Book: Прощай, гвардия!



Прощай, гвардия!

Дмитрий Дашко

Прощай, гвардия!

Купить книгу "Прощай, гвардия!" Дашко Дмитрий

Автор по-прежнему благодарен форуму «В вихре времен» http://mahrov.4bb.ru и «Военно-Историческому форуму» http://www.reenactor.ru, а также коллегам с http://www.fantasts.ru

И персонально Евгению Шалашову, Александру Владимирову (Смирнову), Алексею Харину.

Вместо пролога

Память — сволочная штука. Она не дает забыть то, что мы видим в страшных снах, и подводит в самый неподходящий момент. Однако без нее нельзя.

В летописи моей жизни не так уж и много страниц, которые я хотел бы вычеркнуть, однако они есть. Я не ангел и потому совершал поступки, которыми никогда не смогу гордиться. Но все, что было мной сделано плохого, я же и искупил — потом и кровью, своей и врагов.

Порой меня тянет на философию. Сейчас я могу себе это позволить.

Оглядываясь на дорогих моему сердцу людей — отца, мать, дедушек и бабушек, — я невольно прихожу к выводу, что мое поколение — всего-навсего бледное подобие тех, кто победил в страшной войне, сломал хребет фашистской гадине, поднял страну из разрухи, построил могущественную державу, которую и боялись, и любили.

Да, не все у них было гладко и просто, им многое пришлось пережить, но это был народ-победитель, народ-строитель.

А что сделали мы? Кого победили, что сумели построить?

Ответ — перед глазами. Глаза можно закрыть, можно притвориться, что ничего не видишь. Но реальность кусается, и кусается больно. Ее не проведешь.

Мы — лузеры, соорудившие из обломков великого государства страну-мутанта. Прожигатели добра, накопленного до нас. Беспутные наследники. Те, у кого не осталось ничего святого.

Мы делаем вид, что все идет по плану, что все так и должно быть; почиваем на лаврах, не забывая пинать поверженного льва.

Наша история извращена, в ней роется носами продажная сволочь, отрабатывающая заграничное содержание. Иногда, важно похрюкивая, она извергает из себя переваренные помои. Предполагается, что это — истина в последней инстанции. Мы утираемся и терпим.

Терпим!

Нам врут с экранов телевизоров, с газетных и журнальных страниц. Обещают одно, делают другое. Главные коррупционеры борются со взятками; развалившие энергетику устраивают нанопрорыв, «осваивая» миллиарды государственных средств. И никто им не указ, даже прокурор. Высочайше велено: «Не трогать». Дербань — не хочу.

Терпим!

Горят леса, потому что нет лесников. Последних профессионалов пинками выгнали из леса, сократили. Кто теперь будет следить за лесными богатствами? Есть ли смысл колотить в рынду, если ближайшая пожарная машина одна на десять деревень, да и той по штату положен один преклонного возраста «огнеборец»?

Терпим!

Самой народной эмблемой сочинской олимпиады становится пила: на лыжах, коньках, с клюшкой. Кому не ясно, что она пилит?

Народ молчит, народ-терпила безмолвствует.

Мы меняем наши богатства на разноцветные фантики. На эти фантики олигархи, чиновники и генералы катаются на лыжах в Куршевеле, возя с собой табуны дорогих шлюх.

Ах да, Куршевель нынче не вполне комильфо. Так, чай, не единственный из пафосных курортов.

Нам нечем гордиться, нас не за что уважать.

Кто стал нашим ориентиром, на кого мы хотим походить, кем собираемся стать?

Космонавтами, врачами, военными, учеными, геологами, инженерами?

Нет, эти профессии давно потеряли престиж. Произошло страшное: умами завладели ловкие дельцы-бизнесмены, спекулянты, ворюги-чиновники и прочая беспринципная мразь.

Они сделали нас нищими, моральными уродами, уселись на наших плечах, присосались к нашим артериям и пьют нашу кровь. И будут пить, пока мы это не изменим.

Или не изменю я, парень из двадцать первого века, которого странные игры неведомой цивилизации забросили в далекое осьмнадцатое столетие.

Только, надеясь на меня, сами не оплошайте.

Пролог

«Шведского майора Синклера, укрывающегося под именем Гагберх, разыскать; имеющуюся при нем тайную переписку королевского двора Швеции с турецким султаном изъять и доставить в Петербург; самого майора умертвить так, чтобы даже духу его не осталось. Лучше всего утопить, как кутенка…»[1]

Поручик драгунского полка Левицкий вызубрил инструкцию фельдмаршала Миниха лучше «Отче наш». Знал, но никогда не произносил заученные строки вслух. Есть вещи, не предназначенные для людских ушей.

Была и вторая инструкция, не менее важная и секретная. Ее Левицкий получил от другого человека, которого уважал и… страшно боялся. Она тяготила офицера куда сильнее, чем убийство какого-то шведа, по сути шпиона вражеской державы.

Из-за нее драгун не мог спокойно спать, прикладывался к бутылке чаще обычного, чего товарищи его — капитан фон Кутлер и поручик Веселовский — не одобряли. Однако вынуждены были терпеть, ибо драгунский офицер, несмотря на малый чин, считался среди них старшим.

Внутренний карман походного камзола оттягивал портрет-медальон с изображением шведского майора, которому доверили перевозить секретную переписку между Блистательной Портой и Стокгольмом. Вешать картину на грудь, рядом с нательным крестиком, Левицкий постеснялся. И без того грехов на душе накопилось — вовек не отмоешься.

Работы сия парсуна была искусной. Глядя на нее, Левицкий все крепче убеждался, что не иначе как продал свою душу художник нечистому, ибо рисовать с такой особливой тщательностью простому смертному не дано. И холст был непростой. На удивление гладкий, приятный на ощупь.

Миниатюру эту Левицкому вручил тот страшный человек, который дал ему и вторую инструкцию. Если бы не медальон, искать шведа в огромной Польше было все равно что иголку в стоге сена. Кроме паспорта на выдуманную фамилию Гагберх, у майора наверняка имелись и другие документы.

Проклятущий Синклер метался из одного конца в другой, трое русских офицеров, как ищейки, пытались встать на его след. Иной раз казалось: вот-вот они настигнут злополучного шведа, ан не тут-то было. Синклер исчезал, будто снег весной, просачивался ручейком сквозь кордоны. Манил близким присутствием и пропадал. Был, да весь вышел; растаял, как привидение на рассвете.

Левицкий отчаянно ругался, искал рукой походную фляжку с хлебным вином и, обнаружив ее пустой, ярился пуще прежнего.

Однажды им повезло. Место безлюдное, одинокая карета, нет свидетелей, вообще никого, кроме лже-Гагберха, его слуг да случайного попутчика. Ни о чем не подозревавший Синклер сопротивления не оказал, разве что фон Кутлеру понадобилось разок приложить его рукояткой шпаги, чтобы швед перестал кочевряжиться и показал тайник.

Левицкий, убедившись, что их не надули и бумаги те самые, за которыми пришлось гоняться уйму времени, рубанул палашом, отделяя голову незадачливого курьера от туловища. Брезгливо вытер лезвие и вложил оружие в ножны. Конфиденты тем временем добивали слуг, невзирая на их мольбы о пощаде. Свидетелей быть не должно. Пострадал и попутчик — французишка, купец Кутурье. Его оставлять в живых было всего опасней.

— Убить, — велел Левицкий.

Скоро с кучкой шведов и французом было покончено.

Жаль, ни реки, ни озера, а то бы веревку с камнем на шею — и бултых на дно вместе с уликами. Не найдет никто, не разыщет.

Трупы спрятали в густых кустах, от чужих глаз подальше. Если и наткнется кто по случаю, спишет на разбойников, благо тех на дорогах разоренной войной и вспышкой чумы Речи Посполитой всегда вдосталь.

— Теперь можно и в Петербург, за наградой, — довольно улыбаясь в усы, произнес фон Кутлер.

Он уже видел себя майором, а то и полковником. Миних обещал наградить по-царски, слово фельдмаршал всегда держал.

Поручик Веселовский тоже мечтал о повышении, но по-своему. Его манила блестящая служба в гвардии; в канцелярии давно лежало письмо с просьбой о переводе в Семеновский полк на любую подходящую ваканцию. Ходу прошению пока не давали, однако после выполнения столь щекотливого поручения все должно было перемениться исключительно в лучшую сторону.

Левицкий бережно опустил секретные бумаги в кожаную сумку. Первая инструкция выполнена… почти. Но ведь есть и вторая. Самая противная и тяжелая. Сколько из-за нее было водки выпито, не счесть.

Господи, что же я творю?!

Откуда ни возьмись, в руках драгуна появились заряженные пистолеты, припасенные как раз для этого случая. Стрелком он был метким, впустую тратить пули не стал. Два выстрела, два бездыханных тела недавних конфидентов.

Упокой их души, Боженька!

Простите меня…

Он похоронил бывших товарищей неподалеку от шведов. Даже постоял минутку в скорбном молчании, держа под мышкой запыленную треуголку. Развевался плащ на ветру, дымились пистолеты. Запах пороха щекотал ноздри.

Левицкий взгромоздился на сытого коня, приготовился дать ему шпоры и тут вспомнил.

Медальон. Был четкий приказ его уничтожить.

Жаль красивую вещицу.

Исполнительный Левицкий положил парсуну на камень и раскрошил каблуком. Порядок.

А теперь пришло время тайное сделать явным. Европа должна узнать о коварном злодеянии русских. Пусть об этом напишут все газеты.

Ему было противно от содеянного, но иногда ради благой цели приходится вершить черные дела.

Женщина, которую он боготворил, должна взойти на престол. Став императрицей, она никогда не забудет того, кто ей в этом помог.

Храни ее Бог!


Страшный дом на окраине Питера, холодный, нетопленый. Здание не первый год заброшено, как и несколько соседних. Смотрит на мир черными провалами окон без рам, поскрипывает гнилыми досками. Ветер гуляет по пустым комнатам, по-хозяйски распоряжается дверьми: открывает и закрывает, когда захочет и перед кем захочет. И никого над ним нет, никакой другой силы.

Владельцы давно уже забыли о доме, перестали горевать о выброшенных на ветер деньгах. Строиться в столице — занятие не из дешевых, не всякий потянет. Да и что в ней хорошего, в этой Северной Пальмире? Не парадиз, точно. Вот уж учудил Петр Ляксеич, царствие ему небесное. Сыскал место!

Кругом болота, неспокойная Нева норовит выплеснуться из берегов, сыро, промозгло. Что ни день, то дождь. А не дождь, так снег.

Мороз, и тот неправильный. В иных краях на такой рукой махнешь да спокойно делами займешься. Зато в Петербурге чуть ударит, всего ничего затрещит, и вот уже нет спасения душе христианской. Только и радости, что у костра, гвардейцами на улице разведенного, отогреться. И — дворами-дворами, избегая открытых, холодящих до костей прошпектов.

Сытая, не в пример спокойная Москва тиха и благообразна. Сияет маковками церквей, зовет малиновым звоном колоколов. И народ в белокаменной живет чинно, по старинке, как дедами да прадедами завещано. Но не там нонче бьется сердце России.

Из Петербурга бежит свежая кровь дорогами-артериями к другим городам да весям. Скачут эстафетой курьеры, везя царские указы; с барабанным боем выходят на площадь глашатаи. Слушай честной народ, рты открывай, удивляйся.

Из северной столицы приходит все новое, а раз новое — то страшное и непонятное.

Скрипя полозьями по нерасчищенным сугробам, возок остановился у дома. Всхрапнули лошади, стали ушами прядать. Почуяли кого-то. И верно: мимо прокатили санки с краснощекими пьяненькими солдатами, горланившими свое. Этим все нипочем. Гуляют по случаю турецкой виктории да возвращения из крымских степей. Надрывают луженые глотки.

Мундиры на солдатах новехонькие: зимние шапки-треухи, долгополые зеленые шинели. В столице все это примелькалось, а вот народ приезжий смотрит с удивлением. Непривычно оно как-то.

Из возка выбрались двое в лисьих шубах, меховые шапки надвинуты глубоко, только и видно, что глаза. У одного, ростом и видом неприметного, злые и напряженные, у второго — скорее растерянные.

— Зачем вы привезли меня в эту глухомань? — спрашивает второй.

Каркают с деревьев вороны, самые непугливые слетают с веток, начинают бродить неподалеку. Прыгают бесстыжие воробьи, ищут теплые лошадиные «яблоки».

— Скоро увидите, Семен Андреевич, — многообещающе отвечает невидный собой мужчина.

Внутри дома едва ли теплее, чем снаружи, потому никто и не думает заходить.

Семен Андреевич зябко ежится. Шуба не спасает, мерзнут руки в соболиной муфте.

— У меня мало времени, — говорит он, озираясь.

— Напрасно вы его не потратите, — уверяет неприметный.

К возку подкатил еще один, точь-в-точь такой же. Встал напротив. Рванул дверцу, напуская холода в теплое нутро, неприметный. Открыл и встал сбоку.

Женщина — высокая, смуглая, — не дожидаясь, когда подадут руку, попыталась выбраться наружу, но неприметный ожег ее таким взглядом, что смуглянка тут же плюхнулась обратно.

— Взгляните.

— Зачем? Вы везли меня через весь город ради этого? Конспиратор… Это даже не смешно! — замерзший Семен Андреевич не на шутку обозлился.

— Я вас прошу: взгляните, — настойчиво повторил неприметный.

— Хорошо! Как же мне надоели ваши выкрутасы, любезнейший!

Семен Андреевич без интереса уставился на женское личико. Определенно, красавицей сия Венера не была, но вид имела чрезвычайно знакомый. Где-то ему уже приходилось ее видеть… Вспомнить бы еще, где именно.

— Неужто?! — вдруг ахнул он и испуганно закрыл рукой рот, чтобы случайное слово не вырвалось, не пошло гулять по улице.

— Трогай, — приказал неприметный кучеру.

Возок с женщиной умчался прочь, будто его ветром сдуло. Только колючий снег по сторонам.

— Это действительно та, о ком я думаю? Во всяком случае, очень похожа, — уже спокойным тоном спросил Семен Андреевич и удостоился кивка. — Но зачем вам… она?

— Фильм «Человек в железной маске» смотрели? Не тот, в котором играл этот болван Ленька Смирнов, простите, Леонардо ди Каприо,[2] а другой, совместный англо-французский. Он еще в советском прокате шел во времена моей молодости.

Семен Андреевич кивнул. По долгу службы ему приходилось смотреть многое, в том числе и старое (как это ни странно звучит применительно к нынешним обстоятельствам) кино.

Неприметный удовлетворенно продолжил:

— Вот я и подумал, почему бы и мне не разыграть эту историю, только на новый лад.

— Простите, а как же наши планы, договоренности? — расстроенно забормотал собеседник.

— Появление этого фон Гофена смешало все наши карты, уважаемый. Вариант с карманным переворотом, устроенным дражайшей Лисавет Петровной, уже не прокатит. Теперь будет недостаточно роты пьяных гренадер. Нужно действовать решительней и тоньше.

— Тоньше?! — почти вскричал Семен Андреевич. — После того, что вы на днях устроили, о какой тонкости может идти речь? Вы, можно сказать, весь Петербург на уши поставили. Да что там Петербург?! Европа бурлит как котел.

Собеседник довольно ухмыльнулся:

— Этого я и добивался. Иногда, чтобы провернуть задуманное, приходится хорошенько взбаламутить стоячее болото.

Семен Андреевич покачал головой:

— Я не в восторге от вашей инициативы и доложу обо всем, как только вернусь. Уверен, ТАМ, — многозначительно подчеркнул говоривший, — меня поддержат. Мы не договаривались, что вы будете устраивать всякие фокусы и закидоны.

Оппонента это ни капельки не смутило. Он лишь невозмутимо пожал плечами:

— Поступайте, как вам угодно. Я лишь пытаюсь исправить ситуацию.

— Скажите спасибо фон Гофену. Это из-за него нам приходится кардинально менять планы. И, кстати, — глаза говорившего превратились в щелочки, — не боитесь, что он тоже вычислит вас, как вы вычислили его?

— Фон Гофен залечивает раны в сотнях верст отсюда. Жаль, не получилось убить его во время той заварушки с татарами. Война бы все списала, и эта проблема решилась бы навсегда.

Семен Андреевич отчего-то улыбнулся. Ему вдруг с жуткой силой захотелось натянуть нос чванливому собеседнику, сбить с него самодовольство.

— К сожалению, ваши сведения устарели. Фон Гофен поправился и держит путь сюда. Скоро он прибудет в Петербург.

Неприметный сжал пальцы в кулак до хруста, налил глаза кровью, стал страшен. И сказал с железной прямотой и уверенностью:

— Пусть приезжает. Я до него везде доберусь.


Из огромных окон виднелись костры, возле которых грелись гвардейцы-семеновцы, заступившие на охрану подступов ко дворцу. Неподалеку со свистом гарцевала казачья полусотня императорского эскорта. Всадники мерзли, но упрямо продолжали отрабатывать экзерциции.

В богато убранной гостиной, залитой светом и жарко натопленной, собрались самые главные лица государства Российского. Не было разве что вице-канцлера Остермана, по обычаю своему сказавшегося больным, хотя никто из присутствовавших не сомневался: все, что будет произнесено под сводами дворца, обязательно дойдет до ушей влиятельного вельможи.

Анна Иоанновна, откинувшись на спинку стула с изогнутыми резными ножками и мягким сиденьем из голубого бархата, грозно вопросила:

— Ужель это и есть твое окончательное решение?

Позади императрицы стоял в напудренном парике и роскошном камзоле фаворит Бирон. Его красивое, чуть тронутое оспой лицо было бесстрастным, как у хорошего дипломата. Правую руку с перстнем, украшенным бриллиантом, он положил на плечо российской царицы, не то успокаивая, не то чтобы подать тайный знак в нужный момент. К слову фаворита самодержица российская всегда прислушивалась, однако поступала по своему разумению.



— Да, ваше величество, — спокойно ответил виновник сего собрания.

«Маленький» принц Антон Ульрих Брауншвейгский вернулся из похода возмужавшим. Его было не узнать. Куда делись робость движений, опущенный взгляд, еле слышный голос? Исчезло даже легкое заикание, служившее раньше предметом всеобщих насмешек.

Перед собравшимися стоял боевой офицер в парадном кирасирском мундире. Рука его покоилась на позолоченном эфесе палаша. Подбородок горделиво приподнят. Это была не бестактность не знающего правил и приличий хама, а уверенность человека, который привык находиться среди сильных мира сего, и более того — сам принадлежал к этому узкому кругу.

Чуть удлиненное благородное лицо, погрубевшая от порохового дыма и походов кожа, коротко стриженные светлые волосы, безупречная выправка, идеально прямая спина, широкие плечи, сверкающая кираса. Он был прекрасен в этот момент, настоящий рыцарь без страха и упрека.

Молод, великолепно сложен, полон решимости и мужества.

Собравшиеся сознавали это, а более всех — цесаревна Анна Леопольдовна. Она покусывала нежные тонкие губы, ловя себя на мысли, что куда-то исчезает прежняя неприязнь и вместо нее появляется другое чувство. Красавчик граф Линар,[3] который покорил ее сердце и был за то спроважен из России, вдруг потерял былую привлекательность, отступив на второй план. Как далеко было тому распудренному светскому хлыщу до блестящего офицера, по праву носившего регалии и ордена.

— Вы действительно решили оставить службу в российской армии и вернуться в Брауншвейг? — нахмурившись, вопросила императрица.

— Ваше величество, я вынужден просить абшида. Когда меня пригласили в Россию, я и помыслить не мог, что являюсь частью матримониального плана российского и венского дворов. Мне думалось, что я вызван, дабы верой и правдой служить вашему величеству на воинском поприще. Теперь, когда мне стали известны истинные причины, боюсь, что я недостоин сей высочайшей чести. И тем паче, как истинный мужчина и кавалер, я не хочу приносить муки той, что не испытывает ко мне настоящего чувства. Прикажите мне умереть на поле битвы, ваше величество, и я с радостью умру с вашим именем на устах. Но стать ненавистным существом в глазах вашей несравненной племянницы выше моих сил. Покорнейше прошу простить меня и разрешить отставку.

Принц встал на одно колено и коснулся губами платья императрицы.

— Дурак, — тихо, но так, чтобы это слышали все, сказала Анна Иоанновна.

Она поднялась и быстрой походкой направилась к выходу. Внезапно императрица покачнулась, стала оседать, и если бы не ловкость караульного солдата, быть беде. Тут же подскочил Бирон, подхватил обессилевшее тело императрицы и на всю залу закричал:

— Лекаря государыне! Скорее!

С другого конца дворцовых покоев уже бежал встревоженный придворный врач Бидлоо.[4]

Приступы у императрицы повторялись все чаще. Лекарь прекрасно понимал, что это значит. Жить императрице оставалось совсем немного. Его врачебное искусство лишь оттягивало неизбежное.

Анну Иоанновну уложили на кровать. Бидлоо выгнал посторонних. При императрице остались лишь он, его помощник и фаворит. Остальные придворные топтались возле закрытых дверей опочивальни.

Внизу уже гремел шпорами стремительный Миних, примчавшийся в ту же секунду, как узнал о случившемся. Дурные вести разносятся быстро.

Бледная Анна Леопольдовна оказалась возле принца. Он дружески взял ее под локоть.

— Ах, оставьте! — обиженно произнесла она. — Вы ведь отказались от меня. К чему теперь все ваши галантности?

— Разве не этого вы хотели? — удивился принц. — Разве не жаждали всей душой избавиться от меня — постылого, ненавистного, навязанного вам жениха?

Анна Леопольдовна отвернулась, не зная, что сказать. Принц был прав, но лишь отчасти. Еще час назад она так и думала, а сейчас… Все поменялось. Это не было любовью с первого взгляда, ибо знали они друг друга уже несколько лет. Но таким принца она еще не видела. Дифирамбы, которые Антону Ульриху пели газеты, раньше казались ей обычной лестью. Рассказы тех, кто воевал вместе с кирасирским полковником на турецкой войне, лишь немного пошатнули прежнее мнение.

Теперь же она понимала, что все написанное и услышанное было правдой. Мальчик стал мужем, мужчиной.

Болезненный приступ с тетушкой лишь обострил чувства Анны Леопольдовны. Она вдруг ощутила себя слабой. Прежний уютный мирок трещал по швам. В такое мгновение любая женщина мечтает о твердой и сильной руке.

— Вы, — цесаревна запнулась, — стали другим. Я не узнаю вас. Моя лучшая подруга Юлиана… Вы разбили ей сердце. Она забыла нашу дружбу, бредит только вами. Мы уже несколько дней в ссоре. Я велела ей не показываться у меня, пока ее страсть не утихнет.

— Можете поверить моему слову — я не прикладывал к этому усилий и, уж тем более, не хотел, чтобы вы лишились лучшей подруги. Никаких поводов я не подавал. Вашей фрейлине стоит обратить внимание на другую креатуру. В России много красивых, образованных и богатых молодых людей. Они составят госпоже фон Трейден подходящую партию.

— А мне? Что вы посоветуете мне? — грустно спросила цесаревна.

Без тетушки-императрицы и единственной подруги она чувствовала себя уязвимой.

Антон Ульрих пожал плечами:

— Я не вправе советовать вам, ваше высочество. Надеюсь, императрица подпишет мое прошение об абшиде.

Анна Леопольдовна притихла, набираясь духу, и наконец произнесла:

— А если я попрошу вас изменить решение, прислушаетесь ли вы к моей просьбе?

Принц деликатно улыбнулся.

Все же этот фон Гофен оказался прав. Если изменить себя, изменится и остальное. Жаль, их встреча случилась поздно. Иметь такого советчика — настоящее благо.

— Только при одном условии, принцесса. Если вы выйдете за меня замуж по любви, — уверенно сказал Антон Ульрих.


Король Швеции Фредрик I был не в духе. Его любовница Хедвига Таубе во всеуслышание объявила, что не пустит короля в свою постель, пока тот не перестанет быть презренным «ночным колпаком»[5] и не отомстит московитам за коварное убийство майора Синклера.

Фредрик мог бы найти себе утешение в объятиях других женщин, но, проклятье, все достойные королевского внимания придворные дамы, как одна, оказались приверженцами партии «шляп», а опуститься до связи с простолюдинками король не мог, опасаясь народных волнений. И без того чернь негодует и отпускает острые шуточки в адрес короля, который так и не сподобился выучить язык своих подданных.

Оставались еще два любимых развлечения: охота и попойка, но заявившийся с утра пораньше бывший президент Канцелярии барон Арвид Горн околачивался в приемной, настаивая на скорой встрече.

Пришлось принять.

Пусть министр находился в отставке, однако влияние его в риксроде,[6] а значит, и в политике осталось. С таким человеком приходилось считаться даже королю, тем более шведскому, который, по примеру британских монархов, лишь царствовал, но не правил.

Выглядел опальный вельможа не лучшим образом. Привыкшему к бурлящим политическим страстям, Горну было тяжело оказаться вдали от рулевого весла королевства и окунуться в тихий патриархальный мирок поместья, где важнейшими проблемами были рождение очередного теленка у пестрой коровы Магды да починка прохудившейся крыши сарая.

Барон похудел, осунулся. Его длинный нос выглядел столь уныло, что король едва не расхохотался.

— Только не говори, что соскучился по мне, старина Арвид! — с большим трудом подавляя усмешку, поприветствовал король.

— Прошу прощения, ваше величество, но я хотел бы сразу перейти к делу, — с нажимом проговорил Горн.

— Тебя беспокоит возможная война с московитами? — догадался Фредрик.

— Да, ваше величество, — кивнул барон. — Боюсь, если она начнется, мы проиграем, потеряв если не все, то многое.

— Чего ты хочешь от меня? — удивился король. — Все решения принимает риксрод.

— В риксроде засели «шляпы», опьяненные ненавистью к России. Они жаждут мести за поражение в прошлой войне. Мечтают вернуть утерянные территории. Убийство Синклера только плеснуло масла в огонь. Эти безумцы не понимают, как опасно трогать русского медведя, когда тот спит. Тем более, что у нас уже были разговоры с вице-канцлером российского двора Остерманом. Московиты готовы пойти на уступки и вернуть часть захваченных земель. Они не горят желанием воевать с нами и хотят мира.

— Мое влияние на риксрод незначительно. Тебе ли этого не знать, барон? — усмехнулся король.

Барон чуть приподнял выщипанные брови:

— Но они могут послушать вас, ваше величество, если вы приведете веские доводы. Вы — последний шанс на спасение королевства от неминуемой беды. Доклад, учиненный генерал-поручиком Будденброком по поводу нашей готовности к войне, ложен.[7]

— С чего ты это решил? Будденброк знает свое ремесло. Он уверяет, что войско можно собрать без затруднения; амуниции, пороха и съестных припасов у нас в достаточном количестве. К тому же армия московитов вконец расстроена войной с турками, все полки состоят из новонабранных рекрутов. Как говорит наш бравый генерал Левенгаупт: «На одного шведа надобно десять русских. Нашей армии, чтобы победить, надо только показаться».[8]

— Будденброк ярый сторонник «шляп» и преследует собственные интересы, а Левенгаупт желает реванша. Он хорошо помнит унижение от проигранных московитам баталий. Доклад Будденброка — ложь от начала до конца. Мы не готовы к войне. А Россия уже не та, что была при императоре Петре. Теперь это могущественная держава, с которой приходится считаться даже Версалю.

— Версаль, — задумчиво протянул Фредрик. — Версаль на нашей стороне, любезный барон. Король Людовик не поскупился на деньги и обещания. Он готов наполнить шведскую казну полновесным золотом, если мы укажем русским их место и проучим, ткнув носом в собственные испражнения, как поступают с глупым щенком, чтобы отучить его пакостить там, где нельзя. К тому же сами московиты будут нам помогать. Из Петербурга до меня доходят вести, что императрица слаба здоровьем. Ей пора задуматься о преемнике. Мы выступим на стороне принцессы Елизаветы. Те, кто хочет, чтобы дочь императора Петра заняла престол, станут действовать с нами заодно. Наш посол в России фон Нолькен уже ведет с Елизаветой переговоры. Думаю, она примет наши условия и наши деньги.

— Остановите это, мой король! Умоляю! — Горн упал на колени.

В этот момент в дверях показался запыхавшийся королевский адъютант. Его лицо было красным и зловещим.

— Ваше величество, простите за вторжение. У меня страшные новости из Петербурга.

— Тебя прислало к нам провидение! — воскликнул король. — Говори же скорей, не испытывай моего терпения.

— Ваше величество, наш посол в Московии убит. Проклятые русские застрелили фон Нолькена в его собственном доме.

— Вот видишь, — торжествующе сказал Фредрик, обращаясь к Горну, — даже если бы я выполнил твою просьбу, ничего бы не вышло. Самому Господу угодно, чтобы Швеция наказала вероломную Россию. Да будет так! Да начнется война! Только, — он приложил палец к губам, — никто не узнает, что мы собираемся воевать, пока нога нашего солдата не ступит на земли московитов. Все приготовления будут осуществляться в строжайшем секрете. Чтобы никто не пронюхал об этом, я отправляю тебя, старина Арвид, под домашний арест. Надеюсь, другие «колпаки» окажутся рассудительными и не станут извещать русских.

— Мне очень жаль, ваше величество, — склонил голову Горн.

— Чего тебе жаль, барон? — удивился король.

— Швецию, ваше величество. Только ее и ничего больше.


Раздобревшая на малороссийских борщах да пампушках цесаревна Елисавет Петровна проснулась рано. Что-то разбудило ее, а что именно, она так и не поняла. Валяться в постели расхотелось. И без того все бока отлежала.

Вялый после ночных услад, чернявый Алешка Розум, зевая, посматривал, как «прынцесса» сама надевает длинный ночной халат, натягивает на полноватые ножки тонкие шелковые чулки последней парижской моды, ищет на холодном полу тапочки.

— Ах, мыши проклятущие!

Розум приподнялся на подушке, спросил недоуменно:

— Что случилось, Лизанька?

— Да твари окаянные гляди, что натворили! — Цесаревна сунула под нос любовнику изгрызенный тапок. — Не съели, так поднадкусали. А ведь любимые были. По ноге сношенные. — Елизавета пустила слезу, до того ей стало жалко съеденные мышами тапки, а еще больше себя, бабу беспутную.

— Не кручинься, Лизанька. Станешь царицей, купишь себе мильон таких. Тыщу платьев выпишешь себе из самого Парижу. Заживем!.. — Розум мечтательно закатил красивые глаза.

— Царицей?! — Елизавета насмешливо повела бровью. — Кто ж меня царицей-то сделает при живой тетеньке да сеструхе Анке, чтоб ей пусто было, дурище! Прости мя, Господи! — испуганно перекрестилась она на образа.

— Я тебя царицей сделаю, Лизавета Петровна. — В комнату без стука впорхнул лейб-медик цесаревны, вертлявый низкий Лесток. Он стоял за дверями и слышал разговор. — Не сумлевайся.

Лейб-медик цесаревны не испытывал ни малейшего стеснения и в сторону «гражданского супруга» великой княжны даже не смотрел.

— Ах, Жано! Ты опять подслушивал! — капризно повела маленьким вздернутым носиком цесаревна.

— Все тайны умрут со мной, — стукнул себя по груди маленький лекарь. — Ты же меня знаешь. Дозволь ручку твою поцелую белоснежную аки мрамор.

— Целуй.

Встав на одно колено, Лесток прикоснулся влажными губами к руке Елизаветы, смачно чмокнул и с восторгом произнес:

— Какая теплая она, ваше высочество, будто молоко парное! Сладкая, аки мед. И пахнет вкусно.

— На чужой каравай… — заговорил недовольный любовник, но цесаревна знаком оборвала его.

— Как же ты из меня царицу делать будешь, Жано, миленький?

Поскучневший Алешка отвернулся к стене. Государственных дел и опасных разговоров он старательно избегал.

— Ваше высочество, да нешто не ясно вам как? — засуетился ловкий лейб-медик. — Тетушка ваша со дня на день отбудет в чертоги небесные, а ежели задержится, так ненадолго. А после этого корона сама в ваши руки упадет. Нешто народ немке ее отдаст, сестричке вашей ненаглядной? Токмо лишь подождать чуточек придется.

— Не могу я ждать, — загрустила цесаревна. — Остерман, подлюка, опять планы свои вынашивает. Хочет меня замуж спихнуть, чтобы с глаз долой. Жениха подыскал — брата принца Брауншвейгского. Тетушка дюже довольна такому марьяжу. Две племянницы мои, молвит, еще сильнее породнятся. Как только свадьбу Анкину сыграют, так и моей быть. Увезут в глухомань немецкую, и прости-прощай Россия.

— Не кручинься, Лизаветушка. Не ты ли дщерь Петрова?

— Я, — кивнула цесаревна. — Токмо батюшка не позаботился, чтобы за мной престол русский оставался. И матушка тоже не догадалась о першпективах моих призаботиться.

— Не успели они, ваше высочество. Ну, так мы это поправим, — заулыбался Лесток. — Ждем вестей хороших. Скоро свеи в поход на нас пойдут, мне это доподлинно из самой Стекольны известно. Хотят они тебя на троне императорском видеть. И деньги обещают. Я с них да с версальцев пятнадцать тыщ червонцев, окромя помочи воинской, еще запросил.

— Деньги и впрямь не лишними будут. А вот война… Нешто штыками свейскими хочешь меня императрицей сделать? — испугалась Елизавета.

— Что ты, матушка, — как мельница, замахал руками лейб-медик. — Упаси Господь обо мне такие думы думать. Просто война зачнется, и тетушка твоя полки гвардейские на нее двинет. Новая гвардия — она ко всему привычна, а старая, что семеновские молодцы, что Преображенские, думается мне, роптать начнет. Устали они после похода турецкого, а кто не устал… ну, так людишки мои верные о тех позаботятся. Знаешь, сколько их у меня?! Ужасть как много.

— А тетушка? — опасливо спросила Елизавета.

— А что она? Императрица наша совсем здоровьем слаба стала, за всем доглядеть не сможет. За тобой, ваше высочество, такие фигуры встанут! У! — Лесток широко развел руки, став похожим на рыбака, показывающего: «Вот такую поймал». — Один только фельдцейхмейстер принц Людовик Гессен-Гомбургский чего стоит!

— Но он же дурак! — удивилась цесаревна.

— Э, дурак не дурак, а пушки наши будут, матушка.

— Пушки, — хмыкнула Елизавета. — К пушкам люди надобны храбрые, а принц ентот всю храбрость в Персии растерял. Токмо и может, что с Минихом да Лассием лаяться.

— Недолго ему лаяться осталось. Миних да Лассий скоро из Петербургу на войну отправятся, а принца в столице оставляют. Военную коллегию ему отдают. Весь гарнизон столичный под его рукой окажется. Да и не на одного его расчет. Такие силы почтут за честь тебе послужить, Лизавета Петровна, ажно страшно становится. От них мне еще и советы пришли умные. Мы все так обстряпаем, что никто ничего не поймет. Любой, окромя нас, запутается.



И лейб-медик расплылся в довольной улыбке. Полученные советы действительно оказались дельными. Вот только человек, давший их, пугал его до глубины души, хотя никто и никогда не мог бы назвать Иоганна Германа Лестока трусом.

А цесаревне вдруг вспомнился высокий статный офицер, с которым она танцевала на балу в императорском дворце. Его звали фон Гофеном, и был он откуда-то из Курляндии. Гвардеец ужасно смущался, наступал ей на ноги, однако Елизавета по чисто женскому наитию поняла: если бы этот офицер стал ее конфидентом, он бы точно ничего не испугался и сделал бы все, чтобы возвести дочь Петра Великого на престол.

Но, говорят, его тяжело ранили в Крыму и он остался в одной из казацкой станиц на лечении.

Пожалуй, для фон Гофена это даже к лучшему: проживет дольше. Слишком многие в Петербурге желали его крови.

Елизавете было жалко гвардейца. Как многие женщины, она испытывала слабость к тем, кого можно смело назвать настоящим мужчиной, за чьей спиной всегда можно спрятаться. Но судьба распорядилась так, что фон Гофен оказался среди врагов, а позволить себе иметь такого врага цесаревна не могла.

Глава 1

Нет ничего хуже долгого пути, когда все темы для бесед исчерпаны, пейзаж за окошками возка утомляет однообразием, а желание быстрее вернуться к делам сжигает внутренним огнем. Невольно сожалеешь, что нет еще ни самолетов, ни поездов. Кругом исключительно одна конная тяга. Хлещи не хлещи бедную кобылку, скорость звука развить она не сумеет.

Огромны твои расстояния, Русь-матушка. И еще больше будут. Придет время телег самобеглых, паровых котлов и железных дорог. Вот только прогресс технический надо совместить с политическим, иначе все труды уйдут как вода в песок.

Бренчит сбруя, мерно бегут лошади, возок, поскрипывая, раскачивается из стороны в сторону. Вроде монотонного маятника — туда-сюда, вправо-влево. Болтанка почти как в открытом море, но переносится не в пример лучше.

Горит подпотолочный фонарь. Внутри блаженное тепло, хорошо и сухо. Но заняться все равно нечем. Разве что воспоминаниями…

Прошло несколько лет с того знаменательного события, когда меня прямиком из двадцать первого века забросило в 1735 год, в тело молодого курляндского дворянина Дитриха фон Гофена. Пусть и случилось это не по моей воле, но, что ни делается, все к лучшему. Даже если это «лучшее» началось весьма экстравагантно: новообретенный кузен Карл фон Браун втравил меня в драку с наемными убийцами. Мы тогда славно помахали шпагами, хотя врагов было больше. Прав великий полководец, говоривший, что «бьют не числом, а умением», благо последнего у меня было не занимать — пригодились занятия в секции спортивного фехтования.

Далее события разворачивались по нарастающей: солдатская команда арестовала нас с Карлом, застав на «месте преступления». Никто не заморачивался пустяками вроде выяснения обстоятельств, да мы и не отпирались, понимая, что никого наши оправдания не интересуют.

Так я угодил в казематы Петропавловской крепости, где по милости продажного чиновника Тайной канцелярии Фалалеева провел немало «приятных» минут на дыбе. Для тех, кто не знает, поясню, что дыба — пыточное устройство, при помощи которого на Руси традиционно развязывали любые языки (и это отнюдь не спиртное). Приятных ощущений сия процедура не добавила. Спасибо железному здоровью нового тела — отделался я сравнительно легко, но повторять этот опыт не собираюсь.

Однако нет худа без добра. В Тайной канцелярии состоялось мое знакомство с генерал-аншефом Андреем Ивановичем Ушаковым, человеком, которого я безмерно уважаю и поныне. В будущем его часто пытались представить эдаким палачом-садистом, однако я лишний раз убедился в том, что историкам оболгать человека — раз плюнуть.

Чего греха таить, гуманистом и либералом Андрея Ивановича не назовешь. Зато враги России трепетали уже при упоминании только его имени.

Ушаков первоначально планировал сделать из меня банального сексота, засланного в один из трех существовавших на тот момент пехотных полков лейб-гвардии. Не знаю, каким чудом мне удалось его переубедить. Оглядываясь назад, прихожу к выводу, что ходил я тогда по столь узкой грани, что в дрожь бросает. Ума не хватает понять, почему генерал-аншеф не прихлопнул меня, как не в меру оборзевшего кутенка. Скорее всего, интуиция (а у человека его должности и опыта интуиция должна быть такой, что закачаешься) подсказала ему, что я не такой, как все, что есть во мне нечто особенное, отличающее от других. И это нечто может послужить ему в будущем.

Еще в первый день пребывания в каземате я встретился с корректором реальности, или, как он предпочитал себя называть, Кириллом Романовичем. Он-то и поведал мне причины моего переноса на четверть тысячелетия назад. Хотите верьте, хотите нет, но оказывается, что наша история является экспериментальным полигоном для иных цивилизаций, на котором они отрабатывают наиболее благоприятные пути собственного развития. По большому гамбургскому счету, за подобные непотребства назвать их можно разве что козлами или уродами, но спустя энное количество лет у некоторых корректоров проснулось подобие совести и они решили восстановить справедливость. Таким вот макаром я и стал частью их стратегического плана. От меня требовалось не допустить елизаветинского переворота и сделать так, чтобы судьба младенца-императора Иоанна Антоновича стала не столь трагической, как в привычной реальности.

Всего-то делов, скажете вы. И верно — пара пустяков для человека, карьера которого началась с цугундера.

С самого начала все пошло вкривь и вкось. Я угодил в восемнадцатый век абсолютно неподготовленным и с первых минут пребывания нахватал неприятностей по самые гланды, а помочь мне Кирилл Романович уже не мог. Предложил выкарабкиваться собственными усилиями, чем я, собственно, и занялся, причем довольно успешно.

Настоящий Дитрих фон Гофен по примеру своих земляков намеревался вступить в русскую гвардию. Это никоим образом не шло вразрез и с моими планами. Служить я был рад.

Мы с Карлом, благодаря протекции подполковника Густава Бирона (да-да, брата того самого фаворита императрицы Анны Иоанновны), поступили в лейб-гвардии Измайловский полк. Служба оказалась ни медом, ни сахаром. Караулы, дежурства, учения. Но я втянулся, благо остался опыт еще той армии, из будущего. Начал рядовым гренадером, постепенно пошел в рост.

Заодно приохотился и к литературному труду. Начал писать роман с продолжением, который охотно публиковала небольшая питерская частная газета. Мои эльфы и гномы пришлись по душе читателям, не избалованным фантастикой и фэнтези. Хорошо, хоть Церковь и Синод не увидели в потугах начинающего литератора ничего крамольного, иначе не миновать мне костра Джордано Бруно. Но как-то обошлось.

Совершенно случайно мне удалось напасть на след распространителей фальшивых медных пятаков, и судьба вновь свела меня с Ушаковым. От него я получил важное задание: вместе с группой верных людей найти и уничтожить гнездо фальшивомонетчиков, располагавшееся в землях Польского королевства.

Попотеть нам пришлось изрядно. Мы едва не увязли в мастерски сплетенной паутине заговора, целью которого было втянуть Россию в войну со Швецией, Польшей и… кто знает, может, и с недружественной Францией тоже. Но победа бывает не только на стороне больших батальонов. Наша пятерка смогла не только выполнить задание, стерев с лица земли фальшивомонетчиков и их подручных, нет, мы расстроили вражеские козни, вывели на чистую воду предателя — князя Чарторыжского, и окружным путем вернулись в Россию, где получили заслуженную награду. Вдобавок я обзавелся невестой, которую полюбил всем сердцем. А моего кузена Карла судьба свела с загадочной Марьей-разбойницей. Похоже, эта девушка могла мне помочь найти Балагура — таинственного человека, подобно мне перенесенного в прошлое и игравшего на другой стороне. О его существовании я узнал из очередной встречи с Кириллом Романовичем.

Меня не удовлетворяла роль простого наблюдателя. Если мне выпал шанс изменить мою страну к лучшему — почему бы им не воспользоваться? Некоторые из моих идей упали на благодатную почву. Я оказался в числе тех, кто стал проводить военную реформу. Вместе с фельдмаршалами Минихом и Ласси мы не только переодели и перевооружили нашу армию, но и спланировали новую кампанию против крымских татар и их «патронов» — турок.

Неподалеку от города, названного нами Мелитополем, состоялось решающее сражение. Русские войска, в состав которых входил сводный гвардейский батальон, одержали убедительную победу над татарской конницей и десантом янычар. Правда, мне в той битве досталась пуля в спину, и у меня были все основания подозревать, что стрелял в меня не кто иной, как тот самый внутренний (и потому вдвойне опасный) враг — Балагур.

Гвардейцы ушли в Санкт-Петербург, а я остался в казачьей станице залечивать рану. Если бы не кузен Карл, примчавшийся сюда, чтобы вновь вызвать меня в столицу, может, я бы и дальше продолжал киснуть тут от тоски.

Сейчас мы с ним сидим в трясущемся возке и предаемся размышлениям.

От окончательного безделья я принялся вспоминать наш с Карлом разговор. Один из первых, который состоялся сразу, как выехали из казачьей станицы.

— Давай хвастайся: за что получил повышение?

— За башкир. Вздумали бунтовать, вот меня, сразу как от болезни оправился, и послали с солдатской командой на замирение.

Понятно. Сомневаюсь, что кузен испытал большое удовольствие от участия в карательных операциях, но вроде с башкирами на этот раз обошлись достаточно мягко. Бунт подавили, как же без этого, и кровь пролилась, однако не в столь больших количествах, как в прежние годы. Стоит заметить: пострадали не только бунтари. Полетели под откос карьеры и, что немаловажно, головы тех, кто, собственно, и был главной причиной беспорядков — российских чиновников-хапуг.

Невольно ловлю себя на мысли: можно смело брать за жабры любого отечественного «начальника» и сразу ставить к стенке. Что в двадцать первом веке, что в восемнадцатом. И не ошибешься. Тут, как с любым опальным олигархом: максимально проявленной несправедливостью будет не та припаянная статья.

Перехожу к главному:

— Разыскал нашу разбойницу?

Это было мое «партийное» задание Карлу перед отправкой в поход. На результаты поисков Маши возлагались большие надежды. С помощью этой «Дианы-охотницы» я рассчитывал выйти на заклятого врага из несветлого будущего. Теперь у меня появились к нему и личные счеты. Сволочь пальнула мне в спину во время битвы с крымскими татарами и подоспевшими им на помощь янычарами.

Выжил я чудом. Наверное, кто-то за меня помолился и поставил пудовую свечку Николаю-угоднику.

Судя по всему, Маша, которая не наша, знала второго попаданца. Понятно, что он должен обретаться в окружении Елисавет Петровны, но ведь не постельный же это ее штатный утешитель — малороссийский самородок Разумовский! У того разве что голос как пароходный гудок, силушка былинного багатура да потенция Гришки Распутина, но вот с мозгами не полный порядок. Глуповат. Пока трезвый — мухи не обидит, а как напьется — туши свет. Говорят, даже на Елизавету руку поднимал.

В порядке бредовой версии можно предположить, что это некий вариант маскировки. Чтоб никто не догадался и на дурака не подумал.

Нет, не похоже. Розума этого никто всерьез не воспринимает и за ним не пойдет. Не та фигура. Не имеет должного авторитета. Да и не было его тогда на поле боя. Фаворит цесаревны в Санкт-Петербурге кроватку для Лизаветы-душечки теплом телесным согревал, пока мы с ногайцами рубились. Не он стрелял в меня, однозначно не он.

Тогда кто?

— Не свезло.

— А?! Что?!

До меня не сразу дошло: не дождавшись ответа, я погрузился в столь глубокие размышления, что забыл про все на свете.

— Не свезло найти девку-то. А жаль! Такая препикантная особа.

Карл аж замлел от удовольствия. Девка и впрямь была хороша, но я его о другом спрашивал, не менее важном, чем выдающиеся внешние данные красотки:

— Поясни: не нашел или не искал?

Кузен повинился. Выразилось это в слегка пунцовых щеках. Все же мой двоюродный братец во многих отношениях остался мальчишкой.

— Не искал, кузен. Ты уж прости. Меня сразу в оборот взяли, стоило только доктору заявить, что я пребываю в полной готовности. Тут же на башкир и отправили.

— Вот так номер! А подполковник Густав Бирон? Была же договоренность, — растерянно заморгал я.

— А он сам при болезни был. Вместо него полком премьер-майор Шипов командовал, вот он меня и заслал к башкирам. Когда вернулся, сразу же к Ушакову вызвали. Тот и говорит: скачи во весь дух за братцем твоим, фон Гофеном. Нужен он зело.

Раз нужен, значит, и впрямь в столице жареным запахло. По пустякам могущественный глава Тайной канцелярии Карла за мной гнать бы не стал.

— А что у вас в Петербурге за страсти-мордасти такие творятся?

— Да Балагур, скотина, как с цепи сорвался. Сколько народу пострелял исподтишка! Никого не жалеет.

Когда Карл перечислил основных жертв, я едва не присвистнул. Балагур нехило проредил ряды нашей аристократии. Пусть это были птицы не самого высокого полета, однако и не второстепенные фигуры точно.

Вопрос: зачем столько убийств? Разве могли эти несчастные помешать его планам? В случае елизаветинского мятежа большинство и пальцем о палец бы не ударило, чтобы воспрепятствовать (что, собственно, и случилось в реальной истории. Приняли как должное).

И крыша у моего врага вряд ли поехала на любой из почв. Нет, он эти «звезды зажигает», потому что ему так нужно.

В Петербург! Скорее!

Пока я, больной, валялся да страдал — ах, какой я забытый! Какой заброшенный! — этот моральный урод времени зря не терял. Что-то он замыслил, какую-то комбинацию, а я ему нехилую фору дал. Шутка ли — столько меня в Питере не было! Да за эти месяцы уже пять раз Елизавету можно было бы на престол посадить и свергнуть, устроив неслабую кадровую ротацию.

Вот тебе и фон Гофен, надежда России! Пинка мне надо было дать, чтобы я из Украины аж до Северной Пальмиры летел! Глядишь, столько народу в живых бы осталось.

Увы, способ транспортировки остался прежним. Разве что, благодаря особым бумагам, лошадей свежих на станциях давали сразу, как только мы изъявляли сие желание. Ну и показывали документы, производя среди станционных смотрителей немалый фурор. Наверное, подобный и Киркорову с Пугачевой не снился.

А все равно грустно! Что хочешь делай — гложет тоска-кручина, и все тут. Даже водка не помогает.

Ничего, вот приеду в город кучи революций и прочего бардака, Андрей Иванович Ушаков такого мне пропишет — враз от меланхолии на долгие лета избавлюсь. И от угрызений совести тоже.

Аврал на работе — лучшее средство для измученного терзаниями духа бывшего представителя офисного планктона новой России, а ныне офицера и популярного бумагомарателя.

Кстати, о последнем. Ничто меня так не удивило, как внезапно обнаруженное продолжение моей фэнтезятины в двухмесячной давности номере «Петербурга астрального», найденного на одной из станций.

Прихватил я газетку, чтобы прочесть на досуге, и едва не потерял от изумления челюсть.

Вроде все ничего: написано бойко и интересно, приключений по маковку, и главное — герои мои, такими, как я их задумывал, но есть одно важное замечание. Я ЭТОГО не писал.

Кто-то, воспользовавшись моим авторским псевдонимом «Игорь Гусаров», сочинял с пулеметной скоростью роман о моих эльфах и гномах. Первая реакция была как в кино: не понял! Потом: что за… трах-тибидох?!

Спустя время я решил поговорить по душам с редактором и единственным возможным кандидатом на роль литературного негра. Подозрения возникли сразу. Не иначе как преступная сущность Ваньки Каина закинула его в пучину этой литавантюры. Других претендентов не было. Сдается, обошелся «ученичок» и без учителя. Сам справился.

Хотя забавно, забавно. Интересно, в какой плепорции гонорар делить будем и как? Не буду же я хай на весь Питер поднимать. Такие вещи кулуарно решаются. Но это потом. Есть дела и поважней.

Рассказывать о дороге еще скучней, чем ехать. Разбойники благоразумно не преграждали нашему скромному возку дорогу, ибо что возьмешь с двух вояк, обвешанных оружием, как герои боевиков пулеметными лентами? Да ничего, кроме лишних отверстий, которые мы бы не преминули наделать в любом желающем.

Абсолютно неторжественный въезд в столицу состоялся поздно вечером. Измотанные и оголодавшие, мы сразу попали под крыло Акулины и Евстигнея Карповых, моих безумно уютных домашних слуг.

— Слава тебе господи, Дмитрий Иванович пожаловали. Здоровый и невредимый, — хлопотали они вокруг меня.

— Давеча сон снился, что барин наш скоро пожалует. Вещий был сон, в руку.

— Ой-ой-ой! Отощал соколик наш, совсем с лица спал. Ну дык мы энто мигом поправим.

— Намаялись, поди, с пути-дороги, устали, родимые.

Я виновато оправдывался:

— Да что вы, Евстигней, Акулина, со мной все в порядке. Устал немного, но ничего смертельного.

— Охохонюшки! Не говорите, Дмитрий Иванович. Мои глаза не обманешь.

Понятия не имею, каким чувством они догадались, что барин прибудет именно сегодня и именно сейчас, но нас уже ждала натопленная банька. Нахлеставшись вдосталь душистыми распаренными вениками, мы оказались за накрытым столом, у которого от выставленных яств только что ножки не подламывались. Тут я окончательно понял, что этикет — не русское и не немецкое слово.

Ели в три горла, забыв о том, с какой стороны должна находиться вилка, с какой ножик и для какой цели служат многочисленные фужеры, бокалы и тарелки.

Ганнуся, скрашивавшая мои одинокие дни и ночи после ранения, готовила так, что пальчики оближешь, но я уже успел устать от наваристых борщей, сала и вареников в сметане. Душа просила жареной картошечки, и она, выращенная моим крепостным «олигархом» Фомой Ивановичем Куроедовым и регулярно поставляемая к столу барина, была такой, что мы с Карлом едва язык не проглотили. Еще немного, и я лопнул бы.

Потом был сон. После трясучей повозки и заселенных клопами комнат для ночлега на казенных станциях пуховая перина воистину казалась райским облаком. Воздушным и мягким, словно зефир. Давно так не высыпался.

Утром предстоял визит к Ушакову. Он никуда не уезжал из столицы, и я рассчитывал застать его на месте постоянной работы, то есть в особняке Тайной канцелярии.

