь на пленуме. Они не ориентируются на свою партию, а слепо верят другим. Напрасно они ждут прилета самолетов, больше их не будет»[333]. Фразу Ким Чхан-мана про самолеты — действительно хлесткую — запомнили многие участники. Такой подход полностью противоречил прежней доктрине, которая уделяла особое внимание интернационализму и подчеркивала особую роль «братских стран». Эта речь также свидетельствовала о грядущих переменах в политике Северной Кореи. Замечание Ким Чхан-мана было умелым риторическим приемом, хотя в нем могла содержаться и фактическая неточность, ведь, как мы помним, В. В. Ковыженко сообщил, что Микоян и Пэн Дэ-хуай в сентябре 1956 г. приехали в северокорейскую столицу на поезде. Тем не менее Ким Чхан-ман оказался прав относительно «самолетов» с закордонными визитерами. Времена менялись, и Ким Ир Сен быстро становился неоспоримым хозяином ситуации в Северной Корее.

Декабрьский пленум стал сигналом к новой волне репрессий. Одновременно произошло дальнейшее усиление контроля государства над обществом. В конце 1950-х гг. уже упоминавшееся массовое перемещение «ненадежных элементов» достигло своего пика. Десятки тысяч людей, главное или даже единственное преступление которых состояло в том, что их дед был землевладельцем, или в том, что у них имелись близкие родственники на Юге, в насильственном порядке переселялись из городов в сельскую местность. Вдобавок репрессии пошли вглубь, затрагивая уж не только пхеньянскую верхушку, но и более глубокие слои корейского общества: жертвами репрессий становилось все большее количество низовых кадровых работников и рядовых членов партии, а также совершенно аполитичных беспартийных.

После декабрьского пленума значительно изменилось и описание «августовского инцидента» в официальной прессе. Заговорщики изображались теперь не только как раскольники, но и как предатели, планировавшие вооруженный мятеж и силовой захват власти. 11 апреля 1958 г. Ким Ён-чжу, младший брат Ким Ир Сена, который к тому времени уже был высокопоставленным работником в аппарате ЦК ТПК, рассказывал советскому дипломату о том, какие новые обвинения были выдвинуты в адрес заговорщиков. Теперь полагалось считать, что оппозиционеры тайно готовили в КНДР восстание и вообще собирались «спровоцировать в КНДР события наподобие венгерских». В то же время брат Вождя счел необходимым специально подчеркнуть, что «шпионами» и «лисынмановскими агентами» августовских фракционеров на тот момент считать все-таки не полагалось. Быть может, Ким Ир Сен опасался, что подобные обвинения в шпионаже вызовут сильное неудовольствие у СССР и Китая, чьи тесные связи с оппозицией были столь очевидны? Здесь имеет смысл привести пространную цитату из инвектив Ким Ён-чжу:

«В отличие от других фракционеров в ТПК группа Цой Чан Ика являлась ревизионистской и преследовала цели: после захвата власти прийти к соглашению с Ли Сын Маном на основе объявления Кореи "нейтральным" государством и отрыва КНДР от лагеря социалистических стран. Члены антипартийной группы Цой Чан Ика отрицали необходимость руководящей роли ТПК в государственном и экономическом строительстве, в армии, в развитии науки и техники, отрицали необходимость диктатуры пролетариата и скатились на путь антиправительственного и антигосударственного заговора. Фракционная группировка Цой Чан Ика […] возникла не накануне августовского пленума ЦК в 1956 году, а значительно раньше — еще в 20-х годах, когда в Китае была образована так называемая группа "M-JI", в которой Цой Чан Ик играл главную роль. После освобождения эта группа исподволь продолжала свою раскольническую деятельность, направленную на подрыв единства ТПК. Воспользовавшись сложной международной обстановкой и трудностями в стране, группа Цой Чан Ика накануне августовского Пленума готовилась открыто выступить против ЦК в целях смены руководства и захвата "гегемонии" в партии. В то время мы еще не знали всех их заговорщицких планов, включавших вооруженное выступление и террористические акты против руководителей партии и правительства. ЦК отложил пленум на месяц и стремился выяснить претензии фракционеров и найти путь сохранения единства ЦК, надеясь на их перевоспитание. Однако, как показал августовский пленум ЦК в 1956 году, группировка Цой Чан Ика преследовала далеко идущие цели спровоцирования событий в КНДР наподобие венгерских. Мы считаем, […] решения августовского пленума ЦК, положившие начало разоблачению предательских планов антипартийной фракционной группы Цой Чан Ика, историческими в борьбе за укрепление единства и сплоченности рядов партии. В настоящее время, продолжал Ким, фракционеры во главе с Цой Чан Иком, замышлявшие планы контрреволюционного заговора, арестованы и ведется следствие. Из показаний этих предателей видно, до какой низости они докатились, готовя такие же кровавые события в КНДР, какие произошли в Венгрии в конце 1956 года. Каждый день в ходе следствия приносит новые данные о замышлявшемся предательстве и, хотя пока не обнаружено прямых данных о связях фракционной группы Цой Чан Ика с американской и лисынмановской агентурой, однако южнокорейские правящие круги явно рассчитывали на осуществление планов фракционеров, готовя в феврале-марте 1956 года провокацию в КНДР под видом "восстания населения Северной Кореи против коммунистического режима"»[334].

Кстати говоря, большие изменения в карьере Ким Ён-чжу, ранее ничем себя не прославившего, тоже были признаком новых времен. К началу 1959 г. брат Ким Ир Сена уже был заместителем заведущего орготделом ЦК ТПК, то есть вторым человеком в учреждении, которое ведало назначениями на высшие партийные посты (а косвенно — на все руководящие должности в стране). С 1961 г. Ким Ён-чжу стал членом ЦК ТПК, а потом даже некоторое время рассматривался как вероятный преемник Ким Ир Сена в случае преждевременной смерти последнего. Только в начале 1970-х гг., когда старший сын Вождя Ким Чжон Ир достиг того возраста, в котором его уже можно было рассматривать как потенциального преемника, Ким Ён-чжу бесследно исчез с политической арены. Как впоследствии выяснилось, он провел последующие годы в комфортабельной ссылке, и вновь был допущен в политику уже в 1990-х гг., в символическом качестве «ветерана-революционера».

В марте 1958 г. в Пхеньяне была созвана Первая конференция ТПК. В соответствии с Уставом ТПК, который в целом копировал Устав КПСС, партконференция представляла собой нечто вроде «малого съезда партии». Она созывалась в период между съездами в том случае, если возникала необходимость провести обсуждение неотложных партийных и государственных вопросов. Периодичность проведений конференций партийным уставом специально не оговаривалась, так что решение о проведении следующей конференции целиком зависело от ЦК. На практике в социалистических странах партийные конференции являлись достаточно редким явлением, и КНДР не являлась исключением. За все время существования ТПК состоялось только две партийные конференции.