Учреждение это не из тех, в которые идешь с большой радостью. Ноги отнюдь не желали нести меня аки по воздуху.

Поскольку майорский мундир еще не был пошит, заботливая Акулина заставила меня переодеться в партикулярное платье. Где-то отыскала шикарную шубу наподобие тех, в которых плясали «нанайцы» в начале эстрадной карьеры, и нахлобучила на голову не просто меховую шапку-ушанку, а какой-то необъятный соболиный малахай размером с тележное колесо.

В таком неописуемом виде я и был выставлен на двор.

Об экипаже еще стоило позаботиться. Будучи неприхотливым человеком, я в армейской жизни преспокойно обходился без карет и повозок, привыкнув к седлу. Моя Ласточка ждала меня в конюшне, уже заседланная Евстигнеем.

Но я дал ему отмашку:

— На своих двоих доберусь.

— Как же так, барин?

— Да так. Пешком прогуляюсь. Разомнусь чуток.

— Дело ваше, барин, — согласился Евстигней.

На днях было потепление, и снег превратился в липкую грязную кашу, зато ночью ударил мороз градусов так в тридцать (по личным ощущениям). В результате улицы превратились в каток. Приходилось передвигаться со скоростью беременной улитки, чтобы не грохнуться и не сломать руку или ногу.

Карлу повезло больше. Он мог преспокойно манкировать служебными обязанностями еще пару дней и потому бессовестно дрых в своей комнате. Кажется, один. Православные пуритане до мозга костей, Карповы не давали никакой поблажки даже «младшему барину».

Балагура и его приспешников я не боялся. Никто в городе не знает о том, что я вернулся. Даже моя суженая. Настя не раз справлялась обо мне у Акулины, но к невесте я хотел заявиться при полном параде.

Разумеется, не обошлось без сюрпризов. Я прошагал приличное расстояние, умудрившись упасть не больше пяти-шести раз. Ничего не сломал и не разбил, но синяками и шишками обзавелся. Не будь на мне меховой одежды, смягчавшей удары, потери для здоровья могли оказаться гораздо существенней. Я мысленно поблагодарил Акулину за предусмотрительность и заботу.

На пустыре со мной поравнялась темная карета на полозках без герба. Она сразу выпала из поля моего зрения, потому что мне было на нее наплевать. Подумаешь, катят люди по своим делам. Ну и пусть катят дальше. Ничего против не имею.

Но вот люди в карете имели что-то против меня.

Дверца распахнулась. Сразу несколько пар рук вцепились в ворот моей шубы, резко дернули, затаскивая внутрь.

Подобная наглость сбила меня с толку. Я и сопротивляться-то по-настоящему начал, когда было уже поздно. Секунда, и меня зажали как в тисках два мордоворота с простыми, как три копейки, холуйскими физиономиями.

— Он?

— Он!

Бац!

Интересно, почему во Вселенной так много тьмы и почти нет звезд?

Глава 2

Могутный широкоскулый мужик с густой бородой клинышком, толстым носом, суровыми колючими глазами и обширной плешью сидел подбоченясь, накинув на плечи парчовую шубу, и пытался пробуравить меня взором.

Видимо, считал себя не в меру крутым, но не на того напал. Поджилки у меня от страха не тряслись. Скорее наоборот: я только начинал заводиться.

Выглядело происходящее дурацким фарсом. То, что плешивый не имеет никакого отношения к Балагуру, стало ясно с первого взгляда. Тут было что-то другое. Причины еще предстояло выяснить.

Либо ошибка, либо кто-то давно точил на меня зуб.

Я прикинул, на чей хвост успел наступить за время работы в Военной комиссии. Пострадавших, разумеется, хватало, причем заслуженно. Метлой поганой повымело многих, но вряд ли они связывали крутые перемены в собственной жизни с неким бароном фон Гофеном. По сравнению с величинами, утверждавшими и подписывавшими реляции, я был микробом.

А плешивого вообще видел первый раз, его физиономия ни о чем мне не говорила.

Лучи яркого морозного солнца били сквозь высоко поднятые окна. В комнате было натоплено до одурения. Печи, наверное, раскалились.

Мужик усердно потел, но шубу не сбрасывал, хотя по насупленному лицу его то тут, то там пробегали тонкие маслянистые потеки, а под ногами уже образовалось мокрое пятно.

Одуряюще пахло травой и благовониями, будто, прежде чем меня сюда притащили, по дому прошелся священник с кадилом. Из красного угла глядели отстраненные лики святых.

— Шапку с него снимите. Да кланяется пусть боярину, — велел из-за спины кто-то невидимый.

Один из холуев сбил с моей головы шапку. Я рванулся, попытался достать его ногой, но сразу трое навалились сзади и оттащили прочь.

— Ишь ты какой! Ерепенится, немчура окаянная! — восхитился невидимый. — Кланяться его заставьте. Хучь лоб ему расшибите.

— Пошли вы! — на чистом русском ответил я. — Перебьетесь!

Сильные руки надавили на шею, заставляя склониться, но я напряг все мышцы, и, как ни пыхтели схватившие меня мордовороты, ничего у них не выходило, пока самый сметливый не догадался применить подсечку. Ноги невольно подогнулись, но даже тогда я не прекратил сопротивляться. Кем бы ни был этот «боярин», унижаться перед ним я не стану.

— Оставьте его, — приказал мужик в шубе, порядком утомленный безрезультатной возней.

Холуи моментально отхлынули. Я сумел выпрямиться во весь рост, поднял с отскобленного до идеальной чистоты дощатого пола шапку, отряхнул и водрузил на природой предназначенное место.

Во мне заговорила злость.

— По какому праву меня схватили? Вам что, жить надоело?

Плешивый и невидимый с издевкой засмеялись. Дождавшись, когда они перестанут трясти животами, я повторил:

— Еще раз спрашиваю: по какому праву вы меня схватили и привезли сюда?

— Как ты смеешь с болярином Тишковым так разговаривать, немец поганый?! — вынырнул сзади невидимка, оказавшийся узкоглазым (не иначе с татарской кровью) кривоногим толстяком с необъятным пивным чревом.

Я окончательно обозлился:

— А тебе какое дело, дядя? Чего пузо на меня выпятил, болван? Стоишь, как баба на сносях.

Толстяк чуть не поперхнулся, зато боярину мой наезд неожиданно понравился. Он захохотал, но уже безо всякой издевки. То был смех нормального веселого человека.

Тут я сообразил, что фамилия боярина мне знакома. Уж не Настин ли это сродственник?

Так уж получилось, что ничего толком о ее семье мне узнать не удалось, некогда было этим заниматься: то многочасовые совещания Военной комиссии, то поход в степь. Про то, как валялся без памяти после ранения, вообще молчу. Знаю лишь, что сиротой казанской моя драгоценная точно не была. И приданое за ней маячило немаленькое. Анна Иоанновна, когда занималась обустройством моей с Настей личной жизни, недвусмысленно об этом говорила.

А что из этого следует? Да то, что устроили мне такие вот своеобразные смотрины родители невесты.

Долго же они моего возвращения дожидались! Ладно, «папаня», понятия не имею, чего ты от меня добиваешься, но я с тобой потолкую как положено.

Но без свидетелей. Нечего чужим в семейные разговоры вмешиваться.

Взгляд в сторону. Так, вот этот мордоворот вырубил меня в повозке. С него и начнем.

— Эй, чучело, ну-ка поближе подойди.

— Ась?

Хрясь! На силушку я не поскупился, в нокаут отправил с одного удара. Так, кто тут проходит как номер второй? Дуй сюда, голубчик.

Драка на кулачках — известная русская забава, однако британские джентльмены не зря разрабатывали свои хуки и апперкоты. Сила силой, но, как говорят педагоги, знания, умения и навыки сбрасывать со счетов нельзя.

Занятия боксом вновь сослужили добрую службу. Я обманным ударом подловил противника, он раскрылся и тут же получил незабываемые ощущения от пробитого брюшного пресса или что там у этого товарища было вместо него.

Как выяснилось насчет третьего верзилы — техникой «стальной мошонки» он владел слабо, за что и поплатился.

Следующим был толстяк. Связываться с таким — все равно что руки марать. Бить его было противно и жалко. Он помог мне избавиться от затруднения, ломанувшись в закрытые двери с криком: «Убивают!» Башкой об косяк треснулся основательно, и, если бы не выпяченное пузо, искр из глаз у него посыпалось бы в несколько раз больше.

Сегодня я мог гордиться собой с полным основанием. Драка длилась секунд тридцать. За это время мне удалось вырубить троих, четвертый лишил себя сознания сам. Неплохой результат.

Мой родственник не успел слезть со своего стула, больше походившего на трон. Все же не зря говорят, что, если не открутить каждому боярину башку, он непременно будет метить в цари. А что? Пример перед глазами: у нас в восьмидесятых не придавили вовремя местных хомячков-бояр, вот они и разорвали страну на кусочки. Займись Горби «селекцией» местной элиты, начиная с приснопамятного первого президента невеликой и немогучей, как оно замечательно бы сложилось в исторической перспективе. Но не по Сеньке была та генсековская шапка.

Я подошел к боярину, протянул руку:

— Так понимаю, вы мой будущий тесть. Будем знакомы — лейб-гвардии майор Дитрих фон Гофен.

— Князь Александр сын Алексеев Тишков, — представился он. — Настя Тишкова, фрейлина императорская, мне дочкой приходится.

— А этот брюхатый… не сынок, чай? — полюбопытствовал я.

Вот был бы конфуз.

Обошлось.

— Управляющий это мой, Ерошка.

— Понятно. Жаль, что у нас так первое знакомство случилось, — вздохнул я. — По-другому мне это представлялось, совсем по-другому. Ежели думаете обо мне что плохое, забудьте. За вашим богатством я не гонюсь. Все, что мне нужно, трудом своим праведным заработаю. Могу в том и расписку дать. А дочку мне вашу сама императрица сосватала. Нет, вы, конечно, можете супротив ее воли пойти, но я не советую. Согласны, что не стоит?

Боярин кивнул. Ему явно не хотелось перечить монаршей воле.

Я продолжил:

— С удовольствием продолжил бы нашу беседу, но, увы, спешу. Дела. Андрей Иванович Ушаков в Тайной канцелярии совсем меня заждался. Не будете возражать, если я сейчас вас покину?

— Н-н-не буду, — произнес боярин.

После того как в комнате прозвучало имя Ушакова, тесть отчетливо застучал зубами. Здоровая реакция, я бы сказал.

— Мы с вами еще обязательно увидимся, — пообещал я.

По-моему, мы расстались с будущим «папой» почти друзьями. Он даже любезно выделил для меня сани с кучером.

По дороге я предался размышлениям насчет родственников. Кое-какие соображения успели возникнуть.

Я не беру во внимание явную борзоту, проявленную Тишковым и его людьми. Это как раз нормально и понятно. Кто для него свалившийся из Курляндии (название-то какое смешное, ей-богу!) мелкий дворянчик? Да никто! «Немец — перец, колбаса, кислая капуста», нищий охотник за приданым. Прищучить такого, напугать до полусмерти — богоугодное дело. Глядишь, побоится женихаться и от свадьбы откажется. А там и партия куда выгоднее сыщется. Слева Голицыны, справа Нарышкины какие-нибудь.

Только отстал от жизни мой тестюшка. Не хватило ему мудрости вникнуть в детали и осознать, что ситуация не так проста, как могла бы показаться с первого взгляда.

Я теперь не просто немец, я — человек государственный. Да, не богат, не родовит, но за моей спиной самая страшная и могучая сила в стране — государственная машина, винтики которой трогать опасно и глупо.

Она нынче не обращает внимания на то, чей предок каким полком командовал на Куликовом поле. У нее иные приоритеты. Не заслуги прошлые, а дела нынешние ей интересны. А паршивый гвардейский сержантишка вполне может определить знатную фамилию на постоянное место жительство в Ханты-Мансийский край.

Следующий нюанс. Слово «боярин» уже практически исчезло из отечественного лексикона, ибо при Петре свет Алексеевиче их «душили-душили» и в итоге загнобили основательно. Нынче этот термин встречается разве что в иностранных газетах, когда тамошним редакторам жутко хочется подколоть нас за нашу «азиатчину», вот и выводят заграничные борзописцы, ухмыляясь, «руссиш бояре». Бывает, что справедливо.

А я даже забыл, когда в последний раз слышал это слово. Не в ходу оно, не в почете.

Однако челядь моего драгоценного «тестюшки» упорно называла Александра Алексеевича боярином, и не сказать, что это его ужасно огорчало. Принимал как должное. На полном серьезе думал, что я перед ним шапку ломать буду.

Вывод из этого проистекает элементарный. Кажется, моя родня принадлежала к партии противников реформ Петра Первого. Потому-то Тишковых в Петербурге не видно и не слышно.

Не столько в явной опале они находятся, сколько во внутренней эмиграции. Прячутся по медвежьим углам, на свет не показываются. Разумное поведение, выработанное годами практики. Так спокойней и безопасней.

«Ай-яй-яй! — скажет кто-то. — А как же преемственность, исторические традиции, святая Русь? Такие славные семейства, столько для страны сделали!»

Ну-ну. Посмотришь на каждого по отдельности — вроде герой, орел! А когда они все вместе? Пушной зверек это называется, никак иначе.

Как только Русь устояла? Почему ее шведам иль ляхам не продали, как в мои времена торгуют богатствами наших недр?

Ответ простой — потому что были люди, которые глядели дальше своей вотчины и думали не только о своих карманах.

Остались ли они в двадцать первом веке? Хочу верить, однако не получается.

Забудем на секунду о традициях. Безусловно, они нужны, но в каком объеме? Сомневаюсь, что в полном, а кое-что так и вовсе стоило бы оставить за бортом.

Боярщина — главный враг самодержавия и простого люда. Не зря Анна Иоанновна рвала кондиции под шумные аплодисменты собравшихся, ибо им тогда было предельно ясно: «семибоярщина» (чтобы и вам было понятно, приведу более близкий и понятный аналог из лихих девяностых — «семибанкирщина») до добра не доведет.

Наша Русь стояла и стоит вопреки тем, кто греб и гребет под себя и пытается растащить ее на лоскутки. И выжигать эту сволочь нужно каленым железом.

Мне удалось перековать Антона Ульриха, пришел черед заняться новой родней.

Но сначала Ушаков и дела Тайной канцелярии.

Глава 3

Начал падать снег, свидетельствуя о скорой перемене в погоде. Оно и к лучшему. После теплого крымского климата мерзнуть совершенно не хотелось.

В Петербурге за время моего отсутствия случилось немало перемен. Главные касались воинского обустройства.

Специально для гвардейцев были выстроены слободы — предтечи будущих казарм. Анна Иоанновна приняла решение избавить горожан от тяжкого бремени постоя.

Все новые и новые батальоны переезжали в специально отведенные для каждой из частей военные городки. Теперь поднять полк по тревоге не представляло особой проблемы. Разве что офицеры вроде меня обретались на съемных квартирах или покупали дома.

Строились собственными силами. Пока Сводный гвардейский батальон находился в походе, оставшиеся в Петербурге гвардейцы засучили рукава и принялись за работу. Под визг пил и стук топора возводились солдатские светлицы, рассчитанные на четверых нижних чинов. Тут же вокруг них возникал забор, за которым начинал похрюкивать и мычать скот. Появлялись амбарчики, сараи, курятники. Разбивались огороды.

Выдвинутый фельдмаршалом Минихом проект огромных каменных казарм на полсотни человек отклонили из-за дороговизны. В ход шло дерево — самый дешевый и доступный материал.

Гвардейские слободки пока больше походили на деревни.

Убедиться в этом своими глазами мне еще не удалось, но, благодаря рассказам Карла, я уже имел некоторое представление, с чем придется столкнуться в ближайшем будущем.

Тайная канцелярия по-прежнему находилась на территории Петропавловской крепости. Туда и лежал мой путь. Мы подъехали к крепостным воротам. Я с сожалением скинул теплую хозяйскую шубу с коленей, которая грела меня всю поездку, и спрыгнул на утоптанный снег.

— Барин, мне тутова ждать? — с дрожью в голосе спросил кучер.

Он опасливо поглядывал на солдат в караульных тулупах. Служивые откровенно потешались над его трусливым видом и отпускали шуточки в адрес деревенского бирюка. Тот пугался еще больше и вжимал голову в плечи с такой силой, что могло показаться, будто у него вовсе нет шеи.

— Домой езжай, — разрешил я, пожалев мужика.

Он умчался, нахлестывая лошадь так, будто за ним гнались.

Часовые пропустили меня беспрепятственно.

В крепости царил образцовый порядок: дорожки расчищены, аккуратно посыпаны песочком. Над жилыми строениями курился печной дымок. Дрова аккуратно складированы под навесом.

Под крики сержанта маршировала караульная команда. Трое солдат лихо орудовали деревянными лопатами, раскидывая свежевыпавший снег.

Возле арестантских казематов пестрой кучкой столпились родственники узников, преимущественно женщины в овчинных тулупах, потертых кафтанах, шубах, укутанные с ног до головы в теплые платки, с котомками или узелками в руках. Судя по пестроте нарядов, общее несчастье объединило разные сословия. Были тут и дворянки, и люди «подлого происхождения».

Я прошел мимо саней. В них на подстеленной медвежьей шкуре сидел немолодой мужчина с угрюмым лицом. Его охраняли два фузилера, которые изредка покрикивали на тех, кто случайно приблизился к арестованному.

— Проходи, проходи, барин, — не очень вежливо произнес один из солдат.

Мужчина был мне не знаком, поэтому я, не останавливаясь, зашел в двухэтажный дом, в котором корпели в своих конторках канцеляристы. Дежурный вызвался провести меня к Ушакову.

Наша встреча походила на начало гоголевского «Тараса Бульбы». Помните незабвенное «А поворотись-ка, сынку»?

— А ну, дай на тебя посмотрю. — Генерал-аншеф Ушаков схватил меня за плечи и заставил покрутиться на месте. — У, еще больше вымахал, каланча курляндская. Скоро головой облака задевать начнешь, если ее раньше не отрубят.

— За что рубить-то, Андрей Иванович? — усмехнулся я.

— Думаешь, не найдется? — хитро прищурил правый глаз Ушаков.

— Да как прикажете.

Генералу ответ понравился, он заулыбался пуще прежнего. Чувствовалось, что Ушаков по-настоящему рад моему возвращению.

— Поправился?

— Так точно. Здоров как бык.

— Молодчага, барон. Как есть молодчага. Здоровье твое нам понадобится. Балагур энтот окаянный совсем людишек моих измотал. Помощь нужна.

— Вы же говорили, что без меня справятся.

Ушаков насупился:

— То я тебе раньше говорил. Сейчас все переменилось. Плохие дела, фон Гофен. Со свеями нелады. Чует сердце — война вскорости будет.

— Из-за чего война? Что мы со шведами не поделили?

— Французы их подзуживают, хотят на нас натравить, как псов на медведя. А Балагур в том им помогает. Про посла свейского слыхивал?

Последние новости до меня еще не дошли, поэтому я спросил:

— А что с ним не так, Андрей Иванович?

— Все не так. Живота лишили. По всем приметам — снова Балагур. Никакого ладу с ним нет. Пальнул из укромного местечка, и поминай как звали. А Ушакову опять голову ломать, как с иродом энтим управиться.

— Свидетели были?

— Откель? Токмо и слышали, как выстрел хлопнул. Хорониться Балагур умеет, этого у него не отнимешь. Ну ничего, попадется он мне — своими руками шею сверну. Всю душу из меня вытянул.

Генерал-аншеф опечалился. Видно было, что Балагуру удалось вогнать в ступор всю Тайную канцелярию.

— Я-то чем помочь могу, Андрей Иванович? Сыскарь из меня… Ну, никакой, в общем.

От истины я не отошел. Эркюлем Пуаро или Шерлоком Холмсом меня не назовешь. Ушаков должен это понимать. Надо быть профессионалом, чтобы разыскать убийцу, умеющего заметать следы, несмотря на всю свою наглость.

Весь мой опыт из будущего был бесполезен. Одно дело — читать детективы, другое — расследовать настоящее убийство. Однако обстоятельства складывались так, что я был лицом заинтересованным. То, что Балагуру не удалось в крымской степи, могло быть исправлено на скованных льдом берегах Невы. Я по-прежнему находился у него на мушке. Это стимулирует мозговую деятельность.

— Ловить Балагура я тебя не посылаю. Каюсь, была сначала сия задумка, но, здраво поразмыслив, пришел я к выводу, что не по зубам тебе это будет. Но, ежели мыслишки какие есть, поделись со стариком.

Мысли у меня были.

Всякое следствие начинается с рутины. Первым делом надо собрать максимум информации. Балагур уходил в Крымский поход и вернулся из него живым. Но кто он — офицер, унтер, рядовой? Служит в гвардии или в одном из расквартированных в Петербурге полков?

Стану исходить из наиболее вероятного предположения: Балагур состоит в старой гвардии, то бишь в Семеновском или Преображенском полку. И чин у него наверняка имеется.

Попаданца готовили на совесть, кандидатуру на вселение выбирали по возможности из тех, кому легче пробиться. Тогда он как минимум унтер. Анализировать становится проще.

Следующий этап: необходимо подготовить два списка и сравнить. В первом будут все прибывшие с войны унтер-офицеры, во втором — ближайшее военное окружение Елизаветы. Это значительно уменьшит количество подозреваемых, потому что в сводном гвардейском батальоне была всего треть личного состава из лейб-гвардии.

По закону подлости может оказаться, что все служивые дружки-приятели цесаревны участвовали вместе со мной в боевых действиях, но я рассчитывал, что мне повезет и кого-то удастся отсеять еще на этом этапе. Была и другая трудность — Балагур мог шифроваться и не показывать своих симпатий к Елизавете в открытую. В таком случае почти вся работа пойдет насмарку, но проделать ее все равно необходимо.

Все эти соображения я и выложил Ушакову. Подумав, он согласился.

— Людишек, что подле цесаревны крутятся, перепишут. Для того к Елизавете Петровне и приставлен безвестный караул, чтобы привечать, с кем она хороводится. И тех, кто с похода возвернулся, тоже в письменности представят. Как бы не окриветь, эндакие обои изучаючи.

— Надо постараться, Андрей Иванович, — вздохнул я, догадываясь, что фамилий в обоих списках будет немерено.

Цесаревна пользовалась в старой гвардии популярностью и частенько бывала в новопостроенных гвардейских слободах, не брезгуя именинами обычных сержантов. Кто-то видел в этом широту натуры и демократичность, я же подозревал подготовку к захвату власти. Подобных людей в мое время назвали популистами. Елизавета уверенно шла по этому пути. Не удивлюсь, если выяснится, что ее кто-то умело направляет.

Следовательно, вырисовывалась картина маслом «Подозреваются все». Но зерна от плевел, хочешь не хочешь, придется отделять, дабы не получить удар в спину.

— Вот-вот, оченно надо постараться, — закивал Ушаков.

— Когда будут готовы списки?

— Неделька уйдет на составление, никак не меньше. Может, и выйдет какая польза.

— Должна выйти. Хотя бы круг подозреваемых установим.

— Верно. Не все ж людишкам моим землю носом рыть. Пусть головушкой поразмышляют. Здравая мысль, фон Гофен, здравая. Но Балагур — это одна беда. Вторая — свеи. И беда эта неминучая. Война тебе ближе по рукомеслу, я так понимаю.

Я кивнул. Воевать мне действительно было больше по душе, чем ловить преступников. Заниматься нужно тем, что умеешь. Я умел убивать.

— Вот к ней и готовься. Ты, капралом гвардейским будучи, на лыжах нижних чинов своих бегать учил. Не забыл дело сие?

— Никак нет, не забыл.

— Вот и прекрасно. Понадобится нам отряд лыжный, чтобы свеев разведывать да спуску им не давать. Поручение опасное, но нужное для отечества и почетное. А чтобы ты, голубь сизокрылый, на части не разорвался, мной от матушки императрицы высочайшее согласие получено, дабы ты до поры до времени при мне обретался. Получишь под руку роту гвардейскую Измайловского полка, ее и готовь.

— Когда начнется война? — спросил я осторожно.

— Не удивлюсь, ежели завтра об этом объявят, — устало пояснил Ушаков.

Хлопнула дверь, сквозняком задуло свечи. В комнату ворвался взбудораженный мужчина.

— Андрей Иванович, Левицкий объявился. У девки распутной Чарыковой вторую ночь обретается.

Генерал-аншеф распрямился пружиной, просиял:

— Ну, фон Гофен, хочешь чуток поразмять косточки?

— Что делать надо, Андрей Иванович?

— Да злодея энтого Левицкого повязать и ко мне доставить. Много от него вреда для нас образовалось.

— Мне одному пойти?

— Ни в коем разе. Кто у нас сегодня в караул заступил? — обратился Ушаков к ворвавшемуся.

Тот наморщил лоб, вспоминая:

— Полурота Преображенская с капитаном Кругловым.

— Вот и славно. Круглов — офицер справный. Бери капитана да фузилеров Преображенских с десяток и с ними за Левицким отправляйся. Хоть живым, хоть мертвым, но сюда его привези.

— Будет сделано, — сказал я и щелкнул каблуками.

Глава 4

Уже во дворе я расспросил канцеляриста о Левицком:

— Поведай, что за вина на нем, почему Ушакову потребовался?

— Про майора Циклера слышали? — на ходу набивая трубку, поинтересовался канцелярист.

О пропавшем майоре Синклере и шумихе, поднятой зарубежными газетами вокруг его исчезновения, я слышал, что подтвердил коротким кивком.

— Вот Левицкий майора-то и анлевировал. Потом, заместо того чтобы тайно бумаги Миниху да Ушакову свезти, к послу свейскому заявился и во всем ему признался. Как на духу выложил. Дескать, совесть его замучила, не смог грех смертоубийства замолить и потому все фон Нолькену в подробностях обсказал, а в доказательство бумаги, им у Циклера отобранные, предъявил. После таких известий свеи переполох подняли, а уж когда самого посла кто-то изничтожил, совсем дурными стали. Никаких резонов не слушают.

— То есть Левицкий после этого удрал?

Чиновник кивнул:

— Мы попервой так и думали, что его свеи тихонечко из Питербурха вывезли. Искали-искали — ничего не нашли. А сегодня доверенный человечек шепнул, что видел Левицкого у девицы непотребной.

— Понятно.

Кем бы ни был этот Левицкий — просто дураком или предателем, его необходимо арестовать и самым тщательным образом допросить. Вред, который он нанес родине, огромен. Из-за него мы и в самом деле втягивались в ненужную войну.

Швеция всегда была опасным противником. Драться шведы умели. У Карла XII была лучшая армия в Европе. Победа в Северной войне досталась нам дорогой ценой.

Надо быть объективным: если бы не бешеная энергия Петра Великого и ряд счастливых обстоятельств (например, то, что Карл не стал добивать русских после нарвской «нелепы», а взялся за других врагов), я даже не берусь предполагать, чем бы все закончилось.

Учитывая близость шведской Финляндии к Петербургу, ситуация для нас складывалась не из приятных. Основные войска находились на южных рубежах. Путь сине-желтым мундирам могли преградить лишь слабые гарнизоны да расквартированные в столице и окрестностях гвардейские полки. Остальные просто не успеют подтянуться, если шведы ударят прямо сейчас.

К тому же могли выступить и поляки, тоже обиженные на русских. Не обязательно с подачи своего короля, который хоть и был обязан Анне Иоанновне короной, тем не менее всегда мог укусить руку дающего. Ляхи уже несколько лет вынашивали планы мести.

К примеру, тот самый князь Чарторыжский, который едва не подставил нас во время истории с наказанием фальшивомонетчиков. Он запросто мог выставить против России многотысячное войско. Если его поддержат остальные магнаты, мы бы вынужденно повели войну на три фронта.

И, уж конечно, не обошлось бы и без интриг Версаля. Французы и без того финансово помогали всем нашим врагам: подкидывали золотишко и туркам, и полякам, и шведам.

Дикая выходка Левицкого грозила обернуться такими неприятностями, что я лично задушил бы гада вот этими руками, которые сжимали сейчас рукоять шпаги.

Капитан Круглов был знаком мне еще по Крымскому походу, потому я мог сразу переходить к делу, без лишней траты времени на представление.

Отреагировал он, как и положено настоящему вояке, четко и собранно.

Минуты не прошло, как мы уже катили на трех санях, в которых разместились, кроме меня, капитана и канцеляриста, еще десять солдат из роты Круглова.

Жила распутная деваха Чарыкова на втором этаже кабака, расположенного неподалеку от портовой гавани. Ставни и двери заведения были прикрыты. Посторонних сюда не пускали. Основная публика — завсегдатаи: матросы торговых кораблей, грузчики, всякая ободранная шваль, от которой за версту несло уголовщиной.

Солдатские патрули и полицейские обходили это место стороной.

Мы предусмотрительно остановились в квартале от него.

Пожалуй, десяти гвардейцев может и не хватить, если публика из кабака вздумает вступиться за Левицкого. Надеяться на благоразумие пьяного отребья и моряков — больших любителей подраться — не имело смысла. В алкогольном угаре они были готовы на любые «подвиги».

— Что же ты сразу не сказал, в какой вертеп ехать придется? Я бы больше фузилеров с собой взял, — накинулся Круглов на канцеляриста.

— Дык это… Не сообразил поначалу, а потом поздно было, — повинился тот.

— У-у-у! Голова садовая, два уха, — разозлился капитан.

Я попросил его утихнуть.

Оставалось еще узнать, тут ли Левицкий, иначе мы вообще зря сюда прикатили.

Эта проблема разрешилась просто.

Канцеляриста уже ждали. Откуда-то из подворотни вынырнула темная согбенная фигура и, крадучись по-кошачьи, подошла к нему. Это была женщина лет пятидесяти на вид, хотя, как я выяснил позже, информаторша едва разменяла третий десяток.

Землистого цвета кожа, морщинистое лицо, нос с красными прожилками, развязность в поведении выдавали в ней пьянчужку и почти гарантированно — особу легкого поведения, хотя до какого же нетерпежа нужно дойти, чтобы польститься на такую «красотку».

Разбитная бабенка, шамкая беззубым ртом, сообщила, что Левицкий по-прежнему обитает у Чарыкиной и никуда не уходил.

— Вот те хрест, — побожилась она, не забыв перед этим окинуть нас липким оценивающим взором.

Я поежился. Прелести этой Афродиты убивали любое желание наповал.

— Пьяный? — логично предположил Круглов.

— Трезв аки стеклышко. Не пьет он, кажного шороху боится, — пояснила женщина.

Капитан вздохнул.

— Можно его выманить наружу? — без особой надежды в голосе поинтересовался канцелярист.

Бабенка хрипло засмеялась:

— Да его калачом никаким оттудова не выманишь. Все сидит, мается. Ждет чаво-то.

Мы переглянулись. Не исключено, что Левицкий ждал людей из шведского посольства, которые по всем шпионским правилам должны были обеспечить ему прикрытие.

— Другие выходы из кабака имеются? — спросил я.

— А как же ж? Да не один, — ответила женщина.

— Может, через второй выход и ворвемся? — предложил я.

— Ты, мил человек, думаешь, тебя туды пустют? — засмеялась она. — Закрыто все на засовы да запоры чижолые.

— Ты же там своя. Впусти нас через другую дверь.

— Мил человек, меня же на куски порвут, ножами по живому телу порежут, жилы вынут. Я хоть гулящая баба, но понимание имею. Хде и куда выйти можно — обскажу, а с остальным сами разбирайтесь. Мне моя душа-полушка дорога.

Бабенка протянула руку, недвусмысленно намекая на вознаграждение.

Канцелярист отсчитал ей пару медяков и отпустил после нескольких вопросов. Проститутка исчезла в провале подворотни.

— Какие будут предложения, господа? — спросил Круглов. — Вломимся все сразу или кто-то попробует скрутить негодяя единолично?

Оба варианта имели как достоинства, так и многочисленные изъяны. Подумав, мы решили задействовать солдат только на крайний случай. Если в кабаке начнется шум, Левицкий попытается удрать. Вдруг у него это получится? Ищи потом ветра в поле.

Канцелярист, знавший злодея в лицо, описал нам его внешность. Брать Левицкого я решил в одиночку. От чиновника из Тайной канцелярии в таком деле толку мало, и Круглову (хоть он и настаивал на обратном) пришлось остаться с солдатами. Кто-то должен был ими командовать, чтобы вмешаться в нужный момент, если ситуация выйдет из-под контроля.

На счету был каждый человек, однако Круглову пришлось направить одного гвардейца за подкреплением.

Поскольку я был одет в штатское, мне пришла в голову идея разыграть потенциального клиента заведения мадам Чарыкиной — поддатого горожанина, неразборчивого охотника за доступными женщинами. Достаточно распространенный типаж в любом столетии.

Для большей достоверности я хлебнул немного водки, отыскавшейся во фляге канцеляриста. Шубу и шапку, как ни обливалось кровью сердце, пришлось слегка изгваздать, чтобы вид у меня был подобающий.

Придав лицу слегка придурковатое выражение, я раскачивающейся походкой направился в кабак.

Фейс-контроль осуществляли двое мрачных детинушек с короткими дубинками за поясом. Не удивлюсь, если в свободное время эта парочка раздевала случайных прохожих в темных закоулках Петербурга. Похожие молодчики когда-то изрядно подпортили нам с Карлом вечер, когда мы вышли от ростовщика Пандульфи с деньгами, которые выручили, заложив мою шпагу. Драка была кровавой и жестокой. Спаслись мы чудом.

Хоть я и не походил на обычную публику кабака, вышибалы разрешили войти, догадываясь, что на обратном пути кошелек мой полностью опустеет. Взгляд у них при этом был оценивающий, так рыночные торговцы смотрят на явных лохов ушастых, обвести которых вокруг пальца — святое дело.

За грязной стойкой стоял хозяин заведения — цыганистый тип с лоснящимися жирными волосенками, оттопыренными ушами и маленькими поросячьими глазками, постреливавшими из одного конца кабака в другой. Ловко суетились служки с подносами.

Густой табачный дым клубами поднимался к закопченному потолку. Желтым светом горели несколько сальных плошек.

Я безрезультатно поискал свободный стол. Все были заняты, некоторые посетители расположились прямо на полу.

Признав во мне дворянина, расторопный служка решил проблему с обустройством нового гостя, подкатив для меня пустой бочонок и поставив его торчком. Откуда-то взялся и раскладной стол. Его протерли сальным полотенцем. Пришлось сделать заказ: вино и закуску. Прежде чем брать Левицкого, следовало освоиться в незнакомом месте.

В ближайшем углу возникла стихийная ссора. Кто-то чего-то не поделил и теперь, взявшись за грудки, выяснял отношения. Соседи не обращали на это ни малейшего внимания. Подобные эксцессы случались тут постоянно. Вспыхнувшая драка закончилась совместной попойкой. Обидчик и обиженный сидели теперь обнявшись и горланили песню.

Я неспешно попивал дрянное, разбавленное чуть ли не до состояния колодезной воды вино. Рядом, опрокидывая стакан за стаканом и закусывая исключительно краюшкой хлеба с солью, надирался ухарь в живописных лохмотьях. Остальные были ему под стать.

Покончив с «трапезой», я поманил к себе служку и завел с ним речь насчет женского общества. Сначала мне показали на дрыхнувшую возле печки бомжиху, от которой за версту несло махоркой и мочой. Видимо, для невзыскательных клиентов годилась и она. Я нахмурился и, показав зажатый между пальцами медный пятак, дал понять, что эта Афродита для моих телесных утех не подходит.

Обслуживавший меня парнишка сбегал наверх и вернулся с радостной вестью, что у «мамзель» Чарыкиной как раз имеется свободная девушка, причем «из немок, кожей белая, статью видная, на зад крепкая, политесам разным и благородному обхождению обученная».

— Ежели господину угодно, он может пройти. Его ждут-с.

Я заулыбался и потопал по скрипучей лестнице на второй этаж, отданный исключительно под вертеп. Обстановка там была немногим лучше. Определенный уют создавали вытоптанные дорожки и веселенькие обои на стенах, изображавшие не то Бахуса, не то Купидона, а может, и вовсе нечто третье, ибо в греко-римской мифологии я разбирался на единицу с минусом, хотя старые советские мультики про минотавров, аргонавтов и прочих язонов безумно любил. Но сюжеты в них, если верить моим школьным учителям, были весьма купированы по сравнению с оригиналами.

Вдоль стены находились двери в «кабинеты». В одном, как предполагалось, и разместился беглый Левицкий. Знать бы в каком.

Внезапно ближайшая дверь справа открылась наполовину. На пороге с подсвечником в руках появилась женщина весьма плотного телосложения, в длинной рваной ночнушке.

— Деньги покажи, — велела она гнусавым голосом, наводившим на мысли о нелеченном венерическом заболевании.

А может, ну его, этого Левицкого?! Его пребывание в таком клоповнике вкупе с услугами местных жриц любви я бы смело приравнял к каторжным работам во глубине сибирских руд. Наверняка он уже успел нахватать тут болячек больше, чем у собаки блох.

Превозмогая нахлынувшее отвращение, я вынул из кармана кошелек и позвенел его содержимым перед женщиной.

Удовлетворенная мамзель Чарыкина (а кто это мог еще быть, кроме нее?) кивнула и сделала приглашающий жест рукой:

— Заходи, господин хороший. Скоро к тебе придут. Не пожалеешь.

Пока она со слоновьей грацией шагала по половицам, я, глядя на ее совершенно неаппетитный округлый зад, прикидывал, можно ли добиться от нее силой или подкупом информации о прячущемся Левицком.

Вряд ли. На такие мысли меня надтолкнул появившийся сзади здоровяк, который был на голову выше тех вышибал, что встречали у входа в кабак. Он молча наблюдал за моими действиями. Я сначала хотел под видом пьяного вломиться в парочку дверей, чтобы проверить, не за ними ли прячется Левицкий, но суровый взгляд верзилы заставил отказаться от этого намерения.

Из оружия при мне была только шпага. От пистолета, настойчиво предлагаемого Кругловым, я отказался по ряду соображений. Скрыть его от внимательных глаз кабатчика, слуг и уж тем более вышибал все равно бы не получилось. А шпага… Дворянин я или право имею?

Комната свиданий напоминала школьный пенал — вытянутая и узкая. Вмещалась в нее только кровать с высокими спинками и без всяких стыдливых балдахинов. Постельное белье не меняли с момента основания Петербурга. На обоях виднелись кровавые следы от раздавленных клопов. Удушливо пахло потом, немытым телом, мускусом и какой-то дрянью, отдаленно похожей на ароматические палочки.

Я присел на кровать и стал при открытых дверях дожидаться обещанную «немку». Возможно, через нее мне удастся выведать про Левицкого.

Она появилась минут через пять: довольно миловидная девушка, рыженькая, слегка в конопушках. Исключительно ради смеха я поприветствовал ее на немецком и быстро понял, что язык этот, как и прочие иностранные, был ей незнаком. Так я и думал. Красотка оказалась отечественного разлива.

Закрыв входную дверь, девушка скинула с себя одежду и хотела сразу перейти к делу, но я положил перед ней рублевик и задал вопрос о Левицком. Видя, что она колеблется (и хочется и колется), пришлось пойти на дополнительные траты. Рядом с монетой появилась вторая, точно такая же. Рыженькая нервно сглотнула. Еще немного, и лед тронется.

— Не бойся, — сказал я. — Это твое.

За два рубля меня снабдили информацией по самую маковку. Теперь я знал все. Осталось только извлечь из этого пользу.

Закончив «исповедь», девица вопросительно посмотрела на меня.

Требовать от нее еще и профессиональных услуг я не собирался и отрицательно покачал головой.

Себе дороже выйдет. Треть армии и без того имела целый букет венерических заболеваний. Вливаться в эти стройные ряды я не хотел. К тому же в Питере, под бдительным оком будущего тестя и рядом с дорогой невестой Настюшкой, я намеревался вести себя, как полагается «руссо туристо, облико морале».

— Отдыхай. — Я выразительно похлопал по кровати. — Поспи или просто подремли, а я пока в коридор выгляну.

Девица сделала испуганные глаза:

— Барин, а не боишьси, что тебя убьют?

— Боюсь, — кивнул я.

— Там, в коледоре, Угрюм бывает, что стоит. Смотри, барин, как бы не приласкал он тебя. У него рука, — рыженькая приподняла руку, сложила пальцы в кулачок, — у какая! Кажный кулачище с пуд весом.

— Вот и проверим.

Угрюм, здоровенный мужичина, исполнявший обязанности стража порядка в заведении мамзель Чарыкиной, никуда с поста своего не делся. Разве что повернулся ко мне спиной и, склонившись в три погибели, подслушивал охи и ахи из соседнего «нумера».

По всему выходило, что ничто человеческое ему не было чуждо.

Пока он пускал слюни, я перерыл всю комнатушку в поисках предмета потяжелей. Идти на этого «еракла» с голыми руками было бы чистой воды сумасбродством. Идеальный вариант — ковш экскаватора, но, по понятным причинам, с этим у меня были проблемы.

В итоге взгляд остановился на чугунном ночном горшке, спрятанном под кроватью. Весило это изделие нелегкой промышленности килограммов пять-шесть. Вдобавок было снабжено удобной ручкой. Не ночная ваза, а идеальное оружие для снятия часовых.

Ступая на цыпочках, я осторожно подобрался к Угрюму, хотя мог бы особенно и не стараться. События, разворачивающиеся за стенкой, заинтриговали его настолько, что он не среагировал бы даже на взрыв гранаты в двух шагах от него.

Чугунный горшок и не менее чугунная голова пришли в соприкосновение. Я вкладывал в удар всего себя, всю душу, потому он получился что надо. Угрюм закатил глазки и улегся на пол. Думаю, все его потери здоровья в итоге сведутся к легкой форме головокружения да набитой шишке.

Эта помеха была устранена. Но нельзя было допустить, чтобы кто-то увидел Угрюма в таком положении. Я затащил его в свою комнатушку и бросил прямо перед кроватью, на которой, испуганно открывая и закрывая рот, полулежала рыженькая.

— Пусть он тут пока побудет. Ладно? — вежливо попросил я.

Она закивала.

— Пока. Не волнуйся, все будет в порядке.

Я вернул горшок на место и снова вышел в коридор. Пока все шло гладко, без сучка и задоринки.

Левицкий находится за второй дверью слева. Вопрос: один он сейчас или нет? Если с ним дама, боюсь, она может поднять такой переполох, что на него сбежится пол-Петербурга. С мужиками в этом плане легче. Пока сообразят, что надо вопить во весь дух, успеешь вырубить.

Пришлось последовать примеру Угрюма. Я присел и стал прислушиваться к звукам в комнате Левицкого. Там вроде все было спокойно. Доносилось лишь мерное дыхание спящего человека. Умаялся, видать, бедолага, от закона прячась.

Прикинув пути отступления, я легонько толкнул дверь рукой. Она была заперта. Что ж, этого и следовало ожидать. Перепуганный до заячьей дрожи Левицкий не собирался делать мне одолжение, оставив дверь нараспашку или просто притворив ее без всяких запоров.

Тем не менее надо понимать, что он нашел себе убежище в вертепе, а не в бронированном бункере банка. Я просунул кончик шпаги в щель между косяком и дверью, подцепил острием деревянный засов и стал тихонечко его двигать в нужную сторону.

Потратив на необходимые манипуляции пару минут, я смог войти внутрь.

Здесь воняло табачищем похлеще, чем внизу. Должно быть, сам Левицкий был не дурак выкурить трубочку-другую, да и, благодаря хитрой системе «вентиляции» в кабаке, весь табачный дым поднимался наверх. Стоило большого труда не закашляться.

Человек в точно такой же кровати, как та, на которой я мог бы предаваться утехам с рыженькой, бессовестным образом дрых. Причину я выяснил сразу, как только носком сапога задел на полу пустую бутылку. Она с характерным звуком укатилась под кровать, однако «клиент» продолжал дрыхнуть без задних ног.

Эх, наврала распутная бабенка нам с Кругловым. Бухает наш клиент, еще как бухает. Когда на душе паршиво, рука сама тянется к бутылке.

Меня это удовлетворяло, так же как развалины рейхстага героев фильма «В бой идут одни старики».

Судя по всем приметам, это действительно был Левицкий — достаточно крупный мужчина, однако значительно уступавший мне по росту и массе. Все же в лейб-гвардии гренадеры императрицы-матушки Анны Иоанновны хлипких не брали.

Беглец дошел до такой кондиции, что я мог переть его хоть до канадской границы, не вырубая. Впрочем, я не нанимался в носильщики. Этот «багаж» мог и сам двигать ножками.

Поскольку с водой в комнате было не очень, а под кроватью нашлась еще одна бутылка вонючей жидкости, имевшей мало общего с водкой, я вылил содержимое сосуда на голову бывшему драгунскому офицеру. Он вздрогнул и смешно зафыркал, как собака, которой шерсть попала в ноздри.

Увидев меня, Левицкий напрягся.

— Не волнуйтесь, — сказал я ему на чистейшем немецком. — Я прибыл за вами.

Драгун оказался полиглотом. Он понял меня и закивал:

— Вас прислали из посольства?

— Я-я! — закивал я и добавил уже на русском, нарочно ломая язык и коверкая слова: — Тафайте собираться. Надо скорее уносить отсюта ноги. Сюта в люпой момент могут нагрянуть люти Ушакова.

Расчет оказался правильным. Левицкий принял меня за шведа и стал быстро собираться. Переоделся в относительно чистый камзол, поверх которого накинул зимнюю епанчу с меховой подкладкой. Надел треуголку с плюмажем и потянулся за шпагой.

— Бистрее, херр офицер, бистрее, — заторопил я и выхватил у него из рук оружие.

Не до конца въехавший в ситуацию, Левицкий поспешил за мной к выходу.

В этот момент в другом конце коридора показались сразу трое, в которых легко можно было узнать дворян и, судя по моде, — иностранцев. Увидев, что я веду под руку Левицкого, первый из них злобно сверкнул глазами и вытащил из-под полы тяжелого плаща заряженный пистолет.

Вороненое дуло его было направлено на меня.

«Влип, — подумал я. — Вот это, наверное, и есть настоящие шведы, которых ждал и наконец дождался Левицкий».

Глава 5

Действовать надо было стремительно. К счастью, Левицкий еще слабо соображал и поверил бы в любую придуманную мной чушь.

— Это люди из Тайной канцелярии! — завопил я, толкая его в дверь комнаты, откуда мы только что вышли, и, сделав резкий выпад, всадил шпагу в ближайшего шведа.

Тот осел и выпустил пистолет из ослабевших рук.

Готов, отметил я про себя.

Поскольку у меня было сразу два клинка (мой и Левицкого), я не стал тратить драгоценное время на выдергивание шпаги из тела поверженного врага. Следующий противник кубарем покатился по лестнице. Я придал ему нужное ускорение ударом правой ноги. Получилось не хуже, чем в гонконгских боевиках с Джеки Чаном. Пересчитав головой все ступеньки, швед остался лежать внизу. Его моментально обступили привлеченные криком и звуками драки люди с первого этажа.

Третий оказался опытным бойцом, он ловко ушел от удара, рывком выдернул шпагу из ножен и бросился на меня. Наши клинки скрестились, а лица сблизились. Серые жестокие глаза шведа глядели на меня с ненавистью. Я ответил ему взаимностью и оттолкнул левой рукой. Теперь мы оказались друг от друга на расстоянии в два метра. Это охладило нас обоих.

— Умри, негодяй! — пожалуй, слишком пафосно крикнул он.

— Предлагаю сдаться. В противном случае не могу гарантировать вам жизнь, — не менее пафосно ответил я.

Еще немного, и я окончательно перейду на возвышенный лексикон «Трех мушкетеров» Дюма. В мое время слов обычно тратили меньше. Экономили на всем, включая благородство и честь.

Ритуал обмена «любезностями» был закончен.

Вместо ответа швед принял высокую дуэльную стойку, направив лезвие мне в лицо. Я стал медленно приближаться.

Коридор был слишком узким и ограничивал нас в движениях. Клинки снова скрестились. Удар. Швед легко парировал мой выпад. Похоже, он был знатным бретером. Мне «повезло» нарваться на противника, собаку съевшего на таких поединках. Он перешел в контратаку. Под градом его ударов я вынужденно попятился, потом изловчился и перехватил инициативу. Теперь уже швед отступал к ступенькам лестницы. Он попытался применить ложный финт, но я шестым чувством угадал его намерение и ринулся вперед, ломая противнику задуманную стратегию, однако ему удалось отбиться.

Пока что мы прощупывали друг друга в поисках слабых мест, ибо ни на мне, ни на шведе не было ни царапины. И никакого отношения к везению или чистой случайности это не имело. Мы были профессионалами, примерно одинаковыми по опыту и умениям. Швед дрался с отчаянием человека, уверенного в своей правоте, которому некуда отступать. Как ни крути, он находился на чужой территории, и положение его было шатким. Если в драку вмешаются люди с первого этажа, они почти гарантированно примут мою сторону. Впрочем, в последнем я все же сомневался. Наверняка шведы приплачивали кабатчику и владелице вертепа, чтобы спокойно обделывать тут свои делишки.

Сражение шло с переменным успехом. Фортуна была благосклонна к нам обоим и не желала отдавать кому-то одному предпочтения. Атаки завершались контрвыпадами, ложные маневры не увенчивались успехом. Так могло продолжаться довольно долго. Воистину, как говорил один мультяшный герой: «Бесконечность — не предел!» Но у меня с временным ресурсом было неважно.

Я сбросил с плеч шубу, чтобы использовать ее в качестве щита. Противник с аналогичной целью расстался с зимним плащом. Выпад, звон стали, ответный удар. Острое сверкающее лезвие оказалось в каком-то сантиметре от моего носа, я едва успел отпрянуть. Чисто инстинктивно ткнул шпагой вперед. Есть! Укол!

Хорошо все же превосходить врага ростом. Мне удалось ранить шведа в правое плечо. На месте раны сразу выступила кровь. Побледневший бретер шагнул назад.

— Сдавайся, — предложил я.

Швед отрицательно покачал головой, переложил шпагу в левую руку и двинулся на меня исключительно из-за упрямства, а может, и ненависти ко всем русским в моем лице.

Клянусь всеми святыми, я не собирался его убивать. Похоже, понимая, что бой проигран, он сам сунулся под удар и умер с гримасой презрения ко мне и смерти.

Расправившись с ним, я перевел дух, вытащил из комнаты Левицкого и стремительно кинулся вниз.

Как и следовало ожидать, столпившийся внизу народ увидел во мне убийцу, а может, еще и отнес фразу насчет Тайной канцелярии на мой же счет.

Беспрепятственно покинуть кабак нам не дали. В воздухе ощутимо запахло жареным.

Взвинченные кровавой дракой и ненавистью ко всем карающим органам, люди обступили нас со всех сторон. В этот момент послышались мощные удары в закрытые предусмотрительным кабатчиком входные двери и грубые голоса Круглова и его солдат:

— Откройте, собаки! Слово и дело государево!

— Кончайте энтого сыча, робята, да побыстрее! — завопил, тыча в меня пальцем кабатчик. — Я пока легавым зубы заговорю. — Он бросился к дверям и загундосил: — Ну чаво такое?! Што с лучилось-то? Пошто, окаянные, двери мне ломаете?

— Открывай, скотина. Не то спалю тебя к псам собачьим!

Тем временем круг чумазых злобных рыл сузился. Первые охотники ринулись ко мне, и я, понимая, что длинная шпага стала бесполезной, пошел в рукопашную. Не обращая внимания на град ударов, звон в голове и время от времени вспыхивавшие перед глазами разноцветные круги, я отчаянно бился за свою жизнь, пуская в ход руки, ноги и зубы. Иногда было больно, но эта боль не шла ни в какое сравнение с возможными последствиями, если мне не удастся отсюда вырваться.

Орудуя кулаками направо и налево, я пробивался к выходу, к дверям, которые уже трещали под натиском гвардейцев. Еще немного, еще пара шагов. Там Круглов, там спасение, там жизнь.

На этом рубеже обороны стояли двое вышибал. Я едва не взвыл от досады. На мне и так висло с десяток людей, норовивших сбить с ног. Я сопротивлялся, зверски круша челюсти и ломая кости, используя все грязные приемы из моего арсенала. Но эта парочка! С ними мне было не справиться.

И тут под дружным натиском солдат двери кабака слетели с петель. Внутрь вломились гвардейцы с примкнутыми штыками. Ловко действуя прикладами, солдаты отбросили вышибал.

— Фон Гофен, — шагнул вперед Круглов, размахивая пистолетом.

Толпа отхлынул, оставив меня и полу растерзанного Левицкого. Тяжело кашляя, он поднялся с пола. Из разбитого рта текла кровь.

— Поручик Левицкий, — полуобернувшись к нему, объявил я, — вы арестованы.

Глаза драгуна сузились.

— Ах ты иудушка! — прохрипел он.

Не знаю, в какой момент он успел завладеть пистолетом первого убитого шведа. Очевидно, пока я рубился с другими.

Левицкий был воякой и умел действовать по обстановке. Увидев бесхозное оружие, прибрал на всякий случай. Вот и пригодилось. Бывает.

История повторилась, тот же пистолет был направлен в мою сторону. Я понял, что все, вот моя погибель. Чисто машинально бросился на пол. Левицкий нажал на спусковой крючок, но было уже поздно. Я ушел с линии огня.