Как правило, решение о созыве конференции свидетельствовало о том, что партия и государство испытывают какие-то проблемы. Не была исключением и первая конференция ТПК. От других схожих мероприятий конференцию отличало слабое освещение ее деятельности в средствах массовой информации. В социалистических странах любое крупное партийное мероприятие всегда сопровождалось шквалом официальных отчетов о «небывалом воодушевлении», якобы охватившем все население страны, и о связанных с этим воодушевлением трудовых подвигах. Практически обязательной была публикация выступлений участников такого собрания — хотя на деле все эти выступления были стандартны и готовились по одному и тому же шаблону. Во время партийных съездов и конференций официальная пресса (в общем-то, тавтология, так как никакой другой прессы попросту не существовало) выпускала специальные номера, включавшие в себя весь этот обширный материал. Такова была установившаяся советская традиция, которой следовали и во время третьего съезда ТПК в 1956 г. Однако первая конференция ТПК освещалась прессой совершенно иначе. После ее открытия на первой странице «Нодон синмун» был помещено лишь краткое официальное сообщение о начале работы конференции и некоторые ее материалы, но три четверти статей номера с конференцией связаны не были! Также не были опубликованы а газете и тексты выступлений делегатов (что нарушало сложившуюся традицию). На страницах «Нодон синмун» появились лишь два основных доклада, с которыми выступили Ли Чон-ок («Ли Ден Ок» в советской массовой печати) и Пак Кым-чхоль.

В официальной повестке дня конференции числилось два вопроса. Во-первых, конференции предстояло утвердить первый пятилетний план. В соответствии с советской традицией долгосрочные планы развития экономики нуждались в формальном одобрении правящей партии. Обычно такое символическое одобрение давалось съездом партии, но и использование конференции в такой роли было вполне допустимым. Доклад по этому вопросу делал Ли Чон-ок, молодой технократ, только что вставший во главе северокорейской экономики (и удерживавший эту позицию вплоть до начала 1980-х гг.). Ли Чон-ок выступил на конференции с очень длинной и довольно скучной речью, полной экономических данных и прогнозов[335].

Однако главным вопросом была «борьба против фракционеров», и именно кампания по борьбе с оппозицией и была истинной причиной созыва конференции. Конечно же, от делегатов не ждали «обсуждения» сложившейся ситуации — все они были «осведомлены» о преступлениях своих прежних товарищей и начальников и всячески демонстрировали свою преданность Ким Ир Сену, осуждая поверженных лидеров. Именно о деятельности фракционеров шла речь во втором из опубликованных выступлений — в пространном докладе Пак Кым-чхоля. Доклад этот назывался «О дальнейшем укреплении партийного единства и солидарности». Пак Кым-чхоль начал свое выступление с тогда еще обязательного упоминания «нерушимого единства великого социалистического лагеря, руководимого Советским Союзом», а также произнес ритуальный панегирик мудрости Ким Ир Сена, возглавляющего «главные силы корейских коммунистов». Затем Пак Кым-чхоль перешел к основной теме — преступлениям злобных фракционеров. В начале своего доклада он кратко изложил историю антипартийных группировок в ТПК. Сначала он упомянул о «шпионах американского империализма» Пак Хон-ёне и Ли Сын-ёпе, потом — о Хо Ка-и и Пак Ир-у, которые были «фракционерами и сторонниками теории индивидуального героизма» (кор. кэин ёнъунъчжуыйчжа), и, наконец, перешел к Чхве Чхан-ику, Пак Чхан-оку и их сторонникам.

Следуя новыми обвинениями в их адрес, он заявил: «Стало очевидным, что клика Чхве Чхан-ика не только совершала антипартийные раскольнические действия, но, пошла по пути предательства революции». Однако обвинения были весьма расплывчатыми — членам оппозиции вменялся «сговор с врагами», «пропаганда свободы деятельности фракций» и т. д. По словам Пак Кым-чхоля, «воспользовавшись тем, что партия испытывает немалые трудности и во внутренней, и во внешней политике, оппозиционеры дошли до того, что открыто предали партию и революцию, составив антипартийный заговор». Впрочем, некоторые из сделанных Пак Кым-чхолем замечаний проливали свет на требования оппозиции. Пак Кым-чхоль утверждал, что «Чхве Чхан-ик и его сторонники-фракционеры преступали законы народной демократии под прикрытием "прав человека" и "уважения к законам", чтобы освободить контрреволюционные элементы, понесшие заслуженное наказание по приговору народного суда». В этом случае речь явно шла о предпринятой оппозиционерами попытке ограничить размах политических репрессий. В то же время Пак Кым-чхоль не выдвинул против оппозиционеров обвинений в подготовке военного переворота, хотя известно, что их высказывали другие делегаты конференции. Как уже говорилось, речи делегатов в то время не были опубликованы «Нодонсинмун» (даже выступление самого Ким Ир Сена увидело свет гораздо позже). Впрочем, в заявлении об «антипартийном заговоре», который якобы организовали Чхве Чхан-ик, Пак Чхан-ок и их сторонники, можно было увидеть и намек на еще более серьезное обвинение в подготовке вооруженного мятежа.

Мы можем предполагать, что причиной этого необычно сдержанного освещения работы конференции в печати, а также попытки представить ее как мероприятие, посвященное главным образом экономическим вопросам, могло быть именно стремление не привлекать излишнего внимания к «фракционному вопросу». Такой подход мог быть санкционирован самим Ким Ир Сеном. Во всяком случае, незадолго до начала конференции Нам Ир сказал советскому дипломату, что «[в]опрос о фракционерах [на конференции] займет небольшое место»[336]. Вряд ли это было действительно так,

поскольку нападки на реальных и мнимых сторонников оппозиции составляли значительную часть выступлений на конференции, но власти, несомненно, пытались убедить широкие массы и особенно иностранных наблюдателей в том, что «фракционный вопрос» на конференции не имел большого значения. О причинах такой скрытности можно только догадываться. Возможно, Ким Ир Сен боялся, что слишком прямая атака может неблагоприятно сказаться на внутренней политической стабильности, или на столь важных для Северной Кореи взаимоотношениях с СССР и Китаем.

Неопубликованные речи участников конференции были полны выпадов против «предателей» и «заговорщиков». По данным Ким Хак-чжуна, главной мишенью нападок был Ким Ту-бон, присутствовавший в зале заседаний и вынужденный выслушивать бесконечные обвинения со стороны своих бывших товарищей. При этом часть обвинений носила весьма личный характер. В частности, как утверждает Ким Хак-чжун, на конференции утверждалось, что Ким Ту-бон нелегально доставал афродизиаки и сексуальные тонизирующие средства, поскольку его новая жена была гораздо моложе его[337]. По данным советского посольства, против Ким Ту-бона были выдвинуты и более серьезные обвинения. Один из основателей корейского коммунистического движения был объявлен шпионом и вредителем (впрочем, в те времена такова была обычная судьба многих основателей сталинистских партий, попавших в жернова созданной ими системы). Во время работы конференции два ее участника сообщили Е. Л. Титоренко о том, к каким замечательным открытиям пришли северокорейские руководители в ходе расследования деятельности бывшего главы северокорейского государства: «Как сейчас установлено, Ким Ду Бон (Ким Ту-бон. — А. Л.) никогда не был коммунистом. Он — националист. В период, когда Ким Ду Бон был руководителем "Корейской лиги национальной независимости", он участвовал в убийствах китайских коммунистов, жил на средства Чан Кайши»[338].

Конференция заклеймила и остальных «фракционеров» (Чхве Чхан-ика, Пак Чхан-ока и др.). При этом оппозицию снова обвинили в подготовке вооруженного выступления против Ким Ир Сена и его сторонников. Следствием этого обвинения стало значительное увеличение списка жертв, теперь включавшего в себя и нескольких видных военачальников, главным образом, из яньаньской фракции — очевидно, без наличия «генералов-заговорщиков» версия о готовившемся перевороте выглядела бы менее убедительной.