Два выстрела прогремели одновременно. Пуля Левицкого пролетела мимо меня в сторону Круглова. Ответный выстрел капитана поразил беглеца наповал, но самому офицеру тоже досталось. Раненный в руку гвардеец пошатнулся. Я кинулся к нему, подставил плечо и потащил прочь. Довел до саней, осторожно уложил на них.

— В госпиталь, быстрее. Гоните что есть сил! — закричал я бородатому кучеру. — Он мне жизнь спас!

По пустым улицам Петербурга мы вихрем домчались до Военного госпиталя. Там я сдал Круглова на руки лекарям, торжественно пообещавшим, что с офицером все будет в порядке. Ранение было легким, однако лицо капитана при этом известии не переменило выражения. Круглов был сильно подавлен.

Не похоже, что боевой офицер мог так сильно расстроиться из-за пустяковой царапины.

— В чем дело, капитан? Что вас так гнетет? — спросил я.

— Ерунда, не обращайте внимания, — устало выдохнул он.

— И все же, что стряслось?

— Своих не люблю убивать, фон Гофен. Противно после такого.

Я кивнул. Теперь чувства Круглова стали понятны.

— Брось, капитан. Хоть Левицкий и был русским, вреда отечеству он причинил больше, чем любая иностранная гнида.

Офицер молча отвернулся к стене больничной палаты.

Врачи сказали, что через два дня ему назначат лечение дома.

— Поправляйся, — сказал я.

Он слабо улыбнулся:

— Обязательно.

Мы расстались почти друзьями.

Ушаков, пока я находился в госпитале, уже успел получить полную информацию о стычке:

— Свезло тебе, что Круглов с моим канцеляристом вовремя свеев приметил и на выручку к тебе поспешил.

— Еще как повезло, — согласился я.

— То-то же. Опоздай они на секунду-другую, рвань кабацкая из тебя душу вытряхнула бы. Местечко-то у свеев давно прикормлено было. Не первый год они у мамзели делишки свои обстряпывали, потому и Левицкого там оставили для надежи.

Ушаков взял со стола какие-то бумаги, покрутил в руках и положил обратно.

— Знаешь, кого ты поубивал? — вопросительно уставился он на меня.

— Не могу знать, Андрей Иванович. Некогда было пачпорт спрашивать.

— Секретаря свейского, который заместо Балагуром застреленного фон Нолькена остался, да двух помощников его. Совсем обезглавил миссию свейскую.

— И что теперь? — вздохнул я, прикидывая, чем это для меня обернется. — Шведы вконец обозлятся?

Генерал развел руками:

— После Циклера окаянного да фон Нолькена можно свеев теперь хучь безо всякого разбору убивать. Хуже нам уже не будет.

— Ругать за то, что Левицкого живым не доставил, не станете?

Операция прошла не так, как было задумано, но не я первый и не я последний. Такое случается сплошь и рядом. Ушаков понимал это не хуже меня.

— Было бы за что — так я бы тебя не словами ругал, а на дыбу бы подвешивал. Все ты, майор, сделал правильно. Нет твоей вины в том, что приключилось. Да и нет худа без добра. Свеям тот аспид куда больше нашего был нужен. Свидетелем собирались сделать, в морду нам скандалом натыкать. Хотели в Стекольну переправить вместе с посольством, а там мы уже до него не дотянулись бы.

— То есть шведское посольство уезжает? — догадался я.

— Верно. Остерман уж весь извелся, дела улаживая. Но свей, как конь упрямый, удила закусили. Будто вожжа им под хвост попала, — сокрушенно произнес Ушаков.

— Может, оно и к лучшему. Будет шпионов меньше, — предположил я.

— Как же, меньше, — усмехнулся генерал. — Вместо свейских французские прибывают. Едет к нам из Версаля маркиз де ла Шетарди. Стройный, красивый — девки от него так и млеют, а самое опасное — умный. Вот от кого неприятностей надо ждать полную кубышку. Одно хорошо: своевольным тот маркиз оказался. Вместо того чтобы сюда во весь опор лететь, в Берлин завернул, чтобы над недругами своими вдосталь распотешиться. А я уж намекнул кому надо, чтобы маркиза там чуток подержали под благовидными предлогами. Пущай как павлин ходит, хвост распускает. Чем дальше он от Петербурга находится, тем мне спокойней, да работы меньше.

— А насчет меня что, Андрей Иванович. Мне чем заниматься?

— Как чем? Я же тебе обговаривал, — возмутился Ушаков. — С завтрева роту принимай особливого назначения да готовь ее к кампании зимней. Война на носу, а он меня спрашивает, чем заниматься.

— Слушаюсь, — сказал я.

Завтра так завтра. А про роту осназа мне понравилось. Вот оно как получается, из каких глубоких времен некоторые термины всплывают.

Глава 6

Прибывшая утром на полковой двор сводная рота состояла из двухсот человек. Были в ней и солдаты из моего первого капральства. Я с радостью увидел в строю Чижикова и Михайлова. Лишь субординация помешала мне стиснуть их в объятиях. Мы столько пережили вместе! Чего только стоила одна поездка в Польшу и полная приключений одиссея на обратном пути.

Я ходатайствовал о переводе ко мне Карла, но командовавший полком Густав Бирон оставил его при себе в качестве адъютанта. Похоже, кузен повторял ступени моей карьеры.

Была мыслишка переманить к себе еще и Круглова, но, пока капитан не выздоровел, это не имело смысла.

Правда, вместо моего Карла я получил другого, и это уже был сюрприз из сюрпризов. Кроме измайловцев прибыл десяток кирасир из Брауншвейгского полка, и возглавлял их… барон Иероним Карл Фридрих фон Мюнхгаузен.

— Тот самый Мюнхгаузен, — невольно вырвалось из моих уст.

Вид стройного молодого человека лет семнадцати-восемнадцати никак не вязался у меня с известным литературным персонажем. Разумеется, я знал, что барон Мюнхгаузен не чья-то выдумка, а реально существовавший человек, не имевший ничего общего с вымышленным образом, но одно дело — знать, а другое — видеть его перед собой.

Юноша залихватски подкрутил правый ус и недоуменно спросил:

— Что значит «тот самый», господин майор?

Я пробормотал что-то вроде «не обращайте внимания», надеясь, что моя заминка быстро забудется и я не буду выглядеть странно.

Вид легендарного во всех смыслах человека смущал меня до жути. На мультиках о нем, на знаменитой песне о том, что «находчивей, находчивей Мюнхгаузена нет», на великолепном фильме с Олегом Янковским я, можно сказать, вырос. И вот — встреча со знаменитым бароном стала для меня культурным шоком. Передо мной стоял бравый красавец с погонами ротмистра на плечах.

Чтобы разговор перетек в деловое русло, я поинтересовался, каким ветром барона сюда занесло. Отряд особого назначения набирался исключительно из пехоты, и планов на тяжелую кавалерию не было ни у меня, ни у Ушакова.

Никого не удивляло, что глава Тайной канцелярии занимался сугубо армейскими вопросами, ибо он был одним из фактических начальников гвардии, и многие вопросы решались через него.

— Я прибыл в Россию совсем недавно. Принц Антон Ульрих пожелал, чтобы ему прислали с родины нового пажа взамен умершего от болезни Пика. Я стал ротмистром кирасирского полка, однако, стоило только принцу узнать, что вы прибыли в Петербург и возглавили новую часть секретного назначения, он добился моего временного перевода к вам вместе с десятью другими доверенными людьми. Мой господин очень вас ценит, барон.

— Мне лестно это слышать, ротмистр. Надеюсь, вы будете служить под моим начальством с тем же усердием, каким служили вашему принцу.

— Не сомневайтесь, господин майор. Я всегда верен присяге.

Погода нам благоприятствовала. Ушаков позаботился о достаточном количестве лыж и палок. Я закинул удочку насчет белых маскхалатов. Сначала генерал-аншеф меня не понял, но после разъяснений кивнул и пообещал заняться этой проблемой.

— Будут у тебя белые епанчи недельки через две, — уверил Ушаков.

Приоритетными вопросами для моих бойцов стали: хорошая физическая подготовка, умение ходить на лыжах и одновременно стрелять. К сожалению, в прошлой жизни я знал о тактике подобных отрядов лишь понаслышке, поэтому руководствоваться приходилось исключительно логикой и здравым смыслом.

Самые грамотные проходили дополнительное обучение на ускоренных медицинских курсах. Из этих нижних чинов готовили будущих санинструкторов, которые могли оказать первую медицинскую помощь.

Двумя сотнями солдат при небольшом количестве офицеров и унтеров управлять сложно, за исключением поля боя, когда рота представляет собой единый организм. Но мне была нужна максимально мобильная и оперативная структура, поэтому я ввел еще должности десятников, своеобразных аналогов командиров отделений.

Любая дополнительная ответственность должна поддерживаться материально. Мне удалось выбить «комодам» дополнительные суммы на жалованье и увеличить им порционы, которые можно было выбирать как провиантом, так и деньгами.

Мюнхгаузен оказался толковым командиром, не лишенным фантазии и смекалки. Пожалуй, насчет этих полезных на военной службе качеств злопыхатель Распе был прав. Я назначил барона своим заместителем. Ему, чтобы оправдать доверие, приходилось заодно осваивать русский язык.

В армии давно уже установилась традиция обедов у вышестоящего начальства. Густав Бирон регулярно принимал у себя офицеров полка, мы ходили к нему по очереди. Я последовал его примеру.

Формально мы стали отдельной частью. Надо мной больше не было никого, кроме Ушакова и императрицы. Даже фельдмаршалы Миних и Ласси не могли отдавать «особливому отряду» приказы. Такое положение тешило мое самолюбие.

Каждый вечер Акулина накрывала в гостиной стол для господ офицеров. Ее простая и сытная стряпня нравилась всем без исключения. Заодно мои небогатые подчиненные могли слегка сэкономить. Гвардейская жизнь на широкую ногу разоряла многих. Мне такое положение дел совершенно не нравилось. Особый шик, присущий гвардии, я видел в блестящем исполнении воинских экзерциций и отваге на поле боя, а отнюдь не в волочении за юбками, кутежах и выпивании за раз нескольких бутылок дорогого вина.

Не скажу, что все сразу приняли мою точку зрения. У меня даже возник на этой почве конфликт с поручиком Ивашовым, который видел во мне надутого индюка и солдафона, о чем неоднократно говорил у меня за спиной.

Ему не нравилось, что я требую от подчиненных безукоризненного выполнения приказов, слежу за тем, чтобы солдат был сыт, обут и одет, часто заставляю офицеров нести дежурство и придираюсь по мелочам. Вдобавок поручик происходил из богатой семьи, видел в гвардейской службе скучную повинность и предпочитал проводить время на светских балах и званых вечерах, а не в полковом городке. Пренебрежение обязанностями раньше сходило ему с рук. Прежний командир прощал Ивашову все, включая постоянное пьянство и абсолютное наплевательство на нужды нижних чинов.

Я был другим. Памятуя слова моего приятеля из прошлой жизни, бизнесмена Лехи, который говорил, что в его коллективе должен быть только один лидер и этот лидер — он, я не собирался устраивать в отряде казачью вольницу.

Когда Ивашов понял, что за него взялись по-настоящему, то жутко оскорбился, а когда его допекло, он решил вызвать меня на дуэль.

— Отлично, — сказал я. — Дуэль так дуэль.

О таком развитии событий я догадывался заранее и потому подготовился к вызову. Главное, чтобы все и дальше шло по моему сценарию.

— Так вы согласны? — удивился поручик.

Почему-то он решил, что «немец» струсит и пойдет на мировую.

Его ждал сюрприз.

— Разумеется, согласен. У меня есть право выбирать оружие. Я остановлюсь на этом. — Я положил перед Ивашовым две пары боксерских перчаток.

Мне удалось еще в Крымском походе заразить армию этим видом спорта — соревнования по боксу как между офицерами, так и между нижними чинами устраивались теперь на постоянной основе.

— Разве это благородное оружие? — заморгал поручик.

— А вы сомневаетесь? Спросите об этом у Миниха.

Бравый фельдмаршал был настоящим фанатом бокса. Благодаря могучему телосложению, стальным мускулам и железному здоровью, Миних неоднократно выходил из поединков победителем.

Довод был несокрушимым. Поручику пришлось согласиться.

Поединок происходил втайне от остальных офицеров. Мне меньше всего хотелось привлечь к нему внимание.

Мы разделись до нательных рубах, приняли боевые стойки. Поскольку родоначальники бокса — британские джентльмены — не брезговали ударами ног, я решил, что нам тоже следует не чваниться, а перенять передовые иностранные методики.

Поединщик из Ивашова был что надо. Очевидно, поручику приходилось участвовать в боях стенка на стенку и поднабраться там опыта. Одно время мне казалось, что победа клонится в его сторону. Он махал кулачищами как мельница, был ловок и резок в движениях. А потом поручик удивил меня по-настоящему. Я заметил, что он использует приемы, присущие какому-нибудь кунг-фу или тайскому боксу. И вообще, в его движениях вдруг начала проскальзывать система. Теперь это была не просто драка. Я был заинтригован. Уж вряд ли Ивашов был выпускником Шаолиня. Немного погодя стало ясно: уделяй поручик чуть больше времени тренировкам, он бы сделал меня одной левой.

Однако я был настроен на победу. От нее зависело многое. Изловчившись, я все же отправил настырного молодого человека в глубокий нокаут, а когда он пришел в себя и со щенячьим восторгом вылупил на меня глазки, я принялся расспрашивать, кто и когда учил его боевому искусству.

Таким образом, обнаружился пробел в моих знаниях о прошлом великой Руси. Бойцы, владевшие приемами рукопашного боя, существовали не только в преданиях старины глубокой. Ивашова обучал дядька — бывший стрелец.

— Я знаю только полстолька из того, что знал он, — признался поручик.

— А где сейчас твой дядька?

— Пять лет уж прошло, как помер. Царствие ему небесное.

— Жаль, — вздохнул я.

Нам хотя бы парочку таких тренеров, как тот стрелец. Мы бы тогда из солдат настоящих волкодавов воспитали, на зависть всей Европе.

Трения с поручиком прекратились. Я стал для него непререкаемым авторитетом — строгим, но справедливым. Разгульная жизнь бывшего раздолбая прекратилась, началась служба.

Мы устраивали ежедневные занятия с солдатами, выбирая пустынные места, где никто не мог наблюдать за нашими действиями. Тем не менее шила в мешке не утаишь.

Иностранные атташе, в том числе и союзных держав, пытались узнать о нас как можно больше. Ко мне никто не подкатывался, понимая, что это может закончиться плачевно.

Однако спустя несколько дней сразу двое нижних чинов поведали о подозрительных личностях, которые обещали хорошо платить за информацию об «особливом отряде». Я посоветовал бойцам смело брать с этих типов деньги и врать им с три короба, что именно — подскажу. Уж что-что, а вешать лапшу на уши я насобачился еще в старые времена. Заодно и доложил куда следует.

Ушаков обещал разобраться своими методами с наиболее любопытными, невзирая на то, какому государству они служат. Сегодняшние друзья завтра вполне могли переметнуться в лагерь врагов.

Тогда я поведал главе Тайной канцелярии крылатое выражение Александра Третьего о том, что у России есть только два союзника — армия и флот (разумеется, без ссылки на первоисточник). Ушакову понравилось.

— Мудр был человек, сие сказавший, — заметил он. — Завтра же утречком при докладе матушке императрице я сей афоризм расскажу.

— Как здоровье ее величества? — помявшись, спросил я.

Мне было известно, что долго Анна Иоанновна не протянет, но в сердце все равно поселилась надежда, что вдруг, благодаря моему вмешательству в историю, многое переменится, включая продолжительность жизни «царицы престрашного зраку».

Ушаков поначалу хотел ожечь меня взглядом, но передумал. Очевидно, не счел необходимым скрывать правду:

— Болеет матушка, тяжко болеет. Молиться нужно, чтобы Господь смилостивился над ней и над нами.

Пожалуй, тут мне ничего исправить не удалось. Осталось обратить взор в сторону Брауншвейгского семейства.

Дела Антона Ульриха уверенно шли в гору. Скоро должны были сыграть его свадьбу с принцессой Анной, и я находился в списке приглашенных гостей. Лишь война могла сорвать эти планы, но в том-то и дело, что она была неизбежна.

В воздухе пахло грозой. Тучи сгущались над Россией. Это было ясно любому, более-менее знакомому с обстановкой. И уж кому, как не людям в мундирах, чувствовать дыхание скорой войны.

В резерве оставалось мало времени. Ситуация в Швеции накалилась до предела. Редкие донесения, поступавшие из Стокгольма окольными путями, говорили об одном: война на носу.

Разъяренная толпа бесчинствовала под окнами российского посольства, барды складывали баллады о «геройски» погибшем майоре Синклере, в центре столицы собирались ставить ему памятник. Шведские генералы инспектировали приграничные районы, шла переброска войск, был увеличен рекрутский набор. Тревожные признаки неизбежного.

Потомки викингов готовились к зимней кампании, достаточно нетрадиционной для Европы. Обычно на этот период армии становились на зимние квартиры.

Все цивилизованные европейские государства начинали боевые действия весной, когда таял снег, а дороги высыхали. Но обитателям сурового Скандинавского полуострова было не привыкать к морозам, к тому же, подобно немцам из далекого сорок первого, они рассчитывали на молниеносный блицкриг.

Порой возникало такое чувство, будто блеск французского золота совсем ослепил поверженных двадцать лет назад шведов. Они даже не принимали в расчет то, что в тылу у них останутся финны, которые давно ненавидели своих завоевателей и с надеждой смотрели в сторону России.

Однако у шведов имелись все шансы на победу. И я, и Ушаков прекрасно знали об этом, потому муштровали отряд «особливого назначения» с каждым днем все сильнее и сильнее. Час «икс» предстояло встретить в полной боевой готовности.

Глава 7

Историю делают люди. Кто-то — искренне желая лучшего, кто-то — из корыстных побуждений. Как это часто бывает, именно в первом случае все может окончиться плачевно. Благими намерениями дорога вымощена в нехорошее место.

У нас разные вклады в будущее. Чьи-то биографии станут предметом изучения в школе, о большинстве, как это ни прискорбно звучит, забудут. Но не стоит отчаиваться. Главное, что мы были и остаемся в наших потомках и делах.

Начиналась новая партия разыгранной неведомыми существами игры. В схватку вступила еще одна ключевая фигура.

Если быть объективным, ничего предосудительного он не делал. Список его прегрешений вряд ли мог впечатлить любого из нас. Ничего необычного и запредельно страшного.

Да, не ангел. Просто человек.

Он заботился об интересах пославшей его державы. Пытался быть в меру честным и благородным, но профессия накладывала свой отпечаток. Его уважали и любили, как можно уважать и любить дипломата.

Будущий король Пруссии, воистину великий правитель и полководец Фридрих Второй (почитайте его мемуары или хотя бы знаменитые высказывания) писал об этом человеке: «Маркиз приедет на будущей неделе, и это конфекты для нас».

Можете мне поверить, прусский монарх понимал толк в людях.

Женщины сплетничали: «Я нахожу его довольно рассудительным для француза. Он уклончив, вежлив, красноречив, всегда говорит изящно и изысканно. Короче, это единственный из всех знакомых мне французов, которого я нахожу сносным и занимательным. Но вместе с тем он показался мне похожим на старый добрый рейнвейн: вино это никогда не теряет усвоенного от почвы вкуса и в то же время… отягчает голову и потому надоедает».

Мое вмешательство уже меняло историю, потому этот персонаж появился в России почти на два года раньше.

Мы должны знать больше о своих врагах.

Маркиз Иоахим Жак Тратта де ла Шетарди.

В 1734-м, когда Петербург и Версаль попытались посадить на польский престол своих кандидатов, молодой, красивый и остроумный француз в Берлине убеждал прусского короля Фридриха Вильгельма принять сторону Лещинского, пуская в ход ложь и правду, и добился определенного успеха. В драку король-солдат не полез, однако на время приютил бежавшего из осажденного Данцига-Гданьска Станислава Лещинского.

В той войне Россия и Франция разорвали дипломатические отношения. Между нами возникла невидимая, но прочная стена.

Спустя несколько лет ситуация была признана неправильной. Период холодной войны закончился, наступило потепление. Этим не преминули воспользоваться.

И вот, с большими задержками в пути, с заездом в Берлин, к старым друзьям и недругам, в сопровождении пышной свиты из почти восьмидесяти человек, маркиз ехал в Петербург, намереваясь показать русским, «что такое Франция». В специальных ящиках везли сто тысяч бутылок дорогого вина, из которых семнадцать тысяч было дорогим шампанским.

По дороге маркиза настиг нагоняй от Людовика, взбешенного почти двухмесячной остановкой де ла Шетарди в столице Пруссии.

Наконец, вот она — Россия. В Риге французского посланника встречали с торжественным салютом, церемония повторилась в Нарве. Потом в Петербурге.

Аудиенция у Анны Иоанновны привела де ла Шетарди в восторг. Его принимали с почетом. Обе цесаревны (Анна и Елизавета) весьма благосклонно отнеслись к французскому послу.

Версаль обещал признать императорский титул за русскими монархами, гарантировал посредничество между Россией и Швецией с учетом последних неприятных для обеих держав событий.

Но, как это бывает в искусстве дипломатии, в каждой второй фразе была ложь.

Людовик желал разбить союз Петербурга и Вены, а еще — и это было самым главным в возложенной на Шетарди миссии — посадить на российский трон ту, кто из благодарности поведет Россию в фарватере, обозначенном с берегов Сены.


«Надо сойтись с принцессой Елизаветой на короткую ногу», думал маркиз, сидя поближе к горячей печке и подальше от замерзшего окна.

Зима была зверски холодной, особенно для француза, привыкшего нежиться под лучами теплого южно-европейского солнышка.

Весело трещали дрова. Над крышей особняка струился белесый дымок.

«Елизавета — женщина бурная, страстная. Она крутит романы десятками, но за этим фривольным поведением кроется что-то еще. Не может такого быть, чтобы она не мечтала о престоле. Для нее это все — власть, богатство. Пиры и балы, которые она так обожает. Если ее подтолкнуть…»

Шетарди бросил взгляд на бокал, наполненный красным как кровь благородным напитком. Со дна поднимались и лопались на поверхности пузырьки.

«Эх, если бы мне удалось вскружить ей голову так, как кружит это вино. Неужели ей не надоело прикидываться недалекой курицей? Разумеется, это вполне понятная тактика выживания при тетушке, которая в любой момент, если учует исходящую опасность, загонит ее в самый далекий монастырь или выдаст за побирушку-принца из нищего германского княжества. Но сколько можно терпеть?»

Божественно!

Шетарди с сожалением отставил опустевший бокал, убрал бутылку.

Если не знать меры, порок может взять над ним силу. Тогда прости-прощай карьера, Россия, Петербург… Людовик пошлет в такую глушь, по сравнению с которой Сибирь покажется многолюдным местом. Отдаленных колоний у Франции хватает.

Все средства хороши: лесть, интриги и деньги. Особенно деньги. Шетарди знал их власть.

«Дам, сколько она попросит. Даже в два раза больше. Миллион… что там миллион, не жалко. Не надо скупиться. Все вложения вернутся с многократной прибылью. Россия — страна огромных возможностей и богатств. Надо их только взять. А еще лучше сделать так, чтобы они сами упали в руки. Ничего сложного в этом нет. Главное — поставить на правильную карту. Цесаревна и есть та самая карта, ради которой не жалко и миллиона, тем более, что деньги не свои. Король Людовик и кардинал Флери с удовольствием раскошелятся ради того, чтобы внешняя политика России переменилась.

Правительство Анны на такие крутые перемены не способно. Хитрая лиса Остерман осторожничает, водит шашни с Веной. Сближение с Францией не в его интересах.

Нужна свежая, молодая кровь. Горячая, как это вино.

В гвардии Елизавету любят и пойдут за ней. Но пока рано. Надо дождаться, когда преставится императрица. Осталось немного, буквально чуть-чуть. Тогда мои старания вознаградятся сторицей. Лишь бы представился удобный момент. И еще… как же она хороша, эта русская принцесса! Ах, как грациозен ее стан, какие у нее лучистые и манящие глаза!»

Шетарди лег в нагретую услужливыми лакеями постель и заснул праведным сном ребенка, не знающего забот.

Ему снились узенькие, залитые солнцем улочки Парижа.


Два солдата в белых маскхалатах привели ко мне молодого краснощекого и порядком замерзшего мужчину. Его обнаружили сидящим на дереве. Интерес у меня вызвали два предмета, найденные при нем, — подзорная труба и французский паспорт.

— Шевалье де Бресси? — удивленно спросил я.

Задержанный кивнул, растирая бледные руки.

Солдаты из жалости накинули на него овчинный полушубок. Сам шевалье не счел нужным позаботиться о нормальной зимней одежде и поперся в лес в довольно легкомысленном для наших краев наряде.

— По-моему, французов у нас еще не было, — обратился я к стоявшему поблизости Мюнхгаузену.

— Надо же с кого-то начинать, — философски заметил барон.

— Что прикажете с вами делать, шевалье? — Я перевел взгляд на француза.

— Отпустите меня, мсье. Я ничего предосудительного не делал.

Ложь шевалье удавалась плохо.

— В России есть хорошая поговорка: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали». Разумеется, вы не Варвара, а потомок разрушивших Рим варваров. У нас здесь не базар, и нос отрывать тоже ни к чему. На таком морозе сам отвалится. Но шпионить за нами я не позволю.

— Что вы говорите, мсье?! — делано возмутился шевалье. — Я просто охотился.

— А, так вы еще и браконьер! — обрадовался я. — Разве вам не известно, что охота вблизи Петербурга запрещена?

— Впервые слышу, — скорчил мину де Бресси. — Я не могу знать все законы вашей страны.

— Логично, — согласился я. — Однако незнание не освобождает вас от ответственности. Кажется, я догадываюсь, каким образом вы можете искупить свою вину. С этим знакомы? — Я показал шевалье на лыжи.

— Конечно, — с некоторым презрением сказал он.

— Отлично. Мужчина вы вроде здоровый, по деревьям лазаете не хуже белки, наверное, и бегать умеете. Мы дадим вам лыжи и укажем направление. Во-о-он в ту сторону. Примерно через полчаса я пошлю по вашему следу команду. Если вы уйдете от нее, считайте, вам повезло. Если нет — придется отправить вас в Тайную канцелярию Ушакову для долгой и содержательной беседы. После дыбы состояние вашего здоровья может сильно пошатнуться. К тому же она замечательно развязывает языки.

— Не имеете права! Я подданный Франции, — возмутился гордый галл.

— Что поделать, кругом такая глухомань! Знаете, сколько людей ежегодно входит в эти леса и не может выйти? Не вижу причин, которые могут помешать заблудиться в этих краях французскому браконьеру, — с выражением полной искренности сказал я. — Императрица, несомненно, отправит маркизу Шетарди свои соболезнования.

Шевалье закусил губы от злости:

— Это оскорбление! Я вызову вас на дуэль.

— Перебьетесь, — сказал я, вызвав одобрительный смех окружавших нас офицеров. — Я не собираюсь пачкать руки об какого-то шпиона, де Бресси. Это унизительно для русского офицера.

Француз побагровел. Я, не обращая внимания на его красное лицо, продолжил:

— Подумайте над моим предложением, месье. У вас есть шанс спасти шкуру. Воспользуйтесь им.

— Обязательно, — зло бросил француз. — А потом мы встретимся с вами в Петербурге и я насажу вас на свою шпагу, будто куропатку на вертел.

— Господин майор, не чересчур ли сурово вы с ним обошлись? — спросил Мюнхгаузен, после того как шевалье убежал на лыжах, а вслед за ним с улюлюканьем и свистом понеслась специально отобранная команда.

— В самый раз. Пусть злее будет, чтобы наши за ним дольше побегали. Им же польза выйдет, — хмыкнул я.

Француз оказался резвым. Полтора десятка лучших лыжников так и не смогли за ним угнаться, за что получили от меня заслуженный нагоняй.

— Он же растреплет о нас в Петербурге, — расстроился Мюнхгаузен, когда бойцы вернулись, опустив нос.

— И хорошо. Будет меньше желающих за нами следить, — улыбнулся я. — Вряд ли во французской миссии все такие же хорошие спортсмены, как де Бресси.

Шевалье оказался злопамятным. Он действительно подловил меня неподалеку от моего дома и попытался бросить перчатку в лицо. Варежку эту я у него отобрал, самого галльского петуха и прибывших с ним двух секундантов сунул в сугроб.

— Некогда с вами пустяками заниматься. Лучше бы еще разок на лыжах к нам заявились, а то мои солдаты давненько по-настоящему не разминались, — сказал я напоследок.

Вроде посиделки в снегу слегка охладили их пыл.

С главным боссом этой компашки я познакомился на церемонии бракосочетания Антона Ульриха и цесаревны Анны Леопольдовны.

Действо начиналось в девять утра. Простой люд копился на улице, ожидая свадебной процессии. Возле церкви, в которой должно было состояться венчание, собирались иноземные послы. Они по церемониалу не участвовали в процессии и довольствовались ролью наблюдателей.

Вдоль Невы, на всем пути следования брачного кортежа, выстроились гвардейские полки. Они приветствовали гостей и молодоженов восторженными криками «Виват!».

Я, даже будучи одним из приглашенных, не смог отвертеться от выполнения служебных обязанностей. Вероятно, это удружил мне Антон Ульрих, который всерьез считал меня неким ангелом-хранителем во плоти.

Мой отряд находился в праздничном карауле. Солдаты охраняли вход в церковь, отвечая за безопасность порфироносных персон. Ответственность была нешуточной. Я, в парадном мундире секунд-майора Измайловского полка, нарезал круги, проверяя, все ли идет надлежащим образом. Гораздо лучше перебдеть, чем потом раскаиваться.

После известных событий я мог ожидать от Балагура любых выходок и потому тщательно следил за тем, чтобы как можно меньше подозрительного люда ошивалось возле церкви. К самым ретивым мои гвардейцы решительно применяли все меры воздействия, включая угрожающе направленные лезвия штыков, приклады и зуботычины.

Иностранные посланники и их свита тоже доставляли массу геморроя. Мало того, что они на дух не переносили друг друга, так еще и норовили оттереть конкурентов любыми способами. Пару раз едва не дошло до вооруженной стычки за наиболее выгодные по стратегическим соображениям места. Меня эта возня одновременно забавляла и напрягала. Приятно, конечно, наблюдать, как расфуфыренные чучела в перьях и кружевных завитках, подобно молодым петухам, выясняют отношения, но ведь тут не курятник, где они могли бы резвиться хоть до полуночи.

Портить свадьбу не хотелось, потому барон Мюнхгаузен, отправленный на этот ответственный участок «фронта», воздействовал на иностранных гостей исключительно словами, с большим трудом удерживаясь от желания подкрепить вербальную коммуникацию чем-то поувесистей. Однако он справлялся и заслуженно получил от меня похвалу.

Довольный немец тут же засиял ярче, чем его кираса. Я нарочно не стал переодевать десятерых кирасир-брауншвейгцев в пехотные мундиры в расчете на то, что вид бравых парней поднимет дух жениху, а по совместительству и прямому их командиру.

Самые говорливые иностранцы — французы — толпились тесной кучкой. Они без особого дружелюбия поглядывали на торжествующих цесарцев. Брачный альянс был во многом заслугой Вены, и австрийский посланник маркиз Бота цвел и пахнул, не догадываясь, что при любом раскладе Россия будет сама определять, что ей интересно, а что нет.

Краем глаза я заметил, как де Бресси шепчет что-то на ухо высокому худому мужчине в роскошных одеждах. Властный вид, особая манера держаться выдавала в нем большого начальника среди галдящей французской братии. Вне всяких сомнений, так вести себя мог лишь маркиз де ла Шетарди. Не знаю, что ему наговорил кавалер де Бресси, но посланник явно был заинтригован.

Увидев его заинтересованный взгляд, я в знак приветствия слегка приподнял за козырек парадную каску. Маркиз улыбнулся, слегка растянув кончики губ, и склонил голову аж на целый сантиметр.

Подъехал скромный экипаж, из него легко выскочил Антон Ульрих. С принцем было всего несколько человек свиты, включая адъютанта Геймбурга. Все — исключительно в кирасирских мундирах. Признаюсь, мне это импонировало. Даже в момент свадьбы принц дал понять, что он в первую очередь военный и лишь во вторую — один из самых влиятельных вельмож.

Жених подошел ко мне, прижал к груди.

— Поздравляю вас, ваше высочество, — сказал я.

Принц выглядел счастливым.

— Спасибо! Как мой Мюнхгаузен? Еще не надоел?

— Никоим образом, ваше высочество. Барон — толковый офицер. Я рад, что он служит под моим подчинением.

— Берегите его, фон Гофен.

— Обязательно, ваше высочество. Сегодня я его даже спасу.

— От чего? — изумился Антон Ульрих.

— От похмелья, головной боли и усталости в ногах, ваше высочество. Я оставляю лейтенанта дежурным. На бал в честь вашей свадьбы он не попадет. Такова служба.

Принц рассмеялся и вошел в церковь.

В великолепных экипажах прибывали первые лица страны: вечно больной Остерман, опасливый Трубецкой, молодцеватый Миних, толстый большеголовый князь Черкасский со скособоченной фигурой в виде латинской «Z». И тут шло состязание, кто кого перещеголяет. Министры стремились обставить свое появление как можно торжественней и необычней. Перед каждой каретой шло не меньше десятка разряженных в великолепные ливреи лакеев. Они важно надували щеки и церемонно вышагивали, к немалому удовольствию собравшихся. Кое-кто на потеху публике выставил еще и ряженых. Вокруг одного экипажа отплясывали два скомороха в черном бархате, который так плотно облегал их тела, что казалось, будто это настоящие негры.

В компании почти двадцати слуг прикатил Карл Бирон — младший сын фаворита.

И вот появились те, кого все ждали: императрица вместе с красавицей невестой в роскошной шубе поверх серебристого платья. В начале торжественного поезда шли сорок восемь лакеев, двенадцать скороходов, двадцать четыре пажа с их наставником, ехавшим верхом. Камергеры, скороходы, лакеи, ведущие лошадей. Обер-шталмейстер, егермейстер. При каждом прислуга в соответствующих нарядах. Унтер-гофмаршал, обер-гофмаршал. Опять же их свита, слуги. Сотни празднично наряженных людей. И карета, запряженная восьмеркой лошадей. В ней лицом друг к другу сидели две Анны — императрица и главная виновница торжества.

Свита цесаревны Елизаветы разместилась в семи каретах. К этим людям я присматривался особенно тщательно. Среди них мог находиться Балагур. Но он пока не омрачал свадьбу. Все шло как по нотам.

Жена Бирона с дочерью, прочие знатные вельможи. Настоящая ярмарка тщеславия.

Публика завороженно следила за прибывающими, горячо комментировала происходящее и разражалась восторженными криками.

Процессия закончилась.

В черных волосах невесты переливались бриллианты, на голове сверкала маленькая корона, инкрустированная драгоценными камнями.

Празднование длилось до позднего вечера. За это время молодожены успели пообедать и принять поздравления. В восемь часов гости прежним порядком поехали во дворец. Только теперь жених и невеста сидели в одном экипаже.

Все, можно расслабиться и отправиться на бал, устроенный в честь свадьбы.

Ноги, уставшие от долгого стояния, гудели, однако душа пела. Тому была уважительная причина: в церкви я успел заметить Настю и перекинуться с ней взглядом. Мы не виделись почти год. По-моему, она обрадовалась моему возвращению.

Я подозвал к себе Мюнхгаузена:

— Вы остаетесь сегодня за старшего офицера. Отведите солдат на полковой двор.

— Слушаюсь, господин майор. — Барон глядел на меня с неприкрытой завистью.

Попасть на бал было его заветной мечтой, но дисциплина остается дисциплиной, несмотря на любые праздники.

Я, не переодеваясь, верховым рванул вслед за праздничным поездом.

Бал был назначен на десять вечера. Если повезет, мне уже сегодня удастся покружить с Настей в танце и перекинуться хотя бы парой слов.

Глава 8

Это был второй бал в моей жизни. Как и в прошлый раз, я ощущал себя чурбаном неотесанным. У сослуживцев по полку в детстве были учителя танцев, имелся хоть какой-то опыт менуэта или кадрили, а я разве что твист сплясать сумел бы, да и тот по рецепту танцкласса из «Кавказской пленницы».

В огромном зале сошлись сотни пар. Гостей набилось как сельдей в бочке. Женщины в шелках и кружевах, мужчины в военных мундирах или штатском. Длинные старомодные парики времен ассамблей Петра Первого, пропахшие нафталином, у чиновников преклонных лет. «Новоманерные» белые — в пудре, с завитушками буклей, с черными косицами — у гражданской молодежи.

Гвардейские и армейские офицеры щеголяют короткими стрижками.

Тонкие полоски усов, до синевы выскобленные щеки.

Искусственная томная бледность у дам. Жесткие корсеты, пышные юбки, бюсты, рвущиеся наружу.

Чулки, башмаки с пряжками, позументы. Бархат, парча, атлас. Разноцветные ленты, роскошные перья на шляпах, драгоценные камни, золото, серебро. Самые лучшие наряды и дорогие украшения.

Запах лавровых и миртовых деревьев в центре залы, табака и ароматных смесей. Брызги фонтанов. Громкий звук оркестра, устроенного в специальной ложе.

Снует дворцовая челядь, разнося легкие угощения и вино. Желающие могут попировать в более спокойной обстановке. От еды ломятся столы в соседнем зале. Там же ведутся степенные разговоры.

За карточным столом играют приближенные к самодержице российской. Анна Иоанновна по просьбе придворных лекарей участия в танцах не принимает. Сидит, благосклонно кивая придворным, да перешептывается с сидящим по левую руку фаворитом. По лицу видно: императрица в хорошем расположении духа. Она обожала устраивать личную жизнь тех, к кому питала приятные чувства. Свадьба любимой племянницы удалась на славу.

Рядом вертятся шуты и шутихи, о чем-то бормочут, разыгрывают потешные сценки. Их кривляния мало кого интересуют.

В центре всеобщего внимания двое. Принц и принцесса не сводят друг с друга влюбленных глаз. Даже человеку постороннему понятно: они созданы друг для друга.

Я облегченно вздохнул. Все, Иоанну Антоновичу быть. Еще в Крыму, после сеансов психологической накачки принца, я уже начал опасаться, что он и в самом деле порвет отношения с навязанной невестой и махнет куда-нибудь на прусскую службу. Однако Антон Ульрих оказался молодцом, сумел переломить ситуацию в свою пользу. И главное отличие от реальной истории — Анна Леопольдовна выходила замуж по любви. Если сюда вздумает нагрянуть бывший саксонский посланник Линар, его ждет большое разочарование. Ничего ему теперь не светит.

Кавалеры раскланиваются перед дамами, те в свою очередь грациозно приседают. Сейчас начнется следующий танец.

Я ищу взглядом фрейлин императрицы. Возле ее стола их нет. Наверняка где-то веселятся. Знать бы где. Слишком много народа, в такой толчее трудно отыскать нужное лицо.

Спустя время я прихожу к выводу, что не такая уж сложная штука эти менуэты. Движения простые, особой пластики не требуется. Взял даму за ручку, прогулялся с ней, сошлись — разошлись.

— Господин майор, позвольте представиться?

Я повернулся на голос и увидел Шетарди. Он стоял сбоку, опираясь на трость, и улыбался.

— Ваше имя мне хорошо знакомо, ваше превосходительство.

— Поскольку мне тоже известно, как вас зовут, думаю, можно считать, что все формальности соблюдены. Церемония знакомства состоялась. Хочу поговорить с вами наедине.

— Наедине? Здесь? — Я с усмешкой посмотрел на переполненный публикой зал.

— Ничего страшного. Чем больше людей нас окружает, тем меньше им до нас дела.

— Я в вашем распоряжении, маркиз. О чем вы хотите со мной поговорить?

— О вашем будущем, майор. Мне очень хотелось бы видеть его безоблачным.

— А уж мне-то как этого хочется! — заметил я.

— Знаю, что вы обласканы вниманием императрицы. У вас большой чин в гвардии. Довольно неплохо для курляндского дворянина, но Бироны или Левенвольде имеют куда больше. Неужели они вас чем-то лучше?

— Я так полагаю, что это риторический вопрос?

— Безусловно, майор. Мне кажется, вы достойны большего.

— Я привык довольствоваться тем, что заслужил, — отрезал я.

— Браво, браво! — Маркиз тихонько похлопал в ладоши. Ненужная трость упокоилась под мышкой. — Рад, что не ошибся в вас. Скромность украшает добродетель.

— Я русский офицер.

— Но у вас иноземное происхождение.

— Тонко подмечено, — произнес я. — Да, я родом из Курляндии, но, единожды дав присягу на верность России, буду служить ей до конца.

— Похвально. Что бы ни говорили о вас мои подчиненные, вижу, вы человек чести. Впрочем, я не собираюсь требовать от вас изменить новой родине. Служите ей, как служили. Но если во благо России потребуются некоторые решительные действия, призванные поправить вопиющую несправедливость, вы могли бы оказаться тем человеком, на которого фортуна обратит благосклонный взгляд.

— Я готов на все. Но как узнать — во благо России пойдут те или иные действия?

Шетарди чуть скосил взгляд.

— А вы посмотрите на императрицу. Обратите внимание на то, как она сидит, какие гримасы возникают на ее лице, как тяжело она ходит. Ее дыхание прерывисто и неровно. Почти каждый день императрица страдает от болей, несколько раз теряла сознание и пребывала в глубоком обмороке. Не хочу посвящать вас в подробности, почерпнутые из очень надежного источника, но смертный час царицы Анны близок. Что будет тогда? Кто взойдет на российский престол? Не спорю, принцесса, на чьей свадьбе мы имеем честь присутствовать, весьма хороша собой. Но разве потерпит русский народ ту, в которой течет столько иноземной крови? Даже если Анна Леопольдовна родит будущего императора, он будет еще менее русским.

— Кто же, по вашему мнению, должен сидеть на троне? — вежливо поинтересовался я, догадываясь, куда клонит маркиз.

Попытка оказалась удачной. Не опасаясь ушей Тайной канцелярии, маркиз пояснил:

— Есть только один достойный наследник — дочь Великого Петра, Елизавета. Она — настоящая русская и вождь будущей русской партии.

— Да ну? — усмехнулся я. — Вы тут много рассуждали на тему чистоты русской крови. Ответьте тогда на вопрос: неужели в матери Елизаветы ее было больше? Можно ли, исходя из ваших рассуждений, считать дочь Марты Скавронской истинно русской? Сдается мне, что Анна Леопольдовна и Елизавета Петровна в этом отношении абсолютно равноправны.

Щеки маркиза стали пунцовыми, как у девицы на выданье. Похоже, он не ожидал услышать такие аргументы от обычного вояки.

— Вижу, что, приняв российское подданство, вы остались настоящим педантичным немцем. С вами тяжело спорить, — вытерев пот со лба, сообщил посланник.

— Уж какой есть, — легко согласился с этим заявлением я. Не доказывать же обратное.

Шетарди быстро пришел в себя. Умение держать удар присуще всем хорошим дипломатам.

— Исключительно из моего расположения к вам я посоветовал бы сделать правильный выбор в нужную минуту. Иначе вы рискуете потерять даже то немногое, что приобрели, — сказал напоследок маркиз.

— В свою очередь я советую вам меньше распространяться на темы, связанные с российским престолом. Не думаю, что Тайной канцелярии они покажутся занятными.

Мы мило улыбнулись друг другу и расстались врагами.

Свою невесту я все же нашел. Нет, если быть честным, это Настя разыскала меня.

Она неслышно подкралась со спины. Нежные ручки закрыли мои глаза.

— Настя! — отгадал я и получил в награду поцелуй.

А потом она обиженно нахмурила лобик и надула щечки:

— Вы плохой!

— Я плохой?

— Не повторяйте за мной, вы же не попугай. Если дама говорит, что вы плохой, значит, так оно и есть.

— А плохой хотя бы может узнать, почему он плохой?

— Потому что совсем забыл меня.

— Забыл? Что ты говоришь — я тебя почти каждую ночь во сне видел!

Девушка приняла шутливые слова за чистую монету. Она заулыбалась и сменила гнев на милость.

Мне стало стыдно. Я прижал ее к себе и поцеловал. Она с охотой подставила губки, потянулась ко мне всем телом. Чувство любви и нежности затопило меня с головой. Я понял, что ради Насти готов пойти на любую жертву. Хотелось так много сказать ей.

— Прости меня, пожалуйста, — попросил я. — Я обязательно стану хорошим. Ты еще будешь гордиться мной.

— Я и так горжусь тобой, Дитрих. Ты стал героем, о тебе много писали и говорили. Еще я знаю, что ты был ранен, когда спасал принца. Миленький, тебе было больно?

— Самую чуточку. Все прошло, я выздоровел и вернулся в столицу ради тебя. Когда и мы с тобой повенчаемся?

Настя потупилась, склонила прелестную головку:

— Папенька изволили приезжать в Петербург. Были очень недовольны, ругались.

— Не расстраивайся, любимая. Я все улажу. Ты моя суженая. Сама императрица так решила. Твой отец не сможет ничего поделать.

На глазах Насти выступили слезы.

— Я не могу выйти замуж без папенькиного благословения.

— Он обязательно благословит нас. Вот увидишь. Ты веришь мне, солнышко?

— Я тебе верю, милый.

Я подхватил ее на руки, поднял и закружил. Она довольно смеялась и легонько била меня по спине кулачками. И почему-то в этот момент мне вспомнилась одинокая женщина, доживавшая свой век на маленькой мызе под Митавой. Мать настоящего Дитриха.

— Знаешь, солнышко, я очень хочу познакомить тебя с моей мамой. Она тебе обязательно понравится, — воскликнул я, раздираемый противоречивыми чувствами: счастьем оттого, что мы вместе, и болью за ту несчастную.

— Я тоже хочу с ней познакомиться. Твоя мать должна быть необыкновенной женщиной, раз у нее такой сын, — сказала Настя, когда я опустил ее на пол.

По глазам чувствовалось, что она абсолютно искренна.

— Она действительно необыкновенная. А я… Я обычный.

— Дурашка. — Девушка встала на цыпочки, легонько прихватила маленькими зубками мочку моего уха и, отпустив, горячо прошептала: — Ты у меня самый лучший.

Мы влились в праздничную кадриль. Счастливая Настя радостно щебетала, порхала как бабочка. Я пытался повторять ее движения, потом, сдавшись, стал танцевать как умел.

Гостей позвали за стол. Мне повезло: дворцовый распорядитель уготовил для меня место практически напротив Насти. Мы радостно переглянулись.

Тихо заиграла музыка. Лакеи в дворцовых ливреях убрали легкие банкетные закуски, стали разносить горячие блюда.

Первый тост был за здравие императрицы. Сотни людей громогласно прокричали:

— Виват матушке Анне Иоанновне!

Та улыбалась и благосклонно кивала. Я вдруг подумал: почему бы не подойти к ней под благовидным предлогом и не испросить, как положено, руки Насти? Тем более, что момент удачный — Анна Иоанновна в хорошем расположении духа, ко мне вроде бы испытывает определенную симпатию, как к верному и надежному человеку. Да и столько свидетелей вокруг — обратного хода для боярина Тишкова не будет. Никуда он не денется, смирится с монаршей волей, даст нам свое благословение.

Я даже заерзал на стуле от нетерпения. Захотелось обратить на себя внимание, изложить императрице просьбу и решить раз и навсегда проблему.

В зале появился разгоряченный, краснощекий курьер. Он отыскал глазами Остермана и решительно направился к нему. Министр отложил в сторону вилку с ножиком, вытер губы белоснежной салфеткой. Курьер негромко заговорил. С каждым его словом атмосфера начинала наэлектризовываться. Напряжение росло.

Выслушав до конца, Остерман с помощью супруги приподнялся из-за стола, выпрямился во весь невеликий рост:

— Матушка императрица, беда у нас. Бестужев из Стекольны депешу шлет. Свеи войну с нами зачинают. Войска к готовности привели. Со дня на день супротив нас выступят.

Миних вскочил, зацепив рукой посуду. Попадали графины, дорогие фарфоровые чаши, вдребезги разлетелись тончайшей работы бокалы.

— Ваше величество, повелите мне свеев опередить, в бой с ними ринуться. С моими молодцами я их в лепешку раскатаю. Весь паркет во дворце вашем свейскими знаменами выложу.

Императрица задумалась, с надеждой произнесла:

— Погоди, не спеши, фельмаршал. Может, ошибка приключилась? Нам посол французский говорил, что его король всяческими посулами удерживает свеев от необдуманного выступления. Маркиз Шетарди, скажите, правда то, что нам Бестужев отписал?

Француз развел руками:

— Ваше величество, для меня самого это явилось прискорбной новостью. Вероятно, вышло какое-то недоразумение. Я могу сей же миг запросить кабинет кардинала де Флери. Уверен, он сумеет разубедить вас делать столь скоропалительные выводы. Моя страна заинтересована только в мире по всей Европе.

— Увы, матушка, не врет Бестужев, — высказался со своего места Ушаков. — Людишки доверенные из свейского парламента давно мне о сих намерениях докладали, а я о том вашему величеству обговаривал. А ты, маркиз, — обратился он к французскому посланнику, — не вертись как уж на сковородке. Постыдился бы! Знамо нам, сколько золота галльского в кубышку свейскую насыпано было. Тут вы об одном говорите, а в Стекольне другими речами рассыпаетесь.

Шетарди благоразумно заткнулся и не стал дальше развивать эту тему.

Взбешенный Миних от души врезал кулаком по столу:

— Война так война! Ежели свеи никаких резонов не понимают, чего их жалеть?! Возьмем в укорот. Чай, не впервой бить их будем. Петр Великий их побивал, знать, и наш черед подошел.

— Раз вы, министры мои, так полагаете, то и мне не следует от вести сей руками отмахиваться. Повелеваю по случаю сему военный совет собрать да принять на нем диспозицию кампании, а во главе совета быть фельмаршалу Миниху. Пущай лупит супостата в хвост и гриву! — Закончив говорить, Анна Иоанновна устало откинулась на спинку.

Мысль просить в этот день руки Насти Тишковой однозначно была неудачной.

То, что не удалось Балагуру, смогли сделать шведы. Они безнадежно испортили свадьбу принца и Анны Леопольдовны.

Над залом пролетел раскатистый рык Миниха:

— Господа старшие офицеры! Прошу следовать за мной.

Ну вот, труба зовет.

Я схватил шпагу и зашагал к комнате, в которую начинали стягиваться гвардейские и армейские офицеры.

Глава 9

Снежный наст был плотным, хоть снимай лыжи и топай пешком. Февральское солнышко пекло голову. От разгоряченных людей валил пар, несмотря на то что денек выдался морозным.

Здесь это нормально. Таять начнет в лучшем случае, в апреле, и лишь к маю Нева освободится от ледяных оков. А в начале осени вновь установятся холода. Климат такой, не сравнишь с двадцать первым веком. Не курорт, прямо скажем.

Однако воевать приходится, когда прикажут, а не когда хочешь. Шведы порешили обстряпать свои делишки зимой, волей-неволей подстраиваемся под «клиента». Видать, совсем им невтерпеж стало или французы-кредиторы поторапливают.

На самом деле логика оппонентов тривиальна: на носу заключение мирного договора с Турцией (султан артачится, но резоны, которые ему предъявляют наши дипломаты, слишком существенны, чтобы от них отмахнуться). Когда сюда вернется стотысячная армия, шведам ловить будет нечего: Стокгольм с такими силами раскатают по бревнышку. Это и дураку ясно.

Супротив наших «плотников», да еще в таком количестве, шведы не потянут.

Драться они умеют, но что касается их армии — она уже не та, что была при Карле Двенадцатом. Двадцать лет войны даром не проходят. Война всегда выбивает самых нужных.

Потому и армия у шведов теперь не лучшая в континентальной Европе. Правда, и не худшая. В любом случае противник серьезный, не из тех, кого можно закидать шапками.

Быстро пролетело мое пребывание в Петербурге, коротким оказалось прощание с Настей. Она сумела вырваться из дворца перед моей отправкой. Мы обнимались возле Невы. Поблизости с веселым улюлюканьем носились озорники мальчишки, выкрикивая здешний аналог будущего «Тили-тили-тесто, жених и невеста».

— Вернись целым и невредимым, — попросила она, тычась мне в щеку холодным носиком.

По ее щекам катились хрустальные слезинки.

Двести моих архаровцев, усиленных батарей ракетчиков, плавно скользили по холмам и оврагам. Артиллеристы тащили за собой на волокушах две легких пушки и припасы к ним. Теперь мы были грозной силой.

Цель, поставленная Минихом, была понятной и простой: углубиться на территорию неприятеля, вызнать, где находятся его основные силы, и по возможности взять толкового языка. Термин этот, новый для восемнадцатого века, с моей легкой руки прижился моментально.

Первыми пленными стали несколько шведов-пограничников на заставе. Взяли мы их без проблем, стрелять и махать шашками не пришлось. Увидев нас, шведы сами сложили оружие.

Толку от погранцов было — кот наплакал. Они даже не знали, что их страна находится в состоянии войны с Россией. По-моему, в Стокгольме что-то перемудрили. Скрытность скрытностью, но не в ущерб же самим себе.

Через пару километров мы наткнулись на финскую деревушку с труднопроизносимым названием. Количество гласных в нем зашкаливало за все разумные пределы. Там на постое стояли с десяток мушкетеров пехотной роты, раскиданной по округе. Солдатики не столько держали тут рубеж обороны от русских, сколько подавляли волнения среди озлобленных финнов.

Все это нам сообщил пожилой чухонец-дровосек, встреченный в ближайшем лесу. Мужика «колоть» не пришлось, он выложил все как на духу, когда узнал, что странные типы в белых накидках с капюшонами — русский передовой отряд, а почти двухметровый верзила (то бишь я) — херр майор, о чем ему поведал предусмотрительно захваченный с отрядом переводчик.

Финны ненавидели шведов и охотно с нами сотрудничали.

Дровосек с нескрываемым удовольствием выложил все, что знал, обрисовал подступы к деревне и кто в каком доме находится.

— Убейте их всех! — попросил он напоследок.

По интонации было ясно: совсем достали мужика квартировавшие в его халупе шведы.

Я не стал огорчать дровосека. Было конкретное распоряжение Миниха: без нужды никого живота не лишать. Как и положено солдату, я намеревался исполнять приказ до последней буквы.

Среди шведов хватало и противников войны. Незачем их настраивать против себя ненужными зверствами. Был расчет, что «колпаки» сумеют взять власть в шведском парламенте и положат конец абсолютно не нужному ни той ни другой стороне кровопролитию.

Все, чего Россия хотела добиться от Швеции, было получено еще Петром Первым в результате Северной войны. Новых территориальных претензий к потомкам викингов мы не имели.

Дровосек показал нам кратчайший и безопасный выход из леса, и вот она — деревушка, о которой я говорил раньше. Пяток домов на двух пригорках. Заграница.

Солдаты интересовали меня меньше всего, но с ними был еще капрал: пусть скромный, но источник информации. В идеале хотелось взять офицера, но пока будем работать с тем, что есть. Дайте время, доберемся и до более важных птиц.

Волнения я не испытывал. После Крымской кампании эта война казалась чем-то вроде увеселительной прогулки. Понятно, что пуля дура и может достаться кому угодно, но пока мы обходились вообще без крови — и своей, и чужой и намеревались продолжать в том же духе.

Брать шведов предстояло тихо, я не хотел поднимать переполох раньше времени. Зачем будоражить ничего не подозревающего противника?

При всем уважении к неприятелю, замечу одно: квартировавшие в деревне шведские мушкетеры службу несли из рук вон: даже не выставили часового, в чем я убедился лично, сначала осмотрев окрестности в подзорную трубу, а потом подъехав на максимально близкую дистанцию. Никакой реакции. Холод загнал шведов и финнов в теплые дома, на улицу они не показывали носу.

Меня такой расклад устраивал. Я вернулся в лес, где был разбит временный лагерь отряда. Люди — не машины и нуждались в отдыхе.

— Господин майор, будут приказания? — поинтересовался Мюнхгаузен.

Он уже давно был моей правой рукой и сейчас рвался в бой.

— Обязательно будут, — ответил я и изложил свои соображения.

Бросать на несчастную деревушку весь отряд не имело смысла. Люди в таком количестве только мешали бы друг другу.

Я вызвал к себе отделение Чижикова (как ни сопротивлялся гренадер, я оказался упрямей и заставил его принять командование над десятком) и обрисовал перед бойцами задачу. Солдаты были бывалыми, прошли огонь и медные трубы турецкой кампании, потому понимали меня с полуслова.

— Значица, огненным боем не пользоваться? — на всякий случай уточнил Чижиков.

Я кивнул. Выстрелы могли привлечь к себе внимание в ближайшем шведском городе — Вильманштранде (он отстоял отсюда где-то на пять-шесть километров), а я не собирался спугнуть вражеский гарнизон раньше, чем нужно. Имелись у меня насчет этого городишки некоторые задумки.

Чижиков не подвел. В подзорную трубу было видно, как с трудом отличимые от снежного фона фигуры проскользнули в деревню, как, разбившись на несколько партий, ринулись в занятые шведами дома. Внутри закипели короткие схватки, закончившиеся одинаково. Через пять минут Чижиков уже стоял на пригорке, подавая нам знаки. За спиной гренадера уныло сгрудились связанные пленные — числом ровно десять. И тут смогли обойтись без трупов. Определенно эта война начинала мне нравиться.

Мы с Мюнхгаузеном выехали из леса, чтобы допросить капрала. Он не стал разыгрывать из себя героя и выложил все, что знал. В первую очередь меня интересовал гарнизон Вильманштранда. Выяснилось, что комендант города — полковник Вильбранд — имел под ружьем меньше батальона при нескольких орудиях. Точного количества пушек капрал назвать не сумел.

Город находился в очень удачном месте. Он со всех сторон был окружен горами, на одной из которых шведы поставили артиллерийскую батарею и с высоты контролировали всю округу. О лобовом штурме, да еще нашими силами, не стоило даже мечтать. Ко всем прочим неприятностям имелись сухой ров, обнесенный палисадом, земляной вал и крепкие стены.

При необходимости защитники могли удерживать Вильманштранд хоть до морковкина заговенья, однако нам стоило поспешать. Капрал сообщил неприятную новость: со дня на день к стенам города ожидалось прибытие пятитысячного корпуса генерал-майора Врангеля. Шведы планировали использовать Вильманштранд в качестве опорной базы и уже отсюда развить наступление на российские земли.

Взвесив все за и против, я решился на задуманное. Мероприятие выглядело авантюрой, но в случае успеха давало много преимуществ.

О нас в гарнизоне не знали. На шведской территории мы орудовали всего ничего и могли воспользоваться фактором неожиданности, взяв город нахрапом. Удача всегда на стороне смелых.

Я приказал раздеть пленных и оставил их в натопленной избе под надежным караулом. При возможности отправлю бедолаг в тыл. Чем меньше на моей совести будет мертвецов, тем спокойней я себя буду чувствовать. Трупы, пусть и врагов, — тяжелый груз.

Бойцы Чижикова переоделись в мундиры шведских солдат. Я с трудом влез в немилосердно тесный мундир капрала, поскольку намеревался играть в намеченном деле не последнюю роль.

Разумеется, долг офицера заключается отнюдь не в бравировании перед опасностью, однако практически никто из моих бойцов не владел шведским, и лишь я предусмотрительно нахватался кое-каких верхушек и мог сносно говорить без риска быстрого разоблачения. За это отдельное спасибо законченному еще в той жизни инязу. Он сделал из меня не только человека, но и полиглота. Языки, тем более схожие, я схватывал на лету. В обиходе мы используем весьма ограниченный словарный запас, поэтому я делал упор на простейшие бытовые фразы.

Какое-то время мне удалось бы пудрить шведам мозги. Рано или поздно меня разоблачили бы, но я не собирался тянуть резину. Операция предстояла молниеносная.

На небольшом совещании моего маленького штаба, состоявшего из вашего покорного слуги, Мюнхгаузена и Ивашова, мы выработали план действий. Я решил ввести гарнизон Вильманштранда в заблуждение, выдав небольшой отряд отборных гренадер за передовой дозор Врангеля. От того, насколько убедительно мы сыграем эту роль, зависел успех всей операции.

В случае неудачи нас даже в плен брать не станут. Убьют на месте.

Я ожидал от бойцов роптания: дескать, не пристало надевать чужие мундиры, не к лицу это и покрывает позором, но многие еще помнили военную хитрость, устроенную Петром Великим во время второй осады Нарвы, когда часть наших солдат усердно изображала шведов, отбивавшихся от русских. Комендант города купился на этот трюк и поспешил на выручку. Итог оказался для скандинавов плачевным.

Так что задумка моя никого не смутила. Все восприняли ее как должное.

Поручик Ивашов тоже был озадачен на всю катушку. Ему с полусотней гренадер предстояло брать штурмом горную батарею. Иначе нас оттуда просто перестреляют как куропаток.

Остальной отряд во главе с Мюнхгаузеном должен был скрытно подобраться к стенам и постараться не выдавать себя, пока мы не захватим ворота.

Все планы хороши лишь на бумаге. Невозможно предусмотреть все, но взявшемуся за гуж роптать не пристало. Я намеревался уже сегодня захватить Вильманштранд. Это будет неприятным сюрпризом для Врангеля, особенно если он ничего не узнает до самого последнего момента. Иметь в тылу такую занозу — точно не подарок.

Когда подойдут наши части, корпус шведов окажется между двух огней. Уж я-то постараюсь!

Командование не было в курсе моей задумки, потому перед началом операции я отправил в штаб нарочного, искренне надеясь, что победителей не судят. А если судят, то срок дают небольшой и условный.

Спасибо маскхалатам — благодаря этому нехитрому изобретению солдаты Мюнхгаузена подбирались все ближе и ближе к крепости, пока мы утрясали с первым шведским постом обстоятельства нашего появления у Вильманштранда, отвлекая на себя внимание караульных.

Само собой, не все шло гладко. Нас банально не хотели впускать. Чем-то мы не нравились начальнику караула. Он, наверное, и сам не понимал причин столь обострившегося недоверия, но явно что-то чувствовал. Такое с людьми военными бывает сплошь и рядом. Иной раз даже при самом благоприятном раскладе интуиция начинает просто вопить об опасности.

Я отчаянно ругался и требовал впустить меня в город. Объяснял, что прибыл с важным известием от Врангеля, что меня непременно должен увидеть комендант. Сулил кары небесные, угрожал гневом вышестоящего начальства и прочими неприятными для любого нормального человека вещами.

Начкар отрицательно мотал головой, и чем настойчивей становились мои уговоры, тем мрачней был его взгляд. До заветных ворот оставалось каких-то двести шагов, но сейчас мне не дали бы возможности сделать хотя бы один.

Варианта «Б» у меня не было, потому действовать пришлось жестко. Пользуясь тем, что шведский офицер был на расстоянии вытянутой руки, я плавно перетек к нему, приставил к боку острое жало стилета и, склонившись к уху начальника караула, прошептал:

— Без резких движений, пожалуйста.

Он обмяк, беспомощно оглянулся. Его солдаты были заняты делом — проверяли возок какого-то крестьянина, поставлявшего в город провизию, и ничего заметить не могли.

— Проводите нас к воротам, и я оставлю вас в живых, — снова зашептал я. — Если поняли — ответьте кивком.

Швед замотал головой, да так энергично, что башка едва не отвалилась.

— Замечательно, — я счел необходимым поощрить его старания. — Мы с вами обязательно поладим, герр офицер.

Он и впрямь оказался благоразумным. Понимая, что его жизнь зависит только от меня и никого более, мигом сделался податливым как пластилин. А стилет возле жизненно важного органа недвусмысленно напоминал о вреде неосторожных поступков, как надпись на сигаретной пачке о том, что курение убивает.

— Пропустите, — скомандовал ставший сейчас для меня самым «близким» человеком офицер.

Я одобрительно похлопал его по спине. Этому долговязому блондину посчастливилось. Жить он будет. Какое-то время.

Возле ворот должна была начаться самая интересная и главная часть операции. Туда мы и направили свои стопы.

Глава 10

Строем, в «сопровождении» шведского офицера, прилипшего ко мне, будто сиамский близнец, мы прошли по навесному мосту и оказались за высокими каменными стенами крепости.

Вот мы и внутри, причем без выстрелов и шпажного боя. Мирно и обыденно. Хотя удивляться нечему: для гарнизона мы еще оставались своими. Дальше будет сложнее. Чем дольше нам удастся водить шведов за нос, тем больше у нас шансов на успех. Сейчас нужно действовать очень осторожно.

Вильманштранд я видел впервые, потому сразу принялся вертеть головой, будто праздный гуляка. Однако интересовали меня отнюдь не достопримечательности, да и откуда им взяться в заштатном городишке, расположенном в двух шагах от русской границы? Провинция в обычной своей неказистости. Туристам здесь показывать абсолютно нечего. Большого отличия от русских городков я не наблюдал.

Жизнь в подобных местечках размеренна и монотонна, навевает скуку и сон. Из всех развлечений — церковная служба, ярмарка да пьяная драка. Потому и стоят гарнизонные солдатики со снулыми рожами.

Казенный мундир не греет, унтер — последняя сволочь, а девицы — сама непритязательность. Скорей бы смениться с поста да пропустить кружку-другую пива, а то и чего покрепче. Стой, а чего тянуть? Фляга при себе, московиты, слава тебе, Господи, заняты своими делами и приступом не берут. Начнется война, не начнется — чего голову ломать, ежели нынче холод собачий аж до зубовного стука.

Осторожный взгляд по сторонам. Кажется, опасности нет. Фляжка прикладывается к враз пересохшим от томительного ожидания губам. Еще немного, и живительная влага стекает по стенкам желудка. Сразу становится веселее, кровь быстрее бежит по жилам, в голове становится легко и пусто.

Все не так уж и плохо, дорогой друг! Даже тут, в замерзшей, как сосулька, Финляндии, можно устроиться приличному человеку. Разве я не прав, Йоханн?

Все верно, «приличные люди» устраивались и здесь.

Хотя сам городишко и находился в холодной Финляндии, однако населяли его преимущественно шведы. Ничего в том удивительного нет. Аналогичную ситуацию можно было наблюдать тогда чуть ли не по всей Европе. Взять, к примеру, мою историческую «родину» Курляндию: в городах и замках немцы, в деревнях и хуторах батраки-латыши.

Еще зарисовки с натуры: город до сих пор жил мирной жизнью, признаков приготовления к грядущей войне не наблюдалось. Бюргеры и бюргерши сидели в натопленных домах. Редкие прохожие, закутанные в толстые одежды, нами не интересовались. К военным горожане давно привыкли и воспринимали солдат как часть ландшафта.

Но это пока жареный петух не клюнул. Когда поблизости встанет лагерем корпус генерала Врангеля (кстати, не предок ли знаменитого «белого барона»?), жизнь потечет в ином, беспокойном русле. А уж если начнутся серьезные боевые действия, вильманштрандцам (слово-то какое!) и вовсе не поздоровится.

Вряд ли можно найти горожанина, который млел бы от известия, что скоро ему придется выдерживать осаду со всеми причитающимися неудобствами: терпеть нужду и лишения, подвергаться постоянному артиллерийскому обстрелу. Каково это — жить в постоянном страхе оттого, что в любой момент с неба прилетит ядро, разнесет в щепки твой дом, устроит пожар? Высунешь нос на улицу, так и шальной пулей или осколком зацепит.

А если Вильманштранд падет, простому горожанину совсем туго придется. Начнется то, что снится в кошмарах, отчего вскакиваешь посреди ночи в холодном поту и долго сидишь, схватившись за сердце.

Отдать на день захваченный город на разграбление — стандартный способ поощрения солдатского героизма. Армии всех стран применяли его, включая доблестную шведскую. Зря, что ли, кровь проливали, штурмуя стены?

И будут победители тащить все, что не приколочено, насиловать все, что шевелится, и пить все, что горит. Дикари-московиты с монгольскими широкими лицами и глазами, в которых пляшет страшное пламя еще чингисхановских костров.

Впрочем, бог с ней, с лирикой. Проблемы местных в данный момент меня занимали мало. Со своими, которых по горло, а то и выше, надо разобраться.

Приступим к рекогносцировке. Многого не увижу, но хотя бы в обстановке сумею разобраться.

От ворот начиналась улица — узкая, мощенная булыжником и тщательно расчищенная. Бордюрчик утрамбовали, ледяную корку старательно посыпали песочком. Я мысленно поблагодарил шведов за заботу. Моим бойцам в сапогах на чужую ногу не придется чувствовать себя коровой на льду.

Улица резко уходила вниз, потом плавно поднималась на сопку. Деревянные домики лепились друг к другу, на пустых балкончиках сушилось белье. Вдали, на возвышении среди деревьев, торчала остроконечная верхушка кирпичной протестантской кирхи.

За нашими спинами загромыхала телега. Мы посторонились, пропуская ее. Крестьянин-чухонец в надвинутой на глаза зимней шапке покатил по улице, насвистывая под нос заунывный мотив. Я проследил маршрут телеги взглядом. Скорее всего, он пролегал до одного из армейских магазинов.

«Рыбные» места надо знать. Захваченные неприятельские склады будут приятным подспорьем. Без хорошего и налаженного снабжения много не навоюешь, тем более в условиях суровой зимы.

Мой швед о побеге не помышлял и вел себя как паинька. Я одобрительно улыбнулся ему, похлопал по плечу. Дескать, не нужно мандражить, все обойдется. Он понимающе кивнул. У мужика явно начался стокгольмский синдром. Еще немного — и он вместе с нами пойдет на штурм родных укреплений.

Пост у ворот состоял из четырех солдат, которые, вопреки всем инструкциям, сгрудились возле костра. Нет, я понимаю, что погода не сахар и руки мерзнут, но устав-то зачем нарушать? Даже на офицера, прибывшего со мной, не среагировали. Расслабились гарнизонные вояки, определенно расслабились.

Лица у всех мятые, похмельные. Кутили где-то вчера на ночь глядя, а сегодня мучаются. Выпить скандинавы не дураки, совсем как наши, и никакой сухой закон тут не поможет.

Мушкеты в стороне, стоят правильной «горкой». Быстро до них не дотянуться. Да это просто песня какая-то!

Момент выдался — лучше не придумаешь.

Я подал знак Чижикову:

— Начинайте!

Гренадеры действовали стремительно. Рывок, короткие выпады багинетов, тихий хрип умирающих.

К великому сожалению, без крови было не обойтись. Оперетта закончилась, началась война. Увы, теперь уже не в белоснежных манжетах.

Я показался в проеме ворот, махнул нашим рукой. Все, от хозяев теперь ничего не зависело.

Белые бугорки у стен распрямились во весь рост, кинулись на кучку солдат, охранявших перекидной мост. Закипела яростная схватка с заранее определенным исходом. Куда этим тыловым воякам до моих молодцов, натасканных за время учений действовать единым слаженным организмом?!

В ров полетели сброшенные тела. Шведы долго не продержались. Чтобы остановить гренадер из выдрессированного мной спецназа, понадобились бы тяжелая артиллерия и танки.

Со стены бухнул одинокий выстрел. Следовало ожидать, что обязательно найдется бдительный часовой, который заприметит неладное и забьет тревогу. Ничего, это нормально. Такой расклад предусматривался заранее. Мои парни просто быстрее заработали конечностями.

Ворота за нами. Фигуры в маскхалатах вбегают в крепость. Я быстро расспрашиваю пленного офицера, где может находиться комендант.

— Полковник Вильбранд в это время обычно у себя дома, — услужливо отвечает швед и показывает направление.

В награду его связывают и оставляют у стены, туда уже начинают приводить и других пленных — из тех, кто уцелел возле моста. Компания скоро подбирается приличная. Мои ребята не зверствуют. Все достаточно гуманно. Особой вражды, переходящей в ненависть, к шведам никто не испытывает. Поэтому почти все караульные целы и относительно невредимы: кое-кто с фонарем под глазом, да один, похоже, со штыковым ранением, но по большому счету ничего серьезного. До свадьбы заживет.

Во главе переодетых гренадер я бросаюсь к дому коменданта. Вот бы удалось взять этого полковника в плен! С обезглавленным гарнизоном справиться куда легче.

Тревога в городе уже началась. Навстречу бегут человек двадцать шведов, впереди капитан с обнаженной шпагой. Увидев нас, он вполне естественно решает, что мы дали драпа от русских, оставив свои посты. Капитан разъяренно кричит:

— Вы куда, трусы? Немедленно назад! — У него лицо багровое от злости.

Грех не воспользоваться оказией, раз уж нас еще не разоблачили.

— Там русские! — ору в ответ я и даю своим команду: — Пли!

Между нами метров двадцать. Залп скашивает первые ряды шведов, не ожидавших такого подвоха. Нас окутывает легкое облачко порохового дыма. Округа наполняется воплями раненых и проклятиями их товарищей:

— Предатели! Измена!

Не дожидаясь ответных выстрелов, мы врубаемся в сине-желтую шеренгу. Уцелевший капитан кидается ко мне, норовя проткнуть шпагой. Его усы запорошены снегом, в черных глазах читается ненависть. Он брызжет слюной, не на шутку задетый вероломством московитов:

— Негодяи, как вы посмели оскорбить наши мундиры!

Я парирую удар, отводя клинок в сторону. Фехтовальщик из капитана так себе. Трудно стать бретером, прозябая в провинциальном гарнизоне. Выпад оказался примитивным. Главная ставка сделана на силу, а не на мастерство.

Мы оказываемся лицом к лицу, сверлим друг друга взглядами. От капитана разит табачищем. Видать, большой любитель этого зелья. Был.

Стилет по короткой траектории входит по рукоятку. Я вижу, как умирает человек, как жизнь покидает его тело. Будто электрический разряд пронизывает меня. Странное ощущение, к которому невозможно привыкнуть. Наверное, я никогда не научусь спокойно убивать.

— Ваш благородь! — Чижиков отводит багинет шведского пехотинца, едва не прикончившего меня, покуда я терзался душевными муками, сбивает сине-желтого с ног и загоняет ему штык в грудную клетку. — Поберегли бы себя!

— Спасибо, дружище! — Я с трудом перевожу дух. — Я твой должник.

— Полноте вам, господин майор. О чем речь?! — Гренадер смотрит на меня, словно на несмышленого ребенка.

У следующего шведа зверское лицо. Он что-то кричит мне, хищно скалит гнилые зубы. Я не понимаю слов, но догадываюсь, что ничего хорошего он мне не обещает. Это понятно. До дифирамбов ли тут?

Швед слишком близко, на такой дистанции шпага бесполезна. Придется снова поработать стилетом. Противника не спасают ни мушкет, ни клинок в левой руке. Шведы славятся как мастера комбинированного боя, но уже поздно демонстрировать мне приемчики. Не судьба. Я в скупом выпаде пырнул противника и сразу отскочил. Проникающее ранение в живот. В этом времени — гарантированная путевка на тот свет.

Скоротечная и ожесточенная схватка закончилась. Больше отвлекаться не на кого. Первый встреченный на пути отряд мы разметали всего за несколько минут, понеся при этом потери: четверо гренадер выбыли из строя. Один уже навсегда.

Чижиков печально вздохнул:

— Жаль Бориску! Хороший был человек. Прими Господь его душу.

Солдаты мелко перекрестились. Я велел раненым отправляться в тыл:

— Благодарю за службу, братцы. Ступайте пока к воротам, там вас перевяжут.

С такими потерями о дальнейшем продвижении не стоило даже мечтать. Впятером-вшестером захватить дом коменданта города вряд ли удастся. Шведы наверняка позаботились увеличить охрану.

Тем временем стали подходить остальные бойцы отряда, раздухарившиеся, краснолицые.

Ударил резкий порыв ветра. Пушистые снежинки запорошили собравшихся возле меня солдат. Жалобно заскрипели флюгера на крышах.

Принесли маскхалат, я накинул его поверх шведского мундира. Не ровен час — спутают в горячке боя. Доказывай потом, что не верблюд.

— Что-то свеев не видать, — заметил подбежавший Мюнхгаузен.

Он был в крови, но держался на удивление стойко.

— Скоро найдем, — пообещал я. — Ротмистр, вы ранены?

— Что? — Он сначала не понял, огляделся по сторонам, а потом, заметив красные пятна на маскхалате, пояснил: — Это не моя кровь. И, что самое отвратительное — не свейская. — Ноздри Мюнхгаузена широко раздувались. — Застукал одного из наших. Девку-служанку на лестнице зажал и хотел ссильничать. Я ему приказываю отставить, а он злится и в меня штыком тычет. Пришлось применить силу.

— Что с ним теперь?

Мюнхгаузен скорбно поднял взор к небу.

— Понятно. Правильно поступили, барон, — одобрил я. — Наказание за невыполнение приказа у меня будет только одно, и причем самое суровое.

Я обвел взглядом солдат. Паршивая овца найдется в любом стаде. Тем более среди солдат, оказавшихся в неприятельском городе, где полно соблазнов. Муштруй не муштруй — не поможет. Такова человеческая натура. Но лучше бы это дело прекратить в зародыше.

Откуда-то сверху бахнула пушка. Я поднес к правому глазу подзорную трубу и увидел картину, свидетельствующую о том, что Ивашов свою часть операции выполнил. Горная батарея была захвачена, теперь солдаты поручика разворачивали пушки в сторону города, намереваясь поддержать нас огнем. Канониры у Ивашова были. Об этом мы позаботились заранее.

— Молодец, поручик! — довольно произнес я. — Четко сработал. Как по часам.

Пожалуй, следует позаботиться о представлении Ивашова к следующему чину, он явно засиделся в поручиках.

Дальнейшее сражение совсем не походило на битву за Сталинград, когда наши и немцы дрались за каждую улицу, за каждый дом.

Шведы успели выставить несколько небольших заслонов, однако им удалось задержать наше продвижение на несколько минут.

Главное столкновение произошло в центре города, недалеко от городской ратуши. Комендант сумел собрать на центральной площади примерно две пехотных роты и полуэскадрон драгун, стянув их отовсюду.

Позиция у шведов была выгодной. Они заняли высоту, откуда им легче было обороняться. Нашим, атакуя, пришлось бы взбираться по склону.

Полковник Вильбранд рассчитывал дать здесь генеральное сражение. Обычная для шведов тактика еще со времен Карла Двенадцатого. Бить врага — так в одном месте, чтобы потом за ним не гоняться.

Вильбранд правильно рассудил, что численное превосходство на его стороне, и намеревался использовать это преимущество на полную катушку.

Шведы выстроились в каре, приготовившись к драке. Выглядели они внушительно. С наскоку не взять.

Но, как бы геройски они ни были настроены, все равно оставался шанс решить дело мирным путем. Надев на штык белую тряпку, я в сопровождении Чижикова отправился парламентером.

Приняли нас неприветливо. Шведы были злые, ожесточенные. При виде парламентеров ряды раздвинулись, выпуская верхового офицера. Наверняка это и был комендант крепости.

Сняв с головы шляпу, я учтиво поклонился.

— Кто вы такой? — спросил швед.

— Лейб-гвардии майор российской армии Дитрих фон Гофен, — представился я. — С кем имею честь?

— Полковник Вильбранд.

Предчувствия меня не обманули, это действительно был начальник гарнизона.

— Во избежание лишнего кровопролития предлагаю вам сдаться. Даю слово, что никто из ваших людей не пострадает. С ними будут хорошо обращаться без урона для вашей чести. Раненые получат необходимую помощь. По-моему, это более чем щедрое предложение.

Вильбранд ответил категорическим отказом.

— Мы выполним свой долг при любом раскладе, — твердо заявил он.

— Подумайте еще раз, господин полковник. Речь идет о жизнях сотен людей. Между нами война дурацкая и ненужная. Нам нечего делить и незачем умирать.

Вильбранд рассердился:

— Неважно, какая война. Мы солдаты и готовы умереть по приказу. Я буду драться до конца. Мои люди тоже.

— Хорошо, вы сами напросились, — пожал плечами я.

— Убирайтесь, пока я не отдал приказ открыть огонь! — еще сильнее вспыхнул начальник гарнизона.

Не желая больше искушать шведов, мы с Чижиковым повернули к своим.

Сколько душ христианских положит из-за своего упрямства! — сокрушенно качал головой гренадер.

Я вступился за честь мундира.

— Он офицер и не может иначе. Полковник прав. Не наше дело судить. Наше дело воевать. А еще он думает, что у него все козыри на руках.

— Оно и всамделе так? — прищурился Чижиков.

— Так, да не так. — Я улыбнулся. — Есть вещи, о которых полковник еще не знает, а когда узнает, ему это очень не понравится.

Будь у шведов артиллерия, нам действительно пришлось бы туго. Но вот с пушками у них напряженка. Те, что были, нынче сплыли, причем в наши руки.

Мы вернулись к своим.

— Вильбранд упрямится, — пояснил я Мюнхгаузену. — Готовьтесь к бою. Но не сразу. Хорошая драка начинается с подготовки.

Я подал условный знак горной батарее.

Ну, Ивашов, голубчик, не подведи!

Горушка окуталась дымом. Есть!

Первые ядра, перелетев стены, обрушились на соседние с ратушей дома, с треском проломили крыши, порушили местами балконы.

Недолет. Сейчас канониры сделают поправку — и держись, Вильбранд! У тебя еще будет возможность пожалеть о своем упрямстве.

Расчет оказался верным. Чего точно не ожидали шведы, так это того, что горная батарея захвачена нами. Вероятно, до последней минуты надеялись, что огневая поддержка на их стороне, что канониры просто опасаются расстреливать свой же город.

И какое же разочарование испытали защитники крепости, когда второй залп полностью накрыл сине-желтое каре! Люди валились рядами, разлетались, будто кегли. Кому-то оторвало голову, кому-то — руку. Пролегла широкая просека, разметав по сторонам живых и мертвых.

От волнения я завертел пуговицу на кафтане, едва не оторвав ее с мясом.

Любые другие, окажись на этом месте, дрогнули бы, но только не шведы. Каре заметно сузилось, но на нас по-прежнему глядел ощетинившийся багинетами строй.

И тогда наступил звездный час ракетчиков. Я отправил их батарею на ближнюю сопку, оттуда они дали один-единственный залп, которого хватило на то, чтобы немногим менее трех сотен шведов расстались с жизнью. Мне стало ясно, почему немцы в Великую Отечественную боялись наших «катюш», почему сходили с ума и в панике бежали.

Это было чудовищно!

Громадный язык пламени слизнул шведов и почти сразу потух. Мы, как по команде, одновременно сняли с голов шапки.

Гарнизон Вильманштранда больше не существовал. Власть перешла в наши руки, пусть и обошлось без символической церемонии передачи ключей от города.

Осталось дождаться корпуса Врангеля. Надеюсь, шведы не сразу поймут, что город уже захвачен.

Горели несколько ближайших к площади домов, но их быстро затушили, пока огонь не пошел гулять по всему городу. А вот ратуша серьезно пострадала, сначала от артиллеристов, а потом от ракет.

Я подозвал к себе Мюнхгаузена:

— Ротмистр, позаботьтесь о людях. Надо их накормить. Лекари пусть займутся ранеными. Часов двадцать у нас еще есть.

— А потом?

— Потом будет по-настоящему жарко, — усмехнулся я. — А еще — расставить посты. В город впускать, обратно не выпускать. Об исполнении доложить.

Я занял дом, служивший ранее резиденцией Вильбранду. На мое счастье, полковник был холост, иначе я не смог бы смотреть в глаза его вдове и детям.

Можно успокаивать себя тем, что война есть война, но в те моменты, когда вокруг не стреляют ружья и не взрываются снаряды, этот способ не работает.

Мне пришлось принимать делегацию горожан. Возглавлял процессию мэр — круглый, пузатый, с противной бородавкой на мясистом носу. Лицо обрюзгшее, на отвратительно выбритых щеках — рыжая щетина, в маленьких поросячьих глазенках — страх.

— Слушаю вас, — сказал я, не вставая со стула.

Тощая пугливая девица, у которой раньше квартировал Вильбранд, накрывала стол чистой скатертью, извлекала съестные припасы: индейка, вареные яйца, соленые грибы, душистый хлеб.

— Я облечен доверием пославших меня горожан, — залебезил мэр. — Мы рады приветствовать у себя храбрых русских воинов и надеемся, что…

Я прервал его взмахом:

— Можешь не продолжать. Я знаю, что вас волнует. Грабежа, пока тут стоят мои люди, не будет. Об этом я уже распорядился. Если кого-нибудь из моих солдат заметите в непотребстве, сообщите мне. Виновный будет наказан. Сурово наказан. Ясно?

Горожане закивали:

— Храни вас Господь, герр майор.

Я отпустил их, успокоенных, и принялся дожидаться Мюнхгаузена и Ивашова. Они должны были прибыть с минуты на минуту и доложить о текущей обстановке.

Хлопнули двери внизу, напуская холоду, застучали по лестнице каблуки. В комнату ввалились оба — деловитые, энергичные.

Я встал, поправил шпагу, пригласил:

— Прошу к столу, господа офицеры.

Служанка поставила на скатерть пузатый кувшин. Барон и Ивашов потянули носами, догадываясь, что это вино. Весело переглянулись.

— Не надо. Уберите, — велел я служанке.

Офицеры проводили кувшин тоскливым взглядом, но промолчали, хотя я точно знал, что они не одобряли моей строгости. Как же! Город взят на шпагу, до подхода неприятеля еще прорва времени. Жизнь, можно сказать, наладилась. Ну, хотя бы до утра.

Однако я не был настроен столь прекраснодушно. Ночь могла преподнести нам уйму сюрпризов, да и шведов не стоило встречать с больной головой. Кому, как не мне, знать гвардейские нравы. Начав, мои подчиненные на одном кувшине точно не остановились бы.

Служанка зажгла дополнительные свечи в парных подсвечниках. Сразу стало светлей.

— Докладывайте.

— У меня все в полной готовности, — начал по праву младшего Ивашов. — Пороху и зарядов изрядное количество. Хватит надолго. Выстрелов по тридцать сделаем, а то и больше.

— Подкрепление тебе дать не могу: людей маловато. Поберегись, чтобы с тобой то же самое, что ты с батареей, не сделали. Заряды расстреляешь, сразу уходи, — предупредил я. — В город тебе попасть шведы не дадут, все подходы обложат. Действуй по обстановке. Постарайся соединиться с нашими.

— Будет исполнено, — кивнул Ивашов.

Со слов Мюнхгаузена выходило, что у него тоже все под контролем. Часовые на стенах переоделись в шведские мундиры, чтобы на какое-то время обмануть Врангеля. Солдаты ведут себя спокойно, жителей не трогают.

Губы у барона нервно вздрагивали. Он явно что-то недоговаривал. Не так-то просто поддерживать дисциплину в отряде. Видимость порядка доставалась ротмистру дорогой ценой.

Молод еще мой барон. Слишком молод.

— В штаб реляцию о взятии города отправили? — спросил я.

— Так точно.

— Можете отдохнуть. Теперь мой черед быть дежурным.

— Но, господин майор…

— Отдыхайте, ротмистр.

В сопровождении Чижикова и совсем юного прапорщика я принялся обходить город, проверяя посты и улицы.

Возле одного из домов услышал громкий мужской смех и прерывистый женский плач. Предчувствия меня не обманули. Два в драбадан пьяных фузилера бражничали за деревянным столом, в углу жались перепуганные насмерть женщины в разорванных ночных рубашках: вдова и ее дочь.

Увидев меня, гвардейцы растерянно вскочили, стали одергивать мундиры, скрывая смущение и страх. Меня тут явно не ожидали.

— Так-так… — Мой голос не предвещал для застуканных на месте преступления ничего хорошего.

Внутри у меня все кипело. Я понимал, что таковы времена и не следует лезть в этот монастырь со своим уставом. Солдатские нравы всегда были и остаются грубыми и невоздержанными.

Но я же отдал ПРИКАЗ! И его ослушались.

— Вон отсюда! — Я выгнал солдат на улицу.

Они стояли, не поднимая глаз.

— В другой раз я расстрелял бы вас на месте. Но завтра за меня это сделают шведы. Искупите вину доблестью — прощу. Нет — горько пожалеете.

Мюнхгаузен спросил меня позже:

— Вы действительно их накажете?

— Если проступок повторится, обязательно.

— А если нет?

— Я всегда даю людям шанс исправить ошибку. Пусть они им воспользуются.

Ночь прошла неспокойно. Остатки гарнизона сложили оружие, однако нашлись горячие головы, которые под покровом темноты пытались правдами и неправдами ускользнуть из города. Часа в три ночи ворота были атакованы десятком драгун. Если бы не усиленные караулы, шведы могли бы прорваться.

А еще ночью произошла встреча с тем, кого я меньше всего ожидал увидеть в захваченном шведском городе. Этому человеку я был обязан крутыми переменами в судьбе. По его воле мне пришлось оказаться в теле курляндского дворянина Дитриха фон Гофена.

Кирилл Романович, мой куратор из другого мира, еще более бледный и худой, чем раньше, с синими кругами под ввалившимися от усталости глазами, появился в спальне бывшего коменданта как раз перед тем, как я решил чуток поспать перед трудным днем.

Сначала мне показалось, что это сон; стоит лишь подуть ветерку, и фигура корректора реальности развеется, словно привидение. Потом до меня дошло, что я бодрствую.

— Здравствуйте, Игорь.

На сей раз гость из будущего назвал меня просто по имени, что было весьма необычно. Раньше он держался подчеркнуто вежливо и официально.

— Здравствуйте. — Я присел на кровати и предложил Кириллу Романовичу занять свободный стул.

— У меня очень мало времени, — начал говорить он.

Я, не выдержав, фыркнул:

— Мало времени… Я почему-то так и думал.

Моя фраза задела его. Он нахмурился:

— Игорь, прошу отнестись к моим словам максимально серьезно. У нас большие проблемы.

— У нас? — переспросил я.

— Да-да, у нас с вами, — подтвердил он. — Наш план под угрозой. Да ладно, чего скрывать? Короче, он полетел к такой-то матери!

Чтобы успокоиться, я набрал в легкие побольше воздуха и на выдохе спросил:

— Кирилл Романович, конкретно скажите, что пошло не так.

— В том-то и дело, что детально сказать не могу. Мы внезапно оказались отрезанными от нескольких пластов времени. Творится нечто странное. Будущее стало настолько зыбким и нестабильным, что мы очень опасаемся за судьбу вашего мира.

— Типа апокалипсис сегодня? — мрачно пошутил я, но Кирилл Романович не оценил моего юмора.

— Не сегодня, Игорь. Даже не завтра или послезавтра, однако очень скоро. Мы не смогли определить точную дату этих перемен. Только это не апокалипсис, а нечто другое. Менее страшное, но все равно не предвещающее ничего хорошего. Ряд перемен к худшему, причем в России и скоро. Мир словно сойдет с ума.

У меня на кончике языка давно вертелась одна гипотеза, и я не преминул ее высказать:

— А это не ваши товарищи по невидимому фронту расстарались?

— Нет, они тут ни при чем. Это я могу вам гарантировать хоть на двести процентов. Они сами в шоке, причем настолько, что предложили нам объединить усилия. Такого на моей памяти еще не происходило.

— Понятно. И как, скооперировались?

Собеседник кивнул:

— Мы пошли на это. Ни у кого из нас по отдельности просто не хватило бы ресурсов, чтобы отправить своего корректора в ваш мир. Игорь, вы должны помочь.

— Но как? Из ваших слов я так ничего и не понял. — Я в сердцах ударил рукой по правому колену. — Пойди туда, не знаю куда. Принеси то, не знаю что.

— Точка перелома находится в Петербурге. Будем считать, что с «куда» мы определились. Теперь насчет того, что от вас потребуется. Помните, я говорил, что у вас феноменально высокий коэффициент самореализации? Вам придется воспользоваться им на всю катушку. Все это пригодится, когда случится нечто такое, чего просто не должно было произойти именно в этот момент. Что-то неправильное, губительное.

— Слишком расплывчато, Кирилл Романович.

— Согласен, Игорь. Но вы почувствуете эти перемены. Почувствуете и вмешаетесь, чтобы все исправить.

Я задумчиво почесал макушку. Задание с каждой секундой не нравилось мне все сильнее.

— Раз вы начали работать с конкурентами, может, они прольют свет на личность своего человека в этом времени? — с надеждой спросил я. — Было бы неплохо найти его и обезвредить. Он меня уже пару раз едва не отправил на тот свет.

— К большому сожалению, Игорь, службы вроде нашей подобного рода информацией не обмениваются. Агентурная сеть — это святая святых.

— Жаль. А то он мне наловчился палки в колеса ставить. Ну и я ему отвечаю взаимностью. Только он меня знает, а я его нет.

— Как?! — всплеснул руками корректор реальности. — Вы раскрылись?!

— Можно подумать, я сделал это специально. Меня никто заранее не предупредил, что я окажусь здесь не в гордом одиночестве, — пробурчал я.

Кирилл Романович повинился:

— Приношу извинения. Действительно, тут скорее наша вина. Если это вас сколько-нибудь утешит, сообщу то немногое, что нам удалось выяснить: хозяева вашего соперника крайне им недовольны. У них есть подозрения на его счет, но насколько они обоснованны, я не знаю.

— Даже так? — удивился я. — Логично предположить, что потрясения, которых вы опасаетесь, его рук дело. Есть еще и второй вариант. Нечто вроде «эффекта бабочки». А если это хронопарадокс? Я во что-то влезу, и именно от этого станет хуже.

— Игорь, это последнее, что могло прийти нам в голову. Вы удивительный человек. Вы — главная наша удача за много-много веков, и это не комплимент. Вы интуитивно нащупываете выходы из любой ситуации. Справляетесь с тем, что другому не под силу. Даю вам слово: вы все делаете правильно.

— Допустим. — Я сделал вид, что согласился. — Значит, мне необходимо как можно быстрее оказаться в Петербурге. Однако, если вы этого еще не заметили, я вроде как воюю. Не дезертировать же мне с поля боя?

Кирилл Романович аж поперхнулся:

— Зная вас, я никогда не решился бы предложить вам такое. У вас очень обостренное понятие чести, Игорь. Даже неожиданно для… — Он почему-то замолчал.

— Для кого, Кирилл Романович? Договаривайте, раз уж начали, — попросил я.

— Для уроженца вашего столетия. Вы знаете не хуже меня, что понятие чести в двадцать первом веке уже не модно. Люди живут, соответствуя обстоятельствам.

— Я знаю разных людей.

— Не стану спорить. — Корректор реальности слегка склонил голову. — У вас скоро появится возможность оказаться в Петербурге. Обязательно найдутся дела, требующие вашего участия. Не подведите нас, Игорь. А сейчас, — он бросил взгляд на свой электронный гаджет на правой руке, похожий на часы, но наверняка имеющий массу дополнительных функций, о которых я даже не подозревал, — мне пора. — Немного подумав, он добавил: — Желаю вам удачи, Игорь!

— И вам того же, — напутствовал я гостя из будущего, перед тем как он снова исчез.

Надолго иль нет? Кто ж его знает…

Корпус Врангеля подошел к городу на рассвете. Мы ждали его и были готовы к приему дорогих гостей.

Сначала были одинокие разъезды. Убедившись, что все в порядке, они, не заезжая в крепости, возвращались. Потом длинной колонной потянулось шведское войско.

Округа наполнилась шелестом многочисленных саней, конским ржанием, барабанной дробью и звуком флейты. Запахло кострами, ароматом готовящейся в солдатских котлах пищи и прочими непременными атрибутами полевой жизни.

— Ну, лишь бы к нам раньше времени не сунулись, — сказал я, убирая от глаз холодный глазок окуляра.

Глава 11

Четырехтысячное войско в городе было не разместить, поэтому шведы встали лагерем неподалеку от крепости, в пределах досягаемости дальнобойных пуль и артиллерийских снарядов.

Ставились шатры и палатки, стучали топоры, визжали пилы. Подтянулись обозы маркитантов.

Мюнхгаузена просто разрывало от желания начать обстрел и бомбардировку неприятеля, но я надеялся на скорое появление наших войск и оттягивал неизбежное. Лучше будет зажать противника в клещи да всыпать ему сразу с двух сторон, а пострелять мы всегда успеем.

От шведского лагеря отделилась кавалькада в полсотни всадников. В одном из них по генеральскому мундиру удалось распознать самого Врангеля — высокого мужчину с круглым, румяным от мороза лицом. Почему-то мне припомнилась лубочная матрешка. Такая же краснощекая, налитая здоровьем.

Очевидно, генерал ехал в город с инспекцией. Поскольку о чем-то подобном я догадывался, мы заранее подготовились к встрече и теперь салютовали из пушек. Удача плыла нам в руки.

Врангель приосанился и пришпорил лошадь. Мне стало его по-человечески жаль: так спешить навстречу неминуемому позору и плену!

Генерал — птица важная, тем более такого уровня. Его пленение — чувствительная потеря для любой армии и не менее чувствительный щелчок по носу шведской короне и горлопанам-депутатам в парламенте.

Кавалькада въехала в крепость и сразу оказалась окружена моими солдатами. Ворота с лязгом закрылись, отрезав путь к отступлению. На каждого всадника смотрели минимум две фузеи. Кто-то из шведов, обо всем догадавшись, тихо выругался, но большинство пребывало в полной прострации.

Врангель приподнялся на стременах, растерянно огляделся. Меньше всего он ожидал увидеть за крепостными стенами русских и теперь напряженно искал выход из создавшегося положения.

Ничего путного на ум генералу не приходило. Московиты намного превосходили его кортеж числом, к тому же приготовились загодя. Никто из шведов даже рукой шевельнуть не успеет, как русские успеют проделать в его шкуре кучу дырок.

Врангель с досадой выругался.

Я вышел вперед и направился к генералу, надеясь, что мне удастся склонить визитеров к сдаче. Умереть никогда не поздно, а умирать глупо и при столь конфузных обстоятельствах шведы однозначно не хотели. Надо лишь подтолкнуть их в правильном направлении.

Взгляд у Врангеля был как у затравленного волка. Обреченный и в то же время дикий. Еще немного, и непонятно, в какую сторону качнется маятник. Загнанный в угол зверь бросается на охотника, чтобы дороже продать жизнь. Такого исхода я опасался больше всего.

— Прошу немного внимания, господа, — я громко заговорил по-шведски.

Всадники уставились на меня, с надеждой внимая моим словам. Наверное, рассчитывали, что все прояснится, что это какое-то недоразумение.

Я подошел к генералу, взял повод его лошади:

— Город взят на шпагу русскими войсками. Я временный комендант Вильманштранда, лейб-гвардии майор Дитрих фон Гофен. Господин генерал, прикажите вашим людям сложить оружие.

Лицо Врангеля из румяного стало багровым.

— Русские… Надо же! Не ожидал. В вашем поступке мало чести, офицер, — с презрительной гримасой произнес он.

— Можете считать, как вам угодно. — Я чуть склонил голову. — Однако прошу принять мое предложение. В противном случае вас ожидает незавидная участь. Я хотел бы обойтись без кровопролития.

Врангель, похоже, руководствовался теми же соображениями. Он скомандовал своему эскорту. С видимой неохотой шведы стали бросать в снег шпаги и пистолеты. Сдача в плен — всегда унизительная процедура, особенно, если обстоятельства столь нелепы. Тем не менее лучше унизительный плен, чем смерть при нелепых обстоятельствах.

— Благодарю вас, — совершенно искренне сказал я.

Генерал с достоинством спешился и протянул мне свою шпагу:[9]

— Не думайте, что это сойдет вам с рук. Вы взяли нас хитростью. Мой заместитель скоро обо всем узнает.

— Мы ему в этом поможем, — многообещающе произнес я.

По моим прикидкам, в плену у нас оказалось уже сотни полторы шведов в чине от рядового до капитана, теперь к ним добавился еще генерал и несколько сопровождавших его высокопоставленных офицеров.

Часа через два лагерь неприятеля пришел в движение, из чего я сделал вывод, что приближаются наши. Заиграли горны, флейты. Солдаты принялись строиться.

В сторону города вылетел всадник. Скорее всего, вестовой из штаба, за Врангелем. Перед закрытыми воротами он остановился и загарцевал.

— Мне срочно нужно к господину генералу! — закричал всадник. — Немедленно впустите.

— В чем дело? — откликнулся я со стены.

Мы продолжали ломать комедию.

— Русские перешли границу и уже в двух милях отсюда. Генералу необходимо прибыть в штаб.

— Хорошо, — кивнул я. — Мы обязательно передадим это известие генералу.

— Что за ерунда?! — возмутился вестовой. — Я требую открыть ворота.

— Как скажешь, приятель, — еле слышно согласился я. — Сам напросился.

Через пару минут в коллекции живых трофеев на одного поручика стало больше. Но этому офицеру еще повезло. Куда хуже было тем, кто пока находился в лагере.

Почти одновременно заговорили крепостные пушки, ракеты и горная батарея. Я приказал зарядов не жалеть и по возможности нанести ошеломленному врагу максимальный урон. Воевать так воевать!

Залпы накрыли палаточный лагерь. И тут же послышался страшный грохот, от которого заложило барабанные перепонки. Похоже, артиллеристам удалось угодить в походный пороховой магазин. На воздух взлетели повозки, конские туши, то, что осталось от солдат, бывших поблизости. На какое-то время все затянуло дымом, а гарь начала есть нам глаза.

Не ожидавших такого коварного удара в спину шведов охватила паника. Маленькие фигурки беспорядочно забегали по округе. Офицеры и унтера яростно пытались вернуть расползавшихся, как тараканы по щелям, солдат обратно, но восстановить слабое подобие порядка не удавалось. Мешал ураганный бой артиллерии и прицельная пальба дальнобойными пулями со стен Вильманштранда. А с флангов уже заходила русская кавалерия. Драгуны и казаки устремлялись наперерез шведам, которые, понимая, что все закончено, сотнями бросали мушкеты и поднимали руки.

На наших глазах некогда сильный и боеспособный корпус прекращал свое существование, разве что горстки храбрецов пытались в некоторых местах сражаться, но очаги сопротивления безжалостно подавлялись.

Спустя короткое время стало ясно, что бомбить неприятеля смысла уже нет. Сломленный, деморализованный противник помышлял только о сдаче. Ворвавшиеся в лагерь гренадеры в Преображенских и семеновских мундирах брали шведов в плен пачками. К городу уже во всю прыть скакали наши драгуны.

По моему приказу ворота распахнулись. Отряд вышел единым строем под развевающимся знаменем.

От драгун отделился полковник, подъехал к нам и недоуменно уставился на белые маскхалаты:

— Господа, кто вы такие? Флаг российский узнаю, а вот зело странные епанчи в первый раз вижу.

— Гвардейский отряд особого назначения. Майор фон Гофен, — откозырял я.

— Польщен знакомством. Полковник Жук к вашим услугам. — Оглядев захваченный город, он радостно выдохнул: — Ну гвардия! Ну молодцы! Что отчебучили! Виват гвардейцам!

Драгуны радостно прокричали троекратное приветствие. Мне доводилось чувствовать себя счастливым, но сейчас, на поле недавнего сражения, я расплылся в блаженной улыбке.

Немного погодя состоялась торжественная передача плененных шведов фельдмаршалу Ласси. Увидев Врангеля, он только покачал головой:

— Фон Гофен, признаюсь, вы немало меня поразили. Виктория сия во многом обязана вам и вашим храбрецам. Вы снова показали себя достойным офицером, действуя где надо умом и хитростью.

— Благодарю вас, господин фельдмаршал. Для меня большая честь сражаться под одними знаменами вместе с вами.

— Предоставьте мне наградной лист на ваших героев.

— Господин фельдмаршал, прошу вас позаботиться о городе. Я обещал жителям, что не допущу грабежей и бесчинств.

— Можете не сомневаться, майор. Любой захваченный на месте преступления будет повешен для острастки других. Мы пришли сюда не за тем, чтобы убивать и грабить.

У меня с души будто камень свалился.

Раненых и пленных отправили в Выборг, за исключением Врангеля. Шведского генерала решили на время допроса содержать при штабе армии как особо ценный приз.

Победу было решено отметить в городской ратуше, выбранной для проведения в ней офицерского собрания.

— Прошу только не злоупотреблять в угоду Бахусу, — заранее предупредил Ласси. — Мы разбили Врангеля, но впереди еще корпус Будденброка, который спешит на воссоединение с Врангелем. Не расслабляйтесь раньше сроку, господа офицеры. — Тут он помрачнел: — Тяжело нам придется вскорости. Намедни получил депешу из Петербурга. Пишут, что шляхта польская супротив нас выступила. Хучь круль Август и был против этого, но трое магнатов с Чарторыжским во главе, его не слушая, собрали сорокатысячное войско и к границам нашим двинули. Татарва да турки, сим окрыленные, мирный договор подписывать не желают и сызнову воевать пошли. Императрица фельдмаршала Миниха в Крым отправила. Ему теперь на две стороны воевать придется.

Чего-то подобного я ожидал. Из всех возможных вариантов выпал наихудший. Сработало версальское золото. Не сумел забыть старой обиды князь Чарторыжский. Теперь Россия вела войну сразу на трех фронтах. Ничего, покончив со шведами, и до других доберемся.

В дом прежнего коменданта теперь въехал Ласси. Мне досталась квартира поскромнее. Туда я отправил навязанного согласно всем правилам денщика, чтобы он привел в порядок мой мундир и нехитрые походные пожитки. Сам же принялся морально готовиться к неизбежному злу в виде офицерской пьянки. Традиции, мать их, хотя голова болела совершенно о другом.

Памятуя слова Кирилла Романовича, я искал повод, чтобы отправиться в Петербург, не выглядя при этом трусом. Как назло, все варианты были абсолютно неподходящими, я забраковал их один за другим. Моя фантазия оказалась бессильна. От злобы на самого себя я чувствительно прикусил губу.

Тут меня вызвали к фельдмаршалу. Увидев мою постную рожу, он сразу спросил:

— Фон Гофен, у вас слишком несчастный вид. Часом, не устали?

— Никак нет. Пребываю в полном порядке, — не без бравады объявил я.

Вряд ли мне удалось ввести в заблуждение опытного полководца, но он удовлетворенно кивнул:

— Молодец, голубчик. У меня для тебя есть еще одно важное задание. Сдюжишь?

Я с готовностью вытянулся по струнке:

— Жду ваших распоряжений, господин фельдмаршал.

— Славно! Тогда внимай, фон Гофен, повторять не буду. Меня по-прежнему беспокоит Будденброк. От него любой каверзы ожидать можно. Хочу отправить гвардейцев твоих к его лагерю. Я должен знать о враге как можно больше.