Хотя речи делегатов конференции и не были опубликованы в открытой печати, их изложение можно найти в материалах советского посольства. 5 марта за пространной речью Пак Кым-чхоля последовали выступления Пан Хак-се (министра внутренних дел), Хо Чжон-сук (министра юстиции), Ким Тхэ-гына (начальника политуправления КНА) и ряда других высших руководителей страны. «Выступавшие рассказывали о вреде фракционизма, истории фракционизма в ТПК (Ха Ан Чен), о том, как готовился заговор против нынешнего руководства ЦК ТПК и правительства (Пан Хак Се). Ким Тхэ Гын в своем выступлении рассказал о причастности к заговору некоторых ответственных военных, назвал фамилию командира IV корпуса, части которого дислоцировались около Пхеньяна»[339]. Ян Ке, известный «яньаньский» функционер, бывший глава секретариата Кабинета Министров, к тому времени объявленный заговорщиком, рассказал о действиях, которые оппозиция якобы предпринимала в 1956 г. На конференции Ким Ир Сен и его приближенные использовали ту же тактику, что и в декабре 1957 г., когда Ко Пон-ги, другой предполагаемый сторонник оппозиции, выступил с «разоблачением» ее планов перед собранием высших партийных руководителей. Излишне говорить, что в обоих случаях покаянно-разоблачительные речи составлялись властями и содержащаяся в них информация никоим образом не может считаться правдивой (хотя в некоторых случаях власти могли заставить своих марионеток сказать и правду — если таковая соответствовала интересам Ким Ир Сена и его окружения). Однако то, что речи произносили бывшие оппозиционеры, придавало подобным «разоблачениям» некоторую убедительность — по крайней мере, в глазах более доверчивой части слушателей.

После конференции репрессии продолжились. В июне 1959 г. новый пленум Центрального Комитета исключил из своего состава десять членов ЦК, что составило почти одну седьмую его состава. Все исключенные обвинялись в «поддержке антипартийной деятельности», причем двое из них принадлежали к советской фракции, трое — к внутренней фракции, а пятеро — к яньаньской. Среди введенных в состав ЦК новичков было четверо бывших партизан, двое советских корейцев и двое бывших местных подпольщиков, но следует отметить, что только четверо бывших партизан сохранили свои позиции в следующем составе ЦК, который был «избран» на IV съезде ТПК в 1961 г.[340] Все остальные вновь назначенные политики оставались в составе ЦК ТПК всего лишь два года. Между тем участники «августовских событий» и их мнимые сторонники исчезали один за другим. Как мы помним, советские документы, составленные до августа, упоминают только семерых участников заговора: Чхве Чхан-ика, Пак Чхан-ока, Юн Кон-хыма, Со Хви, Ким Сын-хва, Ли Пхиль-гю и Ли Сан-чжо. С некоторыми оговорками в их число можно включить Ким Ту-бона, поскольку он знал, по крайней мере, о некоторых планах оппозиции. Из этих восьмерых «настоящих» заговорщиков, чья непосредственная вовлеченность в события не вызывает никаких сомнений, пятерым в 1956 г. удалось бежать в СССР или Китай. Трое остальных — Чхве Чхан-ик, Пак Чхан-ок и Ким Ту-бон — остались в Северной Корее. Чхве Чхан-ик и Пак Чхан-ок были арестованы в сентябре 1957 г. Ким Ту-бон (с «гостевым билетом» — то есть не в почетном качестве делегата конференции) появился на первой конференции ТПК, где он подвергся публичным оскорблениям. Однако начиная с 1958 г. «августовский инцидент» стали представлять как результат широкомасштабного заговора, и, чтобы сделать эту новую версию убедительной, северокорейские власти нуждались в гораздо большем количестве «заговорщиков». В результате многие видные члены советской и яньаньской фракций были задним числом обвинены в том, что они с самого начала являлись соучастниками заговора.

В конце 1959 г. Пан Хак-се, тогда еще министр внутренних дел, встретился с советником советского посольства Пелишенко и кратко рассказал тому о событиях, связанных с продолжающимся «расследованием» деятельности оппозиции. Он сказал, что к тому времени расследование «августовского инцидента» было в целом завершено. По его словам, проводилось два независимых расследования, одно из которых вело министерство внутренних дел, а другое — соответствующие службы министерства национальной обороны. Пан Хак-се не объяснил, почему вдруг потребовалось два отдельных следствия, но можно предположить, что военная юстиция имела дело с обвинением в «военном заговоре», якобы существовавшем среди генералов. Следователями МВД было обработано 80 виновных, и «примерно такое же количество» обвиняемых «выявили» и военные следователи. Это означает, что к концу 1959 г. около 160 бывших партийных работников и высокопоставленных военных были объявлены активными участниками «августовского дела»[341]. Принимая во внимание методы, которыми пользовались северокорейские следователи, не стоит удивляться, что большинство обвиняемых послушно признали свою вину. В ходе разговора Пан Хак-се показал Пелишенко копию заявления Пак Чхан-ока, в котором тот признавал все обвинения, включая и самое фантастическое из них — подготовку военного переворота («Пан Хак Се достал из сейфа и зачитал мне на русском языке некоторые места из показаний Пак Чан Ока. Из зачитанного следует, что Пак Чан Ок признал свою виновность в фракционной антипартийной деятельности, направленной на смещение руководства партии и государства различными путями, вплоть до применения вооруженной силы. При этом Пак Чан Ок рассчитывал на занятие поста председателя ЦК ТПК и в этом случае Цой Чан Ику намечался пост Председателя Кабинета Министров КНДР»)[342].

Теперь следовало ждать суда. По словам Пан Хак-се, на тот момент Президиум ТПК еще не решил, будет ли суд открытым или состоится в тайне. Он говорил, что «[njo степени виновности и раскаяния обвиняемые будут разбиты на три группы. Первая группа — руководители фракционеров, совершившие тяжкие преступления: Цой Чан Ик (быв. зам. премьера), Пак Чан Ок (быв. зам. премьера), Ким Вон Сур (быв. зам. министра обороны) и другие, в том числе некоторые военные. Вторая группа — обвиняемы (так в тексте. — A. J1.), полностью раскрывшие и осудившие свою преступную деятельность. Третья группа — лица, не полностью раскрывшие и осудившие свои преступления перед партией и государством. В соответствии с этим будет применено и различное наказание». Первая группа, объяснил Пан Хак-се, будет приговорена к смерти. Пан Хак-се также упомянул, что «МВД считает, что высшую меру наказания следует применить в отношении 20–30 чел. из числа обвиняемых. Однако т. Ким Ир Сен высказывает мнение, что высшую меру наказания следует применить к возможно меньшему числу обвиняемых — к 3–4 чел.»[343]. Эта информация об особом мнении Ким Ир Сена представляет интерес, однако не ясно, можно ли ей полностью доверять. Также примечательно, что по крайней мере несколько обвиняемых были упомянуты как «лица, не полностью раскрывшие и осудившие свои преступления перед партией и государством». Это означает, что они не были сломлены во время допросов и не признали свою вину. Это был выдающийся акт мужества, достойный всякого восхищения, и жаль, что имена этих отважных людей пока остаются неизвестными.

Этот разговор происходил незадолго до самого суда, поэтому можно предположить, что Пан Хак-се специально проинформировал советское посольство, стремясь подготовить Москву к тому, что должно было вскоре произойти. Несколько неожиданным было то, что северокорейские лидеры решили порвать со сталинистской традицией и не планировали показательного «открытого» процесса. Несколькими месяцами позже, в феврале 1960 г., Пан Хак-се сказал Пелишенко, что Чхве Чхан-ик и Пак Чхан-ок вместе с другими подлинными и мнимыми участниками августовского заговора были тайно осуждены в январе 1960 г. Примечательно, что среди подсудимых не упоминался Ким Ту-бон. Возможно, он избежал суда, или, что более вероятно, к 1960 г. его уже просто не было в живых. На закрытом судебном процессе председательствовал Ким Ик-сон, тогдашний председатель Центральной Контрольной Комиссии, который уже имел некоторый опыт участия в подобных мероприятиях — именно он возглавлял суд во время показательного процесса над членами внутренней фракции в 1953 г. (т. н. «дело Ли Сын-ёпа»)[344]. Другими судьями были Ли Хё-сун (бывший маньчжурский партизан, секретарь пхеньянского горкома ТПК), Со Чхоль (тоже бывший партизан, глава армейского политуправления) и Ким Кён-сок (опять-таки бывший партизан, заведующий административным отделом ЦК ТПК)[345].

По словам Пан Хак-се, на суде предстали 35 обвиняемых. Из них 20 были казнены, а 15 получили длительные сроки тюремного заключения. Это означало, что приговор был настолько суровым, насколько этого требовал министр внутренних дел, и что Ким Ир Сен отказался от своих первоначальных рекомендаций подходить к обвиняемым более мягко (если это действительно было его мнение, а не выдумка Пан Хак-се или домыслы правительственных пропагандистов)[346]. Среди приговоренных к смертной казни были упомянуты имена обоих лидеров «августовской группы»: Пак Чхан-ока и Чхве Чхан-ика. Список казненных также включал упоминавшегося выше Ко Пон-ги, бывшего секретаря пхеньянского комитета ТПК, и «яньаньских генералов»: Ким Вон-суля, Ян Ке и Ким Уна. Пан Хак-се также сообщил, что к моменту разговора приговор уже был приведен в исполнение. Если это действительно так, то все оппозиционеры были казнены в январе или начале февраля 1960 г. Однако есть убедительные причины сомневаться в правильности данного утверждения Пан Хак-се. Ким Ун, якобы расстрелянный в 1960 г., был вполне живым и в 1970-х гг. Он действительно был одним из «яньаньских генералов», ставших жертвами чисток, и, как другие мнимые «фракционеры», исчез с политической арены после 1958 г. Тем не менее, он неожиданно вернулся в 1968 г. и позже отличился на дипломатическом поприще.

Это противоречие напоминает нам, сколь много «белых пятен» пока остается в истории Северной Кореи[347]. Расхождение между утверждениями Пан Хак-се и тем неопровержимым фактом, что якобы расстрелянный Ким Ун остался в живых, можно объяснить тем, что: а) Пелишенко ошибся, записывая свой отчет, и на самом деле Пан Хак-се во время беседы либо вовсе не упомянул Ким Уна, либо назвал его среди тех, кто был приговорен к тюремному заключению (принимая во внимание опыт и квалификацию Пелишенко, это кажется маловероятным, но тем не менее возможным); б) Пан Хак-се намеренно включил Ким Уна в перечень казненных генералов, чтобы по каким-то неизвестным нам причинам ввести в заблуждение Пелишенко (и Москву) в отношении участи Ким Уна; в) Пан Хак-се солгал, когда сказал, что к моменту разговора приговор был приведен в исполнение, в то время как в действительности, по крайней мере, некоторые осужденные на тот момент были живы. Сейчас пока невозможно с полной уверенностью остановиться на одном из этих положений, хотя наиболее вероятным автору представляется третье из них. Ким Ун мог быть одним из смертников, которым сохранили жизнь, и в конце концов дожить до своей реабилитации (можно предположить, что возвращение Ким Уна в политику в 1968 г. было связано и с расколом в партизанской фракции и расправой с «капсанской группой» в 1967–1968 гг. — но этот вопрос находится за пределами хронологических и тематических рамок данной работы).

Следует заметить, что в начале 1960-х гг. многие верили в смерть Ким Уна. Например, известный советский военный кореевед и историк Г. К. Плотников в 1990 г. во время разговора с автором этих строк мимоходом заметил, что Ким Ун был казнен в «начале 1960-х гг.» (очевидно, Г. К. Плотников не знал о возвращении Ким Уна на политическую арену)[348]. В то же время, Г. К. Плотников, на протяжении многих лет работавший в Генштабе Советской Армии и имевший доступ ко многим закрытым материалам, явно что-то слышал о судьбе Ким Уна. Видимо, придется признать, что эту загадку невозможно решить без работы с северокорейскими архивами, которая станет возможной только через несколько десятилетий.

Сейчас же по этому поводу мы можем делать только достаточно спекулятивные предположения. Можно, например, вспомнить о том, как в октябре 1959 г. Пан Хак-се заявлял, что Ким Ир Сен якобы считал необходимым расстрелять «только» трех-четырех оппозиционеров, тогда как министр внутренних дел склонялся к более суровому наказанию. Возможно, окончательное решение по поводу судьбы заговорщиков было компромиссом между этими двумя точками зрения. Нельзя исключать того, что 20 человек были приговорены к смерти (как того требовал министр), но только трое или четверо из них были действительно казнены (как предлагал Ким Ир Сен). Впрочем, это — только предположения.

Разговаривая с Пелишенко, Пан Хак-се упомянул, что готовится второй судебный процесс, на котором будет фигурировать «около 150» обвиняемых (эта цифра хорошо согласуется с уже упоминавшейся оценкой — 160 человек, которые оказались под следствием как участники «заговора»). Однако он не объяснил, по какому принципу всех подсудимых разделили на две группы. Судя по приводившемуся выше списку, включавшему Пак Чхан-ока, Чхве Чхан-ика и другие ключевые фигуры оппозиции, можно предположить, что в январе перед судом предстали те, кто вопринимал-ся как более серьезные фигуры, тогда как относительно второстепенные деятели должны были стать жертвами следующего процесса.

На настоящий момент, нам неизвестно, состоялся ли планировавшийся второй процесс — по крайней мере, в доступных нам документах посольства он не упоминается. Это может быть объяснено стремительным ухудшением отношений между СССР и Северной Кореей, в результате которого доступ советского посольства к важной политической информации оказался очень ограничен. По крайней мере, в официальной северокорейской прессе информация об этих процессах так и не появилась (это относится и к первому закрытому процессу, о котором советским дипломатам рассказал Пан Хак-се).