Мюнхгаузена мне удалось выцепить из ратуши слегка пьяным. Чтобы напоить бравого кирасира вусмерть, пришлось бы выкатить бочку хмельного вина. С Ивашовым пришлось повозиться дольше. Его привело в чувство лишь обливание холодной водой.

— Прости, — повинился я перед мокрым как курица поручиком, — но дело есть дело. Оно превыше всего.

Оба моих заместителя — злые, но трезвые — побежали собирать людей.

Мы выступили в лес через час. В штабе нам дали проводника-финна, знавшего округу как свои пять пальцев.

— Я проведу вас самым коротким путем, — пообещал он.

Как и положено в такой ситуации, местные жители были в курсе всего и вся. Проводник уверенно повел нас к лагерю шведов, клятвенно заверяя, что знает дорогу, которая выведет нас к Будденброку даже быстрее спасшихся после разгрома солдат Врангеля. Глядя на его уверенное продвижение чуть ли не в потемках, в это определенно можно было верить.

После утомительного перехода мы оказались неподалеку от передового пикета шведов. Небольшой отряд охранял подступы к лагерю. Шесть солдат с примкнутыми багинетами стояли у деревянных рогаток, преграждавших дорогу. Десятка два спешившихся драгун грелись у костров.

Сам лагерь, по всей видимости, спал. Было слышно, как перекрикиваются в темноте часовые и всхрапывают лошади конного разъезда.

Сначала у меня появилась идея взять тут языка, но удобный случай никак не мог представиться. Шведы даже оправляться ходили партией в несколько человек. Разумная предосторожность во враждебном окружении.

До нас уже доходили слухи о двух-трех довольно крупных партизанских отрядах. Горячие финские парни давали прикурить шведам, хотя до масштабных сражений не доходило: то в отдаленной деревушке изрядно пощиплют команду фуражиров, то в лесу непроходимую засеку устроят. Впрочем, даже мелкие неприятности изрядно осложняли продвижение корпуса Будденброка.

Наш проводник тоже был из партизан и по дороге успел поведать о своих личных подвигах. Делал он это весьма вдохновенно, размахивая руками и непрерывно крестясь. Зная людскую натуру, я сразу делил число уничтоженных им шведов на три или четыре, чтобы придать рассказу хотя бы видимость правдоподобия.

По всей вероятности, Будденброк еще не получил известия о разгроме Врангеля. В этом нам довелось убедиться совсем скоро. Знаю, что история эта будет выглядеть невероятной, но что было, то было. Все это происходило буквально у нас на глазах.

Мы услышали конский топот, с каждой секундой он становился все ближе и ближе. Охрана лагеря насторожилась. Драгуны мигом прыгнули в седла, достали палаши.

По дороге в сторону пикета вихрем неслись всадники. Это были остатки разбитого корпуса. Первые из тех, кто успел драпануть с поля боя и, очевидно, заплутал в незнакомых местах. Бегство их было паническим. Сейчас они заражали своим испугом всю округу.

Дозорные громко окликнули беглецов, спрашивая пароль. Но те либо не знали его, либо не собирались заморачиваться по таким пустякам, когда (известно, что у страха глаза велики) у них за спиной находилось все русское войско.

Пикет и рогатки разметали в считанные секунды. Солдаты Будденброка открыли огонь, но было уже поздно. Кавалькада влетела в сонный лагерь, круша солдатские палатки и шатры офицеров, ломая заграждения, втаптывая копытами в снег ничего не понимающих людей.

Послышался чей-то истошный вопль:

— Русские!

Его тут же подхватили на сотни разных голосов:

— Московиты уже в лагере!

— Они нас атаковали!

— Спасайся, кто может!

В лагере поднялась суматоха, сравнимая разве что с пожаром в борделе во время наводнения. Раздетые сонные люди бестолково метались между рядами палаток. Где-то уже пошла пальба по всем направлениям.

Грех было не воспользоваться оказией. Зарядив фузеи дальнобойными пулями, мы принялись обстреливать из укрытия шведский лагерь и пикет. В тот момент я пожалел, что у нас не было пороху и ракет. Эх, какого бы шороху мы навели!

Вряд ли наш огонь был особенно метким, но на главное его хватило: сумятица в неприятельском стане выросла в разы. Потерявший управление четырехтысячный корпус Будденброка прыснул в разные стороны. Солдаты убегали из лагеря, как крысы с тонущего корабля.[10]

Признаюсь, что я не мог поверить своим глазам, долго тер их и всматривался в подзорную трубу.

Напрасно кричали офицеры, пытаясь остановить подчиненных. Напрасно бесновался Будденброк. Как бы фантастически это ни звучало, но в результате воистину идиотского недоразумения, разве что самую малость усугубленного нашими действиями, крупная боевая часть неприятеля прекратила свое существование.

Часть шведов неслась прямиком на наше расположение, не подозревая, что именно здесь и засели русские.

Сами напросились! Дружным залпом нам удалось положить пару десятков вражеских солдат и заставить неприятеля повернуть обратно. Сине-желтые мундиры показали нам спину.

Бросая пушки на тяжелых лафетах, врассыпную драпали артиллеристы. Часть их скрылась в густом осиннике.

С треском переломилось полковое знамя. Вспыхнуло несколько палаток. В свалке сшиблись человек пятнадцать кирасир Будденброка, успевших оседлать лошадей, и драгуны Врангеля, которых было намного больше.

Неразбериха превращалась в не пойми что.

«Дурдом», — подумал я.

— Кому сказать — не поверят, — покачал головой Мюнхгаузен.

— Точно. Не поверят, — согласился я.

Саморазгром вражеского корпуса набирал обороты. Бациллы паники заражали все большее количество шведов.

Сложно сказать, что именно стукнуло мне в голову, но я решился на то, что могло бы показаться человеку со стороны форменным самоубийством. Понаблюдав несколько минут, как Будденброк мечется по полю безо всякой охраны (та испарилась с поля ночной битвы, как вода с раскаленного асфальта), я подумал: «А что, собственно, мешает мне взять его в плен?»

Лишь несколько офицеров составляли сейчас свиту шведского генерала. Момент был идеальный.

Я переглянулся с Мюнхгаузеном. Вот оно — подтверждение научно недоказанного факта, что идеи витают в воздухе. Барон думал в одинаковом с моим направлении.

— Господин майор… Разрешите? — В его взгляде было столько мольбы.

— Вперед, за мной! — вместо ответа скомандовал я.

Гренадеры в белых маскхалатах дружно ринулись из укрытия, горланя во всю глотку залихватское «Ура!», от которого задрожали бы каменные стены крепости.

Шведы решили, что к русским прибыло подкрепление. Паника усилилась.

Орудуя где штыками, где прикладами, мы все ближе и ближе пробивались к маленькому островку на территории лагеря, где генерал и его адъютанты еще пытались организовать жалкое подобие порядка.

Я плечом отбросил набежавшего шведа, ударом ноги отшвырнул еще одного, с треском врезавшегося в палатку и порвавшего ткань, из пистолета пристрелил третьего. За мной плечом к плечу продвигались Чижиков и Михайлов. Где-то сбоку, лишая противника маневра, заходили гренадеры Ивашова и кирасиры Мюнхгаузена. Дюжие, не уступавшие ростом гренадерам «самовары» крушили скандинавов почем зря.

Михайлов подхватил желтое полковое знамя шведов:

— Чего ему зазря валяться?

— Правильно, — одобрительно ответил я.

Вот и генерал. Взъерошенный, похожий на воробья, получившего хорошую трепку от своих же собратьев.

Я встал перед ним:

— Предлагаю вам немедленную капитуляцию!

Лицо Будденброка исказила гримаса. Щеки его задергались. Было чувство, что шведа сейчас разобьет удар. Но генерал справился.

Он огляделся по сторонам в поисках помощи и убедился, что остался совершенно один.

— Ваше счастье! — Побагровевший генерал с досадой сломал свою шпагу об колено, бросил обломки к моим ногам и гордо отвернулся.

Мои бойцы бережно спеленали его и поволокли в лес, пока шведы не очухались и не устроили погоню. В любую секунду все могло переиграться не в нашу пользу.

Ласси, увидев, какой презент мы приволокли ему прямиком на квартиру, от удивления потерял дар речи. Когда первоначальная растерянность прошла, он лишь покачал головой и с трудом выдавил:

— Знаете, майор, благодаря вам скоро в Швеции окончательно переведутся генералы, и нам не с кем будет воевать. Я хотел дать вам отдых, но теперь передумал. Собирайтесь в дорогу, голубчик. Повезете генералов Врангеля и Будденброка в Санкт-Петербург. Вперед, навстречу славе, фон Гофен!

Глава 12

Большой мороки с двумя пленными генералами не было. Слово чести они держали крепко и о побеге не помышляли, хоть и скисли преизрядно. Первые и — что самое обидное — крупные неудачи в войне смутили шведов куда сильнее, чем можно было предположить. Вот к чему может привести банальная переоценка собственных возможностей.

Все-таки Россия за очень короткий промежуток времени сделала огромный рывок вперед, став из державы второстепенной мощным игроком на политической арене. Разумеется, нам пока трудно тягаться с такими тяжеловесами, как Англия или Франция, но к нашему мнению начинали прислушиваться. А иногда нас и побаивались. Это свидетельствовало о многом, хотя бы о том, что мы движемся в правильном направлении.

Мой путь лежал в столицу. Она, подобно магниту, притягивала меня к себе. Лишь бы успеть к тому моменту, когда начнется новая игра, которой так опасаются Кирилл Романович и его таинственная контора.

Небольшой санный поезд, мчавший нас в Петербург, летел птицей не столько стараниями кучеров, сколько благодаря моей настойчивости. Я велел гнать лошадей без жалости.

— Быстрее, быстрее! — торопил я.

Промедление было смерти подобно. Дурное предчувствие росло по мере приближения к Питеру.

Ехали мы налегке. Из охраны были лишь самые верные и надежные гренадеры — Чижиков и Михайлов. На них я мог положиться, как на самого себя. С ними можно было не бояться лихих людей и прочих опасностей, подстерегающих на пути.

Давно мне не было так хорошо. Даже вечно красное лицо Михайлова вызывало во мне чувство умиления. Я крепко привязался к этим двоим. Из каких только передряг мы не выпутывались, сколько раз они спасали мою тушку от верной гибели, во время Крымского похода вынесли меня, тяжелораненного, с поля боя. Кто знает, опоздай гренадеры на доли секунды, и моя песенка была бы спета.

Только в мирные минуты, когда не оглядываешься по сторонам и не думаешь о том, доведется ли увидеть следующий день, можно оценить достоинства настоящей дружбы.

Новый чин делал пропасть между нами непреодолимой, но это лишь на первый взгляд. Плевать, что я лейб-гвардии майор, то есть по Табели о рангах целый армейский «енерал». Разве это помешает опрокинуть мне стопку-другую с ними, расспросить о житье-бытье, пообещать им отпуск и похлопотать об увеличении жалованья? В конце концов, герои мы или нет?

Наверняка награда за столь богатый улов тоже должна быть щедрой. Два генерала, два командира корпуса — не хухры-мухры. Даже не представляю, на что можно рассчитывать: орден, повышение в чине, новый титул, земли?

Пожалуй, я чересчур размечтался и поэтому был крайне удивлен, когда на въезде в столицу, прямо на заставе, меня задержали для выяснения неких обстоятельств. Что за ажиотаж возник вокруг моей персоны, я так и не понял. Твердили о каких-то таинственных списках и что скоро прибудет человек, который все объяснит.

Человек действительно объявился через пару часов.

На заставу прибыла кавалькада преображенцев. На рукавах их шинелей были белые повязки. Очевидно, это что-то означало, но что именно, я понять не мог.

У меня опять появилось нехорошее предчувствие.

Гвардейцы сразу направились ко мне. Лица у них были — как бы помягче сказать — недружелюбными.

— Кто-нибудь может объяснить, по какой причине нас не впускают в столицу? — спросил я, чувствуя, что начинается нечто странное. То, о чем предупреждал корректор реальности.

— Сержант Преображенского лейб-гвардии полка Грюнштейн, — представился рослый чернявый гвардеец с семитскими чертами лица.

— Сержант, немедленно прекрати этот бардак! Не заставляй искать на тебя управу. Да ты, верно, не сознаешь, кто я такой?!

Чернявый нехорошо усмехнулся:

— С чего вы так решили? Я прекрасно осведомлен о вас, господин фон Гофен. Мне известен и ваш чин, и ваше положение.

— Раз тебе все известно, наведи порядок. Я спешу.

— Простите, господин майор, но я вынужден арестовать вас и ваших людей и препроводить в крепость.

— На каком основании? — поинтересовался я, пытаясь понять, откуда ветер дует.

Кое-какие теории на этот счет у меня успели появиться, но мне хотелось подкрепить их фактами. Последующие события показали, что я не ошибся.

— На основании высочайшего указа императрицы Елизаветы Петровны, — объявил Грюнштейн. — Не вздумайте сопротивляться, господин майор. У меня четкие распоряжения насчет вас. При малейшей попытке сопротивления мы будем вынуждены применить силу.

Я завертел головой, оценивая обстановку. На заставе не меньше целого капральства — человек тридцать. Все поголовно с повязками, значит, люди Грюнштейна. Как назло, ни одного знакомого лица. На сочувствие рассчитывать нечего, на присягу давить бесполезно.

Ввязываться в драку с таким количеством крепких вооруженных солдат было бы чистым безумием. Теперь я на собственной шкуре ощутил, что чувствовал генерал Врангель, въехав в стены Вильманштранда.

Убивать меня вроде не собирались. Если бы хотели — шлепнули бы сразу.

Крепостные казематы тоже не сахар, но на данный момент они были предпочтительней верной смерти на свежем воздухе.

— Скажи, сержант, а когда это Елизавета Петровна успела стать императрицей? — обратился я к Грюнштейну.

— Нынешней ночью, — довольно осклабился тот. — Манифест о том сегодня будет отправлен в действующую армию. Вы, верно, в пути с гонцами царскими разминулись.

— Погоди, сержант. А Анна Иоанновна?

— Божьей милостью преставилась, — ответил сержант и отвел взгляд.

От меня его лукавое движение не ускользнуло. Грюнштейн явно опасался сказать больше, чем нужно.

— Перед смертию своей написала завещание, по которому передала корону российскую цесаревне Елизавете, — продолжил он.

— Ну, а меня-то за что арестовываете?

— То мне неизвестно, — снова соврал Грюнштейн. — Пущай в Тайной канцелярии разбираются.

— Где? — пораженный, воскликнул я.

— В Тайной канцелярии. Указание арестовать вас исходило от генерала-аншефа Ушакова. Матушка императрица лишь апробировала сие, — поделился со мной информацией сержант.

Это был гром среди ясного неба! Сказать, что меня это известие оглушило, — все равно что ничего не сказать. Я был повержен, раздавлен, морально уничтожен. Как же так — сам глава Тайной канцелярии, человек, стоящий на страже безопасности империи, генерал-аншеф Андрей Иванович Ушаков примкнул к заговорщикам и велел арестовать меня! Это просто не укладывалось в голове. Не так давно мы разговаривали. Он назначил меня командиром особого отряда. А до этого я выполнял его весьма непростые, но очень важные для страны поручения. Почему же он переметнулся к врагу?

Я бросил недоверчивый взгляд на сержанта, но на этот раз он не стал отворачивать лицо в сторону. Похоже, в этой части преображенец не лгал.

Сани с плененными генералами умчались. Грюнштейн велел отвезти шведов, чтобы «представить их пред очи государыни как доказательство мощи оружия российского». А тех, кто, собственно, этим оружием и был, то бишь меня, Чижикова и Михайлова, поволокли в Петропавловскую крепость. Сопротивление оказывать мы не стали. Хотя мне пришлось успокаивать гренадер.

— Ничего, как-нибудь выкрутимся, — говорил я им, не очень-то веря в свои слова.

Чижиков набычился, Михайлов угрюмо сопел, но в драку они все же не полезли.

Я попытался поговорить с Преображенским сержантом насчет арестованных гренадер. Каким бы опасным меня ни считали, они-то не имели к этому никакого отношения и не должны были лишаться свободы из-за меня.

Однако Грюнштейн ответил:

— Высочайше велено арестовать всех лиц, что с вами прибудут.

Дальше повторилась та же история, как в первый день моего пребывания в прошлом. Унизительная процедура обыска, во время которой меня раздели и в одном нательном белье затолкнули в тесную камеру-одиночку. Снова холод собачий, непроглядная темень, смешки караульных в коридоре. И ощущение полной безнадеги. Я не оправдал доверия. Облажался по полной программе.

Переворот все же случился, моя ставка оказалась битой. Если Кирилл Романович не ошибся, впереди нас ждут еще более дурные времена. Пусть не моя в том вина, но что теперь будет с «родиной и с нами»?

Глупее всего быть подбитым на самом взлете. Я многого добился, причем сам, благодаря уму, хватке, интуиции. Начинал с рядового, выбился за короткое время в высшие офицеры гвардии. Познакомился с двумя Биронами, Остерманом, Минихом. Подружился с Антоном Ульрихом. Участвовал в военной реформе, разрабатывал план успешной военной кампании, лез в самую горячку боя. И проиграл тому, кто за моей спиной тихой сапой обстряпывал грязные делишки, убивая невинных исподтишка.

Потом я стал думать о другом. В нашей стране хватает людей, мечтающих о возрождении монархии и «элиты элит» — дворянства. Если с первым я согласен, то второе вызывает у меня опасение. Обратившись к истории, можно обнаружить любопытную закономерность: почти всегда русские цари и императоры боролись с теми, кто вроде бы должен быть их столпом.

Иван Грозный, Петр Первый — кто им противостоял, кто мешал реформам? А кто в восемнадцатом веке устраивал бесконечную чехарду дворцовых переворотов?

Кто убил Павла Первого, обманом вывел солдат на Сенатскую площадь, покушался на Александра Третьего? Кем, в конце концов, был Ульянов-Ленин?

Почему Колчак и прочие вожди Белого движения безжалостно вычищали из своих рядов монархистов? Да-да, «белые» отнюдь не ратовали за царя на троне.

Ответ прост: самодержавие и дворянство в России всегда вели войну друг с другом. «Элите элит» смертельно опасна сильная царская власть, ей нужны шляхетские вольности. А там, где пан чувствует себя вольготно, какой еще чуб — у холопа все тело трещит!

Стоит где-то дать слабину, из-за рыцарской веры в человеческую порядочность проявить доверие, как «бедный Павел» и… вот она — кучка офицеров, топающих по лестнице Михайловского замка, и император, достойно принимающий кончину.

Коварный удар в спину, выстрел из-за угла, предательство того, кого считал другом.

Капиталист пойдет на любое преступление ради прибыли в триста процентов, но это ведь не человек, а механическое устройство для зашибания бабла, от которого не требуют наличия совести или души. С такого и взятки гладки.

Благородный дворянин, кичащийся знатным происхождением, знающий не понаслышке о том, что такое честь, убьет табакеркой императора, задушит шарфом или, в более позднее время, бросит бомбу.

Нет уж, если в России когда-нибудь восстановят монархию, то пусть позаботятся и о том, чтобы в ней не появилось даже намека на дворянство.

Только император и народ. Этого достаточно. И если кто-то думает, что царь не может быть социалистом, он ошибается.

В кромешной темноте секунды кажутся вечностью. Я так и не понял, сколько времени пробыл в камере до того, как дверь отворилась со скрипом, впуская двоих посетителей. Благодаря одному из них — канцеляристу Фалалееву — у меня до сих пор побаливают кости весной и осенью. Он немало поразвлекся, пока я висел на дыбе.

А вот второй… Сразу я его не признал. Да и трудно было опознать в этом высоком, щеголевато одетом дворянине в темно-сером, застегнутом до горла камзоле, маленьком немецком парике, дорогих чулках, с башмаками (не по погоде), украшенными золотыми пряжками, бывшего холопа и моего гренадера — Михая.

Он очень изменился с нашей последней встречи. Куда-то исчезли мужицкая робость, юношеское смущение, наивность и доверчивость. Он возмужал, окреп, остепенился, однако в его глазах по-прежнему были страдание и боль человека, который перенес муки унижения.

Фалалеев держался с ним заискивающе, лебезил. Михай смотрел на него с презрением.

— Вот он. В целости и сохранности доставлен, — держа фонарь в вытянутой руке, проговорил канцелярист. — Ни единого волоска с его головы не упало, как Андреем Ивановичем велено.

— Хорошо.

— Сейчас посидеть вам приготовят. Я ужо распорядился. Эй, Тягнищев, ты куда запропастился, дубина стоеросовая?!

— Несу, несу. Один секунд.

В коридоре затопали солдатские башмаки. Караульный внес в камеру раскладной стул, поставил перед Михаем.

— Холодно тут, — поежился Фалалеев. — Так я шубу принести велю. Чичас же согреетесь.

— Оставь нас, — велел Михай.

Фалалеев задергался. Он явно видел во мне нешуточную угрозу и остерегался оставить своего… даже не знаю, кем был теперь бывший крепостной пана Сердецкого, вот как высоко его занесло.

Собравшись с духом, канцелярист вопросил:

— Как же так, Михайло Иваныч?

— Оставьте! — раздраженно бросил Михай. — Со мной ничего не произойдет.

— Михайло Иваныч…

— Я сказал: вон!

Фалалеев пулей выскочил из камеры. Загрохотала дверь, оставляя нас наедине. Михай опустился на стул, поставил между нами фонарь. Я внимательно наблюдал за ним, гадая, что его сюда привело. Было ясно одно: чувствовал он себя не в своей тарелке.

Повисло тягостное молчание. Ему было мучительно неловко, а я до сих пор не мог отойти от шока. Ушаков, предавший императрицу, все равно что… я даже не знаю. Все аналогии псу под хвост.

— Михайло Иваныч? — наконец усмехнулся я, прерывая тягостную для обоих паузу.

— Простите меня, господин майор, — вдруг произнес он. — Не по моей воле вы тут, но все равно вину пред вами чую немалую.

— Погоди виниться, — прервал его я. — Ты мне сначала расскажи, что произошло. Мне Грюнштейн ничего толком не объяснил, да и то — врал больше.

— Грюнштейн? — Михай вскинулся. — Вы его знаете?

— А кто меня под стражу брал, как думаешь? Прямо на заставе арестовали.

— Грюнштейн — выкрест. Сын дрезденского жида-ювелира. Был сержантом гренадерской роты Преображенского полка. Елизавета Петровна обещала его назначить поручиком своей лейб-кампании. Указ уже готовится. Тыщу душ крепостных ему императрица дарует за заслуги оказанные.

Я кивнул. Выходит, никуда мы от лейб-кампании ни делись. Такое название получили триста архаровцев, которые возводили дщерь Петрову на престол. Исторические хроники, даже симпатизирующие Елизавете, в один голос описывают их как моральных уродов.

Это были скоты, дорвавшиеся до чинов и власти. Отморозки. Хамы, вошедшие в силу и почуявшие безнаказанность. Сама императрица опасалась их гнева, а они, почуяв слабину, окончательно распоясались. Правда, тот же Грюнштейн в итоге плохо кончил, но произошло это спустя несколько лет.

Жизнь его закадычного приятеля, лейб-кампанца Шварца, оборвали вилы простой крестьянки, на честь которой тот вздумал покуситься.

Таковы были эти люди, чьи штыки помогли Елизавете устроить дворцовый переворот.

Теперь эти козлы начинают наводить свои порядки по всей России. Пусть только-только, но в разгар сразу трех войн их действия более разрушительны, чем атомная бомба.

Грюнштейн… Судя по его видной роли в дворцовом перевороте — уж не он ли и есть тот самый Балагур, человек из будущего?

Я приступил к главному, задавая вопросы, сводившиеся в итоге к одному — судьбе законной императрицы:

— Где Анна Иоанновна? Что с ней? Она жива?

— Официальным манифестом Елизаветы объявлено, что царица умерла вчера ночью.

Меня это утверждение навело на ряд размышлений. В привычной истории императрица должна была скончаться через два года — в 1740-м. Не стану отрицать, мое вмешательство в обычный ход вещей многое изменило, но вряд ли в данном случае мы имеем дело с естественной смертью. Очевидно, я просто подтолкнул другую сторону к более активным действиям. Переворот начался намного раньше.

И тогда…

— Ее убили, да? — Мой взгляд заставил Михая опустить голову. — Не молчи, говори правду.

Поляк вскинулся, парик съехал набок:

— Не знаю, господин майор. Никто ничего не знает. Только Ушаков. Ему ведомо.

— Ушаков! — Я сжал кулаки. — Почему он? Чего ему не хватало?

— У них с Бироном нелады промеж собой вышли. Будто кошка пробежала. Императрица вдруг к нему охладела, с докладом до себя перестала допускать. Опалой повеяло. И Волынский, министр кабинета, нашептал, что Бирон с Остерманом ищут предлог, чтобы Ушакова в Сибирь на веки вечные отправить.

— За что в Сибирь? — поразился я.

— Мало ли за что, — пожал плечами Михай. — Был бы человек, а причина сыщется. И Анна Леопольдовна тоже к нему расположения не выказывала. Палаческим и постыдным называла ремесло его. Тогда генерал-аншеф и обратил взор свой на цесаревну Елизавету Петровну. Надежду в ней увидел на будущее свое. Она его и благословила. Денег французы со шведами дали изрядно. Много ртов ими закрыто было, много кого на сторону свою перетянуть удалось. Людишки к золоту завсегда жадные были.

— Не ожидал я от Ушакова. Скажи мне кто раньше — не поверил бы, — покачал я головой. — И как же ему удалось дворец захватить?

— После бесчинств, устроенных в столице Балагуром, он привел во дворец гренадер-преображенцев, будто бы караул усилить. Каждому золота насыпал полные карманы, чинов больших обещал. Ночью они разоружили роту дворцовой охраны и казаков.

Мое сердце сжалось. В горле появился тугой комок.

— И что, те не оборонялись, не сражались? Неужели они не стали оказывать сопротивление?

— Те, кто почуял неладное, взялись за оружие, но большинство ничего не поняло. Их обманули. Волынский, Ушаков и принц Гессен-Гомбургский — первейшие люди в государстве Российском — объявили, что императрица мертва. Потом во дворце появилась Елизавета. Солдатам было велено ей присягнуть. Чтобы никто этому не помешал, командира роты и всех офицеров взяли под арест. Их тоже держат в казематах крепости.

— А новая гвардия? — закричал я. — Измайловцы, как они? Их тоже обманули? Не могу в это поверить. Густава Бирона на такой мякине не проведешь. Он захотел бы во всем убедиться сам.

Михай пояснил:

— Измайловский полк в полном составе отправлен на войну. Чарторыжский осадил Смоленск и Брянск. Императрица отправила туда Миниха. Подполковник Бирон еще не знает, что в действующую армию отослано предписание на его арест.

— А ты откуда так много знаешь?

Поляк горестно вздохнул:

— Это предписание составлял я.

— Что?! — Меня до глубины души потрясло это известие.

— Многое изменилось, господин майор. Теперь я не крепостной. Ушаков выхлопотал для меня освобождение и личное дворянство. Нынче я его помощник и… раб. Моя жизнь зависит от одного мизинца Ушакова. Стоит ему его только согнуть, и все… Со мной, с Ядвигой будет покончено. Вы командовали особым отрядом и воевали с врагом внешним, я выполнял особые поручения и незаметно для себя и всех стал врагом внутренним. Я не возражаю. Это не моя родина и не родина моей любимой. Мы тут чужие. Но я не могу быть вашим врагом, господин майор. Мне горько тут находиться. Я желал бы встретиться с вами в другом месте и при других обстоятельствах, но я не властен над собой.

— Что ты собираешься делать?

— Следовать инструкциям Ушакова, господин майор. У меня не большой выбор. Ушаков не верит, что вы примете присягу на верность Елизавете. Он считает вас слишком опасным. Однако я убедил его дать вам шанс. Когда-то вы спасли меня от верной гибели. Я хочу вернуть долг.

— Прости, Михай. Ничего не выйдет: я не буду присягать, — твердо заявил я.

Михай грустно кивнул. Он все понял.

— Тогда мне приказано вас убить, — скорбно произнес поляк.

Глава 13

Связанный Михай остался в камере. Он сам принес мне для этой цели крепкий и длинный офицерский шарф.

— Ты уверен? — спросил я. — За это тебя по головке не погладят. К тому же они могут отыграться на твоей Ядвиге.

— Я привык платить добром за добро, а о Ядвиге как-нибудь позабочусь, — сказал поляк, перед тем как протянуть мне сведенные вместе руки. — Только поспешите, господин майор. Скоро может появиться Фалалеев, и я уже ничем не смогу вам помочь.

В горле у меня запершило. Глаза заслезились.

— Спасибо, друг, — почти плача, поблагодарил я.

— Я не мог поступить иначе. Простите меня, барон.

— За что? — удивился я.

— За то, что не упредил. За то, что игры вел подлые.

— Ты тут ни при чем, Михай. Не стоит себя казнить. Есть такая гадская вещь — политика. Она вертит нами и превращает в нелюдей.

Разговор был тягостный и какой-то ненужный. Все, что надо, мы понимали без слов.

Михай, поникнув, произнес:

— У меня при себе два заряженных пистолета. Они вам понадобятся, господин майор.

— Спасибо.

— Еще шпага. Это все, что в моих силах. И удачи вам!

Этого арсенала мне хватило, чтобы обезоружить и оглушить не слишком бдительного часового.

Шум привлек внимание арестантов. В соседней клетушке-камере кто-то заворочался.

— Назовись, — потребовал я.

— Командир роты дворцовой охраны капитан Муханов, — отозвался узник.

Я обрадовался, услышав знакомый голос. Когда-то мне, тогда еще рядовому гренадеру, довелось служить под началом Муханова. Это был толковый и честный офицер. Не зря его в свое время поставили во главе отдельной роты телохранителей императрицы.

Дверь в его камеру запиралась на внешний засов. Я отодвинул железную полоску, приоткрыл дверь и произнес в темноту:

— Я — лейб-гвардии майор фон Гофен. Как вы себя чувствуете?

— За эти сутки во мне накопилось столько злости, что я сам себе поражаюсь, как это меня не разорвало. Если дадите мне шпагу, я буду рубить ею все, что попадется на моем пути.

— Отлично, капитан! Выходите на свет Божий. Надеюсь, вы не побрезгуете шпагой одного из ваших караульных?

Вместо ответа офицер бульдожьей хваткой вцепился в эфес шпаги, снятой с пояса оглушенного часового. Светло-голубой мундир Муханова был измят, один эполет — сломан.

— Что вы намерены предпринять? — спросил он.

— Вырваться отсюда, найти Ушакова и понять, что произошло, — коротко обрисовал я план действий.

— Да что тут непонятного? Лизка, гадюка, во власть полезла, — буркнул Муханов. — Дальше он заговорил быстро и с ненавистью: — Волынский и Ушаков ей подыграли. Подлюка принц Гессен-Гомбургский взбаламутил роту Преображенских гренадер. Они-то и повязали меня да офицеров моих. А самый сволочной — Грюнштейн поганый. Вот кого бы я шпажонкой этой всласть пошинковал!

Муханов легко, будто игрушечным, махнул клинком, проверяя баланс, и остался доволен.

— Жаль, что свою шпагу вовремя из ножен достать не успел. Не думалось мне тогда, что с кознями вражескими дело иметь приходится, а оно вон как повернулось.

— Ничего, капитан. Все что можно поправить, поправим.

— Эх, барон. Как бы поздно не было! Много времени упустили. Лизка столько дел наворотить успела. Вовек не разгребем.

Я спросил:

— Вам что-то известно о судьбе Анны Иоанновны? Она действительно умерла?

— Когда мои солдаты охраняли ее покои, она была жива. Что могли сотворить с ней Грюнштейн и его люди, мне даже представить немочно. Знаю токмо, что в покоях ее были Волынский с Ушаковым.

Получалось, что ответ на главный вопрос нужно было искать у великого инквизитора. Точно так же считал Михай, ему стоило доверять.

Андрей Иванович, Андрей Иванович… Что же вы так? Зачем позволили втянуть себя в эти игры?! Сибири испугались? Или решили, что много власти не бывает, и надумали прибрать к своим рукам как можно больше ниточек управления державой?

Кто знает, может, и в привычной истории вынашивал он подобный предательский план. Ведь не случайно все ключевые фигуры при дворе Анны Иоанновны отправились в ссылку, а Ушаков продолжил служить на прежнем посту. Незаменимых людей не бывает, но Андрей Иванович после переворота почему-то остался при делах. Вдруг это его рука, скрытая за кулисами, направляла когда-то гренадерскую роту преображенцев на штурм императорского дворца?

Мы должны отвечать за свои поступки. За такие — особенно. Не в моей власти миловать, а вот казнить… Казнить можно. Но перед этим выпытать тайну устранения Анны Иоанновны и ее судьбу.

Я предположил, что Ушаков, по своему обыкновению, находится в крепости. Покидал он ее обычно поздним вечером, а если быть точным — почти ночью. Работоспособность у генерал-аншефа была потрясающей. Жаль, что он теперь играет на другой стороне.

Кроме того, я еще не решил, что предпринять, если Анна Иоанновна умерщвлена, подобно императорам Петру Третьему и Павлу из недалекого будущего. Наиболее логичным представлялся еще один переворот — на этот раз в пользу Анны Леопольдовны и ее супруга. В противном случае ничего хорошего мне не светило.

Принц и принцесса должны понимать, что воцарившаяся Елизавета сделает все, что в ее силах, дабы убрать их как можно дальше. Жаль, им неизвестна судьба, которую уготовила супругам курносая цесаревна в знакомом по учебникам раскладе событий. Будь они в курсе — своими руками удушили бы гадюку, хотя бы за те муки, на которые обрекла курносая тетка их детишек: они, оказавшись в ссылке, заслышав ее имя, бросались на пол, дрожа всем телом.

Не зря потом «искра Петра Великого» ночей боялась, с места на место перевозила свой пышный двор. Требовала, чтобы неотлучно при ней пребывали бабки-чесальщицы, знаменитый Чулков со своим матрацем и подушкой, который мог сутками обходиться без сна. Неспокойно было ей. Громадные кошки скреблись у нее на душе.

— Пойдемте освобождать тех, кто, подобно нам, оказался в немилости у новой власти, — сказал я Муханову.

Мы вскрыли оставшиеся одиночки, выпустив на свободу еще двух офицеров дворцовой роты и гренадерского поручика Преображенского полка, который отказался нарушать присягу и был за это схвачен бывшими подчиненными.

— Даже не знаю, что в них вселилось, — вытирая рукавом окровавленное после недавних побоев лицо, сказал он. — Они словно умом тронулись.

— Денег им да благ грядущих посулили, вот они с цепи и сорвались, — пояснил я.

Поручик помрачнел.

— Примете участие в нашей безумной затее? — спросил я у него.

— Чего вы добиваетесь?

— Восстановления справедливости, — несколько высокопарно пояснил я.

— Противоборствовать злу? Что может быть важнее для российского офицера? Я с вами, господа, — ответил поручик.

Я вручил ему фузею, отнятую у оглушенного часового.

В мрачном коридоре появилась одинокая фигура с лампой в руке. Это был не кто иной, как канцелярист Фалалеев, явившийся с обходом. Солдат с собой он не прихватил. Это был настоящий подарок! Давно я мечтал поквитаться за старые муки и издевательства, учиненные этой скотиной по наущению Огольцова. Тот, правда, уже мертв, а вот Фалалеев продолжает коптить небо. По-моему, это несправедливо.

Я запихал канцеляриста в свободную камеру, отобрал у него фонарь:

— Что, не ожидал такой встречи, каналья?

— Дмитрий Иванович, голубчик, помилуйте! — взмолился Фалалеев.

Он беспомощно заелозил по каменному полу.

— Я ведь ничего плохого вам не желал. Токмо долг свой выполняючи…

— Какой долг, тварь ты продажная! Как у тебя язык-то поворачивается. Говори, где Ушаков, а не то живота лишу.

— У себя он сидит, у себя, — зачастил канцелярист.

— У! — замахнулся я на него. — Сиди тут, и чтобы писку от тебя не было.

С этими словами я запер его в камере и вместе с остальными двинулся дальше. Пачкать руки об эту тварюгу расхотелось. Видать, не судьба свести с ним счеты сегодня.

Впятером мы ворвались в караулку, застав там капрала с белой повязкой на рукаве и нескольких солдат-ингерманландцев, которые ничего не понимали в происходящих событиях и верили в естественную смену власти на троне.

— Встать, изменщики! — рявкнул я на них.

Караульных будто подбросило. Они мигом вскочили на ноги. Я с размаху двинул капралу по морде, решив ничего не спускать белоповязочникам. Сейчас они были для меня в разы опасней шведов. Улетев в угол, капрал медленно сполз по стене и закрыл глаза. Сотрясение мозга я ему обеспечил.

Без него обрабатывать оставшихся было значительно легче.

— Как смеете вы, солдаты государевы, с мятежниками хороводы водить? — закричал я на опешивших от скорой расправы ингерманландцев.

— Так рази мы… — робко отозвался один из них, окончательно перестав соображать, что творится на этом свете.

— Немедленно выпустить всех, кого арестовали этой ночью, — приказал я тоном, не терпящим возражений.

Даже в одном нательном белье вид мой внушал уважение. Солдаты побежали открывать камеры.

Скоро к нам присоединились мои друзья-гренадеры. Чижиков успел подраться со своими конвоирами, и теперь его скулу украшал огромный синяк.

— Ну, ты и даешь, братец!

— Ничего, вашскородие, то дело пустяшное, — заверил меня мой бывший «дядька». — Я тому, кто энтакое безобразие надо мной учинил, всю физиономию своротить сподобился. К дохтуру ево повезли. А меня еще чуток помутузили, ну да мы к тому привычные.

С Михайловым тоже обошлось. Гренадер выглядел здоровым и полным сил.

Вдвоем они стали спрашивать меня о происходящем. Я, как мог, пояснил.

— Выходит, эта курва толстомясая, Лизка, сию кашу заварила, — покачал головой Чижиков.

— Верно, — подтвердил я. — Только мы это знаем, а остальные — нет.

Всего казематы охраняло около роты дежурившего по нуждам Тайной канцелярии Ингерманландского полка. Понимая, что нам не совладать с такой силищей, я отыскал свой мундир, переоделся и отправился вместе с Мухановым на поиски старшего. Встретившиеся на пути фузилеры не препятствовали нам, ибо не догадывались, что имеют дело с арестантами. Наоборот, даже брали «на караул», хоть и косились на сломанный эполет Муханова. Однако мундиры императорской гвардии оказывали волшебное действие: препон нам не чинили.

Можно было бы сразу махнуть отсюда на свободу, но зачем такая свобода, пусть даже столь манящая и доступная? Нельзя сворачивать с намеченного пути.

Работенка нам предстояла воистину гераклова: «всего-навсего» запихнуть съехавшую телегу истории в правильную колею. Ради этого я был готов на все.

Мои товарищи заряжались от меня решимостью идти до конца, каким бы безнадежным это ни выглядело.

Командиром ингерманландцев оказался дородный капитан-поручик, помнивший меня еще по Крымскому походу. В тот момент, когда я ворвался к нему, он приканчивал нехитрый ужин, состоявший из куриной ножки и соленых огурцов. Возле стола, угодливо согнув спину, стоял денщик.

— Фон Гофен, чем обязан? — изумился капитан-поручик.

— Слово и дело государево! — объявил я. — У меня важный разговор, не терпящий отлагательства.

Офицер торопливо дожевал курицу и жестом выслал из комнаты денщика.

— Слушаю вас.

Хоть он уже начинал подозревать, что дело нечисто, скажу по правде, мне составило большого труда убедить его хотя бы не мешать нам. Капитан-поручик был весьма осторожным человеком и опасался опрометчивых шагов. Я его понимал. Власть остается властью, даже если установлена незаконным путем. Лишь единицы находят в себе силы бросить ей вызов.

— Ушаков никуда не уезжал? — поинтересовался я у капитан-поручика.

— Куда он денется? У себя сидит. Велел не пущать никого.

— Ну, нас-то он примет, — усмехнулся я, взводя курки пистолетов. — С такими аргументами — как не принять?!

— Генерала охраняет десяток нижних чинов с белыми повязками, — осторожно предупредил капитан-поручик. — Нынче они тут за главных. Кличут себя императорской лейб-кампанией. Велено все приказы их исполнять, хучь среди них даже капрала завалящего нет.

— Ничего страшного. С них-то мы и начнем, — многозначительно сказал я. — За то, что опозорили свои мундиры, разговор у нас с ними будет короткий.


Как она была хороша — с серебряным крестом в руках, с орденом Святой Екатерины на шее, когда появилась перед съезжей избой Преображенского полка! Молодая, разрумянившаяся, в гвардейском мундире, который так ей шел. Она знала, что военная форма выгодно подчеркивала достоинства ее фигуры, и любила наряжаться в мужскую одежду.

За спиной Шуваловы, Скавронские (прямая родня императрицы), Разумовские. Испуганные, подбадривающие друг друга. Жанно Лесток. Маленький и верный. Один из тех, кто подбил ее на это.

Отовсюду сбегались солдаты-преображенцы. Совсем недавно они бурно обсуждали известие о том, что скоро их полк двинется вслед за Измайловским в боевой поход. Воевать им не хотелось.

Единственного дежурившего при полку офицера, который пытался крикнуть «На караул!», сбили с ног, отобрали шпагу. Сейчас он сидел, таращась в одну точку, и без устали повторял:

— Что же вы наделали?!

Солдаты и сами не знали ответа на этот вопрос. Однако сделанного назад не воротишь.

— Узнаете ли вы меня? Знаете ли вы, чья я дочь? — громко воскликнула Елизавета, спускаясь с саней.

— Знаем, матушка! — нестройно откликнулись преображенцы.

— Императрица Анна Иоанновна нынче преставилась! Враги хотят лишить меня законного права на престол российский, — произнесла, поднимая над собой крест, цесаревна. — Готовы ли вы меня защитить?

— Да, матушка!

— Так идите за мной и защитите!

В солдатских рядах засуетились Грюнштейн со Шварцем, обнося присутствующих деньгами. Революция без материальной смазки буксует.

Появился принц Гессен-Гомбургский на коне:

— Солдаты, стройтесь в колонну! Мы идем ко дворцу.

Он спрыгнул с коня, подошел к цесаревне, шепнул на ухо:

— Ушаков с Волынским берут на себя вашу тетку. Начальник дворцовой охраны получил от меня предписание усилить караулы преображенцами. Если мы будем действовать стремительно, он так ничего и не поймет.

Три сотни человек двинулись по Невскому прямиком к Зимнему дворцу. Впереди на санях ехала Елизавета. Потом она решила пойти пешком, но стала вязнуть в снегу. Двое солдат подхватили ее на руки и понесли.

Немного погодя от колонны отделились несколько небольших отрядов. Им было приказано провести аресты четы Биронов, вице-канцлера Остермана и супружеской пары Антона Ульриха и Анны Леопольдовны.

Хоть это случилось меньше суток назад, казалось, будто с той поры пронеслась целая вечность.


Скучно дежурить при Тайной канцелярии. Лейб-кампанцы откровенно зевали. Главные дела сейчас вершились во дворце. Грюнштейн да дружок его немец Шварц выбивали себе чины и имения у новой императрицы, требовали власти, почета, титулов дворянских.

Вот же сколько счастья зараз привалило! Только руки ковшом подставляй. Нет, не зря на именины свои красавицу цесаревну приглашали, кутили с ней допоздна, башмаки на танцах стаптывали, в койку, подобно счастливчику Алексею Шубину, прыгали. Пусть и потерялся след его где-то в Сибири бескрайней, но разве позволит Лизавета Петровна там ему гнить? Обязательно указ отпишет, возвернет Леху.

Не надо отправляться на войну ни со свеями, ни с татарами или ляхами. Пусть другие кровь свою проливают. Умный человек устроится куда покойней и выгодней. Для этого можно и на революцию пойти.

А всех делов-то было, что охрану дворцовую хитростью оружия лишить; тех, на кого надежи мало, в казематы затолкать. Правда, теперь сиди тут да сторожи арестантов, пока те, кому повезло больше, лакомые кусочки делят. Ну, да есть надежа, что не позабудут, вспомнят, кто, как и чем отличился. Да и как не вспомнить, ежели всем товариществом на эндакое решились? Как один поднялись.

Ротного офицерика Гревса, что бузотерил да шпажкой размахивал, Грюнштейн чуть к праотцам не отправил. Токмо что цесаревна и остановила смертоубийство. Слово со всех взяла никого живота не лишать.

Лизавета Петровна милостива, мухи не обидит. Ходит павой, телом и душой добра. Ну как за такой, за глазами ее лучистыми не пойти? Хучь в Сибирь, хучь на плаху, хучь к славе великой. А как не быть славе, коли дщерь это Петрова! Уж с ней-то не пропадешь.

Пущай бродют слухи, будто золото, которым она всех щедро одаряет, свейское да хранцузское. Это все людишки нехорошие брешут. Много таких, что поклеп возвести хотят. Ну подумаешь, вертится вокруг императрицы маркиз Шетарди. Так на то его и посланником из Парижу прислали, чтобы нос по ветру держал, чуял, чем на Руси повеяло.

Будет у нас благодать. Широко вздохнет человек русский, полной грудью воздух почует. Метлой поганой всю немчуру, что подле престола вертелась, повыметем. Рази что людишек толковых да полезных оставим, вроде Грюнштейна или лекаришки Лестока. Как он славно скальпелем своим барабан караульного подрезал, когда тот чуть было тревогу не учинил!

Во дворце все же лучше. Да и надежней.


Никто не успел сообразить, откуда вдруг взялись в домине, специально под нужды Тайной канцелярии отведенной, вооруженные люди со злыми лицами. Впереди них вихрем летел высокий здоровенный офицер с погонами лейб-гвардии майора на зеленом измайловском мундире. Было в нем столько решимости и гнева, что все десять лейб-кампанцев разом ощутили себя пигмеями перед этим великаном.

— Что, сволочи, поигрались в переворот? Да воздастся вам по делам вашим! — закричал он и принялся разить шпагой направо и налево.

И не было силы, способной в тот миг остановить его карающую десницу.

Глава 14

Ушаков сидел за огромным столом. Рядом лежала стопка бумаг, на которых еще, наверное, и чернила высохнуть не успели. Неужели занимался, как и прежде, своими делами, будто и не было ничего — коварного предательства, измены?

Надо признать, проигрывать он умел. Ни единый мускул не дрогнул на лице генерал-аншефа, когда я в сопровождении Муханова и освобожденных гренадер ввалился в его кабинет. Ушаков держался прямо, осанисто, как уверенный в своей правоте человек. Казалось, ничто на свете не способно его смутить и вывести из равновесия.

— Здравствуй, Андрей Иванович, — слегка склонив голову, поприветствовал я его.

Внутри меня боролись противоположные чувства: уважение к тому, кто так много сделал для России, и огромное разочарование, смешанное с жалостью. Злости или ненависти к великому инквизитору я не испытывал.

— Барон? — отстраненно протянул Ушаков. — Как чувствовал, что ты извернешься. Надо было тебя сразу убить.

— Надо было, — согласился я. — Только уже поздно.

Генерал-аншеф нахмурился, недовольно проворчал:

— Обмишурился я с тобой, нечего сказать. Одного у тебя попрошу: не томи старика. Ежели за животом моим пришел, сразу лиши.

— Нет, Андрей Иванович, убивать тебя я не буду.

— Спужалси? — насмешливо спросил Ушаков. — Аль чистеньким хочешь остаться? Так это в наше время занятие почти что невозможное. В чем-то да испачкаешься.

— Не боюсь я тебя, генерал. Перестал бояться с той самой секунды, как узнал о твоем вероломстве.

Ушаков схватился за резные ручки кресла, стал красным как вареный рак:

— Ты, фон Гофен, говори, да не заговаривайся! Кто тебе право дал на меня поклеп возводить?

— Лейб-кампанцы, что возле дверей твоего кабинета стояли. Убивцы императрицы Российской. Спасибо им за то, что личину твою истинную проявили, Андрей Иванович. Столько лет гадюкой ты при троне обретался! Жаль, вовремя не раскусили!

Вырвавшиеся слова распалили меня еще сильнее. Сейчас я настолько ненавидел предателя, что готов был задушить его голыми руками.

От Ушакова ничего не ускользнуло. Он лишь подобрался. Что-то похожее на улыбку промелькнуло на его лице.

Я насторожился. Такое поведение никак не вязалось с ситуацией, в которую угодил некогда всесильный предатель.

— Чему улыбаешься, Андрей Иванович? Подмоги ждешь? Так не спасет тебя никакая подмога: хучь полк, хучь армия. Сами погибнем, и тебя убьем, — веско пообещал я.

— Горяч ты, барон. Не верится, что в жилах твоих кровь холодная курляндская течет, — проговорил Ушаков. — Ведешь себя, как русак природный. Не зря в первый день тебя отметил. Не подвел меня нюх сыщицкий.

Я внимательно посмотрел на лукаво улыбавшегося генерала. Что-то было неправильное в его поведении. Не так себя должен вести тот, чья вина доказана огромным количеством улик. Пусть это бравада, но зачем Ушакову бравировать перед нами? Кто мы такие для него?

Нет, тут явно что-то не так. Либо в рукаве у великого инквизитора спрятан неведомый нам козырь. На что он рассчитывает, чего ждет? Конечно, я не собираюсь быть палачом, хотя при необходимости сумею переступить черту, лишив изменника жизни. Но ведь положение Ушакова серьезное, если не сказать критическое, а он шуточки отпускает, иронизирует. Странно это, очень странно. Будто играет со мной в кошки-мышки или другую игру, правила которой мне неизвестны.

За этими рассуждениями я едва не забыл о главной причине, из-за чего, собственно, и устроил штурм кабинета Ушакова. Слава богу, мне удалось опомниться.

— Я не священник и не могу отпускать грехи, но если ты скажешь, что сталось с Анной Иоанновной и где императрица находится сейчас, то этим облегчишь себе участь, господин генерал. Может, мне удастся выхлопотать тебе помилование. Жить можно и в Сибири, куда ты так опасался поехать. Это намного лучше, чем потерять голову на плахе. Ну, Андрей Иванович, не тяни кота за хвост, говори, что с Анной Иоанновной!

— Она… — Ушаков нервно сглотнул. — Если я тебе скажу, что она пребывает в полном здравии, что будешь делать, барон?

— Жива?! Так что же ты молчишь! Отвечай немедленно! — заорал я.

Только бы Ушаков не соврал. Если с Анной Иоанновной все в порядке, это существенно меняет весь расклад. Победа будет за нами. Однозначно.

Генерал-аншеф, вскинув подбородок, произнес с прежней странной ухмылкой, будто прощупывая меня:

— Целехонька императрица. Ну, так что делать зачнешь, фон Гофен?

Я ответил немедля:

— Вытащу из любой темницы, в которую ты ее засадил. Верну ей престол государства Российского. Только скажи, где она? Клянусь, я позабочусь о том, чтобы с твоей головы ни один волос не упал.

Сейчас я мог обещать ему все, включая звезду с неба. Лишь бы сказал, куда они спрятали императрицу. Наизнанку вывернусь, но спасу.

Глаза Ушакова заблестели.

— В месте надежном ее содержу. С охраной хорошей, что человеку чужому подступиться не даст.

— Значит, не смогли ее все же убить. Рука не поднялась на самодержицу! — радостно воскликнул я.

Ушаков кивнул:

— Волынский, тот, может, и сумел бы. Нраву он дикого. Да и грехов за ним поболе, чем у меня накопилось. Его когда-то Петр Великий казнить собирался, да помиловал. Потом еще в опалу попадал, чудом выкрутился. Он убил бы. А я не смог. В место тайное царицу вывез, от глаз Елизаветы Петровны подальше.

— Собирайся, Андрей Иванович. Едем за императрицей, — решительно произнес я, чувствуя в себе необыкновенный подъем жизненной силы. — Если обманул, пеняй на себя. Я не в настроении шутки шутить.

Ушаков резко встал:

— И мне не до шуток, фон Гофен. Гляди.

Он вытащил из кармана камзола свиток, протянул мне:

— Читай внимательно. Опосля поговорим. Токмо вели орлам твоим выйти ненадолго. Бумага сия зело секретная.

Повернувшись к Муханову и гренадерам, я попросил их покинуть помещение. Ушаков удовлетворенно кивнул.

Я развернул документ, пробежал глазами текст.

С каждой новой строчкой внутри у меня закипало все сильнее и сильнее. Это был документ, составленный лично императрицей Анной Иоанновной.

И если написанное в нем соответствовало действительности… Я поднял голову и увидел хитрый прищуренный взгляд Ушакова.

— Что скажешь, майор? Больше не считаешь меня комплотчиком? — Генерал подмигнул.

Я чуть ослабил ворот рубахи, набрал в грудь побольше воздуха:

— Господин генерал-аншеф, простите, я в полном недоумении. Ничего не понимаю.

От прочитанного голова шла кругом. Похоже, все было не так, как представлял себе я.

Великий инквизитор вновь опустился в кресло, сцепил пальцы рук и произнес:

— Это мне надо перед тобой виниться, фон Гофен. Прости старика. Надо было тебе сразу открыться, токмо мешала мне цидулька одна.

Он покопался в столе и протянул мне еще одну бумагу:

— Поизучай вот.