Тем не менее яростные нападки на «августовскую группу» не прекращались еще несколько лет. Иногда эти публикации содержали еще более серьезные обвинения. В памфлете 1962 г., посвященном «нерушимому единству партии», в частности, говорилось: «Клика Чхве Чхан-ика… состоявшая главным образом из элементов, которые [в колониальный период] капитулировали и превратились в прислужников японского империализма, или из элементов, состоявших на службе у империалистических агрессоров в качестве шпионов Чан Кайши и лакеев американского империализма. После освобождения при поддержке американского империализма они начали проводить фракционную раскольническую политику. Они заняли вероломную двуличную позицию, притворяясь, что преданы партии, тогда как тайно противостояли партии»[349]. Этот пассаж сопровождался замечанием о том, что оппозиция действовала под «прямым руководством» «американского империализма»[350]. Таким образом, в начале 1960-х гг. северокорейская официальная пропаганда практически объявила лидеров «августовской оппозиции» еще и американскими шпионами. Однако эти обвинения все-таки не стали нормой. В этом отношении официальная интерпретация действий августовской оппозиции отличалась от той характеристики, которая была дана Пак Хон-ёну и его товарищам по внутренней фракции (тех, как известно, обвинили в шпионаже в пользу США и Японии). На протяжении последующих десятилетий в официальной северокорейской исторической мифологии «августовские заговорщики» фигурировали как «раскольники» и «предатели», но не как «шпионы».

9. СЕВЕРНАЯ КОРЕЯ МЕНЯЕТ КУРС

К лету 1957 г. стало ясно, что решения сентябрьского пленума похоронены окончательно, причем отказ от них произошел с молчаливого согласия тех самых сил, которые когда-то навязали эти решения Пхеньяну. В то время как многие «маленькие Сталины» Восточной Европы один за одним теряли власть в результате вспышек народного недовольства и из-за интриг своих коллег, положение Ким Ир Сена после кризиса упрочилось настолько, что ему уже более не следовало опасаться того, что кто-то из руководства страны отважится бросить ему прямой вызов.

Победа Ким Ир Сена и его националистически-сталинистского курса имела самые серьезные последствия как для страны в целом, так и для большинства ее обитателей. В конце 1950-х гг. в северокорейском обществе начали происходить существенные изменения. Северная Корея 1945–1957 гг. была, в общем-то, вполне типичной «народной демократией», внутренняя политика которой вполне соответствовала тем стандартам, которые Советский Союз навязывал всему «лагерю народной демократии» (хотя, конечно, определенная местная специфика существовала всегда). Однако в конце 1950-х гг., когда руководство КНДР отказалось следовать идеям десталинизации, начался отход Северной Кореи от советских образцов. Отход этот никогда не был полным, но отношение к советским заимствованиям с этого времени изменилось. Большая часть советских общественно-политических институтов, имплантированных на корейскую почву в предшествующее десятилетие, была сохранена, хотя в Пхеньяне больше уже не упоминали, что такие организации, как Демсомол или Детский союз являются копиями советских прототипов (в более ранние времена из советского происхождения этих институтов никто не делал секрета). Однако пхеньянские руководители не просто остались верны сталинизму, они начали модификацию этой системы в соответствии со своими собственными нуждами и представлениями о том, как должно быть устроено идеальное общество. В некоторой степени такая политика являлась отражением усиливающегося влияния маоистского Китая, и многие из перемен, происходивших в КНДР в конце 1950-х гг., могли быть реакцией на те новости, что тогда приходили из КНР. Однако следует иметь в виду, что, несмотря на очевидную связь новых тенденций с переменами в Китае, маоистские идеи не смогли бы укорениться в Северной Корее, если бы они не нашли там благоприятной почвы.

Общее направление перемен прослеживалось достаточно явно — это был курс на усиление контроля правительства над обществом и экономикой; на жесткое подавление реального и потенциального инакомыслия; еще большее ограничение международных связей, в том числе и связей с другими социалистическим странами; на «закручивание гаек» в области искусства и культуры; на установление квазирелигиозного культа богоподобного Вождя. В общем, это был курс на сохранение и усиление классических сталинистских принципов.

В то же время «новый» северокорейский сталинизм имел отчетливый националистический привкус. В общем-то, в этом смысле он не так уж сильно отличался от других вариантов сталинизма, включая и его советский оригинал (по крайней мере, в позднем варианте, времен приснопамятной «борьбы с космополитизмом»). До начала 1960-х гг. Советский Союз активно боролся с националистическими тенденциями в зависимых странах, поскольку там национализм неизбежно вступал в противоречие с интересами Москвы и отчасти подрывал советское/русское лидерство. Дозволялось проявление лишь определенных элементов национальной самобытности, которые не создавали особых политических проблем для Москвы. К ним относились, например, истории о великих победах над иностранными захватчиками, в тех случаях, конечно, когда эти захватчики происходили из стран, которые в 1950-х гг. принадлежали к «враждебному» и «империалистическому» лагерю (например, борьба болгар против турок, конфликты Польши и Германии и т. д.). Не была исключением и Северная Корея, где такой «контролируемый» национализм допускался и даже поощрялся с конца 1940-х гг. и, естественно, имел четкую антияпонскую направленность. Однако с начала 1960-х гг. северокорейская ситуация серьезно изменилась и в новых условиях идея корейского патриотизма начала освобождаться от прежних ограничений. В новой ситуации Пхеньян более не собирался делать реверансы в сторону Москвы и «великого советского народа», «великой русской культуры» (подобные выражения быстро исчезли из официальной риторики в 1959–1961 гг.). В культуре и политике основной упор делался на исконные местные традиции, зачастую радикально переосмысленные или даже просто выдуманные, вто время как внешние связи и заимствования преуменьшались или отрицались. Режим, совсем недавно пришедший к власти при откровенной и прямой помощи иностранной державы — обстоятельство, о котором тогда прекрасно помнило большинство населения, — стремился «национализироваться».

Без сомнения, эти тенденции в первую очередь служили интересам Ким Ир Сена и его ближайшего окружения, поэтому именно они часто инициировали их. Однако такая политика была бы невозможна без поддержки «снизу». Предлагаемый Ким Ир Сеном синтез национализма и сталинизма стал отражением идеалов и ценностей значительного числа партийных кадров среднего и низшего звена и, вероятно, более широких народных масс. Эти люди, происходившие главным образом из крестьянской среды, поддерживали режим в том числе и потому, что считали его «истинно корейским». Все, связанное с Советским Союзом, было для них иностранным, более того, достаточно чуждым в культурном отношении, так что призывы к ограничению советского влияния в целях укрепления национальной самобытности звучали для них очень убедительно. Можно предположить, что многие корейцы приветствовали новую политику, воспринимая ее как попытку избавиться от надоедливого советского присутствия, сохранить и укрепить «истинно корейскую» сущность режима.

Среди главных факторов, которые создали основу для такого поворота к национализму, следует назвать весьма успешную образовательную политику КНДР. Исследователи неоднократно отмечали, что создание современной школьной системы с преподаванием на национальном языке часто является эффективным способом формирования национального самосознания и патриотизма[351]. Поколение корейцев, родившееся после 1945 г., стало первым в истории страны поколением, которое в массовом порядке обучалось на родном языке и получило образование, основанное на идеях национальной идентичности. Если в 1944 г. только 23 % корейских мужчин и всего лишь 5 % женщин имели хоть какое-нибудь формальное образование[352], то уже к середине 1950-х гг. практически все дети школьного возраста посещали, по крайней мере, начальную школу. Учебные программы неизбежно усиливали национальное самосознание. Тема «героической борьбы за независимость» фигурировала в учебниках по истории, языку, другим гуманитарным предметам. В отличие от многих стран Восточной Европы, в которых национальный миф был связан с борьбой против русских завоевателей (Польша, Венгрия), в Корее в роли «коварных иноземцев» выступали японцы и в случае с Северной Кореей, американцы[353]. Тем не менее такой подход, хотя и не направленный прямо против русских и Советского Союза, привел к тому, что впервые в корейской истории множество простых людей получили воспитание, важным элементом которого стал дух национализма. Идеалы нового, «справедливого» и «подлинно корейского» общества, свободного от иностранного угнетения и контроля (и, по возможности, даже от иностранного влияния) не могли не встретить поддержки у бывших крестьян, недавно превратившихся в горожан, у партийных работников низшего звена или военнослужащих.

Северная Корея была далеко не единственной страной, в которой происходили подобные процессы. Ситуация в Пхеньяне во многом напоминала обстановку в других странах «национального сталинизма», к которым относились Румыния, Албания и, отчасти, Северный Вьетнам. По сравнению с другими социалистическими государствами, во всех этих странах был очень высок процент сельского населения, нынешних или недавних крестьян. Ни одна из них до прихода к власти коммунистов не знала демократии (некоторым исключением является Румыния, но и там демократическая традиция была очень слаба), а уровень образования был там очень низким даже по скромным меркам социалистического лагеря.

Рост национализма сопровождался усилением радикальных тенденций в северокорейской внутренней политике. В конце 1958 г. советские дипломаты обратили внимание на изменение формулировок, использовавшихся в северокорейских официальных документах. В декабре того года Ким Ир Сен внезапно объявил, что Северная Корея завершит построение социализма «в течение 4–5 лет». По-видимому, это заявление было сделано под влиянием китайских экспериментов, поскольку Мао тогда тоже внезапно объявил, что социализм в Китае можно построить гораздо быстрее, чем это намечалось изначально. Эти заявления Пхеньяна вызвали скрытое недовольство Советского Союза. С точки зрения советских идеологов, новая позиция Пхеньяна звучала достаточно еретически, поскольку в соответствии с ортодоксальным советским марксизмом-ленинизмом считалось, что переходный период в «странах народной демократии» должен длиться многие годы и даже десятилетия. Особенно это относилось к таким странам, как Северная Корея, которая была достаточно слаборазвитой даже по сравнению с другими «странами народной демократии». Новые программные заявления выражали стремление Пхеньяна ускорить темп социальных и экономических преобразований и сокрушить любое противодействие этому процессу[354]. Для северокорейских лидеров, воспитанных на классических сталинских традициях, это стремление «вперед, к полному социализму» имело особый смысл. Как уже упоминалось, теория «народной демократии» была объективно дискриминационной по отношению к новым социалистическим государствам с их якобы «незрелым» социалистическим обществом, и на деле неявно усиливала представления о советском превосходстве. После 1957 г. такие идеи в Пхеньяне более не приветствовались. Лидеры Северной Кореи добивались равенства со «старшим братом» как в политической реальности, так и в идеологической символике. Руководство КНДР стремилось в кратчайшие сроки перестроить северокорейское общество в соответствии с требованиями ортодоксального ленинизма или, скорее, классического сталинизма, ускорив таким образом переход от отчасти незрелой «народной демократии» к полноценному «социалистическому обществу». Можно предположить, что это стремление отчасти возникло под влиянием перемен в Китае, где как раз тогда побеждал маоистский радикализм.

Самым ярким примером новой радикализации внутренней политики КНДР была поспешная коллективизация сельского хозяйства. Ортодоксия подразумевала, что в социалистической стране все крестьяне должны быть членами сельскохозяйственных кооперативов, контролируемых государством. В КНДР коллективизация началась в 1954–1955 гг. и к концу 1956 г. около 80,9 % хозяйств было вынуждено вступить в кооперативы. К концу 1957 г. уже 95,6 % северокорейских крестьян стали членами сельхозкооперативов[355]. Политический кризис не замедлил этот процесс — наоборот, кажется, что именно после августовских событий пхеньянские лидеры решили увеличить темп преобразований в деревне. В апреле 1956 г. в заключительной резолюции III съезда ТПК было четко сказано, что нет необходимости ускорять коллективизацию, которая должна быть «постепенной» и «добровольной»[356]. Однако именно 1956 г. стал годом усиленной коллективизации. Вероятно, это было еще одним проявлением китайского влияния, так как в сентябре 1955 г. Мао тоже отказался от прежней осторожности и потребовал ускорения коллективизации. В результате этого «прилива коллективизации» к концу 1956 г. около 83 % всех крестьянских хозяйств Китая вошли в «передовые производственные» кооперативы (цифра эта не очень отличается от корейского уровня в 80,9 %, достигнутого в то же время)[357].

Схожая участь постигла частную торговлю и ремесло. Если раньше существование мелких частных предприятий допускалось, хотя им и приходилось действовать в очень жестких рамках, то с конца 1956 г. частные предприниматели и ремесленники-индивидуалы стали испытывать все усиливавшееся давление, и в конечном итоге к 1958 г. частный сектор прекратил свое существование[358]. Поворотным пунктом здесь стал ноябрь 1957 г., когда Кабинет Министров КНДР одобрил Постановление № 102, которое с 1 декабря

г. запрещало всю частную торговлю зерном. При этом сельхозкооперативам разрешалось продавать излишки зерна только государству. Те, кто раньше занимался частной торговлей или индивидуальной ремесленной деятельностью, должны были немедленно вступить в кооперативы или получить другую официальную работу, так как в противном случае они лишались права на получение продуктовых карточек и, значит, оставались бы без средств к существованию в прямом смысле слова[359]. Полная ликвидация частной торговли была весьма радикальным шагом, особенно если учесть, что, с ортодоксальной точки зрения, частные торговцы должны были «вливаться» в социалистическую экономику постепенно, в результате долгого процесса трансформации. Документы венгерского посольства показывают, что в конце 1950-х гг., когда Пхеньян начал ускоренную ликвидацию частной торговли и ремесленного производства, некоторые восточноевропейские дипломаты выражали свою обеспокоенность по поводу возможных негативных последствий такой поспешной национализации[360]. Этот радикализм тоже мог быть вызван китайским влиянием, поскольку в октябре 1955 г. Мао предложил распространить «прилив» социалистических преобразований и на частное предпринимательство, которое к 1956–1957 гг. прекратило свое существование в Китае[361].

Сталинистская традиция утверждала, что эти изменения в сельском хозяйстве и частном ремесленном производстве означают уничтожение последних остатков несоциалистических элементов в корейской экономике, что должно привести к быстрому развитию общества в направлении зрелого «полного социализма». Эти изменения усилили давление, которому подвергалось население страны, но, насколько это известно, эти реформы не встретили значительного сопротивления снизу.

Эту политическую пассивность масс можно объяснить несколькими факторами. Самой очевидной, хотя, возможно, и не самой значимой причиной можно считать тот жесткий и эффективный политический контроль, который власти осуществляли над населением страны, решительные и умелые действия тайной полиции, осуществлявшиеся при поддержке партийных и государственных структур. Действительно, с 1957 г. признаки «затягивания гаек» были налицо.