Я впился в нее глазами. Это был донос в классическом стиле. Некий аноним обвинял меня в целой куче злодеяний. Дескать, слышал от меня хулу и непотребные слова в адрес государыни, Бирона и прочих высокопоставленных вельмож. Клеветник бил наверняка, чтобы похоронить меня если не под одним обвинением, так под другим. Нормальная практика удаления конкурентов. Не иначе Балагур расстарался.

— И вы поверили всей этой гнуси? — слегка осипшим голосом спросил я.

— Но ты же поверил в то, что я стал заговорщиком, — пожал плечами Ушаков. — Вот и я чуточек в тебе засумлевался. Жизнь, она ко всякому приучает. Друзья врагами становятся, враги в товарищах ходить зачинают. Такие персоны в измену переметнулись, что уж о тех, кто титулом да чином не вышел, сказывать! Не мог я сразу все выложить. Однако ты, барон, испытание прошел с честью. Теперь могу тебе полностью довериться.

— Ваша светлость, так был заговор или не было? Что случилось? Я уже совсем запутался, — признался я.

— Был комплот. Как не быть? — подтвердил Ушаков. — Донесли людишки мне верные, что снюхалась цесаревна Елизавета с посланником хранцузским. Денег от него через лекаришку своего Лестока вытребовала. С гвардейцами старой гвардии шашни водить стала. А когда Волынский ко мне подошел да речи о моей опале неминучей повел, стало мне ясно, что и кабинет-министр тоже под Лизаньку подлаживается и комплот вокруг цесаревны образовался. Кинулся я к матушке с новостями такими, а она верить мне отказалась. «Лизка моя, — говорит, — трусиха отчаянная, да голова у нее пустая, тряпками новомодными забитая. Токмо о балах с машкерадами и думает. Какая из нее комплотчица?»

С трудом убедить матушку мне удалось. Сначала думали от греха подальше цесаревну замуж выдать и из державы убрать. Жениха Остерман нашел ей хорошего. Но Лизавета носом закрутила. Не по нраву жених ей пришелся. Юбками вертеть перед любым встречным привыкла, а принц немецкий ей куда хужее свинопаса малороссийского показался.

«Очевидно, Ушаков намекал на Разумовского», — подумал я. Почти как в знаменитой сказке Андерсена. Действительно, «Ах, мой милый Августин!»

— Предлагал я в монастырь девку упрямую отправить, но тут Бирон воспротивился. Он все Петрушу, старшенького своего, подумывал за цесаревну сосватать. Не понимал, что горбатую токмо могила исправит. Матушка-императрица, речи его послушав, цесаревну по-женски пожалела, в монастырь сослать не дозволила. А я все коленки себе протер, упрашивая государыню под арест Елизавету взять. Не разрешила Анна Иоанновна. Сказала, что нельзя вот так просто дочь Петра Великого в казематы тащить. И Волынского допрашивать не велела. Думала, что это я власти его возросшей опасаюсь.

Смеялась даже: «Это ты под дудку Остерманову пляшешь. Тот тоже моего толкового министра со свету сжить хочет». Я ей: «Матушка! Да как же так! Слыхала бы ты его речи!» А она: «И слушать ничего не хочу!»

А когда свеи по нам ударили, понял я, что грянет скоро. Токмо неведомо мне было, что принц Гессен-Гомбургский тоже в комплоте состоит: придумал, как охрану царскую устранить. Прибыл я на доклад к государыне, а перед дверями уже Волынский меня дожидается. Говорит: «Или нашу сторону принимай, или дураком погибай!» Решил я притвориться, будто с ними быть хочу заодно. Сам Волынский императрицу живота лишать побоялся. Духа у него на злодеяние сие не хватило.

— Вы недавно мне совсем другое говорили, — заметил я. — Будто дикий он по нраву, и убить для него, что плюнуть.

Ушаков засмеялся:

— Что дикий он, то верно. Токмо непростое это дело — на государыню руку подымать. Тут особливый характер нужен. Пообещал я ему, что самолично препятствие это устраню. Но не мешать мне попросил. Волынский на радостях чуть в пляс не пустился. Михай, что подле меня пребывал, императрицу тайными ходами вывел и спрятал.

Мне стало грустно. Получается, что поляк просто проверял меня. Надо же, а я действительно поверил в благородные мотивы его поступка. Вот оно как в жизни бывает.

Генерал-аншеф догадался, что меня гложет:

— Чего закручинился, майор?! Да ты лучше Михая друга вовек не сыщешь. Знаешь, как он за тебя заступался? Сказал, что ежели ты сможешь присяге изменить, то он руку свою на отсечение отдаст. Он же, как на икону, на тебя молится. За тобой в огонь и в воду пойдет.

— Это все слова, Андрей Иванович. Должность у него теперь такая — врать и не краснеть. Ну да я на него не в обиде.

— Еще бы ты на него обижался! — разозлился Ушаков. — Михай Отчизне нашей служит, аки пес верный. Потому я и к себе его приблизил, что знаю: умрет он, ежели смерть его для дела понадобится.

— Пока мы тут разговариваем, Елизавета на троне сидит узурпатором, а жизнь Анны Иоанновны под угрозой, — напомнил я, желая переменить тему. — Вдруг комплотчики захотят тело императрицы увидеть? Что тогда?

— То мне и без тебя прекрасно ведомо, — огрызнулся великий инквизитор. — Думаешь, я зазря тут сычом сижу? Против силы другая сила нужна. Сейчас за Лизкой лейб-кампания стоит да полки, ею одураченные, которые не знают, что супротив законной государыни выступают. Лейб-кампанцы до конца пойдут, им терять нечего. Остальные на нашу сторону переметнутся, но для этого нужно…

— … Чтобы они императрицу целую и невредимую узрели, — закончил за него я.

— Верно говоришь, фон Гофен, — кивнул Ушаков. — Скоро сюда семеновцы капитана Круглова прибудут. С ними мы на выручку матушки императрицы и пойдем. Помнишь, я тебе о силе говорил?

— Помню, Андрей Иванович, — подтвердил я.

Внезапно меня осенила догадка.

— Скажите, ваша светлость, а не вы ли обставили все так, чтобы Елизавета нутро свое истинное обнажила? Чтобы теперь каждому было ясно, что она собой представляет.

Глава Тайной канцелярии усмехнулся:

— Много будешь знать, скоро состаришься. Лучше предупреди своих молодцов, фон Гофен, чтобы они с солдатами Круглова не схлестнулись.

Я щелкнул каблуками:

— Будет исполнено.

А про себя восхитился хитрой комбинацией старого лиса.

Глава 15

Круглов еще не успел полностью оправиться после ранения, но это не мешало ему отдавать уверенные команды прибывшей с ним роте.

— Рад видеть вас, господин майор, в здравии, — откозырял он мне. — Как воюется?

— Как положено. «Мы ломим, гнутся шведы», — процитировал я классика.

Круглов ничего не понял, но на всякий случай с улыбкой кивнул.

Ушаков снял с дежурства часть ингерманландцев, посчитав, что главные злодеи сейчас находятся не в казематах Петропавловской крепости, а в Зимнем дворце, захваченном мятежниками.

Освобожденный Михай крутился поблизости, стараясь не попадаться мне на глаза. Знает кошка, чье мясо съела.

События развивались стремительно.

Мы с генерал-аншефом, взяв с собой два десятка гренадер, быстрым темпом отправились за императрицей. Круглов и Муханов с основным отрядом последовали за нами к дому великого инквизитора, где встали плотным кольцом охранения.

Как выяснилось, Анна Иоанновна была надежно спрятана во дворце Ушакова. Вместе с ней находился придворный лейб-медик, заботившийся о самочувствии самодержицы.

Выглядела императрица сравнительно неплохо. При взгляде на хитрое лицо Ушакова у меня невольно зародилось подозрение, что немалая часть приступов Анны Иоанновны была инсценирована, причем с его подачи. Хотя царица действительно болела, но пока болезнь не вступила в тяжелую стадию и не вынесла безжалостный приговор.

Для себя я отметил, что надо бы всерьез заняться и этой проблемой, подключив лучших светил медицины. Если государыня проживет на десяток-другой лет больше, хуже от этого стране точно не будет. Да и будущий, еще не рожденный император Иоанн Антонович возьмет в руки бразды правления в сознательном возрасте, а не прямиком из детской колыбельки.

Мы выстроились в центре большой залы, сняли шапки и опустились на одно колено.

— Вижу, что не ошиблась я в твердости вашей, — произнесла Анна. — За службу свою верную не будете оставлены. Трактовать буду вас изрядно! Встаньте, мои герои.

Ушаков подал знак, мы поднялись.

Императрица протянула руку для поцелуя, к которой все присутствующие стали прикладываться по очереди.

Мне царица улыбнулась:

— Что, майор, нет у нас в государстве покоя? Даже в столице воевать приходится.

— Не привыкать, ваше величество. Таков наш солдатский долг, — моментально откликнулся я.

Анна Иоанновна удовлетворенно кивнула:

— Верные слова говоришь. Нельзя о долге забывать.

— А майор-то наш снова отличился, — выступил Ушаков, которому по должности полагалось знать все и вся. — Двух енералов свейских в плен взял.

Императрица восхитилась:

— Ну, фон Гофен, порадовал ты меня. Обоих сразу спеленал что ли?

— Сразу двоих не получилось, ваше величество. Пришлось поодиночке брать. А вот эти молодцы, — я кивнул на Чижикова и Михайлова, — в том мне усердно помогали.

— Дай мне Господь с непорядками разобраться, так я тебя и молодцов твоих по заслугам отблагодарю, — пообещала императрица. — Ну, веди, майор. Пойдем племянницу мою неразумную учить.

Она вышла из дворца Ушакова, спустилась по ступеням к поджидавшим ее саням.

Семеновцы и ингерманландцы, увидев императрицу, радостно зашумели, выкрикнули троекратное «Виват!».

Анна Иоанновна приподнялась в санках:

— Дети мои! Благодарю вас за верную службу. За то, что присяге не изменили, на лживые посулы не поддались. Спасибо вам. — И императрица вдруг поклонилась.

У многих солдат в этот момент на глазах появились слезы. Кто-то крикнул:

— Матушка, да мы за ради тебя… Да что хошь сделаем!

Его поддержали:

— Не сидеть больше Лизке бесстыжей на троне!

— Веди нас, государыня!

— Пошли, братцы, сковырнем самозванку!

— В путь! — скомандовал Ушаков.

По дороге мы встретили и арестовали нескольких конных лейб-кампанцев, которые выполняли обязанности вестовых. Из скорых допросов удалось выяснить, что заговорщики почуяли неладное и принялись стягивать войска. К настоящему времени возле Зимнего собралось уже более пяти сотен преданных самозванке солдат, преимущественно из Преображенского полка.

К нам тоже подходило подкрепление. Узнав, что нас ведет сама императрица, одна из фузилерных рот преображенцев, присланная на перехват, перешла на нашу сторону, выдав двух лейб-кампанцев, которые заменяли арестованных офицеров.

Погода, будто чуя важность момента, разыгралась. На морозе стыли руки, зубы выбивали дробь. Порывы ветра кидали в лицо мириады колючих снежинок.

Но злость гнала нас вперед. Мы подбадривали друг друга веселой перебранкой, шутками. Чижиков, как обычно, пристал к Михайлову и деловито проехался насчет его замызганного вида. Тот тихо огрызнулся, объяснив, что из казематов «чистюлей не вырвешься».

— А ты на меня посмотри, — отвечал Чижиков, который умел сохранить мундир в идеальном состоянии при любых обстоятельствах.

На Невском проспекте дорогу нам перегородила колонна солдат Астраханского полка. Их привел лейб-кампанец Илларион Волков. Бывший нижний чин щеголял теперь в погонах поручика гвардии.

Выстроенные в три шеренги астраханцы были укреплены еще двумя пушками и представляли нешуточную угрозу. Картечь могла существенно проредить наши ряды, не говоря уже о ружейной перестрелке.

Дюжина гренадер сразу обступила сани императрицы, готовясь своими телами заслонить ее от смертельной опасности.

— Ты поберегись, матушка. То наше дело солдатское — супротив пуль стоять, — говорили здоровенные усачи.

В чем в чем, а в храбрости Волкову было не отказать. Он со спокойным видом прохаживался вдоль передней шеренги астраханцев.

Ушаков взглянул на него и потупился.

— Этот будет драться до конца. Сам в могилу поляжет и других с собой заберет, — пробурчал глава Тайной канцелярии, очевидно знавший о лейб-кампанце то, что было неизвестно другим. — Ишь как выслуживается, сволочь!

Новоиспеченный поручик, будто услышав его слова, встал, картинно опираясь на шпагу, и с вызовом посмотрел на нас.

— Господа офицеры, поворачивайте своих солдат обратно. Этой дорогой вам не пройти, — громко объявил он.

— Неужто супротив русских воевать зачнешь? — крикнул ему Муханов.

— У меня высочайший приказ никого не пропускать, — сказал Волков.

— И чей же это приказ? — поинтересовался я.

— Государыни нашей, Елизаветы Петровны, — не столько для нас, сколько для астраханцев пояснил поручик.

— Врешь! — вскинулся я. — Нет у нас такой государыни. Одна только законная самодержица российская имеется — императрица Анна, и она сейчас с нами. А твоя Елизавета — мятежница и самозванка. Немедля раздайтесь и пропустите ее величество. Возможно, этим вы заслужите ее прощение.

Ряды астраханцев всколыхнулись. Известие о том, что Анна Иоанновна жива и — что самое страшное — находится среди тех, в кого приказано стрелять без жалости, потрясло обманутых мятежниками солдат.

Очевидно, новость стала сюрпризом и для лейб-кампанца. Его будто пыльным мешком стукнуло. Однако Волков быстро оправился и, не став дожидаться момента, когда отряд полностью потеряет управление, завопил что было мочи:

— Пли!

Казалось, ему было все равно, что он находится на линии огня, что первые же пули достанутся ему и что вероятность остаться в живых ничтожно мала. Была ли это бравада или чисто человеческая растерянность, никто так и не понял.

Наступила звенящая тишина.

И вдруг астраханцы открыли огонь: слабый, недружный. Все выстрелы были направлены только в одну мишень. Лейб-кампанца буквально изрешетило. Обливаясь кровью, он рухнул в утоптанный сотнями людей снег и затих.

— На колени! — закричал я астраханцам. — Вымаливайте прощение у матушки-императрицы!

Возглас подействовал. Солдаты дружно опустились на колени, не смея поднять глаз.

Анна вышла из саней, подошла к коленопреклоненным астраханцам и остановилась:

— Поднимитесь, дети мои! Ведомо мне, что не ваша в том была вина. Обманула вас самозванка.

Радостное «прощены» пролетело вдоль шеренг. Приободренные солдаты вставали, замирали по команде «на караул».

— Все, — торжествующе выдохнул Чижиков, — конец Лизке пришел!

Зимний готовился к осаде. Лейб-кампанцы, понимавшие, что ничего хорошего им не светит, готовились дорого продать свою жизнь. Мы успели перехватить части, отправленные им в подкрепление. Как только солдаты и офицеры узнавали, что с нами законная императрица, они тут же вставали под ее знамена. В итоге к Зимнему подошел уже трехтысячный отряд, состоявший из различных армейских и гвардейских полков.

Пушки пришлось оставить в тылу. Применять артиллерию императрица запретила.

— Вы все порушите, а мне потом строить сызнова, — сказала она. — Казна, чай, не бездонная. И бомбы тоже кидать не надо. Они ж мне там все посекут.

Была слабая надежда, что мятежники струсят и сдадутся, когда узнают, что помощь им не придет, а верные Анне Иоанновне войска раза в четыре превосходят силы мятежников. Однако эти люди зашли слишком далеко и неминуемой расплаты боялись больше смерти.

Парламентеры вернулись ни с чем.

— Идти на капитуляцию они не желают. Громко лаются и всякие грязные слова изблевывают. Такие, что при вашем величестве и произнести невозможно.

— Лизка моя к вам выходила? — спросила императрица.

— Никак нет, ваше величество. Грюнштейн переговоры вел.

— Гляди-ка, кто у Лизки за главного полководца ходит! — удивилась она. — Нешто принц Гессен-Гомбургский вперед себя жиденка пропустил?

— Не было принца, ваше величество. Вообще никого из офицеров не было. Токмо Грюнштейн к нам вышел. Он-то и бранился.

— И чего сказывал?

— Прости, матушка, мы тебе хулу евонную повторять не станем. Хучь что с нами делай.

— Ничего, — засмеялась Анна Иоанновна. — Меня крепким словцом не удивишь. Я во дворце чего только не наслушалась. Говорите, чего уж…

Я снова подумал, что этот выкрест Грюнштейн просто идеальная кандидатура для второго попаданца. События показали, сколь велика его роль в мятеже, а ведь совсем недавно о нем ни слуху ни духу не было. Обычный гвардейский солдат, коих не одна тысяча. Желательно захватить его живым и потолковать тет-а-тет. Уверен, что узнаю массу полезного.

Были у меня соображения и насчет французского посланника. Как ни крути, а переворот совершался на деньги маркиза де Шетарди. За такое полагается отвечать. Разумеется, сажать на кол иностранного дипломата мы не вправе, но дать ему хорошего пинка, чтобы до Версаля летел без посадок, — вполне реально. Заодно другим державам наука будет, чтобы впредь ручонками в дела наши не лезли. А то что же получается: весь восемнадцатый век в переворотах прошел и почти за каждым стояло иноземное золотишко — то шведское, то немецкое, то английское. А уж о том, какой творился беспредел в российской внешней политике во времена Елизаветы, когда ее продажные министры за взятку втравили нас в войну с Фридрихом Вторым, — мне даже слов подходящих не найти.

Из глубоких размышлений меня вывел Ушаков:

— Что скажешь, фон Гофен: пойдешь на дворец приступом?

— Как прикажете, — пожал плечами я.

Штурмовать так штурмовать. Ждать у моря погоды бессмысленно. К тому же фортуна переменчива. Сейчас светит нам, потом — неприятелю. Вдруг у самозваной претендентки на трон какие-нибудь козыри в рукаве припрятаны, о которых мы ни слухом ни духом? Может, она и рассчитывает на что-то.

Зимний был взят в плотное кольцо. Уже горели костры, возле которых грелись солдаты. Появлялись любопытные горожане. Узнав, что происходит, они сочувственно кивали, шли посмотреть на императрицу. Качали головой, жалеючи.

Заиграли трубы, объявляя общий сбор. Унтера выстроили солдат поротно. Я прошелся вдоль шеренг, вглядываясь в суровые лица гренадер и фузилеров. Многие из них могут сегодня погибнуть. Зато те, кто выбьет угнездившуюся в Зимнем нечисть, станут героями. Снова история российская пишется кровью ее сынов.

— Ну, братцы, кто со мной пойдет дворец приступом брать? — спросил я. — Беру только охотников. Ежели подкачаем мы, тогда и оставшихся черед придет. Сейчас же никого не неволю. Желающие, шаг вперед.

Добровольцев нашлось немало. Строй почти в полном составе шагнул ко мне. Одинокие фигуры струсивших почувствовали себя неудобно. Озираясь по сторонам (как бы кто позору не приметил!), они поспешно занимали место среди товарищей. Те встречали их дружелюбными смешками.

— Спасибо, братцы! — искренне сказал я. — Честь и хвала вам!

Застучали барабаны, возвещая подготовку к штурму. Затягивать с ним не стали. Дворец меньше всего походил на крепость (ни рва, ни прочих препятствий), и мятежникам больше приходилось полагаться на свою храбрость, чем на толщину стен.

Ружья лейб-кампанцев высовывались из открытых окон. Дула смотрели в нашу сторону.

— Не осрами, сынок, — сказал подошедший Ушаков.

Было непривычно слышать от него такое. Только в этот момент я заметил, как он постарел. Груз государственных забот придавил генерал-аншефа к земле. Такие вещи даром не проходят.

— Мы победим! — уверенно произнес я.

Дистанция была вполне достаточной для стрельбы дальнобойными пулями. Фузеи лейб-кампанцев пока молчали. То ли у них было неважно с порохом, то ли выжидали, когда мы приблизимся, чтобы бить наверняка.

— С Богом! — перекрестился я и громко скомандовал: — Пли!

Дружный залп передних шеренг заставил неприятеля отпрянуть от окон. В ответ послышалось разве что несколько хлопков.

Передние шеренги встали на одно колено, теперь стреляли из второго ряда.

Та-дах! Пороховой дым, подобно туману, скрыл колонну фузилеров.

— Вперед, в штыки! — крикнул я, выхватывая шпагу.

Мои солдаты устремились в атаку. Расстояние до дворца мы преодолели за считанные секунды. Под дружным напором полетели высокие, не приспособленные для обороны ворота. Стоявшие за ними лейб-кампанцы успели дать один залп и тут же полегли под штыками. Сверху полетели гранаты. Основу мятежников составляла гренадерская рота преображенцев, с бомбами они обращались умело, однако семеновцы и ингерманландцы уже взбирались по лестницам, несмотря на взрывы и смертельный свист осколков.

Повсюду: на лестничных пролетах, на втором этаже — кипела рукопашная. Кубарем катились по ступенькам сцепившиеся мертвой хваткой противники. Я орудовал клинком напропалую, благо длинные анненские шпаги мало чем отличались от мечей и совсем не походили на тоненькие фитюльки, которыми дырявили друг друга мушкетеры в кино.

На меня налетел дюжий, не уступавший мне ростом гренадер с белой повязкой. Он совсем недавно обагрил лезвие своей шпаги кровью вырвавшегося на полкорпуса вперед меня фузилера ингерманландца.

Я сделал уверенный выпад. Такой, какому учили меня давным-давно в секции спортивного фехтования. Здесь дерутся иначе. Тут важно не первому нанести укол, а сделать это так, чтобы твой противник был ранен или убит, а ты избежал бы и того и другого. Я метил в сердце, чтобы лишить врага жизни наверняка. Гренадер сам наткнулся на лезвие и умер моментально. За его спиной показались еще два решительно настроенных белоповязочника. Выдернуть шпагу я уже не успевал, потому оставил ее в теле и воспользовался клинком погибшего, выхватив его из ослабевшей руки мертвеца.

Укол в горло навсегда вычеркнул из списка живых первого нападавшего. Я крутанулся, плечом отбросил второго к стене, а потом проткнул ему бок.

На первом этаже вовсю хозяйничали люди Круглова и Муханова. На втором слышалась беспорядочная пальба. Это огрызались недобитые остатки мятежников. Одна из пуль с треском разнесла какую-то непонятную штуковину в паре сантиметров от моей головы. Я непроизвольно дернулся, представив, что бы со мной стало, окажись я чуточку правее.

— Вашскородие, берите. — Кто-то тронул меня за плечо.

Я оглянулся и увидел Михайлова, протягивавшего мне два заряженных пистолета. Вовремя!

— Спасибо, братец.

Впереди загрохотали солдатские башмаки. В центре залы в одну линию выстраивались лейб-кампанцы. Перезарядить ружья они уже не успевали и потому готовились к рукопашной, выставив перед собой штыки, будто копья.

В голову пришла шальная идея. Все ковры и дорожки на полу были скатаны. Натертый до блеска паркет не уступал хорошему катку. Я уже успел набрать приличную скорость, на полпути упал на колени и поехал по скользкому полу, как по льду, с пистолетами в руках.

Дальнейшее чем-то напоминало игру в боулинг, только роль шара исполнял я. Врезавшись в центр неприятельского строя, сбил двух или трех мятежников, прокатился еще около метра и, развернувшись, разрядил оба пистолета в тех, кто остался на ногах. Промахнуться с такой дистанции было невозможно, каждая из пуль нашла себе мишень.

Из-за толстой портьеры выскочил человек в Преображенском мундире. Он был в страшном возбуждении, его глаза буквально вылезали из орбит. Я еще не успел встать, а он уже замахнулся на меня высоко занесенной фузеей с примкнутым штыком. Что называется, приплыли.

Чудом удалось мне подсечкой свалить его на пол. Падая, лейб-кампанец хорошенько приложился об выступавший подоконник. Из разбитого виска хлынула кровь. Брошенного мельком взгляда хватило, чтобы понять: не жилец.

Подбежавшие Чижиков и Михайлов помогли мне подняться.

— Лихо вы их! — восхитились гренадеры.

Цесаревну-самозванку удалось обнаружить в одной из гостевых спален. Он сидела на разобранной кровати, опустив плечи. Возле нее стояли преисполненный ярости Грюнштейн и бледный как привидение принц Гессен-Гомбургский. Оба они были безоружны.

Я вложил шпагу в ножны. За моей спиной теснились и напирали гренадеры. С каждой секундой число их увеличивалось. Всем было интересно посмотреть на самозванку.

Солдаты все прибывали и прибывали. Казалось, еще немного, и рухнут стены.

Елизавета подняла красивое кукольное личико и с надеждой посмотрела на меня, будто ожидая, что я почему-то приму ее сторону.

Наверное, она привыкла к своей власти над мужчинами, к тому, что прихоти ее исполняются, а прегрешения прощаются. Когда-то на балу я тоже поддался ее очарованию. Но сейчас все было по-другому.

— Именем законной императрицы объявляю всех вас арестованными, — торжественно объявил я.

Глава 16

Из всей верхушки заговорщиков удалось скрыться лишь Волынскому. Его не было ни в отбитом у мятежников дворце, ни дома. Поиски по всему Петербургу тоже ничего не дали. Очевидно, бывший кабинет-министр заранее продумал схему отхода на случай неудачи и пустился в бега, как только запахло жареным.

— Ничего, Россия хучь и велика, но человек, чай, не зверушка какая. Найдем изменщика. Никуда он от нас не денется, — пообещал императрице Ушаков.

— Обязательно сыщи мне подлюку энтого! — приказала пунцовая от гнева Анна Иоанновна.

В Зимнем появился Бирон, которого мятежники держали взаперти где-то на питерских задворках, не зная, что с ним делать, и оставив решение этого вопроса до окончательной победы. Императрица ненадолго укрылась с фаворитом в своих покоях: то ли чтобы отвести душу, то ли для какого-то тайного разговора. Собравшиеся деликатно молчали.

Прибыл страшно недовольный принц Антон Ульрих. Он был обижен, что ему не удалось участвовать в подавлении мятежа. Вместе с ним приехала цесаревна Анна. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять: недавние испытания только укрепили их чувства друг к другу. Я был рад за венценосную пару.

Немного погодя по дворцу распространилась хорошая весть: молодожены ожидали прибавления в семействе и не преминули уведомить о том императрицу. Анна Иоанновна от радости аж всплакнула. Почему-то все были твердо уверены, что будет мальчик. Лично я в этом не сомневался.

Через несколько месяцев на белый свет появится Иоанн Антонович, будущий наследник престола. Ради него я прожил несколько непростых лет в этой эпохе и через многое прошел. Будущее моей Отчизны снова стремительно менялось, но мне было ясно, что эти перемены только к лучшему.

Теперь все шло как намечалось. Переворот был подавлен. Осталось разве что раздать всем по заслугам.

Елизавета несколько дней сидела под домашним арестом, ожидая вердикта. Императорский кабинет, понимая, что случай далеко не рядовой, заседал денно и нощно. Разумеется, ни о каком смертном приговоре речи не шло. Как ни крути, но к особам царской крови всегда было снисхождение, пусть и абсолютно незаслуженное.

В итоге остановились на самом подходящем варианте — насильственном постриге и отправке в монастырь. Для цесаревны — любительницы разгульной жизни — такое наказание было довольно серьезным, к тому же не давало повода устроить лишний шум за рубежом и автоматически устраняло Елизавету от столь желанного трона. Таким образом, не успев начаться, заканчивалась эпоха переворотов.

Людовик Гессен-Гомбургский, Лесток, Грюнштейн, пехотный капитан Шварц, братья Шуваловы, Скавронские пребывали в казематах Петропавловки. С ними церемониться не собирались. Даже в «гуманном» двадцать первом веке в большинстве нормальных стран мира заговорщикам грозила бы смертная казнь, чтобы другим было неповадно. В России восемнадцатого века, где сама мысль кормить за государственный счет разного рода преступников казалась кощунственной и подрывающей устои, думали аналогичным образом. Разве что традиционное четвертование заменили не столь кровавым способом умерщвления: негодяев повесили, а их имущество перешло в казну.

На поиски Волынского отправили особую команду из Тайной канцелярии. Разыскникам велели найти беглеца и доставить в Петербург живым или мертвым.

Любимчик цесаревны, Разумовский, имел все шансы отделаться легким испугом. Его участие в мятеже было чисто символическим. Грозная, но отходчивая Анна Иоанновна не желала проливать лишней крови и намеревалась отправить Розума обратно на малороссийский хутор пасти свиней и крутить хвосты коровам.

Маркиз де ла Шетарди, уличенный в подстрекательстве к мятежным действиям против законной императрицы, был выдворен за пределы страны. Королю Франции и кардиналу де Флери кабинет Остермана направил столь детальную депешу, посвященную действиям их посланника, что можно было не сомневаться: карьера его на этом прекратится.

Гренадерская рота Преображенского полка, в полном составе перешедшая на сторону самозванки, была расформирована. Мятежных гренадер решили подвергнуть аркебузированию, то есть расстрелять. Анна Иоанновна вообще подумывала о раскассировании всего полка, как когда-то поступили с драбантами Екатерины Первой, но Ушаков отговорил царицу, напомнив ей об участии остальных преображенцев в подавлении переворота.

— Не стоит, матушка, из-за трехсот негодяев сей славный полк уничтожать, — справедливо заметил он.

— Верно сказываешь, — согласилась императрица. — Но пущай кровью смоют позор со знаменьев своих. Когда-то они со свеями славно сражались при Петре Ляксеиче. Вот и нынче следует традицию энту продолжить. Повелеваю отправить полк Преображенский на войну свейскую, а поведет их, — Анна Иоанновна пристально посмотрела на меня, — офицер сей славный — фон Гофен, коего жалую чином подполковника лейб-гвардии, генерал-поручика армии и титулом графа империи Российской. А также — землями да душами крестьянскими числом в две тыщи. — Она обратилась к доставленному на носилках Остерману: — Пиши указ о том императорский. Ничего не забудь. Землицу чтоб выдали подполковнику наилучшую. А пока войско к походу готовиться будет, желаю на свадьбе твоей с фрейлиной Тишковой побывать, да в честь твою вина кубок выпить. Заждалась тебя невеста суженая, фон Гофен. В девках засиделась. Да и тебе пора остепениться и новых подданных мне нарожать. Свадьбу вашу повелеваю через четыре дня устроить. Хватит тебе, фон Гофен, четырех дней на приготовленье?

— Так точно! — откликнулся я, пребывая в некоторой прострации.

— Ну так ступай, свадьбой займись, — велела царица.

Я, покачиваясь на ватных ногах, стал спускаться по ступенькам дворца. Сзади послышались чьи-то поспешные шаги.

— Поздравляю, господин подполковник, — хлопнул меня по плечу сияющий от удовольствия Круглов.

Милость императрицы тоже не обошла его стороной. Семеновский офицер стал секунд-майором лейб-гвардии. И, если я правильно понял, ожидались и другие награды. Анна Иоанновна спешила проявить щедрость по отношению к тем, кто выказал свою преданность.

Я искренне поздравил Круглова с повышением и уехал домой.

Мое появление несказанно обрадовало чету Карповых. Супруги, так и не понявшие, что творилось в столице, засыпали меня вопросами. Узнав, что их хозяин провел, мягко говоря, насыщенные событиями сутки, они чуть было с ума не сошли.

Мне тоже было не по себе, но по другой причине. Безусловно, я рассчитывал на награду, однако почести были таковы, что у меня просто духу не хватало, чтобы умом принять то, какими они оказались. Порой мне казалось, что я сплю.

Больше всего меня смущал титул графа Российской империи.

«Ох, и высоко тебя занесло, Игорь! — иногда говорил я сам себе. — Смотри, больно будет падать…»

Следующие дни прошли в безумном темпе. Раньше я считал, что свадьба, тем более собственная, слишком ответственное мероприятие, чтобы ее можно было переложить на чужие плечи. Каждому свойственно ошибаться.

В праздничных хлопотах мне помогали присланные Бироном спецы этого дела. Не так давно они устраивали торжества по поводу венчания принца Антона, а теперь, закатав рукава, готовились с тем же размахом транжирить деньги, которых у меня, собственно, и не было. Я еще не успел полностью вступить во владения, подаренные императрицей, и, по сути, мог рассчитывать разве что на свое офицерское жалование да скромный доход из Агеевки. Залезать в долги мне было стыдно.

Когда свадебные спецы в третий раз за день явились ко мне за очередной тысячей рублей, я лишь скорбно развел руками и чуть было не вывернул пустые карманы мундира:

— Простите, господа, но больше у меня нет. Эта свадьба скоро пустит меня по миру.

Спецы пошептались и исчезли. Я мрачно пожал плечами и настроился на философский лад: дескать, что будет, то будет. Опозорюсь так опозорюсь. Лишь бы суженая поняла.

К вечеру из дворца прибыла карета, сопровождаемая десятком вооруженных гайдуков. Оказывается, это были «инкассаторы», которые привезли мне еще один щедрый подарок от императрицы — полную кубышку денег. Сумма была по всем меркам неприлично большой. Даже свадебные специалисты смогли потратить ее лишь наполовину.

Кроме праздничных хлопот, навалились и другие.

Мне удалось свидеться с Грюнштейном незадолго до его казни. Увы, допрос показал, что лейб-кампанец был дитя своего времени и понятия не имел ни о каком вмешательстве из будущего. Более того, он не участвовал в Крымском походе и, следовательно, не мог стрелять в меня в знаменитой битве с татарской конницей и турецким десантом. По всему выходило, что моя гипотеза не подтвердилась. Жаль, я очень надеялся, что сумел вычислить второго попаданца.

Увы, личность Балагура так и осталась загадкой. Все, что удалось вытрясти из изменников, показало, что этот человек был прекрасным конспиратором и не желал никому открываться. И что самое странное — похоже, что Балагур не принимал участия в перевороте. Признаюсь, это сбило меня с толку.

По всему получалось, что мне рано было праздновать окончательную победу. Да, я выполнил самую главную из поставленных передо мной задач: не позволил совершиться елизаветинскому перевороту, но, пока где-то прятался неизвестный конкурент, я не имел права успокаиваться.

Балагура нужно было искать, и у меня по-прежнему имелась всего одна тонкая ниточка. Правда, я, кажется, знал, как ею воспользоваться. Раз нам пока не удалось сыскать Машу-разбойницу, следовало поступить так, чтобы она сама занялась нашими поисками. Для этой цели я выбрал подходящую наживку. По всем признакам, красотка, обладавшая навыками заправского снайпера, втрескалась в моего кузена Карла, который вместе с Измайловским полком нынче находился на войне с польскими магнатами, опрометчиво решившими отхватить жирный кусок наших территорий.

Задуманная ловушка особым изяществом не отличалась, но могла сработать, ведь любовь — страшная сила. Натолкнула меня на эту придумку наша с Настей свадьба.

Я поговорил с Ушаковым, объяснил ему план по поимке Маши.

— Думаешь, девица энта поможет нам Балагура споймать? — спросил генерал-аншеф, не знавший всей подоплеки дела.

— Очень на то надеюсь, Андрей Иванович. Другой способ мне неведом.

Как я и предполагал, составленные людьми Ушакова сводные списки возможных подозреваемых оказались столь обширны, что искать среди них Балагура было все равно что иголку в стоге сена. Путь оказался тупиковым.

Допросы участников переворота тоже ни к чему не привели.

— Будь по-твоему, — решил Ушаков. — Коли ничего другого у нас нет, испробуем и твою задумку. Кузена твоего вызывать?

— Придется, — кивнул я, догадываясь, что выбранный в качестве живца Карл вряд ли будет мне за это благодарен.

К тому же братишка давно мечтал снискать славу на поле брани и, вызвав его с передовой, мы устраивали молодому человеку крутой облом, которого он мог мне не простить до конца жизни. Хотя кто его знает — может, я спасу ему жизнь? Война — дело такое. Не щадит никого.

— Нужно, чтобы он был в Петербурге, а то ничего не выйдет, — заключил я. — Только вы уж постарайтесь, чтобы известие повсюду разошлось, а то вдруг Маша в такой глуши находится, что узнает слишком поздно. И постарайтесь обращаться с ней как можно деликатнее.

— Не волнуйся, фон Гофен, новость нашу в любой тмутаракани услышат, а с девицей так обращаться будем, что ни один волос с нее не упадет, — пообещал Ушаков. — Он бросил взгляд на часы. — Поздно уже. Вечер на дворе. Глянь-ка в окно — темнотища какая. Ступай домой, фон Гофен, отдохни от забот государственных. Тебе ведь завтра с супругой законной всю ночь не спать, — сказал генерал-аншеф и добродушно усмехнулся.

Я простился с Ушаковым и пошел к себе набираться сил перед трудным завтрашним днем. Свадьба — дело серьезное.

Глава 17

Вот и все — теперь я женатый человек, и на моем плече на самом законном из всех оснований покоится милая головка суженой. Иногда я не верю своему счастью: неужели я больше не одинок и самая красивая девушка во Вселенной стала моей? Ее улыбка способна прогнать все черные мысли, а звонкий смех заставляет забыть о тревогах и невзгодах, сколько бы их ни было в прошлом и ни ожидалось в будущем. Мне ни капельки не страшно. Я точно знаю: вдвоем мы преодолеем все и выйдем победителями из любой передряги.

Хочется, чтобы наш медовый месяц длился бесконечно.

Пока любимая спит, прижавшись к моей груди, я ощущаю тепло ее дыхания и прикосновение влажных, уставших за ночь губ. Слышу биение ее сердца, любуюсь длинными локонами. Даже во сне она само совершенство!

Я не хочу будить Настю и стараюсь не двигаться, чтобы не прервать ее чуткий сон.

В окно заглядывает солнечный зайчик — предвестник холодного зимнего дня, но нам тепло из-за натопленной печи и благодаря любовному жару наших сердец.

Мысли невольно обращаются к недавним событиям.


Свадебная церемония, скрывать не стану, была утомительной, с длиннющим протоколом, составленным какими-то изуверами. Одна только процедура торжественного облачения в специально пошитые наряды затянулась на два часа. Никогда раньше мне не приходилось тратить такую массу усилий на столь элементарное действие.

Сразу трое местных «кутюрье» крутились вокруг меня с иголками и булавками, то укорачивая, то удлиняя парчовый, с золотом, роскошный камзол. При этом они заламывали руки и в один голос сокрушались, что на все про все им дали слишком мало времени.

— Ах, если бы у нас был хотя бы месяц! Я тогда бы мог умереть с чистой совестью, — говорил один, а остальные кивали в такт его словам.

Венчаться в военном мундире мне запретили. Пришлось обрядиться в партикулярное платье. И, если честно, я себе в нем не нравился. Эдакий придворный пудель-шаркун — самое бесполезное и никчемное на свете существо.

Я давно уже сроднился с армией и даже помыслить себе не мог, что буду делать, когда придется уйти в отставку (если доживу, конечно). Служба занимала у меня двадцать четыре часа в сутки, я жил насыщенной жизнью, и как мне теперь удастся выкраивать время для семьи?

Жаль, не было Карла. За кузеном уже отправили гонца, но путь туда и обратно не близкий. Когда братец прибудет в Петербург, я уже буду на войне вместе со ставшим вдруг моим Преображенским полком. А там уж как обстоятельства сложатся.

И моя мама… Вернее, мать настоящего Дитриха. Она по-прежнему находилась на своей далекой курляндской мызе.

Как-то некрасиво получается, почти как у американцев, которые со спокойной совестью отправляют одряхлевших родителей в дом престарелых. Конечно, маленькое собственное поместье — вроде как из другой оперы, но, имея сына в высшем гвардейском звании (выше подполковника уже не прыгнешь), прозябать на глухом курляндском хуторе… Мне совесть не позволит так поступить с мамой Дитриха. Загрызет, однозначно.

Но тут есть и другие аспекты, которые зависят не от меня.

Захочет ли она поселиться со мной, зная, что ее родного сына уже несколько лет не существует, а в его телесной оболочке находится совсем другой человек? Или она не оставила надежды, что в один прекрасный миг Дитрих возродится, как феникс, а я растворюсь в таинственном нигде?

Будто понимая, что речь идет о нем, мое, до сей поры редко показывавшее себя альтер эго заворочалось. Стоило больших усилий загнать его в самую глубину подсознания, чтобы остаться самим собой. Тяжело жить за двоих.

Свадебные приготовления были в самом разгаре. Как я ни сопротивлялся, на голову мне нахлобучили посыпанный пудрой парик (парикмахер полтора часа над ним изгалялся), заставили натянуть узкие чулки и абсолютно неудобные башмаки с бриллиантовыми пряжками. В довершение всех измывательств облили литром духов. Теперь я пах, словно все столичные цветники, вместе взятые.

Бог с ним, с париком, хотят пудрить — пусть делают, но когда мою физиономию чуть было не покрыли тройным слоем белил и румян, я взбеленился и твердо заявил, что желаю сохранить природный цвет лица. Чай, не стареющая телезвезда или гламурный гомик. Плевать, что такова мода, которую по идиотской древней традиции привезли откуда-нибудь из-за бугра. Пусть парижские щеголи шляются фарфоровыми куклами по своему Версалю. Лично мне и так неплохо!

Потом были всякие бессистемные парадные разъезды в карете, общение с толпой народа, львиную долю которого я видел в первый и, надеюсь, последний раз в жизни. Угодливые речи, льстивые слова. Во мне теперь видели пробивавшегося наверх любимчика императрицы и потому считали, что знакомство со мной может быть полезным во всех отношениях. Еще чуть-чуть — и пойдут разного рода просьбы и челобитные.

Надеюсь, Бирон понимал, что я никоим образом не собираюсь занимать его место, однако, думаю, он был только рад моей скорой свадьбе, а еще больше — предстоящей отправке меня на войну со Швецией. Я не осуждал его. В какой-то степени мне было даже жаль фаворита. Он делал карьеру через постель, а я шел вперед сквозь пороховой дым, под грохот пушечной канонады. Так когда-то пробивался Миних, нынче громивший поляков и турок.

Фельдмаршала снова ждала слава. Он даже не подозревал, что на днях его судьба круто изменилась. Вместо ссылки и долгого прозябания в Сибири на пару со своим приятелем — пастором Мартенсом он по-прежнему оставался на коне, а императрица готовила указ, делавший бравого вояку генералиссимусом.

Окажись Миних сегодня на моей свадьбе, он осушил бы не один десяток кубков и перетанцевал бы со всеми приглашенными красотками, да так, что все каблуки отлетели бы. У него была бездна энергии.

Среди встреченных находился и Круглов. На него все еще сыпались милости Анны Иоанновны (стоит сказать, вполне заслуженные). Он получил перевод в усиленную роту императорской охраны и стал в ней вторым по чину офицером после Муханова.

— Необходимо извлечь уроки из недавних событий и сделать так, чтобы подобные перевороты были больше невозможны, — сказал я Круглову после обмена приветствиями.

Секунд-майор улыбнулся:

— Не волнуйтесь, господин подполковник. Сие было нами уже размыслено. Надлежащее будет сделано. А вашей невесте передайте от меня поклон.

Все было обставлено так помпезно, будто устроители намеревались переплюнуть свадьбу принца Антона Ульриха с цесаревной Анной Леопольдовной. Я уже начинал испытывать неудобство перед их высочествами.

Поневоле позавидуешь некоторым молодоженам из суматошного двадцать первого века, которые заскакивали в ЗАГС на несколько минут, чтобы быстренько заполнить нужные бумаги, а потом ехали отмечать это событие в небольшой уютный ресторанчик. Подобным образом поженились мои знакомые. К тому моменту, как парочка «созрела» до решения официально узаконить свои отношения, они уже успели обзавестись двумя детьми.

Однако мои мучения были вознаграждены сторицей, когда боярин Тишков подвел ко мне Настю — красивую и нарядную. Ее точеная фигурка казалась еще стройнее, чем обычно. Ленты, кружева, белоснежное шелковое платье, изумительной работы ожерелье на нежной девичьей шейке, инкрустированная драгоценными камнями диадема, высокая пышная прическа, фата. Все такое незнакомое, непривычное. Только глазки моей Насти остались прежними — озорными и смеющимися. Даже укрывшись за невесомой полупрозрачной фатой, они по-прежнему излучали доброту, я чувствовал это сердцем. И плевать, какой на мне парик! Плевать, что жмут башмаки, что устала голова, что сегодняшний день длится дольше вечности, что где-то прячется не разоблаченный до сей поры Балагур!

Господи, как это хорошо — любить и быть любимым!

— Самое главное сокровище вручаю тебе, граф, — строго проговорил боярин. — Береги ее как зеницу ока!

— Обещаю! — кивнул я.

Отец отошел в сторону и украдкой, думая, что никто не замечает, вытер ставшие влажными глаза. Нормально: бояре — тоже люди и, как все мы, грешные, имеют право на чувства.

Жаль, с тещей пока не свиделся. Сами понимаете, не последний человек в семье.

Надеюсь, боярин больше не держал на меня камень за пазухой. Я давно уже выбросил из головы обстоятельства нашего знакомства. Что было, то было. Зачем ворошить прошлые обиды?

Он думал то же самое и, улучив момент, подошел и шепнул на ухо:

— Ты прости меня, ежели что… — Настин отец замялся, не зная, как продолжить. Чувствовалось, что ему трудно даются эти слова. На скулах вдруг заалели пятна. Надо же — смущается!

Я пришел тестю на выручку:

— Все забыто, Александр Алексеевич. Будто и не было ничего. Мы ведь теперь роднёй друг дружке приходимся. Вместе держаться станем.

Довольный боярин кивнул, выпятил губу. Вот оно как бывает — самое именитое российское дворянство уже начинает гордиться близостью с худородным «немцем».

Потом было венчание, хор певчих в нарядных кафтанах, дородный батюшка с поистине армейской выправкой. Не удивлюсь, если выяснится, что когда-то ему довелось «трубить» в гвардии до выхода в абшид по болезни или ранению.

А вот и последняя часть обряда. Мы обменялись кольцами. Невеста откинула фату, подставила алые губки.

Ах, этот сладкий медовый вкус поцелуя! Прикосновение нежных пальцев, волшебный аромат счастья по имени Настя!

Толпа гостей на выходе, море цветов. Свадебный пир, сама императрица в высоком кресле — довольная и веселая, разрумянившаяся так, будто сама сегодня замуж выходит.

Мы подошли к ней, встали на колени:

— Благослови, матушка!

— Поднимитесь, дети мои, — ласково сказала Анна. — Благословляю вас. Любите друг друга, ибо в любви и есть назначение высшее. — Она с улыбкой тронула руку стоявшего возле кресла Бирона, перевела взгляд на меня: — Что скажешь, граф, хорошую я тебе невесту сыскала?

— Лучшую на свете, ваше величество!


Настя заворочалась во сне, повернулась ко мне спиной. Я приобнял ее за тонкую осиную талию, нежно провел рукой, гладя.

Тихо заиграли часы. Я отдернул шелковый полог алькова. Пора, служба зовет.

— Куда собираешься, Митюша? — сонно жмуря глазки, спросила Настя.

— В полк, — сказал я, целуя ее в лобик. — А ты досыпай.

Недавняя «революция» лишила преображенцев трех сотен личного состава, причем гренадер — самых отборных солдат, отличающихся не только хорошими физическими данными, но и особой подготовкой, включающей в себя как метание гранат, так и штыковой удар. Потеря была восполнимой, но на все требовалось время, которого я не имел. По приказу императрицы Преображенский полк в ближайшие дни выдвигался в поход, и забот по подготовке было по горло. Требовалось решить вопросы с обеспечением боеприпасами, провиантом, обмундированием, фуражом. Сотни мелких проблем превращались в одну большую.

Кроме того, были и офицеры, и солдаты, которые посматривали на меня косо. Я прекрасно понимал, что мне предстоит завоевывать авторитет, несмотря на громкую славу недавних событий. Как ни крути, я был чужаком, а для некоторых, кого мое возвышение отодвинуло, — вообще «моментом», который просто воспользовался удачно сложившимися обстоятельствами.

Отношения между новой и старой гвардией были натянутыми. Основной костяк Измайловского полка составляли потомки казненных при Петре московских стрельцов. Они недолюбливали семеновцев и преображенцев, а те отвечали им взаимностью. Такова была введенная при Анне Иоанновне система противовесов в гвардии, которая не давала гвардейцам превратиться в подобие турецких янычар. Постепенно противоречия сглаживались, однако мой старый измайловский мундир (новый еще шился) не добавлял мне обожания в глазах солдат Преображенского полка. Тем не менее я понимал, что война все расставит на свои места.

И вот пришел назначенный день. На этот раз мне было гораздо труднее отправляться в поход. Все-таки семейный человек, а брачные узы удерживают на одном месте не хуже гирь. Настя плакала, раскусив мою показную браваду.

С этим надо было что-то делать. Давать пустых обещаний я не стал, но заверил, что подставлять голову под пули не собираюсь.

— Может, я у тебя и дурак, но не до такой же степени! — смеясь, сказал я.

— Глупенький, — произнесла Настя. — Как ты можешь так говорить! Лучше возвращайся скорее! Я места себе не найду, покуда ты не возвернешься!

— Куда я денусь! Ты, главное, жди.

До границы полк двигался без «выкладки» — для скорости продвижения оружие и амуниция были отправлены обозом. Я вместе со специальной командой выехал вперед, чтобы заранее искать место для ночевок и дневок, ибо непрерывно двигаться маршем не могло ни одно подразделение.

Навстречу попадались потрепанные в сражениях части, отправленные в тыл для нового комплектования. Было довольно много раненых. Шведы, хоть и перешли в оборону, огрызались знатно, оправдывая репутацию умелых вояк.

Обычно мы останавливались возле деревенек или хуторов, но однажды мне довелось ночевать на постоялом дворе. Сон сморил меня моментально. Стоило лишь коснуться головой подушки — и все, вырубило, словно нокаутом. Долгий путь давал о себе знать.

Посреди ночи меня разбудили шум и крики. Кто-то отчаянно бранился на немецком. Голос показался знакомым. Я встал с кровати, оделся и вышел в залу, где моему взору предстала картина разгоревшейся драки.

Сразу четверо офицеров-драгун разного чина атаковали моего Мюнхгаузена, непонятно каким ветром занесенного в этот далекий от войны городишко. Вся пятерка была пьяна, но, по счастью, никто не догадался достать шпаги или пистолеты. Дрались по-простому — на кулачках, и барон демонстрировал сейчас свое умение боксировать. Судя по многим признакам, обучение в отряде особого назначения даром не прошло. Довольно скоро один из «оппонентов» выбыл из строя, пропустив сокрушительный удар в челюсть. Его товарищи, взвыв от ярости, стали наседать на Мюнхгаузена еще сильнее.

Я попробовал окрикнуть драчунов, но они были слишком распалены и проигнорировали приказы старшего по званию. Тогда пришлось вмешаться. Хорошая встряска может оказаться полезной для организма, рассудил я и, закатав рукава, ринулся в самую гущу, щедро раздавая тумаки и отпуская оплеухи. Вдвоем с Мюнхгаузеном мы в корне переломили ход этого сражения, и очень скоро к прилегшему «отдохнуть» драгуну присоединились его приятели.

Барон успел разглядеть мои новые погоны и вытянулся передо мной по струнке.

— Здравия желаю, господин подполковник! — гаркнул он.

— Вольно. Лучше расскажи, что с этими не поделил, — кивнул я в сторону усмиренных драгун.

Мюнхгаузен развел руками:

— Они мне не верили.

До меня не сразу дошел смысл сказанных им слов.

— Что-что?

— Я рассказал, как мы вместе с вами брали в плен генералов Врангеля и Будденброка. Эти драгуны не поверили мне и стали насмехаться. Я решил немного поучить их, — принялся объяснять «самый правдивый человек на свете», а я невольно усмехнулся.

Надеюсь, в его рассказе не фигурировали медведи с раскидистыми деревьями на голове и полеты на пушечном ядре над шведскими позициями.

— А здесь-то ты как оказался? — спросил я, когда Мюнхгаузен закончил свое повествование.

— За вами послали, господин подполковник. До фельдмаршала Ласси дошли странные известия о перевороте в столице, о каких-то арестах. Вот он и обеспокоился вашей судьбой.

Очевидно, последние известия еще не успели распространиться и многие действительно терялись в догадках, что же происходило в Санкт-Петербурге на самом деле.

Я забрал Мюнхгаузена, и дальше мы двигались уже вместе.

К ставке фельдмаршала Ласси, расположенной возле финского городишки с труднопроизносимым названием, мы подошли двадцать третьего февраля 1738 года. Дата показалась мне знаковой. Предчувствия меня не обманули.

Ласси обрадовался появлению свежей части и не стал держать моих преображенцев в резерве. Будущий День защитника Отечества ознаменовался короткой и яростной схваткой с двумя шведскими пехотными батальонами, пытавшимися обойти нас с флангов. Мы победили, однако почти сотня приведенных мной солдат в том бою навсегда осталась лежать в холодной земле Финляндии.

Глава 18

Оборона шведов трещала по всем швам. Мы брали крепость за крепостью. Почти вся Финляндия оказалась занята русскими войсками. Правда, оставался еще один фактор, который мог коренным образом переломить ситуацию. В отличие от армии, шведский флот превосходил наш на голову, по-прежнему господствовал в Балтике и считался «непобедимым». Возглавлял его опытный адмирал Райялин.