Важной частью кампании по ужесточению контроля над обществом стали показательные суды над «южнокорейскими шпионами и диверсантами», а также «предателями», сотрудничавшими с южнокорейской и американской армией во время короткой оккупации Севера «силами ООН» в октябре-декабре 1950 г. Целая волна таких процессов прошла в 1957 г., причем они весьма широко освещались в печати и зачастую проходили при большом стечении публики. Например, один из первых процессов такого рода, который проходил в Верховном Суде в декабре 1956 г., собрал 1300 зрителей![362]Северокорейская печать очень часто писала о подобных процессах на протяжении первой половины 1957 г. Наказания отличались суровостью, обычной практикой стали смертные приговоры[363].

Обычным явлением стали и обвинения во «вредительстве», которые обычно выдвигались против инженерно-технического состава. Так, на заводе механического оборудования, которые строили при венгерском техническом содействии в Кусоне, в 1958–1959 гг. по обвинению во «вредительстве» было арестовано несколько инженеров. Один из них совершил самоубийство в тюрьме, а остальные предстали перед судом в декабре 1958 г. Естественно, они признали все обвинения — в частности, им приписывались планы убийства работавших на объекте венгерских специалистов[364].

Известно, что в это время сеульские власти активно отправляли на Север своих агентов, так что некоторая часть осужденных за шпионаж могла действительно быть связана с лисынмановскими спецслужбами. Вряд ли мы когда-нибудь с полной точностью узнаем, кто из обвиняемых на деле был агентом южнокорейской и/или американской разведки. Судя по опыту сталинского Советского Союза и маоистского Китая, можно предположить, что лишь меньшинство осужденных действительно были как-либо связаны с правительством Южной Кореи. Показательные судебные процессы, публичные казни и постоянные призывы к «революционной бдительности» определяли общую атмосферу в стране. Пресса объясняла, что либеральные послабления предыдущих лет причинили серьезный ущерб делу корейской революции: «[Некоторые кадры] неправильно поняли и исказили… политику партии, нацеленную на продолжение революции. Враждебные элементы, те, кто совершил серьезные контрреволюционные преступления или явные попытки контрреволюционных действий, тем не менее, поступают необдуманно, прямо отрицая это [причастность к контрреволюционным акциям] или убеждая в своем раскаянии. Такая потеря бдительности представляет немалую угрозу для нашей революции» (из статьи, опубликованной в ежемесячнике «Кынлочжа» в июле 1957 г.)[365] Та же статья утверждала, что «революционную бдительность» необходимо проявлять и в связи с недоразоблаченными «фракционерами»: «Мы должны усилить нашу бдительность в отношении оставшихся фракционеров, [которые] могли сохраниться в нашей партии и препятствовать ее деятельности»[366].

30 мая 1957 г. президиум (политбюро) ЦК ТПК принял резолюцию, которая называлась «О превращении борьбы против контрреволюционных элементов в общепартийное и общенародное движение». Резолюция эта была связана именно с развернутой весной 1957 г. кампанией по борьбе со шпионажем, однако сейчас очевидно, что этот документ имел исключительное значение для всей последующей истории КНДР. Именно эта резолюция легла в основу окончательного разделения всего населения страны на несколько десятков наследственных социально-политических категорий — печально известной северокорейской системы «сонбун». Каждый житель КНДР в зависимости от своего происхождения, своей деятельности до 1945 г. и своих заслуг (или прегрешений) перед режимом включался в одну из многочисленных групп, которые со временем приобрели наследственный характер. В конечном счете эта классификация стала отличительным признаком северокорейской социальной структуры. Грандиозная полицейско-бюрократическая работа по анализу семейных связей и биографии всего населения страны и его последующего формального разделения на 51 группу потребовала немало времени и была завершена только в начале 1970-х гг., но первые серьезные попытки в этом направлении были предприняты именно в 1957 г.

Другим важным политическим решением было введение «системы ответственности пяти семей» (кор. о хо тамдан чже). Эта система, впервые введенная в июле 1958 г., со временем превратилась в систему инминбан («народные группы»), которая является еще одной уникальной особенностью современного северокорейского общества[367]. В соответствии с этой системой каждый северокореец входит в такую «народную группу» вместе со всеми своими соседями, причем глава «народной группы» имеет немалые полномочия по контролю над повседневной жизнью ее членов. Объединение-«пятидворка» еще не являлось полным аналогом позднейших групп «инминбан», но оно уже отвечало за идеологическое воспитание и «политическую надежность» своих членов, а также предоставляло людей для разного рода мобилизационных кампаний. У таких низовых групп круговой поруки, во все времена являвшихся эффективным инструментом контроля над всем населением, было множество прообразов в истории Восточной Азии, но вот в советской традиции их аналоги практически отсутствовали.

Примерно в то же время правительство начало принудительное переселение «ненадежных элементов» в отдаленные горные районы страны (печально известное Постановление Кабинета Министров Nq 149)[368]. 1958–1959 гг. были периодом крупномасштабных чисток среди простого народа, эпохой, когда стала развёртываться, пожалуй, самая масштабная «охота на ведьм» в истории Северной Кореи.

Ё Чон — один из сторонников яньаньской фракции, сумевший впоследствии бежать в Китай, вспоминал: «1958 и 1959 гг. были бесконечным кошмаром и для меня, и для всего народа. День заднем люди жили как в страшном сне»[369]. Понятно, что похожим образом можно описать чувства большинства советских партийных кадров в разгар сталинских репрессий или же чувства китайской партийно-государственной элиты во время «культурной революции». Даже если упоминание «всего народа» в данном контексте и было некоторым преувеличением, представители элиты — партработники, генералитет, интеллигенция и вообще люди с «сомнительными связями» и «сомнительным прошлым» имели все основания, чтобы воспринимать сложившуюся ситуацию именно таким образом.

Из-за специфики доступных на настоящий момент источников мы лучше осведомлены о чистках среди партийных лидеров, чем о массовом терроре. Однако имеющиеся данные свидетельствуют, что к концу 1950-х гг. массовый террор тоже усилился и достиг беспрецедентных масштабов. Недавно обнаруженные материалы впервые предоставляют нам сведения о масштабах репрессий. В феврале 1960 г. Пан Хак-се, министр внутренних дел КНДР, сообщил советскому дипломату, что в ходе кампании с октября 1958 по май 1959 г. северокорейские спецслужбы «разоблачили» приблизительно 100 000 «враждебных и реакционных элементов». Чтобы в полной мере оценить масштаб этой статистики, надо вспомнить, что число врагов, «раскрытых» северокорейскими спецслужбами в период с 1945 (или 1948 г. — текст можно понимать двояко) по 1958 г., тоже составило 100 000 человек![370] Иными словами, всего за девять-десять месяцев 1958–1959 гг. преследованиям по политическим мотивам подверглось больше людей, чем за первые десять или даже тринадцать лет северокорейской истории. Цифра окажется еще более впечатляющей, если мы вспомним, что в 1945–1958 гг. в Северной Корее общество отнюдь не было демократическим, что это были годы «зависимого сталинизма». Кроме того, это десятилетие было отмечено кровавой войной, когда особо жесткие меры безопасности были необходимы. И тем не менее эти бурные годы оказались менее жестокими, чем конец 1950-х гг. Пан Хак-се сказал своему собеседнику, что только малое число судебных процессов завершалось казнями, а большинство «реакционных элементов» приговаривались к «перевоспитанию». Однако несложно догадаться, что подобное «перевоспитание» на практике означало отправку в лагеря. Не случайно, именно эти годы стали временем, когда была создана современная северокорейская система лагерей — в более ранние времена просто не существовало необходимости в том, чтобы размещать такое количество политических преступников. Опять-таки не исключено, что на проведение данной кампании существенное влияние оказали события в Китае, где также начались широкомасштабные преследования «правых».

На этом фоне 27 августа 1957 г. состоялись первые послевоенные выборы в Верховное Народное Собрание КНДР. Сами по себе эти выборы не имели практического значения, поскольку проводились они по испытанной сталинистской схеме «один кандидат на одно место». К тому же в Северной Корее тогда использовалась система двух урн — отдельно для бюллетеней «за» и «против» официальных кандидатов: если избиратель был настолько храбр (или наивен), чтобы решиться голосовать против правительственного кандидата, и направлялся к предназначенной для этого урне под бдительным взором местных кадров, то он сразу попадал в черный список. Результат был предсказуемым — 99,92 % (начиная с последующих выборов 1962 г. Ким Ир Сен ввел и вовсе уникальную традицию: в КНДР стали официально утверждать, что в очередных выборах приняло участие 100,0 % зарегистрированных избирателей, и при этом 100,0 % из них проголосовало за правительственных кандидатов!). Хотя выборы были явным фарсом, а «выборные» учреждения — политически беспомощными, сам факт их проведения имел символическое значение. Это были первые выборы с 1948 г., и их проведением руководство КНДР стремилось продемонстрировать, что оно пользуется поддержкой населения. Ким Ир Сен с гордостью провозгласил в своем выступлении 27 ноября 1957 г.: «Иностранные гости, недавно посетившие нашу страну, были удивлены, что в нашей стране проведены выборы, в то время как кое-где (в Венгрии. — А. JI.) происходит антиправительственное восстание и ситуация принимает серьезный оборот».

Выборы имели и еще ряд примечательных особенностей. Из тех 527 депутатов, что были избраны в ВНС в 1948 г., только 75 были переизбраны в ВНС во второй раз в 1957 г. Такая высокая степень ротации показывает, как сильно изменился состав северокорейской элиты[371]. Во-вторых, Верховное Народное Собрание 1957 г. было значительно меньшим по численности, по сравнению с ВНС созыва 1948 г.: в его состав входили всего лишь 215 депутатов. Северокорейские лидеры отказались от формальных претензий на общенациональное представительство, поэтому ВНС 1957 г. в отличие от своего предшественника не включало в свой состав так называемых «представителей Южной Кореи», якобы «нелегально избранных» на Юге — отсюда и его меньшая численность. Еще одним знаменательным признаком политических перемен было отстранение Ким Ту-бона, который с 1948 г. стоял во главе Верховного Народного Собрания и формально являлся главой северокорейского государства. Выборы состоялись всего за несколько месяцев до его формальной опалы и бесследного исчезновения, но было уже ясно, что политического будущего у патриарха корейских коммунистов нет. В 1957 г. пост председателя ВНС занял хорошо знакомый нам Чхве Ён-гон, который и оставался на этой важной в символическом плане, но политически незначительной должности вплоть до самой своей смерти в 1976 г.

Кроме того, в 1957 г. произошла самая знаменитая из той бесконечной череды мобилизационных кампаний, которые впоследствии стали столь типичными для северокорейского общества. Именно тогда началось широко разрекламированное «движение Чхонлима». Названо оно было в честь легендарного крылатого коня корейских сказок, который одним прыжком преодолевал расстояние в тысячу ли (около 300 км). Можно предположить, что изначально это движение являлось подражанием советским схемам, в первую очередь начавшемуся примерно в то же время движению «бригад коммунистического труда», которое широко пропагандировалось советской прессой с конца 1958 г. Впрочем, куда более явными были, опять-таки, китайские влияния, так что вскоре «движение Чхонлима» превратилось в несколько ослабленное северокорейское подобие китайского «большого скачка». Людей побуждали работать все больше и больше, делать все возможное для выполнения высоких (часто — совершенно нереальных) производственных планов. Необычайно интенсивная пропаганда создавала на рабочих местах атмосферу исключительного напряжения, которая во многом напоминала ситуацию на передовой во время войны.

Сохранившиеся свидетельства дипломатов, которым довелось посетить «великие стройки Чхонлима», не оставляют сомнений в том, каким именно образцам следовали организаторы этого движения в 1958–1959 гг. Как и в маоистском Китае времен «большого скачка», руководство всех уровней обещало достичь невероятного рывка в производстве за неправдоподобно короткие сроки. Местные чиновники соревновались в том, кто возьмет на себя более дерзкие обязательства, и казалось, что никто из них не замечал явной невыполнимости многих обещаний. Например, венгерским дипломатам сообщили, что сельхозкооператив деревни Кончхон обязался довести в 1959 г. урожайность до 410 центнеров риса и 108 центнеров кукурузы с гектара. Цифры эти являются достаточно фантастическими сами по себе (нормальной среднемировой урожайностью риса в наше время считается 35–40 центнеров с гектара). Однако они начинают казаться совершенно фантастическими, если учесть, что в 1957 г. урожайность в том же самом кооперативе составила соответственно 45 центнеров риса и 23 центнера кукурузы с гектара. Таким образом, подразумевалось, что урожайность будет повышена примерно в десять раз![372] 20 ноября 1958 г. Ким Ир Сен заявил, что в 1959 г. Северная Корея по выпуску продукции сможет… сравняться с Японией (явное влияние заявлений Мао, который тоже грозился догнать Англию, но хотя бы отводил на это несколько больше времени — 15 лет)[373]. Конечно, Япония 1959 г. еще не была тем индустриальным гигантом, каким она стала спустя десятилетие, но все равно подобное заявление было откровенно фантастическим.

Единственным способом для достижения этих результатов представлялась всеобщая трудовая мобилизация. Подразумевалось, что «сознательные» массы смогут совершить чудеса, если только они будут работать с полной самоотдачей и на пределе собственных физических возможностей. Действительно, конец 1950-х гг. для всех корейцев был временем изнурительного труда, хотя нельзя исключать и того, что этот труд многими тогда воспринимался как необходимость на пути к процветанию. Восточноевропейские дипломаты, которые с некоторым недоумением наблюдали за всем происходящим, писали, что четыре-пять часов дополнительного неоплачиваемого труда после обычного рабочего дня стали нормой. Вполне в духе Мао на физические работы бросали всех: в сентябре 1958 г. ряд министерств и ведомств, включая Министерство металлургии, отправили 50 % всех своих чиновников на производство[374]. На стройки мобилизовывали студентов, домохозяек, школьников. Д. Я. Ли, выходец из семьи советских корейцев, который как раз в 1958 г. стал студентом физико-математического факультета Университета Ким Ир Сена, вспоминает: «После окончания я поступил на физико-математический факультет Ким Дэ (Университет Ким Ир Сена. — А. Л.). Однако настоящей учебы не было: почти все время мы проводили на работах. Строили, в частности, Тэсонсан под лозунгом «Построим самый большой в Азии парк!». Копали, сажали деревья. Работали с утра до вечера, но обстановка энтузиазма была вполне искренней. В газетах постоянно публиковали цифры, из которых следовало, что экономика КНДР будет и дальше расти невиданными темпами, и в обозримом будущем даже обгонит СССР. Основания для этого находили в темпах роста первых послевоенных лет — действительно, очень высоких»[375].

Совершенно маоистскими были попытки наладить производство металлов и це