Да, по количеству кораблей мы еще могли потягаться со шведами, однако у наших моряков не было должного опыта морских сражений, а принятый еще при Петре морской устав гласил, что вступать в сражение можно только в случае, если «против двух неприятельских кораблей будут три своих». Случаи, когда возникал такой численный перевес, можно было пересчитать по пальцам одной руки, да и то далеко не всегда удавалось реализовать свой шанс. Скажем, в 1713 году семь наших линейных кораблей погнались за парой вражеских, да так «удачно», что умудрились сесть на мель, упустив неприятеля, помахавшего на прощание ручкой.

Сейчас русский флот был заперт льдами в Кронштадте, зато база шведов в Карлскруне не замерзала, потому скандинавы могли быстрее нас оказаться в Финском заливе и поддержать армию с моря. К тому же наши моряки, как всегда, оказались «не готовы». Начавшиеся боевые действия застали их врасплох.

Война в новых условиях требовала другого подхода.

Адмирал Мишуков, любивший ссылаться на старые догмы, был заменен на более деятельного и решительного Головина.

Весной не исключался и вариант с высадкой вражеского десанта у Петербурга. Шведы, наученные горьким опытом Северной войны, подготовили большой галерный флот и при необходимости могли как запереть от нас свои шхеры, так и доставить многотысячный отряд прямиком к стенам столицы. Питер всегда был весьма уязвим со стороны моря, и этот недостаток следовало срочно исправить.

Если войну удастся закончить быстро, а с учетом многочисленных побед — с территориальными уступками в нашу пользу, причем сделав так, чтобы Финляндия вошла в состав империи на таких же правах, как обычная русская губерния, проблема отпадет сама собой.

В привычной истории заигрывание с финнами ни к чему хорошему не привело.[11] Созданное княжество, став «государством в государстве», доставило Российской империи массу неприятностей. Это было необходимо задушить в зародыше. Еще перед отправкой в действующую армию я успел набросать кое-какие мысли по этому поводу и передал «промеморию» Остерману в надежде, что он прислушается к моим соображениям.

Неудачная попытка переворота испортила шведам немало крови, а ведь под благовидным соусом «возвращения престола законной наследнице» они и начали свою авантюру, которая теперь выходила им боком.

Выяснился любопытный факт: французы хотели вовлечь в войну еще одну сторону. Их эмиссары подбивали датчан высадить шеститысячный корпус в Эстляндии. Эту информацию удалось найти в конфискованных бумагах высланного маркиза де ла Шетарди. Правда, датский посол барон Баков рассыпался в уверениях, что все это наговоры и его страна ни в коей мере не собиралась разрывать мирные отношения с Россией. Остерман сделал вид, что поверил, хотя всем было ясно: если бы удача не отвернулась от шведов, в наш бок впилась бы целая свора шелудивых европейских псов.

После удачи при Вильманштранде Ласси планировал по льду подойти к Фридрихсгаму, но тут грянула оттепель, и этот поход пришлось отложить. Весна показала себя во всей красе. И без того малопроходимые финские территории превратились в сплошную трясину. Кругом дикие в своей первобытности леса, горы, сопки, изобилие болот и рек. Мы буквально утопали в непролазной грязи, теряя обозы и артиллерию. Продвижение наших войск замедлилось.

Ласси на военном консилиуме принял решение дождаться подхода галерного флота и двинуться вдоль берега Финского залива. К этому времени дороги должны были высохнуть. Кроме того, часть войск могла плыть на галерах. Флот же должен был обеспечивать не только поддержку с моря, но и подвоз провианта и боеприпасов.

Генералитет единогласно поддержал эту стратегию. Армия встала временным лагерем в ожидании появления наших кораблей.

На этот раз флот не подкачал. Шведы не рискнули вступать в сражение, и Головин беспрепятственно привел пять сотен галер и девяносто восемь кончебасов для транспортировки солдат.

Гвардейскую пехоту, то бишь моих преображенцев, отправили сухим путем.

Особенности местности позволяли шведам устраивать нам засады на каждом шагу, однако они не спешили этим воспользоваться. Очевидно, эта тактика была им чужда. Здесь по-прежнему господствовала линия Карла Двенадцатого — разбить противника в генеральном сражении, не отвлекаясь на мелочи. Хотя, при желании, можно было сделать так, чтобы немалая часть нашей армии навсегда сгинула в этих краях. Оставалось молиться, чтобы враг продолжал придерживаться старых заблуждений.

То, что прекрасно работало еще тридцать лет назад, нынче действовало против шведов. Очевидно, в их командовании так и не нашлось генералов, способных выйти за привычные рамки. Косность мышления и зашоренность сыграла с потомками Карла Двенадцатого дурную шутку. Это отчетливо проявилось, когда мы вышли к урочищу Мендолакс, находящемуся в пятнадцати верстах от крепости Фридрихсгам.

Неприятель устроил тут засеку, за которой находилось более двух тысяч солдат. Кроме поваленных деревьев и дощатых щитов, неприятель позаботился о земляном вале и достаточно глубоком и широком рве, наполненном мутной болотной водой.

Казалось, ров этот высечен в скале. Подходы к вражескому ретраншементу прикрывал густой лес, заканчивавшийся на расстоянии ружейного выстрела до укреплений.

Разведка обнаружила, что сюда ведут две дороги. Одна (относительно широкая) — к правому крылу. Вторая — узкая тропа, из тех, про которые говорят «звериная», — к левому.

И там и там были оборудованы подмостки для артиллерийских батарей, но пушки почему-то молчали. Вероятно, шведы экономили боеприпасы.

Штурм мог обойтись дорогой ценой. Массированная атака не представлялась возможной. Даже продвигаясь по самой широкой дороге, артиллеристам приходилось буквально прорубаться сквозь деревья, чтобы протащить пушки.

Скандинавы, правильно организовав оборону, могли не только задержать наше продвижение, но и положить при этом уйму народа, повторив подвиг спартанцев при Фермопилах. Другой вопрос, насколько были готовы к этому шведы, но пока что они чувствовали себя в безопасности. За их спинами стояла крепость, из которой в любой момент могли прислать подмогу, для чего неподалеку находились сразу две больших галеры. С их помощью неприятель мог получать подкрепление. На них же он мог, в случае неблагоприятного развития событий, покинуть урочище.

Ласси приказал флотским сделать все возможное и заставить галеры убраться подальше.

— Пущай свеи изнервничают, — сказал он.

Одно дело, когда у тебя есть надежда уйти от врага быстро и безопасным путем, и совсем другое — когда тебя этой возможности лишают. Гарнизон Мендолакса убедился в этом, когда русский отряд во главе с генерал-поручиком Бриллем вынудил галеры перебраться на другую позицию.

В отместку шведы попытались сделать вылазку на наши передовые позиции. Три сотни пехоты в сопровождении полуроты драгун налетели на отводные русские караулы с твердым намерением устроить хорошую трепку, но им навстречу выскочили спешенные гусары и так яростно вдарили, что вылазка закончилась стремительным драпом потомков викингов. В плен были взяты десять вражеских солдат и один офицер. Гусары потеряли убитыми двоих, еще сорок было ранено.

Неудачная вылазка ошеломила защитников Мендолакса. Других попыток они больше не предпринимали, ограничившись редкими ружейными обстрелами наших позиций. С артиллерией у шведов дело явно было швах. Я не услышал ни одного пушечного залпа. Даже тут сказалось общее пренебрежение к военной подготовке и переоценка своих возможностей.

Штаб русской армии расположился в финской деревушке Равайоки, в нескольких километрах от урочища. Туда гусары и доставили захваченных пленных.

Те сообщили важную информацию: во Фридрихсгам прибыл главнокомандующий всей армией фельдмаршал Левенгаупт, сосредоточивший в городе главные силы в количестве более двадцати тысяч человек. Похоже, это было все войско, которое мог выставить против нас противник, быстро исчерпавший свои резервы.

Но до него еще предстояло добраться. Видимо, шведы на что-то надеялись и выжидали.

Я бы не удивился, увидев на Балтике французский флот. От версальских молодчиков можно было ожидать любой пакости. Кто знает, вдруг они решатся и на прямое столкновение? Последнее, в котором был задействован французский десант, произошло в 1735 году, во время осады Данцига, то есть совсем недавно.

Ситуация могла повториться. Нас продолжали душить — пока руками ближайших соседей, а там, глядишь, вступили бы и основные силы.

В голову пришла маленькая хитрость. Я поделился мыслями с фельдмаршалом. Тот, поразмыслив, одобрил задумку.

У Ласси солдат было немногим больше, чем у Левенгаупта, однако мы постарались создать у шведов впечатление, что нас как минимум в два раза больше. С этой целью несколько подготовленных фузилеров и казаков ночью переметнулись к врагам, якобы дезертировав. Попав к шведскому командованию, они должны были наплести Левенгаупту, что у русских только в сухопутной армии не менее шестидесяти тысяч солдат, и это не считая полков, двигающихся по воде. Столь неприятное известие обязательно деморализовало бы противника.

Как только стемнело, «дезертиры» побежали к шведским позициям. Для придания большей достоверности вслед им прогремели выстрелы холостыми зарядами.

Какими бы самонадеянными ни были шведы, мы неплохо потрепали их в боях, порядком сбив спесь. Известие о том, что русские выставили огромную по всем меркам армию, могло охладить самые горячие головы.

Забегая вперед, скажу, что затея удалась на все сто, но пока на дороге русской армии появилось серьезное препятствие, представляющее собой смесь природных и искусственных преград.

Обойти засеку в Мендолаксе оказалось невозможно. С одной стороны она упиралось в море, с другой — в большое озеро, за которым начинались дремучие непролазные леса. Углубиться в такие — все равно что совершить добровольное самоубийство на радость врагу, а доставлять ему такое удовольствие я не собирался.

Оставалось одно, причем самое банальное — брать засеку приступом.

Особых козырей у нас не было. Пушечный обстрел ничем не помог, разве что разнес в щепки несколько деревянных щитов, быстро замененных на новые. Кавалерия для атак на подобные укрепления тоже не была приспособлена. По всему выходило, что опять подвернулась работенка для ее величества царицы полей — пехоты. И уж точно назвать эту работенку «непыльной» язык не поворачивался.

Ласси в сопровождении генералов, в число которых входил и я, тщательно осмотрел неприятельские позиции в поисках слабых мест, а после инспекции долго качал головой. Увы, природа и шведы поработали на славу.

И вот теперь я мрачно обозревал в подзорную трубу засеку, которую мне предстояло штурмовать в самом ближайшем времени. Сбоку, ожидая распоряжений, стояли Мюнхгаузен и получивший чин капитан-поручика Ивашов.

Ставшие моими ординарцами Чижиков и Михайлов покуривали трубочки, задумчиво выпуская кольца белесого дыма.

Так получилось, что «осназ» объединили с преображенцами и я теперь возглавлял сводный отряд. Гренадеры-измайловцы удачно дополнили лишившийся ударной силы Преображенский полк. Именно мой деташемент Ласси и решил бросить на штурм, дав понять, что ждет от нас только успеха:

— Я у тебя многого не прошу. Токмо сделай так, чтобы за тобой другие полки пройти сумели.

Я кивнул. От меня хотели сущего пустяка — обыкновенного чуда.

Чтобы помочь нам преодолеть ров, вся кавалерия была спешена и занималась в лесу изготовлением фашин. Также я мог рассчитывать на помощь артиллеристов и заранее подыскал удобное место для пушек. Если шведская батарея ответит, наши боги войны попытаются подавить вражеские расчеты.

Я с тоской понимал, что штурм будет тяжелым, и морально готовился к любому раскладу. Смерть давно уже не казалась мне чем-то пугающим и страшным, однако умирать в расцвете лет не хотелось, тем более дома ждала меня Настя. Я обещал ей вернуться и намеревался сдержать слово.

Недавно полковой священник отслужил молебен. В одном строю стояли православные, лютеране, кальвинисты. Крестились, принимали благословение батюшки и отпущение грехов. В такие минуты не важны догматы. Всего важней вера.

Мысль отправить своих людей в атаку, а самому остаться в сторонке была отброшена с самого начала как кощунственная. Я тогда посчитал бы себя предателем.

Нет уж, делить, так все! И не важно, что именно — удачу или смерть. Главное, что поровну.

Ведь я — гвардеец!

Глава 19

— Ваше высокоблагородие, никого нет, — виновато пожимая плечами, сообщил один из высланных на разведку казаков.

— Как нет? — удивился я.

Мысль, что шведы могут оставить столь важную и вдобавок укрепленную позицию, не приходила мне в голову. Будь у шведов желание, они могли бы положить перед засекой не одну тысячу наших. Я на их месте так и поступил бы.

— Христом Богом клянусь, ни единой души нет, — размашисто перекрестился казак.

— Интересно девки пляшут, — хмыкнул я. — Пойдем-ка посмотрим, братец.

Казаки сделали узкие мостки, и по ним в сопровождении нескольких разведчиков и Чижикова я перебрался на другую сторону рва.

Шведский ретраншемент будто вымер. Ни единого выстрела так и не прозвучало.

Почти целый час мы взбирались на самый верх парапета, туда, где находилась неприятельская батарея.

Мне было не по себе. Только сейчас я трезво оценил собственную самонадеянность. Штурм вылился бы в форменное избиение. Мы завалили бы всю округу нашими трупами. В душе я уже начал проклинать себя.

Наконец мы оказались на позициях батареи.

— Не меньше десяти пушек они тут держали, — сняв каску и вытирая вспотевшее лицо, сказал Чижиков.

Я согласился с его выводом. Сами орудия шведы, очевидно, успели снять и переправить за стены Фридрихсгама. Но что же их так напугало?

— Эх, не тот нонче пошел свей, — раскурив трубочку, изрек один из казаков.

Я покосился на него:

— Что, довелось с ними воевать раньше?

— При покойном Петре Ляксеиче, — кивнул он. — Я ить под Полтавой первое хрещение принял. Сколько уж годков прошло, а все равно кажный миг помню. Свей тогда не в пример нынешнему был. Те бы не побегли. Кровью бы умылись, а ретраншемент бы не сдали. Измельчали.

Тщательно обследовав брошенные укрепления и не найдя никаких признаков неприятеля, я велел объединенному отряду преображенцев и измайловцев разобрать засеку, чтобы сделать открытым проход для основных войск.

Прибывший верхом на белой кобыле Ласси был удивлен не меньше моего. Ему тоже казалось странным, что неприятельские войска даже не попытались завязать бой.

— Видимо, Левенгаупт силы копит, в одном месте хочет собрать, — предположил он.

Преодолев засеку, армия двинулась к Фридрихсгаму. Нам пришлось пересечь множество труднопроходимых болот, быстрых речушек, мосты через которые предусмотрительные шведы сожгли за собой. Стычек с неприятелем не было на протяжении всего перехода. Потомки викингов избегали сражений, пренебрегая засадами и партизанскими действиями исподтишка. Похоже, они перестали чувствовать себя хозяевами на этой земле. Вдобавок прибыл из Санкт-Петербурга манифест императрицы, в котором она призывала финнов перейти под русскую корону, обещая ряд важных преференций новым подданным. Это резко усугубило и без того шаткое положение шведов, лишив их надежного тыла.

Армия встала лагерем за три версты до городского предместья. Мы ждали подхода застрявшей в пути тяжелой артиллерии. Без нее штурм хорошо укрепленного города казался бессмысленным. Классический вариант осады с рытьем траншей, закладыванием фугасов и прочих земельных работ (помните тихую сапу?), характерных для этого времени, был неприменим из-за преимущественно скальных пород.

Сам город располагался на небольшом возвышении и был с обеих сторон защищен водной преградой (морем и обширным озером). Фридрисгам окружал вал из песчаного дерна, местами обрушившийся и зиявший многочисленными дырами. В боевой готовности его не поддерживали довольно давно. Тем не менее это был крепкий орешек, о который мы могли сломать себе зубы.

В море дрейфовали три шведские галеры. Русский флот сюда пока не добрался, поэтому скандинавы чувствовали себя в полной безопасности. Как только наш передовой отряд оказался в опасной близости, галеры обстреляли его из пушек. Авангарду пришлось отступить.

Этот маленький флот давал гарнизону осажденного города пусть скромное, но все же преимущество.

Ласси собрал военный консилиум в своей палатке. Собрались все генералы, кроме дежурного. Предложение о немедленной капитуляции комендант гарнизона отклонил. Оставалось одно — штурм.

В это время случилось досадное происшествие, надолго врезавшееся в память всех свидетелей. К большому сожалению, снова «отличились» мои подчиненные — преображенцы. Все же революционный дух неудавшегося переворота заразил слишком многих. Это была язва, разъедавшая даже самых стойких. Я не успел выжечь заразу до конца, понадеявшись, что война сама расставит все на свои места. Тому, кто постоянно находится в гуще боя, некогда вынашивать злодейские планы.

Вместе с остальными генералами я находился у фельдмаршала. Обсуждение деталей предстоящего штурма было в самом разгаре. По предварительному плану солдаты в окрестных лесах должны были заготовить фашины, которых требовалось не менее десяти тысяч штук. Такую цифру привел инженер-полковник Бибиков, хорошо изучивший особенности вражеского укрепления и рельефа местности.

В это время осажденные отправили в наш лагерь парламентеров: унтер-офицера с барабанщиком. При себе у них было письмо к фельдмаршалу Ласси с предложением о заключении перемирия. Отводными караулами русских войск командовал генерал-майор фон Ливен. Шведов отвели в его палатку. Он забрал у них бумаги и отправился к фельдмаршалу, ни о чем не подозревая.

Палатки преображенцев находились поблизости. Солдаты видели, как фон Ливен вполне по-дружески разговаривает с посланцами врага, и сделали на сей счет определенные выводы. Вероятно, сыграло свою роль и желание обелить честь полка после недавних неприятных событий.

Я не был очевидцем всех событий, но немного погодя сумел восстановить примерную картину. Все произошло очень быстро.

Слово «измена» зашелестело от палатки к палатке. Появились первые зачинщики стихийно нарождавшегося бунта.

— Смотрите, что енералы иноземные творят, — говорили они. — С супостатом за спинами нашими вошкаются, не иначе как заговор намечают. Вона скока в палатке сидели, шушукались.

Искры упали в благодатную почву.

— Доколе нам терпеть иноземцев?! Бить надо немчуру поганую, а с фон Ливена энтого зачать.

— Фон Гофена заодно прибьем! — выкрикнул кто-то из точивших на меня зуб.

Его тут же поддержали.

Лагерь превратился во взбудораженный муравейник. Гонцы от преображенцев уже во всю прыть неслись к гренадерам Измайловского полка:

— Чего сиднем сидите, братцы?! Айда немчуру лупить! Чтоб духу ненашенского больше не было. Нету уже терпежу на них никакого.

Гренадеры удивленно поднимались, разглядывая перекошенные от злости лица преображенцев:

— Хто ж так допек вас?

— Да хучь подполковник новый — фон Гофен проклятущий. Изменщик он, как и вся немчура. Бить его надо, а то и на веревке вздернуть, чтобы другим неповадно было.

Бойцы, хорошо знавшие меня еще по Крымскому походу, вступились за мою честь.

— Ты на кого руку поднять хочешь? — грозно наезжал разбушевавшийся Михайлов на одного из заправил-преображенцев. — Да наш подполковник столько татарвы да шведов порубал, сколько ты за всю жисть не видел. Какой из него изменщик?

— Дык все они одним миром мазаны, — оправдывался зачинщик. — Со свеями хороводы водют. Погибели нашенской желают. Мы пропадем, а они за энто золото получат. Сдадут нас с потрохами, как есть сдадут.

— Ну-ну, — вскинулся Чижиков, хватаясь за шпагу. — Ты ври, да не завирайся. Я за подполковника в капусту тебя покрошу.

Вспыхнула драка, в которую, кроме гвардейской пехоты, втянулись и нижние чины из армейских полков. В начавшейся суматохе человек триста бунтовщиков смогли прорваться к палатке фон Ливена, разоружив немногочисленный караул. Самого генерал-майора в ней не оказалось, он уже понес бумаги фельдмаршалу. Зато там были испуганные до смерти шведы-парламентеры и генеральский адъютант, который тоже не мог похвастаться славянским происхождением.

Их били. Били жестоко, круша челюсти, ломая ребра, руки, ноги. Озверевшая толпа выплескивала стадный инстинкт на всех, кого считала врагами. Припоминали, что было и чего не было.

Сбежавшиеся полковые офицеры попали под горячую руку. Никто не желал подчиняться их приказам.

— Понабежали тут фоны всякие! Когда будут наши, русские офицеры, тогда и будем им повиноваться! — вопили самые ярые из зачинщиков.

— Вместе вдарим!.. Никто не уйдет, — кричали другие.

Узнав о случившемся, мы выскочили из палатки фельдмаршала.

— Ну вот, — печально вздохнул Ласси, — у нас бунт, господа.

«Бессмысленный и беспощадный», — едва не добавил я.

— Надо немедленно прекратить это безобразие, — произнес бледный фон Ливен, чье имя в толпе взбунтовавшихся слышалось чаще других.

Он невольно поежился, представляя, что может произойти, если эта человеческая масса доберется до него.

Я, хоть и понимал, что действую опрометчиво, ринулся туда, откуда слышались звуки драки и гневные возгласы.

Передо мной были сотни освирепевших… нет, не лиц — рож. Я не узнавал тех, с кем совсем недавно ходил в атаки, вместе проливал кровь. Это были безумцы, жаждавшие только одного.

— Ага, вот он, немчура! — ткнув в мою сторону грязным пальцем, заорал солдат по прозвищу Щербатый. Его зубам частенько доставалось от унтер-офицеров, об этом свидетельствовали многочисленные прорехи и далекая от голливудской улыбка.

Щербатый всегда был склонен к дебошу, и я не удивился, увидев его в первых рядах бунтовщиков.

Стоит только толпе почуять твой страх, и она раздавит тебя. Я ее не боялся. Меня не страшили эти рожи. Мне было что терять: молодую жену, жизнь, но я не собирался поддаваться панике.

Безумству храбрых поют песни. Мне было достаточно короткой фразы, брошенной Щербатым.

Я схватил солдата, подтащил к себе и, глядя в его налитые злобой глаза, прошипел:

— Все, сволочь! Ты у меня допрыгался. — Не оборачиваясь, я коротко бросил за спину подоспевшим измайловцам: — Попа сюда, да побыстрее.

— Зачем? — спросил струхнувший не на шутку Щербатый.

— А кто тебе грехи отпустит? Я же сказал, что ты допрыгался. Сейчас пристрелю тебя как бешеную собаку, без всякого суда и следствия.

Преображенцы были окружены прибывшими солдатами полевых полков, которых привели адъютанты Ласси. Пришел и сам фельдмаршал.

Момент был переломный. Оказавшись внутри ощетинившегося штыками круга, бунтовщики протрезвели. Многие стали просить прощения.

Фельдмаршал объявил общее построение, приказал выявить заводил. Мне стало тошно. Как ни крути, но это были мои солдаты, за которых я нес ответственность.

С тяжелым сердцем я подошел к Ласси, встал на одно колено и, опустив голову, попросил разрешения уйти в отставку.

— Нет, подполковник. Абшида я тебе не дам, — покачал головой фельдмаршал. — Вины твоей я тут не вижу, да и не так уж много у меня толковых офицеров, чтобы ими разбрасываться. Зачинщиков найдем, кнутом выстегаем да на каторжные работы отправим, а остальным урок на будущее. Да и тебе такой урок не лишним будет. Так что продолжай служить, фон Гофен. Завтра на штурм Фридрихсгама пойдем. Пусть гвардейцы твои доблесть свою покажут. — С этими словами Ласси ушел.

Избитых шведов на носилках отнесли к городу. Лекари оказали им всю возможную в полевых условиях помощь. За жизнь и здоровье парламентеров можно было не опасаться. Фельдмаршал в письменном виде принес Левенгаупту свои извинения. Его предложение о мире Ласси принять не мог, ибо не имел на то полномочий от императрицы. Командующий русской армии пообещал, что отправит депешу в Петербург, но до получения ответа будет продолжать боевые действия, как и прежде.

Намеченный на утро штурм так и не состоялся. Часов в одиннадцать вечера город озарило пламя чудовищной силы. Казалось, что во Фридрихсгаме горело все, что только может гореть.

Ласси отправил на разведку отряд гусар. Вернувшись, те доложили, что неприятель оставил городские пределы, как незадолго до того покинул засеку в Мендолаксе. Перед уходом шведы заминировали почти все дома, и теперь те с грохотом взлетали на воздух, мешая дальнейшему продвижению наших войск. Тем не менее гусарам удалось привести с собой нескольких языков из числа больных солдат, которых неприятель бросил в осажденном городе. От них мы и узнали причину такого странного поведения шведских военачальников. Оказывается, всему виной дезинформация, которой мы напичкали скандинавов с моей подачи.

Перепуганный Левенгаупт поверил, что против него действует чуть ли не стотысячная русская армия, и потому опасался полного разгрома своего отнюдь не великого числом войска (хотя по факту нас было всего в полтора раза больше).

Это было настоящее бегство. Двадцать тысяч шведов драпали к Гельсингфорсу, где надеялись закрепиться и получить подкрепление из центральных областей королевства. Кроме того, они очень рассчитывали на свой флот.

Ласси после благодарственного молебна двинул войска за ними следом. Конечной точкой маршрута был Гельсингфорс.

Там и намечалось финальное сражение, которое должно было поставить точку в этой нелепой войне.

Глава 20

Шведы стояли на противоположном берегу реки Кюмень и обстреливали из орудий готовившихся к переправе русских солдат. Мосты были разрушены при отступлении. Перейти реку вброд не представлялось возможным — она была глубокой и полноводной. Финны-проводники подтвердили, что перебраться на другую сторону можно только в этом месте. Дальше берега слишком скалистые, а по бокам — сплошные болота да топи.

Наши пока огрызались из фузей, доставая дальнобойными пулями шведскую пехоту, прикрывавшую своих артиллеристов на высоком берегу Кюмени. Те в долгу не остались, перенесли огонь с саперов на кирасир и драгун и в итоге вынудили их укрыться за лесом.

Ласси велел устроить пушечную дуэль и подавить батарею неприятеля. Оглушительно загремели орудия, извергая дым и пламя. Первый же залп уничтожил сразу две вражеские пушки, перебив и поранив прислугу. Следующий накрыл остатки батареи. Артиллеристы, видя, что шведы замолчали, перенесли огонь в гущу неприятельских войск.

— Молодцы! — одобрительно воскликнул фельдмаршал, радуясь успеху. — Жалую всем отличившимся по рублю.

Скандинавы, попав под град картечи, начали медленно пятиться. Тем временем саперы смогли благополучно навести мосты, по которым устремились казаки и гусары. Следом побежала пехота, строясь на том берегу в боевые порядки.

Шведские драгуны попытались контратаковать, но легкая конница заставила их повернуть обратно. Поняв, что инициатива потеряна, неприятельские войска стали отступать.

К вечеру вся наша армия переправилась на тот берег, а шведы скрылись из видимости. Преследовавшие их казаки с гусарами вернулись.

К тому моменту я уже принимал доклады от офицеров полка. Были и раненые, и трое убитых, но в целом потери оказались куда меньше, чем я предполагал.

Появился адъютант Ласси, который попросил меня немедленно прибыть к фельдмаршалу, поскольку были получены важные известия из Петербурга. Донельзя заинтригованный, я поспешил к шатру командующего. Там уже собрался весь генералитет. Все громко обсуждали причины сбора, однако толком никто ничего не знал.

Наконец появился фельдмаршал Ласси, собранный и сосредоточенный:

— Господа, я получил приказ. Велено оставаться на занятых позициях и боевых действий не осуществлять. Свеи запросили мира. Они разбиты и сломлены. — Фельдмаршал принял горделивую позу, сверкнул глазами: — Поздравляю! Это победа! Виват русскому оружию, господа!

Все торжественно прокричали троекратное «Виват!».

На душе стало легче и покойнее. Захотелось выйти из шатра, вдохнуть свежего воздуха, сесть на коня и скакать в Петербург. Туда, где ждет любимая жена.

Кто и что бы мне ни говорил, но служивый человек лучше всех знает, что такое мир. И какое это счастье, когда война заканчивается. Ты можешь вложить шпагу в ножны и больше не бояться того, что завтра надо идти в атаку или на штурм. Причем неважно, офицер ты или рядовой чин.

Событие решили отметить. Денщики фельдмаршала расставили столы и складные стулья, появились по-походному непритязательные кушанья, подали вино. Первый тост поднял Ласси, держа в руке объемистый кубок с рейнским.

— А может, зря оно так с замирением вышло? — спросил один из генералов, высокий и тучный. — Мы бы свея дожали. До самого Гельсингфорсу дошли бы, а то и до Стекольны.

Ласси покачал головой:

— Свеи слабо дерутся потому, что эту землю своей не считают. За Отчизну они стали бы биться по-другому.

В его словах был резон. Действительно, шведы считали, что финские территории для них чужие. В этих местах зазевавшийся солдат или фуражир в любой момент мог получить нож в спину от коренного населения.

Довольно быстро торжество превратилось в обычную пьянку. Генералы — тоже люди и сейчас с удовольствием это демонстрировали. Меня перспектива набраться до полумертвого состояния не прельщала, даже в такой компании. Потому, стараясь не привлекать к себе внимания, я покинул шатер и ушел к себе.

В моей палатке горела свеча. Из откинутого полога задувал свежий ветерок. Меня вновь потянуло на творчество.

Одно время мне казалось, что как автор я уже умер. Нужда в зарабатывании денег литературным трудом пропала. Я давненько не брался за перо. Было некогда, навалилось сразу столько событий. Но писательский зуд никуда не делся. Теперь к нему добавилось вдохновение. Неожиданно я поймал себя на мысли, что пишу мемуары.

Наверное, это смешно — писать повесть своей жизни в моем возрасте. Кажется, что ты еще очень молод, что впереди тебя ждет масса впечатлений, куда более достойных переноса на бумагу. Однако все в этом мире относительно.

Молодость уходит, приходит зрелость. За ней, если удастся дожить, наступает старость. Наш земной век короток. Надо ловить каждый его миг. И, по возможности, помнить. Но я не стал описывать обстоятельства, при которых попал в тело фон Гофена. Это уж точно ни к чему.

Почувствовав, что речь зашла о нем, мое альтер эго зашевелилось. Попыталось обрести власть.

Сознание будто раздвоилось. Мне стало стыдно перед настоящим Дитрихом. Пусть не моя это вина, но все равно неприятно знать, что где-то в глубине меня находится истинный обладатель этого тела.

— Прости меня, Дитрих, — прошептал я.

— Прощаю, — донеслось откуда-то издалека.

Раздвоение исчезло. Я снова стал самим собой.

Пожалуй, на сегодня мемуаров хватит. Я посыпал песочком чернильные закорючки и задумался. Если Кирилл Романович прав насчет моей интуиции, то она не просто предупреждала — она кричала во весь голос, что мне необходимо вернуться в Петербург. Разум бумерангом возвращался к этой мысли.

Моя партия с Балагуром еще не закончилась. Кажется, он собирался сделать очередной ход. Почему-то в эту секунду я был точно уверен, что мой враг далеко от меня. В этом походе его не было. Впрочем, это к лучшему. Здесь я сражался, не опасаясь предательского удара.

Итак, меня снова ждет Петербург. Перемирие со шведами было мне на руку. Пока дипломаты ломают копья, армия отдыхает. Почему бы мне не смотаться в отпуск? Заслужил ведь.

С такой мыслью я устроился на сколоченном из досок топчане и вырубился, надеясь увидеть во сне лицо любимой.

Фельдмаршал прошение об отпуске подписал. Он знал, что война выиграна, и мог позволить себе быть щедрым.

— Заодно, граф, отвезете мои реляции императрице, — сказал Ласси.

Тогда я не понятия не имел, что в Петербурге меня ждет отнюдь не ласковый прием. Впрочем, даже если бы и догадывался, иного пути все равно не было. Я наивно считал, что готов к любым испытаниям, не понимая, насколько коварным может быть такое чувство, как зависть.

Сопровождающих было немного: Мюнхгаузен, Чижиков, Михайлов — те, к кому я привык, на кого мог опереться в трудную минуту.

Реляцию Ласси решил доставить как можно быстрее, потому было принято решение плыть морем. Мы сели на один из фрегатов Балтийского флота и направились к Кронштадту. Плавание было безопасным. Шведские корабли, от греха подальше, не покидали своих гаваней, Балтику не штормило. В какой-то степени поездка была сродни увеселительному круизу, вот только весело мне не было.

Я сам не мог понять, откуда взялась во мне эта вселенская грусть. Вроде все в порядке, я жив и здоров, плыву домой, где меня ждет любящая жена. Война закончилась, мы победили, причем недорогой ценой. Враг повержен и вряд ли сумеет скоро встать на ноги. Тем не менее, печаль отравляла все дни плавания. Я остро ощущал тоску, хотя так и не сумел объяснить причины, ее вызвавшие.

Барон, видя мою неприкаянность, неоднократно пытался развлечь меня. Он шутливо описывал свои злоключения по дороге в Россию, веселил охотничьими байками. Мои гренадеры с восторгом его слушали, хотя русский язык Мюнхгаузена оставлял желать лучшего. Нехватку слов барон заменял жестикуляцией и с таким жаром это делал, что становилось ясно — в нем погибает великий артист.

Я понимал, что на моих глазах рождается новая легенда. Не талантливый враль, а мастер увлекательного повествования, в котором было все, кроме неправды, ибо уж такова наша жизнь — она порой подбрасывает сюрпризы, с которыми не может сравниться полет человеческой фантазии.

Признаюсь, барону отчасти удалось развеять мою необъяснимую грусть.

Дом, милый дом! Только сжав в объятиях мою Настю, я понял, как по ней соскучился. А немного погодя узнал от ненаглядной добрую весть: через несколько месяцев я стану отцом.

Подозрение у меня возникло сразу, как только увидел слегка округлившиеся формы супруги. Сначала не поверил своему счастью, спросил осторожно. Она с улыбкой подтвердила догадку.

Боже мой, как я был счастлив, как радовался, сходил с ума и вел себя, словно мальчишка! Норовил закрутить в некоем подобии вальса Акулину Карпову, прошелся колесом, едва на стенку не запрыгнул, демонстрируя навыки паркура. Настя от души смеялась, а я просто млел.

Теперь эта земля стала мне в сто раз милее и дороже, ведь скоро по ней затопают ножки моего малыша.

Немного погодя, чуть-чуть успокоившись, я спросил, где шляется мой двоюродный брательник.

— На службе он сегодня, — ответила Акулина.

Карл вернулся с дежурства утром следующего дня. Невыспавшийся, но радостный и веселый. Ему успели сообщить о моем приезде. Он примчался сразу, как сменился.

— Всех шведов перебил? — с порога спросил Карл.

— Тебе парочку оставил, — усмехнулся я. — Здравствуй, братец!

Мы обнялись.

Слуги позвали за стол завтракать. Тем, связанных с войной, чтобы не, волновать супругу, мы старательно избегали, хотя я видел, что кузену не сидится на месте. Он так и ерзал на стуле, норовя расспросить о моих «подвигах», но вовремя спохватывался. Настя, пожалев несчастного Карла, разрешила нам перейти в мой кабинет и продолжить трапезу там.

— Думаю, вам есть что обсудить, — сказала она.

В знак признательности я наградил ее поцелуем в ушко. Она скромно потупила глазки.

Акулина накрыла нам стол в кабинете.

Возмужавший, превратившийся из юноши в мужа Карл моментально умял кушанья и накинулся на меня с тысячей вопросов. Интересовало его все. Я, как мог, удовлетворял его любопытство. Кузен только качал головой и вздыхал от зависти:

— Вот где настоящая жизнь! Не то что здесь!

— Лучше скажи — сработала наша с Ушаковым задумка?

— Пока нет, любезный кузен. Но знаешь что — удружили вы мне с генерал-аншефом! Надо же было такое отчебучить! Если б кто-то другой был, не ты, я обиделся бы и на дуэль вызвал.

— Прости, братишка. Это для большого дела нужно.

— Да я понимаю! Но все равно непривычно как-то.

Я улыбался. Мы ловили на живца и, поскольку других вариантов не было, выбрали самый на наш взгляд действенный. Что касается Карла… Ну, с него не убудет.

— Не переживай ты так! Все образуется. Ушаков твоей услуги не забудет, — приободрил я братца.

— Бог с ним, с Ушаковым. Не ради протекций стараюсь.

— Тем паче, — кивнул я.

Махнув рукой, кузен перешел на другую тему:

— Чем собираешься заняться?

— Донесение от фельдмаршала Ласси везу. Надо во дворец передать. Дело не сильно срочное, но откладывать его в долгий ящик не стоит. Сегодня же постараюсь получить аудиенцию у ее величества.

После завтрака я переоделся в парадный мундир и отправился во дворец. Увы, прием меня ожидал неласковый. Более того, реляции Ласси у меня забрали, а с остальным попросили не беспокоить. Аудиенция у императрицы так и не была назначена. Другими словами, я получил от ворот поворот.

Обычно гонцов с театра военных действий, да еще доставивших хорошие вести, принимали чуть ли не сразу. А тут полный отказ, причем мне было досконально известно, что здоровье императрицы не вызывало никаких опасений. Об этом сообщил мне хороший друг, ставший лейб-медиком императрицы, — Джон Кук. Он присматривал за Анной Иоанновной и заявил, что с ней все в порядке.

Наша беседа проходила за накрытым по такому поводу столом. Других посетителей у меня почему-то не было. Не чтобы они обычно осаждали мой дом, однако полное их отсутствию было нехорошим признаком. Придворная камарилья всегда держала нос по ветру.

— Я не знаю всех хитросплетений и могу ошибаться в выводах, но мне кажется, что есть люди, у которых твое возвышение стало вызывать большие опасения, — пояснил лекарь.

— И что это за люди? — мрачно спросил я.

— Их немного. В первую очередь это фаворит императрицы и его окружение.

— Чего он боится? Занимать его место я не намерен. Мне и так хорошо, — удивился я.

— Все просто, — заговорил англичанин, набивая трубку.

Здешняя медицина еще не догадывалась о вреде, который наносит курение, а я вряд ли сумел бы дать Куку исчерпывающие объяснения.

— Фаворит — баловень судьбы, игрушка, которая до поры до времени может многое. Но, как и дети, которые отказываются от старых игрушек ради новых, так и царственные особы непостоянны в своих прихотях. Для фаворита может случиться самое страшное — его заменят. Потому Бирон и страшится каждой новой фигуры у престола. Тем более такой, как вы, — неожиданно польстил мне Кук.

— Не вижу в себе ничего выдающегося.

— Напрасно. Человек должен знать себе цену. Вы многого сумели добиться за столь малое время. Прибыли в Россию одним из простых соискателей удачи, а стали птицей весьма высокого полета. Теперь с вами приходится считаться. Фаворит императрицы видит в вас угрозу, мой дорогой друг. Вы можете заверять его сколь угодно в вашей верности, но он сделает все, что в его силах, дабы опустить вас как можно ниже.

Вспомнились слова моего старого полкового командира, брата нынешнего фаворита Густава Бирона, который сказал мне когда-то:

— А ты молодец. Понравился государыне. Смотри, как бы тебя не съели.

— Вы знаете, что меня ждет? — спросил я Кука.

— Нет, но догадываюсь, мой друг.

— Так поделитесь догадками со мной!

Он развязал узел на шарфе. Погода портилась, и становилось прохладно. Пора привыкнуть: ведь это Питер, такой же непостоянный, как женщина.

— Могу заверить в одном — в Сибирь или на плаху вас не отправят.

— Даже так? — удивился я.

— Все очень серьезно, Дитрих. Сейчас никому нет дела, что вы герой. Не мотайте головой, не время для ложной скромности. Вы — герой, причем добившийся всего своими руками. Мы в Англии говорим про таких, как вы: это человек, сделавший сам себя.

— Джон, не надо, — попросил я, но упрямый англичанин продолжил:

— Есть люди, которые гордятся предками, а вы можете гордиться собой. И потому, мой друг, для Бирона вы вдвойне опасней. Он не знает, чего от вас ждать. Ему обязательно нужно устранить вас, пока это еще в его силах, а власть его над императрицей велика. Он — фаворит, и у него логика фаворита.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Я огорченно присвистнул.

А впрочем, чему тут удивляться? Давно на Руси известно: не хочешь зла, не делай добра. Я, по сути, спас Бирона от весьма неприглядной судьбы, а взамен получил черную неблагодарность. Такова жизнь.

Нельзя сказать, что я был ошеломлен таким поворотом судьбы. Внутри всегда оставался червячок сомнения и настрой на не самое благостное развитие событий. Придворные нравы во все времена далеки от таких элементарных вещей, как порядочность и благородство.

Я не идеализировал Бирона, но и не считал его монстром. Наверное, он поступал так, как ему подсказывали инстинкты самосохранения. Можно, конечно, плюнуть на все, принять почетную ссылку (англичанин намекнул на такое развитие событий как на наиболее вероятное. Не я буду первым, и не я стану последним). Это, пожалуй, самый простой выход из положения.

Жить с Настей вдали от столицы, растить детишек, отдаться семейной жизни, выбросив остальное из головы.

Однако я понял, что пока не имею права поступить подобным образом. Меня все сильнее одолевали мрачные предчувствия, связанные с не разоблаченным до сих пор Балагуром. Пока не сорву с него маску, покоя мне не будет.

Глава 21

Ситуация окончательно прояснилась на следующий день. Ко мне в гости пожаловал Густав Бирон — человек, которого я искренне уважал. Боевой офицер, настоящий служака. Я не собирался перекладывать на него вину брата и встретил старого товарища с большой радостью. В конце концов, разве не с ним мы стояли в одном каре, отражая атаки татарской конницы, а потом удар прибывших янычар?

Мой бывший командир был мрачен. Густава явно не радовала настоящая причина его визита, за версту чувствовалось: его что-то гнетет. Я предложил ему сразу выложить все начистоту.

— Я, кажется, догадываюсь, с чем вы пожаловали. Не надо ходить вокруг да около. Вам поручили что-то мне передать. Я готов, можете не удобрять почву, — заверил я.

— Проклятье, Дитрих! — выругался Густав Бирон. — Если бы это был кто-то другой, не ты, я бы не чувствовал себя таким оплеванным. Но и отправить к тебе кого-то другого я не смог бы. Это было бы слишком подло, если учесть твои заслуги.

Я горько усмехнулся. Слова собеседника разбередили рану. Каким бы циничным я ни пытался прикинуться, обида вспыхнула с новой силой.

Я проглотил ком в горле, откашлялся:

— Ничто не вечно под луной. Я был в фаворе, теперь пришел час сверзиться с той горы, на которую забрался. Что меня ждет?

— Иоганн хочет, чтобы ты удалился как можно дальше от Петербурга. Тебе подарили деревни. Езжай в любую из них. Лишь бы в городе не был. Это не мои слова, Дитрих. Это слова брата. То же самое ты услышал бы от императрицы, если сумел бы добиться аудиенции. Но она не желает тебя видеть.

— Просто великолепно! А моя служба? Неужели… — Я помедлил, перед тем как продолжить фразу. — Абшид?

Густав пожал плечами:

— Дитрих, я не знаю. Никто толком не думал об этом. Тебя не хотят видеть в столице, вот и все. Мой брат… Понимаешь, он боится тебя. Больше, чем шведов и турок. Он сумел настроить против тебя императрицу.

— Интересно, что послужило поводом? Не припоминаю за собой особых грехов, хотя и безгрешным назвать меня сложно, — задумался я.

Впрочем, повод всегда найдется. Кто ищет, тот обрящет. Наверняка до чего-то докопались. Мысленно пробежался по списку своих проступков. На первый взгляд ничего серьезного за душой нет, но это ничего не значит.

Собеседник подтвердил:

— Повод нашелся.

— Ну и что мне вменяют в вину?

— Государыню разгневало известие о том, что твои преображенцы взбунтовались в лагере и едва не перебили всех иностранных офицеров.

— Вот оно что… — Я замолчал, размышляя.

Вот уж не ожидал, что эта история выйдет мне боком. С другой стороны — все верно, командир должен отвечать за проступки своих подчиненных, даже если считает себя невиновным. Определенная справедливость в этом есть. Неважно, что в должности полкового командира я был без году неделя. Кого волнуют такие тонкости?

Событие и впрямь было не из рядовых. Бунт на войне — провинность серьезная. За это по головке никогда не гладили.

— А императрица знает, кто и как сумел усмирить этот бунт? — спросил я чисто из спортивного интереса.

— Брат сумел преподнести ей эту историю так, что все лавры достались на долю фельдмаршала Ласси, а тебе, мой любезный друг, — только синяки да шишки. Мне горько и стыдно говорить об этом. Брат умеет влиять на императрицу и пользуется этим. Его влияние таково, что Анна даже не станет выслушивать мнение других людей.

Что верно, то верно. Любовь, как водится, зла. Даже если Бирон не козел, однако поступает он со мной по-скотски.

Готов поспорить на что угодно: Анна Иоанновна вряд ли гневается на меня всерьез. Фаворит просто поставил ее перед дилеммой: или он, или я. Она свой выбор сделала. Сердцу не прикажешь.

— Я пытался вступиться за вас. Принц с принцессой тоже пробовали слово замолвить, но ничего не вышло. Простите нас. — Густав склонил голову, сделался красным от расстройства. — Я сегодня, пожалуй, надерусь, как последний сапожник.

— Это что-то изменит?

— Ровным счетом ничего, но я все равно напьюсь. У меня нет сил глядеть на такую несправедливость, и уж тем более знать, кто является ее виновником. Иногда мне не хочется иметь родство с таким, как мой Иоган. Все мое счастие и благополучие зависит от него, но… Пропади оно пропадом! — запальчиво закончил он.

— А Ушаков? — тихо спросил я.

— Ушаков… — Собеседник запнулся. — Он молчит.

Я вздохнул. Похоже, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Никто за меня больше не вступится.

Супруга по моему виду догадалась, что случилось неладное. Огорчать ее было нельзя, потому я на ходу сочинил шитую белыми нитками версию. Дескать, мне дали длительный отпуск, и я решил провести его на свежем воздухе, в деревне, да и младенцу это будет для здоровья полезней. Когда Настя родит — тогда и поговорим.

Она загорелась идеей пожить у родителей. Как и полагается примерной дочери, соскучилась по батюшке с матушкой. Я был только за. С родней и отношения надо поддерживать родственные. Пусть порадуются за дочку, за будущего внука или внучку.

Я сейчас в опале, однако вряд ли она каким-то образом затронет других. У Бирона есть счеты только ко мне. К тому же боярину Тишкову к царской немилости не привыкать. Его род, почитай, уж три с лишним десятка лет гнобят. За это время можно научиться выживать, оставаясь самим собой.

Но уезжать из Петербурга не хотелось. Елизаветинского переворота уже не будет, но кто знает, какие еще планы зреют в голове моего соперника? Вдруг он просчитывает и другие варианты?

Ультиматумов мне не ставили, сроков не назначали, и я решил по возможности затянуть с отбытием. В Агеевке получивший вольную «олигарх» Куроедов уже строил для нас дом. Там мы и заживем, если обстоятельства по-прежнему будут не на моей стороне.

Морально я уже настроился на переезд. Горечь обиды заглушалась семейными хлопотами. Слава богу, хоть беременность Насти протекала на удивление спокойно, без всяких закидонов, над которыми иногда любят потешаться мужики. Скорее, у меня обострился отцовский синдром: я старался окружить любимую вниманием и заботой, предугадывал каждое ее желание и старался угодить во всем.

Говоря по правде, мне удалось почти полностью убедить себя, что все происходящее только к лучшему.

Супруга рвалась повидать мою мать, но я отговорил ее. Не стоило совершать столь дальнее путешествие в ее положении.

— Я напишу ей, и она приедет к нам сама, как только ты разрешишься от бремени, — пообещал я.

— Тогда я тоже напишу ей. Испрошу матушкиного благословенья, — решила моя лучшая половина.

Супруги Карповы радовались возвращению в родную деревню. Они не любили город за вечный шум и грязь. Пусть здесь не было коптящих небо заводов, выбрасывающих в атмосферу тысячи кубов ядовитых веществ и сливающих в реку промышленные отходы, но запах в городе был другой и вода особой чистотой уже не отличалась.

Напоследок я решил урегулировать кое-какие дела. С момента возвращения из Крымского похода свободных деньков у меня практически не было. Всегда накатывало то одно, то другое. Сейчас же времени у меня был целый вагон. Я оказался предоставленным сам себе: ни забот, ни хлопот.

Со сборами дорогая женушка разберется в сто раз лучше меня, я буду только под ногами у нее путаться. На службе меня тоже не горели желанием увидеть. В какой-то степени лафа. Я даже забыл, что бывает такая свобода от всех обязательств. Но меня это почему-то не радовало. Я привык находиться в эпицентре всех событий, генерировать идеи, вести за собой. Покой был тягостен. Он мог засосать, подобно болоту. И тогда… не смерть, нет. Скучное, или, как тут говорят, налегая на «ш», — «скушное» прозябание.

Почему бы не навестить издателя моих трудов?

Он не сильно изменился с последней нашей встречи. Добавилось чуть-чуть лоска в поведении и во внешности, а в остальном все осталось прежним. Отыскать его удалось только с третьей попытки и, разумеется, в кабаке.

Вместе с ним сидел Ванька Каин, раздобревший на литературных харчах, в бархатном кафтане и белоснежной «натрухмаленной» рубашке. На голове щегольской парик. К ноге прислонена тросточка с резным набалдашником. Ни дать ни взять вельможа.

Вот что с людьми хорошая жизнь делает.

— Ругаться будете? — Редактор оторвался от кружки с пивом, не забыв сделать перед этим внушительный глоток, будто пил последний раз в жизни.

Ванька Каин, много чего повидавший и потому внешне спокойный (а ведь все же екнуло сердечко), приветливо помахал рукой:

— Садитесь. Не желаете угоститься? Венгерское тут отменное подают. Оченно советую.

Он натянуто улыбнулся. Его мозг тем временем лихорадочно просчитывал ситуацию. Но чего точно не ожидал услышать бывший тать, так это сказанного мной:

— За приглашение спасибо. Ругаться с вами не буду, хоть и стоило бы.

— Знаю, знаю, — схватился за шею редактор. — Конфуз промеж нас получился, но войдите в наше положение: вы ранены, невесть когда в Питербурхе появитесь. А читатель… он такой, продолжения требует. Ежели ему понравилось, так он терпению набираться не желает. Возьми да подай литератора Гусарова. На блюдечке вынеси.

— С голубой каемочкой?

— Почему с голубой? Не обязательно с голубой! Затребовали от нас продолжения, вот мы и того…

Он вытащил душистый платочек, приложил ко лбу, промакивая выступивший пот.

— Да не переживайте вы так, — улыбнулся я.

Две пары глаз вопросительно уставились на меня.

— Прочитал я то, что вы под именем моим напечатали.

— И? — спросив, Ванька так и остался сидеть с открытым ртом.

— Понравилось. Оторваться не мог.

Ответом послужил громкий вздох облегчения. Они поняли, что крови их я не желаю. Да мне действительно не хотелось ругаться и выяснять отношения. В свете последних событий — перегорел.

Так что живите, господа хорошие.

— Дык старались, — приободрился Ванька Каин.

Однако ушел я от них не прежде, чем добился клятвенного заверения, что подобное больше не повторится. Взамен редактор взял с меня слово, что в скором времени получит продолжение литературных трудов теперь уже настоящего Игоря Гусарова. Пообещал я с легкостью. Впереди не очень почетная ссылка. Будет чем заняться зимними вечерами.

Дома на меня накатило. Жена, понимая мое настроение, поцеловала и ушла в спальню. Акулина Карпова только покачала головой и, ни слова ни говоря, удалилась к себе. Карл по-прежнему находился на службе. Я оказался предоставлен самому себе, как того и хотел.

Привет, тоска-одиночество.

Я заперся в своем кабинете, положил на стол перед собой заряженный пистолет, заглянул в вороненное дуло, откуда на меня мрачной бездной глянула смерть. Было что-то гипнотическое в этой черной пустоте. Она манила, звала к себе.

Где-то скрипнула половица. Я очнулся и прогнал прочь мысли о самоубийстве.

Плюнь на все, Игорь! Да, тебя, образно выражаясь, кинули. Но разве это повод, чтобы оставлять жену вдовой, а будущего ребенка делать наполовину сиротой? Туда всегда успеешь.

Прояви характер, сделай так, чтобы они все утерлись! Ты ведь воевал, стольким врагам бесплатную путевку на тот свет устроил. Чего раскис-то?

Все пройдет, и это тоже.

Тихонько тикали часики, утверждая размеренным ходом, что законы мироздания вечны и до нас, простых смертных, им дела нет.

Я достал из маленького шкафчика бутылку, накапал маленькую стопку «лекарства», выпил без закуски. Тоска отступила. Рука снова потянулась к водке, но я волевым усилием заставил себя прекратить. Эдак и спиться можно. Нет, я должен оставаться трезвым и несломленным назло… Да хотя бы назло себе!

Эта мысль меня взбодрила. Я вскочил с уютного кресла, прошелся по комнате. Надеюсь, дом останется за мной — вдруг мне еще удастся вернуться сюда? Ведь не может опала длиться вечно. Рано или поздно что-то изменится.

Я прилег на кушетку, закрыл глаза и заснул. Вряд ли так подействовала на меня одна-единственная стопка чистой как слеза ребенка водки. Просто я устал.

Глава 22

— Где барин? Как это «почивать изволит»! А кто службу за него нести будет?

Шум, доносившийся из прихожей, разбудил меня. Я лег на спину, потянулся и обнаружил, что ночью кто-то бережно укрыл меня пледом. Надо же, а я и не заметил, хотя считал, что сон мой давно уже стал чутким.

В дверь деликатно постучали.

— Кого там принесла нелегкая? — хмуро спросил я.

— А кого тебе надобно, граф? — раздался за дверями веселый голос.

Ой-е! Как же это я сразу не узнал Ушакова! Вот уж кого не ожидал.

— Сей секунд!

Я вскочил, запахнул домашний халат и открыл дверь.

В кабинет ввалился Ушаков. Его глаза весело сузились. Он покрутил носом, учуяв запах спиртного (всего-то одна стопка!), хищно ухмыльнулся:

— Чего пропиваем, дорогой граф? Никак, грусть-тоску вином хлебным заливаем?

Я неопределенно повел плечами.

— Плюнь и разотри, — посоветовал Ушаков. — Ведомо ли тебе, сколько раз мне в опале бывать приходилось? Я уже со счету сбился. Не должно тебе в унынии пребывать!

Он врезал кулаком по дверному косяку, да так, что сверху известка посыпалась. Силушкой Господь генерал-аншефа не обделил.

— За две минуты соберешься ли?

— Мы куда-то поедем, Андрей Иванович? — сонно щурясь, спросил я.

— Не поедем, полетим, — засмеялся Ушаков. — Покуда собираешься, нут-ка покажи, где зелье огненное держишь? — Он вопросительно уставился на меня.

Я быстро налил ему стопку. Глава Тайной канцелярии опрокинул ее не глядя, подобно мне вчерашнему, без закуски, только занюхал раззолоченным позументом на рукаве. Слегка порозовев, крякнул:

— Опосля возблагодарения Бахусу веселей пойдет!

Акулина притащила мне мундир. Ушаков отрицательно замотал головой:

— Лучше партикулярное платье.

Черный крытый возок повез нас по пустым улицам, будто легендарный «воронок» тридцатых. Все же традиции — вещь серьезная.

— Сработала твоя мышеловка, — сказал Ушаков. — Споймали мы девицу-красавицу. Знаешь, кем назвалась твоя Марья-разбойница? — Не дожидаясь ответа, продолжил: — Марией Ракуцкой — дочкой шляхтича мелкопоместного.

Я удивился:

— Она действительно дворянка? Я почему-то сомневаюсь.

Ушаков усмехнулся:

— Не токмо ты. Я тоже. Подвох тут, не иначе. Думается, дело так обстояло: самозванка твоя девка. Шляхтич тот Ракуцкий в долгах запутался, за деньги «признал» дочурку, все бумаги ей выправил. И прикатила в столицу не девкой дворовой, а Марьей Ракуцкой. Не успела обжиться, и сразу бегом Карла твово разыскивать, а уж когды с ним стренулась, так людишки мои верные ее под ручки белые взяли и в квартеру особливую доставили.

— Надеюсь, ее не пытали? — спросил я.

— Кто же такую красу пытать зачнет? — усмехнулся генерал-аншеф. — В мыслях не было. Да и договор промеж нас имелся. Я-то свою часть блюду, поскольку слово дал, а оно у меня нерушимое. Мы с ней лаской поладим. Токмо покуда она по большей части молчит, ну да с твоей помочью разговорим ее, граф.

— Что с моим кузеном?

— Его на той же квартере содержим. — Ушаков выглянул в маленькое окошко: — Все, почитай, приехали.

Возок свернул в узенький переулок, заканчивающийся высоченной стеной и воротами. При нашем приближении они распахнулись. Трое одетых в одинаковые кургузые кафтанчики молодцов шагнули навстречу.

— Как она? — спросил Ушаков у ближнего.

— Гневаться дюже изволят. Надувшись сидят и токмо по сторонам зыркают.

— Ну-ну. Посмотрим, что за пава такая в наши силки угодила и как она на нас гневается, — рассмеялся Андрей Иванович.

Обстановка в квартире, используемой канцеляристами для секретных нужд, была неказистой. Здесь проходили встречи с осведомителями, содержали персон, арестованных в неофициальном порядке (не всех же с ходу тащить в Петропавловскую крепость!).

Ушаков перекрестился на красный угол, приказал:

— Ведите к задержанной.

Машу содержали в отдельной комнате. У дверей навытяжку стоял охранник в штатском, однако по выправке и по тому, как он ел глазами начальство, чувствовалось, что за плечами у него долгая армейская служба.

Охранник растворил двери. Мы вошли. Комната была пустой.

Ушаков посмотрел по сторонам, гневно ощерился:

— Никаноров, ерш твою медь, ты куда девицу подевал?

Тот разом побледнел, сунулся в дверь и недоуменно закрутил головой:

— Ничего не понимаю, туточки она быть должна. Дверь закрыта, в окно даже птичка не вылетит. Решетки надежные, сам лично проверял.

И сразу осел, потому что сверху на него спрыгнула чья-то невысокая фигура. Маша повторила трюк, дотоле виденный мной только в голливудских боевиках: оказавшись в закрытом помещении, забралась над дверью и ждала, когда та распахнется. Действовала разбойница не хуже заправского ниндзя.

Она ловко проскользнула меж мной и Ушаковым, откинула в сторону двух, не ожидавших от арестованной такой прыти молодцов в кургузых кафтанах, выскочила за дверь и через секунду уже мчалась по улице.

— Ну девка! — восхитился генерал-аншеф и заорал на застывших как соляные столбы канцеляристов: — Чаво рты пораззявили? А ну, марш за бабой!

Те ринулись скопом, сбившись у дверей в кучу, застряли и наконец, преодолев заминку, погнались за Машей. Я вопросительно уставился на Ушакова. Тот правильно истолковал мои намерения:

— Догоняй, ежели хочется, граф. А я тебя тут подожду.

Мы с канцеляристами добежали до конца переулка, огляделись. Марьи и след простыл.

— Твою мать! — выругался я.

Пришлось разделиться. Я помчался направо, люди Ушакова — в другую сторону.

Как назло, навстречу повалили прохожие: мужики-артельщики в драных кафтанах и лаптях, баба с ведрами (кажется, с полными), две девицы, постреливающие глазами, пьяненький капрал, какие-то торговки. Еще с десяток шагов и… я оказался в центре настоящего вавилонского столпотворения. Казалось, половина Петербурга решила собраться именно сегодня и сейчас, и обязательно в этом месте.

Я и так бежал больше по наитию, а тут совсем растерялся. В груди похолодело. Второй возможности поговорить с разбойницей не будет. Теперь она в ловушку не попадется, ученая.

Кто-то дернул меня за рукав. Я повернулся и увидел пацаненка лет шести. Он улыбнулся щербатым ртом:

— Дай монетку, дяденька, я тебе что-то скажу.

Я удивился его наглости, но кошель все же развязал и положил на крохотную ладошку медный пятак:

— Вот тебе монетка. Говори, чего хотел.

— Ты ведь немец, да? Как его… фон Гофен?

Надо же, городская малышня, получается, знает меня в лицо. И это в век, лишенный телевизоров, Интернета и прочих медийных средств, способствующих дутой популярности отечественных и зарубежных «звезд».

— Мне тетечка просила передать, чтобы ты ее не искал. Она к тебе сама придет сегодня вечером. Где ты живешь, ей ведомо. Жди. Токмо никому про то не сказывай.

Пробарабанив это, словно стишок на детском утреннике, пацаненок попытался скрыться, но я поймал его за руку:

— Погоди. Что за тетечка?

Малыш хлюпнул носом, моргнул и деловито произнес:

— Ладная тетечка, краля распрекрасная.

— Так ты ее знаешь?

— He-а. Токмо надысь стрельнулся.

— Надысь — это когда?

— Дык это… Недавно совсем. Она ко мне подошла, на вас указала, просила подойти. Ой, дяденька, не ругайся. Она просила тебе еще передать, а я позабыл.

— Молодец, что вспомнил.

Пацаненок посмотрел на меня с усмешкой:

— А ты еще мне денежку дай за труды.

— Держи. — Я расстался с еще одним пятаком.

Дите спрятало монетку и важно заявило:

— Она еще сказала, что ее Машей зовут. Вы поймете.

Я кивнул:

— Спасибо. Теперь я действительно все понял.

Пожалуй, этот вариант будет не хуже. Надо только своих подготовить. Не каждой супруге понравится вечерний визит к мужу таинственной незнакомки. Мне с Настей повезло, она понятливая, но злоупотреблять ее доверием не стоит.

Я вернулся на конспиративную «квартеру», где меня поджидали Ушаков и другие канцеляристы, которым, как и следовало полагать, не повезло с поисками.

— Не нашел?

— Удрала, Андрей Иванович.

Памятуя о Машиной просьбе, я не стал вдаваться в подробности. Сбежала и сбежала, хоть за ней и целый генерал гнался.

По видимости, некоторое время я буду играть в эту игру без прикрытия за спиной, но тут уж ничего не попишешь. Если Ушаков устроит засаду у меня дома, беглянка почти наверняка почувствует ее и больше не придет.

— Вот… — Ушаков разозлился и употребил слово, отнесенное в мои времена к ненормативной лексике. Потом добавил: — Все труды насмарку! Больше она не клюнет.

— На дуру она не похожа, — согласился я.

— Я, конечно, отдам распоряжения по всем заставам, чтобы девку эту споймали, токмо в успехе сомневаюсь. Не по зубам она людишкам нашим будет, — сокрушенно произнес Ушаков.

Тему моего предстоящего абшида генерал-аншеф за время нашего общения так и не затронул. То ли не считал нужным, то ли понимал бесполезность этого занятия. Ему и самому приходилось испытывать и взлеты, и падения. Его участие никоим образом не смогло бы вывести меня из затяжного штопора.

Он приказал доставить меня домой.

Там уже был Карл. Его временно держали в другом месте и привезли немногим раньше моего возвращения.

От него я узнал детали недавней операции. Больше всего кузена бесили распущенные с моей и Ушакова подачи сплетни, что кавалер Карл фон Браун в скором времени сочетается браком с девицей Л. (мы долго выбирали подходящую кандидатуру на роль «невесты»). Я верил, что, как только слухи о грядущем бракосочетании дойдут до ушей Марьи, она обязательно сорвется с места и помчится к своему любимому. Тогда, в Польше, после того как она со своим «дядей» спасла нас от рук староверов, мне стало ясно, что девушка втрескалась в Карла по уши, да и как не влюбиться в такого молодца? И не зря просила она моего кузена обождать.

Вспомнился тот странный разговор.


Мы отдыхали у ручья. Позади была изнурительная скачка, яростная схватка с поляками, побег из деревни староверов, где нас приговорили к сожжению.

Я взглянул на девушку. Она загадочно улыбалась, думая о чем-то своем.

— Чем отблагодарить тебя, Диана-охотница?

— Меня благодарить не надо. Вы дядюшку моего от верной смерти спасли да за честь мою девичью вступились. Таперича мы квиты. Что мне надо, сама возьму, — с упрямством произнесла она.

— Что же тебе надо?

— А вот его и надо. — Девушка кивнула в сторону Карла.

— В смысле? — не сразу сообразил я.

— В мужья его взять хочу. Уж больно пригожий да ладный.

Я невольно открыл рот, гренадеры захохотали. Кузен от смущения закашлялся, девушка подсела рядом и заколотила маленькими кулачками по его спине.

— Мадемуазель, я, конечно, польщен неожиданным вниманием к моей скромной персоне, но… — заговорил Карл, справившись с кашлем.

Разбойница прервала его речь, приложив шаловливый пальчик к губам кузена:

— Не продолжай, милый. Не говори ничего, я все понимаю. Думаешь, не пара я тебе. Не ровня и ровней быть не могу. — Она горько усмехнулась. — Это я в таком виде тебе не нужна, но ты обожди чуток. Все еще переменится.

Карл озадаченно потер подбородок:

— Я готов ждать годами, но чего или кого?

— Меня. — Разбойница загадочно улыбнулась. — Ты только потерпи. Ей-ей… недолго тебе ходить невенчанным осталось.


Прошло немного времени, и вот она появилась в Петербурге в роли шляхетской дочки (как ей удалось провернуть эту комбинацию — дело десятое. В конце концов, подобного рода самозванцев в истории России хватало). Чего-то подобного я и ожидал и теперь радовался, что не ошибся в расчетах.

Зато Карл был не в духе. Раньше он просто скрипел зубами, выслушивая дружеские советы и подначки от сослуживцев, которые все норовили уточнить дату предстоящей свадьбы. Мы его успокаивали, говоря, что так надо в интересах важного дела, что никто не сделает Маше ничего плохого. Мы лишь хотим с ее помощью разоблачить опасного преступника, на чьей совести не одна загубленная душа. Более того, в случае успеха девушка получит щедрую награду.

Короче, хотели как лучше, вышло — как всегда.

Теперь, после полного фиаско, кузен рассвирепел. Тем более, что он явно был неравнодушен к чарам самозванки. Мне стоило больших трудов успокоить его. Карл в полном расстройстве чувств заперся у себя в комнате, отказавшись от еды. Акулина охала, переживая за молодого барина, и вела с ним через дверь длительные переговоры.

Я чувствовал перед ним вину, но решил повременить и не говорить о предстоящем визите Маши в мой дом. Мало ли что, могла произойти любая накладка. В итоге кузен, и без того чувствовавший себя не в своей тарелке, скис бы окончательно. Я слишком любил двоюродного братца, чтобы устраивать ему еще и контрольный в голову.

Остаток дня прошел мирно. За окнами шумели деревья. На кухне кипел самовар, поспевали пироги. Акулина вытащила из погребов все наши запасы варенья и теперь прикидывала, чем лучше засластить горе молодого барина: малиной, черникой или морошкой.

Настя размышляла вслух о том, что и когда мы вывезем за город в первую очередь. Я ей поддакивал, понимая, что в столь важном вопросе полностью некомпетентен. Мой багаж всегда оставался скромным. Я предпочитал довольствоваться малым.

Вечером сели за большой стол в гостиной играть в карты. Карл снизошел до уговоров и покинул добровольное заточение, однако сердито морщил лоб и играл рассеянно.

Акулина тасовала колоду с ловкостью прирожденного шулера. Глядя на ее ловкие руки, я думал: «Ей бы только барыг на бабки разводить. Такой талант пропадает!»

Заканчивался день, завершала очередной круг маленькая стрелка каминных часов. Марья все не шла.

Я начал тревожиться: что, если она передумала, а может, и вовсе попала в беду? На худой конец — служащие Тайной канцелярии схватили девушку на городской заставе и везут на допрос. Если скажет, что шла на заранее обговоренную встречу со мной, представляю, какими глазами на меня посмотрит Ушаков.

В десять вечера Настя засобиралась ко сну. Пожалуй, все. Маша сегодня не появится. Если только завтра, и то особой уверенности в этом нет. Нечего ей делать в столице. Она не дура и прекрасно понимает, что ничего, кроме неприятностей, ее тут не ждет.

Карл тоже отправился в спальню. Выглядел он чуток получше.

В этот момент в ворота постучали. Муж Акулины, дотоле безучастно наблюдавший за карточной игрой (сам он никогда участия не принимал, знал, что с супругой тягаться бесполезно, она в этой игре «вынесет» любого), встрепенулся. Привстал и собрался идти открывать. Я его опередил:

— Погоди немного. Это ко мне.

На пороге стояла сгорбленная монахиня. Лица ее не было видно. Я сначала опешил, потом понимающе кивнул. Лучшей маскировки не придумать. К монашкам солдаты не станут приставать. Другой вопрос — как ей удалось раздобыть соответствующее одеяния, но девица и без того была богата на сюрпризы, так что я не стал заморачиваться:

— Проходи.

Маша подняла голову, улыбнулась:

— Благодарствую за приглашение.

Я провел ее в свой кабинет:

— Карла позвать?

— Потом. — Улыбка обнажила ее белые, будто фарфоровые, зубки. Вот что значит экология, в моем времени уже к сорока годам можно было обзавестись полным ртом осколков. — Сначала с вами поговорю.

— Давай.

Мы присели. Я за свой стол, она расположилась на мягком диванчике. Мебель в осьмнадцатом веке умели делать на совесть. Не ширпотреб. Собеседница, явно не избалованная роскошью, это оценила.

— Ловко вы меня обманули, — заявила девушка.

Я неопределенно пожал плечами. Особой хитростью мой план не отличался, но, может, так и надо. Чем сложнее авантюра, тем больше вероятность прокола. Подобный принцип, кстати, и к технике применяется. Навороченная аппаратура чаще выходит из строя.

— Рад, что оценила, — с максимальной вежливостью ответил я. — Как догадалась?

— А других таких хитрованов и нету. Мне про вас много чего наговорили. И про то, как вы принца спасли, в войну свейскую отличились. Даже про то ведаю, что в опале нынче находитесь.

— Здорово! — я искренно восхитился. Похоже, на меня старательно собирали материал. Вряд ли известие о моей опале успело широко распространиться по Санкт-Петербургу и даже за его пределами.

— Почто Тайную канцелярию на меня натравили? — раздраженно поинтересовалась девушка.

Окажись я на ее месте, или, как говорят англичане, «в ее обуви», злился бы еще хлеще.

— Помощь твоя нам нужна. Хотим злодея одного изловить.

— Нешто дядечку мово ищете? — делано изумилась Мария. — Какой из него злодей?!

— Не надо. Ты знаешь, о ком речь. Говори, кто стрелять тебя так научил.

На глазах девушки вдруг заблестели слезы. Она отвернулась. Я деликатно молчал. Кем бы ни был тот человек, след свой в душе моей собеседницы он оставил преизрядный.

— Боюсь я его, — призналась она.

— Неужели такой ужасный, что ты его больше Тайной канцелярии боишься? — резонно спросил я.

— Он не ужасный. Он… ну будто не с этого свету. Лицом и телом обычный, а вот глаза… Такие, словно взглядом убить может. Глядишь в них, а оттуда смерть на тебя смотрит.

Девушка поежилась, хотя в доме было тепло.

— Он убивал при тебе?

Она кивнула:

— Случайно увидела. Он осторожный. Сто раз подумает, лишь потом сделает. Я бегала за ним, пряталась. Он и не заметил. Потом, правда, догадался. Но меня живота лишать не стал. Токмо прочь погнал да наказал никому об нем не сказывать. Вдругорядь мне так уже не свезет. Прикончит лютой смертью.

— Бегала за ним почему? Влюбилась? — догадался я.

— Влюбилась, — дерзко вскинулась она и добавила уже спокойнее и с немалой горечью: — Не знаю, что со мной и приключилось тогда. Глянула на него и пропала.

— Имя назовешь?

С первой попытки ничего не вышло. Маша наотрез отказывалась говорить, кем был тот загадочный человек. Тем не менее мне удалось сломить ее упрямство. Без наездов и угроз, просто разложив все по полочкам, объяснив все pro и contra. Пообещал надежную защиту, сказал, что Ушаков поможет ей стать не фиктивной дворянкой, а настоящей (генерал-аншеф был прав: Марья и ее дядька нашли обедневшего шляхтича, который за лишнюю копейку мать родную прирезал бы. Вместе они провернули аферу, благодаря которой девушка повысила свой статус). Намекнул, что Карл вполне может воспылать к ней чувством, а лучше супруга ей не пожелать, и хоть парень он увлекающийся и не прочь гульнуть, Маше наверняка удастся взять его в ежовые рукавицы.

— А рассказывать ему обо всем мы не станем, — подмигнул я в конце.

Подумав, девушка сдалась. Она назвала имя. Я открыл рот и долго не мог его закрыть. Вот уж чего не ожидал, так не ожидал! Известие бросило меня в холодный пот. Никогда бы не подумал, что Балагур подкрался ко мне так близко. Если я был его мишенью, просто удивительно, что он не убрал меня. Ведь столько возможностей было.

Я поднялся с места.

— Вы куда? — встревожилась Маша.

— Не волнуйся ты так. Иду будить Карла. Он тебе обрадуется.

По румянцу, появившемуся на щеках девушки, стало ясно: ей очень хочется увидеться с моим кузеном. Ну, совет вам да любовь, молодые. Глядишь, и сладится.

Пока влюбленные (а Карл точно влюбился — достаточно было видеть, с какой скоростью он одевался и приводил себя в порядок и как при этом блестели его глаза) ворковали в моем кабинете, я вышел на улицу — постоять на свежем воздухе, подумать.

Бежать с докладом к Ушакову не стоило. Во-первых, оставалось сомнение в том, что названный человек действительно был Балагуром. Во-вторых, чтобы его арестовать, требовались доказательства весомее слов девки, промышлявшей разбоем на дорогах и выдававшей себя за дворянскую дочку. Ушаков мне, конечно, поверит. Но этот Балагур в последние дни уже стал фигурой, которую тронуть не так-то просто. Возникнет масса вопросов, ответы на которые наверняка не понравятся окружению императрицы.

Дыба может выбить из подозреваемого показания, но смогу ли я поверить в то, что было добыто с пытками? Измученный человек признает что угодно, возьмет любой грех на душу. Нет, мне нужна железобетонная уверенность, основанная только на фактах. Для этого придется провести самостоятельное расследование. Идеальный вариант — застукать на месте преступления. Причем провернуть все так, чтобы никто не догадался, что Балагур этот попал сюда из будущего, подобно вашему покорному слуге.

Хуже всего, что времени в обрез. Долго терпеть меня в столице никто не собирается. Наверняка Бирон уже отдал соответствующие распоряжения. Меня пришпорят. Сначала деликатно, потом погрубей.

На кого я могу рассчитывать? Кто может стать моими глазами и руками в Питере? Спецы Тайной канцелярии отпадают. Я ведь не спешу докладывать Ушакову, кроме того, среди канцеляристов есть и порядочные шкуры, вроде недобитого Фалалеева, а ведь эта сука все еще работает в прежней должности. Ну и чем мне поможет Тайная канцелярия? Да ничем.

Кто же остается? Мои гренадеры: Михайлов и Чижиков. Карл… Кузен гарантированно поддержит меня в любой авантюре. Еще барон Мюнхгаузен. За время войны я сумел убедиться, что он человек надежный.

И чего, спрашивается, я приуныл? У меня в распоряжении целая армия, мои четыре мушкетера: Карл, Мюнхгаузен, Чижиков и Михайлов. Да с этими людьми мы горы свернем, не то что выведем на чистую воду убийцу!

Глава 23

Первый тревожный звоночек раздался наутро. Меня с рабочим визитом посетил князь Шаховской[12] — советник генерал-полицмейстера Салтыкова. Вместе с гостем пожаловали еще несколько полицейских, но дальше ворот входить они не стали. Стоя возле полицейской кареты, закурили, изредка посматривая на мой дом.

О князе Якове Петровиче Шаховском я слышал много разного. Он неплохо воевал с турками, а дядя его был в изрядных контрах с фельдмаршалом Минихом, попортив тому немало крови. После полученного ранения Яков Петрович вернулся в Петербург, где был обласкан Бироном. Последнее говорило о многом. Наверняка сейчас князь выполнял личное поручение фаворита, потому без слов было ясно, чего от меня добиваются.

Шаховской оказался человеком приличным и прямым. Он объяснил текущий расклад и сказал, что на переезд мне отпущено не больше недели. Если я промедлю — в ход пустят артиллерию более тяжелого калибра.

— Вы уж простите меня, Дмитрий Иванович, — скорбно опустив голову, говорил князь. — Я персона маленькая. Право, мне неловко обращаться к вам по сему поводу, но служба…

— Да не переживайте вы так, — ободрил его я. — Передайте начальству: через неделю меня в Петербурге не будет. Пусть оно не волнуется.

— Это еще не все, — совсем закручинился Шаховский. — Приказано возле дома вашего караул полицейский поставить.

— С какой такой надобности? — удивился я. — Чай, не преступник, чтобы меня под ружьем держать.

— Генерал-полицмейстер сие приказали. Токмо не думайте ничего плохого — Василий Петрович к вам исключительное почитание имеет, однако и они люди подневольные. Герцог Бирон наказал, а как его ослушаешься?! — Шаховской вздохнул.

Он ушел, а двое полицейских остались. Я велел Акулине покормить их. Они по очереди с достоинством перекусывали на кухне, а затем уходили на пост. Насколько я понял, препятствовать моим перемещениям они не собирались. Их появление было условным сигналом от Бирона. Мол, не затягивай сборы.

Я к простым служивым людям всегда относился с пониманием. Салтыков, Шаховской и эти двое полицейских действительно всего-навсего исполняли приказы.

Но была одна трудность. Маша по-прежнему находилась у меня дома. Не удивлюсь, если у «полицаев» имелось на нее нечто вроде ориентировки. Ушаков наверняка об этом позаботился, хоть и не верил в успех.

Сейчас обессилевшая от усталости девушка спала в гостевой комнате, причем в полном одиночестве. Кузену не удалось затащить ее в свою постель. Моральные принципы, касающиеся защиты девичьей чести от посягательств, были у Маши на высоте. Карлу этой ночью не обломилось ничего, кроме пары поцелуев. В этом я был уверен полностью.

Прислуга, жена и кузен получили от меня детальный инструктаж. Девушка на период пребывания под крышей нашего дома стала дальней родственницей Насти. О дальнейшей легализации я мог говорить только с Ушаковым, но сейчас у меня недоставало козырей.

Поскольку слежка за мной не велась, я решил встретиться со всеми, кого собирался втянуть в предстоящее непростое дельце. Местом рандеву выбрал небольшой трактирчик на окраине Питера. Публика там собиралась разномастная, и я вряд ли мог наткнуться в этом месте на знакомых: сослуживцы находились на войне, с людьми гражданскими отношения у меня как-то не завязывались, за исключением доктора Кука, но тот сюда точно не захаживал.

Мюнхгаузен сгоряча предложил немедленно «открыть глаза императрице», но я отсоветовал, объяснив, что наши слова могут посчитать наветом:

— Пока займемся сбором улик. Вряд ли он будет сидеть на месте, тем более при нынешних обстоятельствах. Где-то да наследит. Главное — не дать ему почвы для подозрений.

Поскольку от командования отрядом особого назначения меня еще не отстранили, я некоторое время мог распоряжаться своими подчиненными. Карл сказался больным и получил десять дней отпуска по болезни.

Поначалу наши старания ни к чему не привели. Балагур вел себя безукоризненно, дошло до того, что я начал сомневаться в том, что напал на его след.

Если бы у меня было больше времени… Две фигуры в полицейских мундирах возле ворот всем своим видом недвусмысленно свидетельствовали, что с этим-то у меня как раз полный облом.

Не помню, кому пришла в голову светлая идея поискать зацепки в родовом поместье предполагаемого Балагура. От отчаяния мы перебирали самые безнадежные варианты. Этот был не хуже других.

В село Бавленское я отправился в компании Михайлова. Гренадер был тем еще пронырой, мог сойтись с кем угодно. Мне крестьяне душу изливать точно бы не стали, зато Михайлов, как никто другой, годился на эту роль. Я завидовал его умению быстро заводить полезные знакомства.

Село было как село. Десяток поставленных почти вплотную друг к другу изб, церквушка, над которой носилась туча крикливых галок, на холме помещичья усадьба под двускатной крышей, несколько хозяйственных построек, кузня и… трактир.

Через Бавленское проходила довольно оживленная дорога. Добирались до столицы купеческие обозы, тряслись дворянские кареты, пастухи гнали стада коров, шагали солдатские команды.

Благосостояние обитателей села во многом зависело от того, сколько денег оставят здесь путники.

Пока я сидел на лавке в трактире и потягивал пиво, Михайлов успел обежать все Бавленское и перекинуться парой фраз с доброй половиной его обитателей. Тут он был как рыба в воде. Везде его принимали как своего.

Я давно уже верю в интуицию. Первое решение часто бывает самым правильным. И дело тут не только в заумных коэффициентах самореализации, о которых неоднократно толковал Кирилл Романович. Есть в каждом из нас собственный мини-нострадамус, который дает предсказания не столь туманные, как его легендарный собрат. Интуиция — великая сила.

Разве без нее я бы обратил внимание на слова местного кузнеца? Михайлов так быстро сумел войти к нему в доверие, что тот бросил работу и притащился в кабак, где и поведал о вдове по имени Груня, которую несколько месяцев назад барин перевез на отдаленный хутор и зачем-то нанял ей учителя. Судя по интонациям, проскальзывающим в голосе рассказчика, здесь было замешано что-то личное.

Остальные сельчане смотрели на историю с Груней спокойно. Им чудачества барина не мешали. Зато кузнец имел на вдову виды и планировал взять ее в жены. Супругу он схоронил в прошлом году и жить в одиночестве не собирался. Молодую девку за него никто не отдаст, а вот вдова была в самый раз.

Когда барин увез Груню, кузнец почувствовал себя обворованным. Строил, понимаете, планы, а тут на тебе! И неважно, что конкурентом за сердце вдовы стал барин. Кузнеца это ни капельки не смущало, ибо он решил, что для помещика Груня — всего лишь игрушка. Поиграет и бросит. Груня должна об этом догадываться. Дурой она точно не была.

— Хотя, — кузнец вздохнул мощной грудью, — чего с бабы возьмешь?! У бабы и умишко бабский.

Михайлов с удовольствием поддакнул ему, ибо думал точно так же. У них с супругой частенько случались трения. Еще в бытность капралом я, как умел, мирил их, ибо это входило в мои обязанности. Первыми, к кому бежали супруги солдат, были непосредственные начальники их мужей — командиры капральств да ротные сержанты.

Гренадер подлил расстроенному в лучших чувствах кузнецу водки, и тот, удовлетворенно хмыкнув, продолжил рассказ.

Поначалу обитатели Бавленского считали, что барин сразу увез женщину к себе в город, но это было не так.

Кузнец провел целое расследование. В действительности Груня обитала на хуторе. Каждый день к ней наведывался какой-то немец, который учил ее всяким бесполезным в деревенской жизни вещам.

Потом учитель появляться перестал. Этот факт обрадовал сельского Ромео. Он решил, что барин потерял к вдове интерес, но тут его ждало пренеприятное известие.

Груня с хутора исчезла, и теперь, как предполагал кузнец, она точно уехала вместе с барином в город.

Не знаю, почему меня зацепила эта с виду непримечательная история. Многие дворяне не чурались заводить себе любовниц из крепостных. В восемнадцатом веке это было в порядке вещей, и с Груней ничего экстраординарного не произошло.

Да что далеко за примером ходить: настоящий хозяин моего тела перед отправкой в Россию сделал ребенка батрачившей на него девушке и с чистой совестью отправился навстречу подвигам, никоим образом не обеспокоившись тем, что «испортил девку». Хорошо, хоть его мать позаботилась о судьбе несчастной.

Однако я почувствовал, что в истории связи деревенской вдовушки и предполагаемого Балагура есть второе дно, и потому в этом направлении стоило копать гораздо глубже.

Поскольку ни о каких портретах в полный рост речи не шло, кузнец описал женщину на словах, и довольно детально. Подробно упомянул все ее достоинства, выпуклости и округлости, причем с доскональным знанием предмета.

Чем больше он говорил, тем сильнее внутри зрело чувство, что Грунины приметы начинают все больше напоминать мне одну во всех смыслах незаурядную личность. Догадка оказалась столь ошеломительной, что я чуть язык не прикусил.

Балагур, если это действительно был он, намеревался провернуть поистине фантастическую вещь, и что самое страшное — возможностей осуществить задуманное у него хватало. По сути, он оказался в числе тех немногих, кому это было реально по силам.

— Пустили козла в огород! — сквозь зубы процедил я.

В какой-то степени возвышение этого человека было и моей виной. Однако я восстанавливал справедливость, а он приближался к намеченной цели, и была она отнюдь не благородной.

Если Балагур добьется успеха, то…

— Лучше бы я не свергал с престола Лизку-самозванку! — невольно произнес я.

Михайлов с кузнецом покосились на меня, но ничего не сказали.

В город мы возвращались, нещадно гоня лошадей. Назревало нечто страшное, чему нужно было помешать во что бы то ни стало. Но для этого необходимо оказаться там, куда мне с недавних пор вход заказан. Впрочем, когда настоящего гвардейца останавливали подобные пустяки?

Маленькое совещание состоялось на прежнем месте утром следующего дня. Все были в сборе.

Сразу в мои предположения не поверили. Даже Карл, дотоле глядевший мне в рот, засомневался. Я понимал, насколько диким для них казалось то, что замыслил наш противник. Не привыкли они к такому. Восемнадцатый век знал много авантюр, но и тогда существовали моральные границы, переступить которые никто не посмел бы.

Убеждать мою команду пришлось долго.

— Без Ушакова нам таперича не обойтись, — резюмировал за всех Чижиков, который первым встал на мою сторону.

Я кивнул. События приняли такой оборот, что волей-неволей требовалось задействовать Андрея Ивановича. Правда, в таком случае мне придется выдать Машу. Несколько минут я боролся с угрызениями совести, но чувство долга победило.

А неподалеку от нашего столика расположился господин, в котором все — от кончиков волос и до пяток — выдавало полицейского, переодетого в гражданское платье. Вид у господина был отчужденно-нейтральный. Но я поставил бы сто к одному, что он старательно прислушивается к отголоскам нашей беседы.

Чего и следовало ожидать — генерал-полицмейстер начал закручивать гайки. К парочке дежурных у ворот моего дома добавилась еще и крайне непрофессиональная (не удивительно, если так и было задумано) слежка.

Я знаками обрисовал ситуацию. Мы резко сменили тему, перешли на обсуждение абсолютно нейтральных вопросов, надеясь, что соглядатай позеленеет от скуки. Тот и впрямь скоро начал клевать носом. Немного погодя мы разбежались.

Господин в штатском плелся за мной до самого дома, делая все, чтобы окончательно намозолить мне глаза.

Теперь у меня не осталось сомнений: шпик действовал строго по инструкциям своего начальства.

Передав меня коллегам у ворот, тип убрался. Как только он растворился на уличных просторах, я вышел через черный ход и направился в Тайную канцелярию.

Ушаков славился невероятной работоспособностью. Все знали, что со службы он уходит глубокой ночью и возвращается с первыми петухами.

Вопрос заключался в следующем: сумею ли я его убедить, не сболтнув лишнего?

Глава 24

Призрак императрицы в Тронной зале.[13] Во многих научных и литературных трудах встречается эта мистическая история. Писатели и ученые пересказывают ее на свой лад, добавляя новые нюансы и смыслы.

Правление Анны Иоанновны началось с мистического происшествия, им же и закончилось. Так было в моей реальности. По-своему завораживающе и красиво.

Скорее всего, это не более чем легенда. Люди падки до всего иррационального, загадочного и непонятного. Любят искать знаки, и, что самое интересное, находят. Особенно в переломные моменты.

Я не специалист в области потустороннего. Мир полон необъяснимого, почему бы ему не проявлять себя неожиданным образом?

Мистика в происшествии с двойником Анны Иоанновны хлещет через край, что вполне соответствует духу времени. Эпоха Сен-Жермена и графа Калиостро еще не началась, но почва для будущего повального увлечения оккультизмом, магнетизмом и прочими таинствами природы уже подготовлена. Осталось только уронить семя, и дурной ажиотаж обеспечен.

До потомков эта история дошла в виде семейного предания, запечатленного в мемуарах графини Блудовой.

Следователи знают правоту горького утверждения. «Врет как очевидец». Я, подобно создателям «Секретных материалов», считаю: «истина где-то рядом».

Мой перенос в прошлое внес коррективы в массу исторических событий. Где-то по собственной воле, где-то случайно я вмешивался и менял то, к чему вы успели привыкнуть. Попала она и в воспоминания других людей, и это свидетельствует об одном: что-то действительно случилось, но что именно?

Так происшествие с призраком Анны Иоанновны получило новую трактовку.

Сейчас я поведаю вам обстоятельства этого драматичного события, ибо кому, как не мне, знать его истинную подоплеку.

Вот оно, начало «предания старины далекой».


Подлинная история призрака императрицы, в котором на самом деле ничего мистического не было.

На часах полночь. Истинные христиане давно изволят почивать или готовятся к отдыху после трудов праведных. В Летнем дворце ея императорского величества не спят только те, кому это положено по долгу службы.

Секунд-майор Круглов обходил с проверкой посты, на которых стояли солдаты дворцовой роты. Все было тихо и спокойно.

В окнах темень, не видно ни зги.

Посты были расставлены во всех коридорах и на лестницах, солдат в полной амуниции охранял открытую дверь, ведущую в Тронную залу.

— Все в порядке, братец? — спросил майор.

— Так точно, — тихо, чтобы не разбудить обитателей дворца, ответил караульный.

Круглов поднес ко рту руку в перчатке, прикрывая зевок. Глаза у майора были красные от недосыпа.

— Я в караулку, — объявил он и вышел.

Через несколько минут в коридоре послышались одинокие шаги.

Часовой вытянулся во фрунт. К нему приближалась императрица в темном одеянии с длинным шлейфом.

Солдат взял на караул, дернул за сонетку звонка, вызывая дежурного офицера.

Императрица подошла к окну, задумчиво постояла, закинув назад руки, а затем принялась подниматься по ступенькам, ведущим к трону.

В залу прибежал Круглов с несколькими солдатами. Караульные выстроились в шеренгу, секунд-майор отсалютовал государыне клинком. Та как ни в чем ни бывало села на трон.

В этот момент в залу вошел Бирон. Увидев императрицу, он крайне удивился.

— Ваше величество, что вы тут делаете? — вскричал фаворит. — Вы же уходили к себе в спальню, ложиться.

Он кинулся к императрице, но та подала рукой знак, и Круглов преградил Бирону путь:

— Нельзя, господин герцог. Извольте повернуть обратно. Это приказ.

Фаворит вспыхнул:

— Тут что-то не так! Это заговор, обман! Подождите, сейчас я приведу настоящую императрицу! — прокричав это, он развернулся и зашагал к выходу из залы.

Круглов только улыбнулся. Его улыбка была какой-то странной. Неестественной, злой.

Бирон на полпути развернулся, пристально посмотрел на императрицу и с яростью воскликнул:

— Дерзкая!

Внезапно двери распахнулись, комната заполнилась вооруженными гвардейцами. Впереди них стояла… еще одна императрица. Величественная, гневная, настроенная решительно. Слева и справа от нее двое — великий инквизитор и молодой генерал огромного роста. К ним примыкали ротмистр кирасирского полка и офицер Измайловского, еще чуть поодаль со штыками на изготовку два гренадера-измайловца.

Караульные ахнули, переводя взгляд с одной императрицы на другую.

— Кто ты? Зачем пришла? — спросила та, которая появилась последней.

Сидевшая на троне, ни говоря ни слова, поднялась и стала пятиться.

— Взять ее! Это самозванка, — приказала вошедшая.

Круглов побледнел, хотел что-то возразить, но государыня повторила приказ.

Солдаты кинулись к двойнику императрицы. Самозванка неожиданно ойкнула и, потеряв сознание, грузно упала.

Секунд-майор едва ли не первым подскочил к ней, занес острие шпаги, но молодой генерал перехватил его руку:

— Не спеши, Балагур! Все равно всех свидетелей убрать не получится.

Растерянный Круглов оглянулся и увидел, как солдаты выталкивают в образовавшийся полукруг двух связанных людей с окровавленными лицами. Теперь он понял все.

Дико взревев, разоблаченный убийца выхватил пистолет и, направив в грудь генерала, нажал на спусковой крючок. В последний момент жертва успела отбить шпагой дуло в сторону.

Грянул выстрел. Балагур никогда не промахивался, но сейчас ему не повезло. Генерал, изобличивший его, не пострадал. Лишь в изящных панно, украшавших стену дворца, появилась огромная дырка.

— Вот гад!

Молодой генерал ответил на выстрел по-своему. Здоровенный кулак, просвистев в воздухе, впечатался в правую скулу Балагура. Секунд-майор, закатив глаза, свалился, будто куль с рогожей, неподалеку от тела самозванки.

— Эх, фон Гофен, фон Гофен! — покачала головой Анна Иоанновна. — Все бы тебе боксой твоей баловаться. А ну как живота лишил?

Ушаков склонился к поверженному, потрогал его руку, будто заправский врач:

— Жив он, ваше величество. Хоть и силен фон Гофен, но силушку свою с умом применяет.

Двое дюжих гренадер поволокли Круглова к выходу. Там уже стояла черная карета без гербов и опознавательных знаков.

— А с этой… особой что прикажете делать? — Ушаков кивнул на распростертое тело самозванки.

— Пока во дворце заприте. Как очнется, поговорить с ней хочу, — велела императрица.

Подойдя к молодому генералу, она почему-то отвела взгляд и с виноватым видом прошествовала мимо.

Ушаков подошел к нему, встал рядом и загадочно произнес:

— Ничего, фон Гофен. Все сладится. ТАКОЕ забыть невозможно. Куй железо, пока горячо, граф.

Но первым делом они отправились не за милостями императрицы, а в Петропавловскую крепость, в каземате которой под усиленной охраной в одиночных «каморах» содержался Круглов и два его приспешника из роты дворцовой стражи. Предстоял долгий допрос. Только молодой генерал очень не хотел, чтобы на том допросе выяснилась вся подноготная.


Спасибо, Андрею Ивановичу! Вот что значит нюх великого инквизитора!

Он поверил мне сразу, несмотря на то что мои умозаключения не подкреплялись фактами.

— Говоришь, злодей императрицу-матушку на престоле поменять хочет? — задумчиво переспросил Ушаков.

Я кивнул.

— Страшные дела в Отечестве твориться стали, — поежился собеседник. — Наглости у него не занимать… у Круглова энтого. Как же я проглядел его?!

Вопрос был риторическим. Змея тем и опасна, что может пригреться в любом месте.

— В одиночку ему злодеяние сие не по зубам будет. Должны быть у вора подельники. Никак ему без них, — размышляя, произнес Ушаков.

— Прикажете Круглова арестовать? — спросил я, надеясь на положительный ответ, но глава Тайной канцелярии меня не обрадовал:

— Немочно его чичас под стражу брать. Полюбился Круглов чем-то обер-камергеру. Привечает его. Не поверит, ежели мы без улик заарестуем. А ежели Бирон не поверит, тогда и государыня засумлевается. Все труды твои прахом пойдут.

«Вот так оно и бывает, — подумал я, — злодею пироги да пышки, а на мне шишки». Впрочем, в скором будущем новоявленный любимчик Бирона разделил бы и мою судьбу.

— Надобно Балагура так упечь, чтобы он не выкрутился и не отбрехался.

— Примерно так, как вы Елизавету на чистую воду вывели? — уже догадался я.

Ушаков довольно прищурился, будто кот, завидевший поблизости миску с жирной сметаной.

Задуманное удалось осуществить на удивление гладко. Среди солдат дворцовой роты Ушаков имел верных, давно завербованных сотрудников. Они и скрутили сообщников Круглова, которые пытались устранить настоящую императрицу и вывезти из дворца ее тело.

Кому, как не человеку, отвечающему за охрану дворца и за безопасность государыни, было легче всего обеспечить надлежащее прикрытие своим черным делишкам. Круглов имел все возможности и использовал их полностью. Тайком перевез Груню, переодел ее в одежду императрицы. Осталось только устранить настоящую Анну Иоанновну и подменить ее самозванкой.

Действовал Круглов нахрапом, веря в полный успех задуманного. Это-то его и погубило.

Ныне сообщники схвачены и сдадут его с потрохами. Груня тоже не станет затягивать с признательными показаниями, особенно если узнает, кто и как хотел устранить ее.

И вот сейчас я стоял напротив Круглова и отчетливо понимал, почему многие его боялись. Мне открылось то, что он прятал от меня в минуты наших встреч.

А еще я теперь точно знал, что он и есть второй гость из будущего.

Мне удалось уговорить Ушакова, что первый допрос буду вести я сам, без палача и свидетелей.

— Ладно, — усмехнулся Андрей Иванович. — Ты его на чистую воду вывел, тебе с него и спрос вести.

Мы остались тет-а-тет. Вдвоем в темной камере. Круглов не был связан, но понимал, что я убью его при малейшей попытке к бегству.

— Валяй, фон Гофен, или как там тебя по-настоящему, — зло ощерился он. — Грохни меня.

Я почему-то вспомнил, как мы брали Левицкого, его странный взгляд.

— Скажи, Левицкий тебя тогда иудушкой назвал?

Круглов кивнул:

— Меня. Я так надеялся, что он тебя первым кокнет, а уж потом и я его. Жаль, не сложилось.

— Только этого тебе и жаль? — спросил я.

— Ничего-то ты не знаешь, дурень! — криво усмехнулся он и замолчал.


Круглов смотрел в глаза того, кто его допрашивал, и видел в них отражение самого себя.

Фон Гофен… мальчишка, юнец. Наивный, честный, играющий в благородство. Жизнь еще не проехалась по нему асфальтовым катком, раздавив мечты и планы.

Память Круглова обратилась в прошлое.

Юность его пришлась на девяностые. Редко кто вспоминает о них с ностальгией. Разве что те, кто сменил красные турецкие пиджаки на костюмы от «Армани». Успел сменить.

Он был парнем из обычной семьи. Средняя (можно с приставкой «очень») школа, не особо престижный институт. Там Круглов получил мирную профессию инженера-теплотехника, хотя не мог сказать, почему выбрал именно ее. Само собой вышло. Приятели-одноклассники хором подали заявление на этот факультет. Подумав, Круглов присоединился.

Учился так себе. Прогуливал лекции и практические занятия (приходилось подрабатывать — сидеть в ларьке, работать грузчиком на овощебазе). Потому и диплом в итоге был не красный, зато, как любят шутить студенты, рожа не синяя.

Окончание института, как положено, отметили в ресторане.

Пьяные сокурсники, добродушные преподаватели. Тосты, танцы до упада, песни под гитару, женский смех, прогулка по ночному городу. Мечты о будущем, о новой и прекрасной жизни. Планы…

Где-то шла война, но сюда доносились лишь ее отголоски в теленовостях и газетных заметках. Разве что на кладбище становилось все больше аккуратных могилок молодых ребят, а на улицах появились парни, чьи взгляды говорили одно: они были на войне, где проливали кровь и теряли боевых товарищей. По таким взглядам фронтовики Великой Отечественной распознавали друг друга. Тот, кто ходил в атаку и смотрел смерти в лицо, прежним не остается. Война оставляет свой отпечаток.

Но фронтовики тех лет ходили гордо расправив плечи. На той стороне был враг. Они знали, в кого и почему стреляют.

С солдатами девяностых было иначе. Все очень запуталось. Никто не понимал, где правда, где ложь, кто друг, а кто враг. Они не знали, кем были на той войне. То ли героями, то ли душителями свободы самопровозглашенного бандитского государства.

Их предавали, подставляли, мешали с грязью. Генералы торговали солдатскими жизнями, отправляли неподготовленными в бой, обстряпывали за спинами черные делишки.

Эти парни не были ангелами, но ангелов на войне не бывает. Нельзя убивать, оставаясь чистым.

Они догадывались, что их принесли в жертву войне, в которой нет ни правых, ни виноватых. Вернее, у каждого была своя правда, идущая вразрез с правдой других.

Ломались судьбы, ломались характеры. Кто-то срывался, кто-то замыкался в себе, остро чувствуя свою ненужность и настороженность окружающих. Вчерашние домашние мальчики возвращались мужчинами, повидавшими все.

На войне трудно, но еще труднее привыкнуть к миру.


В вузе была военная кафедра, готовившая офицеров мотострелковых войск. Вот только за все время учебы Круглов успел лишь исписать пару тетрадей да разок съездить на стрельбище, где студентам позволили высадить по рожку патронов из АК-74. Стрелял он на удивление метко, будто с автоматом и родился.

А еще ему понравилось. Настоящему мужчине всегда нравится оружие.

Дрожащий автомат прыгал в руках, бил прикладом в плечо, но все пули кучно легли в мишень. Завкафедрой только присвистнул, увидев его результаты.

— В тебе, парень, снайпер пропадает, — сказал полковник. — Талант у тебя.

Круглов вспомнит эти слова немного погодя, а тогда в ушах звенело, пороховой дымок щекотал ноздри, от теплых стреляных гильз исходил пряный запах, казавшийся приятным.

Выпускников военной кафедры от службы не освобождали. Косить от армии Круглов не стал. Здоровье было в порядке, да и военкоматы гребли в войска почти всех, до кого дотянулись, не очень заморачиваясь тем, что записано в медицинской карточке.

Многие друзья успели обзавестись семьями, у них появились дети. Кто-то устроился учителем в сельскую школу и ездил раз в неделю в глухую деревню, чтобы провести пару уроков, а затем вернуться в город. Все это либо освобождало от службы на вполне законных основаниях, либо давало длительную отсрочку. Был еще вариант со взяткой военкому, но нужной суммы Круглов не собрал бы при всем желании. Да и не стал бы. Это казалось ему унизительным.

В военкомате предложили на выбор побыть «сапогом», то бишь рядовым, или «пиджаком» — офицером двухгодичником. Круглов выбрал последнее. И деньги будут платить, и жить не в казарме, да и свободы больше.

Солдат — существо подневольное и бесправное, к тому же Круглова пугали рассказы об армейской дедовщине. Он не знал, как поведет себя, столкнувшись с этой стороной солдатского быта, хотя парнем был неслабым и мог дать сдачи. Однако против коллектива в одиночку выстоять невозможно, будь ты хоть трижды Брюс Ли.

Офицерское житье-бытье сладким не назовешь. Сначала его направили в один из пригородов Санкт-Петербурга, где находилась учебка для таких же «пиджаков». Потом распределили в «войска». Он получил под свое командование взвод — три десятка восемнадцатилетних пацанов, призванных несколько месяцев назад.

Круглов втянулся. Дни летели незаметно. Служба гигантской воронкой засосала его, не оставляя времени на другое.

Через пару недель взвод погрузили на борт самолета.

Они летели несколько часов. Круглов уже знал куда. Их ждала Чечня, неподалеку от границы с Дагестаном.

На аэродроме взвод распределили по нескольким уазикам-«буханкам» с импровизированной броней: лист железа на крыше и на полу, армейские броники по обшивкам боков кабины и кузова.

Микроавтобусы проехали по улочке маленькой деревни. Старуха, закутанная с ног до головы во что-то, показавшееся Круглову большим черным платком, завидев солдат, встала со скамеечки и поспешила во двор, провожая машины недобрым взглядом.

В этот момент ему стало ясно, что здесь он чужой и таким останется навсегда.

Уазики выехали за деревню и покатили по осенней грязи.

Дорог здесь не было. Одни направления.

Головной автомобиль остановился. Круглов на правах старшего вышел, чтобы узнать, что случилось. Даже обрадовался возможности размяться. Комфорт в «буханках» весьма относительный. Ноги Круглова затекли.

Поперек дороги стоял армейский грузовик с тентом, на котором белой краской было выведено «РУСКЫЕ ЭТО ВАМ».

Солдаты опустили борт, отодвинули тент в сторону. В ноздри ударил сладковатый запах гниения и сырости.

Круглов отшатнулся, увидев страшную картину: в кузове лежали обезглавленные тела солдат. Над ними кружилась мошкара. Впоследствии выяснилось, что голов было больше, чем тел. Тогда он этого не знал.

Желудок скрутило. Неимоверными усилиями удалось погасить рвотный порыв.

«Не хватало еще опозориться перед подчиненными», — отстраненно подумал он, пытаясь убедить себя в том, что увиденное пугает его не больше какого-нибудь фильма ужасов. Получилось слабо.

Еще хотелось забыть обо всем. Проснуться и понять, что это страшный сон.

Тошнота мучительно рвалась наружу.

«Мне это приснилось! Закрою и открою глаза, и все исчезнет».

Не помогло!

— Твою мать! — коротко выдохнул водила одного из уазиков. — Да я этих сук сейчас на ноль помножу!

Он передернул затвор автомата и бешено засверкал глазами.

— Кого? — устало спросил Круглов.

— А вот сейчас к «чехам» в деревню вернемся и все у них узнаем. Гадом буду! — поклялся водитель.

— Думаешь, местные? — предположил Круглов.

— А кто еще? Даже если не местные, все равно должны знать кто. Здесь на одном конце чихнешь, на другом услышат, — яростно произнес водитель-контрактник.

Круглову было жалко убитых солдат, их отцов и матерей, но он понятия не имел, что нужно делать в такой ситуации и имеет ли он право вести расследование собственными силами. Если быть точным — ему совсем не хотелось этим заниматься.

Радист связался со штабом батальона, доложил о происшествии. Комбат обещал приехать минут через двадцать с саперами и ментами и приказал не трогаться с места. Узнав, что бойцы в нарушение всех инструкций полезли в грузовик, долго матерился. Ругань была слышна даже на расстоянии.

Круглову сильно повезло. Духи могли поставить растяжки или заминировать машину. Иногда подобным образом устраивались засады.

Круглов объявил перекур. Солдаты с мрачными лицами стояли у обочины, косясь на грузовик. Большинство подавленно молчали. Им, восемнадцатилетним пацанам, было страшно. Хотелось что-то сделать, как-то отомстить, но как и кому?

Ветер продувал до озноба, хлопал тентом. Противно моросил дождь.

Комбат прикатил быстро. Сначала взглянул на трупы, посовещался с милиционерами, потом подошел к Круглову. Тот представился.

Узнав, что ему прислали взвод салаг, да еще с «пиджаком» во главе, комбат покраснел от злости и выругался сквозь зубы. Круглов смутился, ощутив себя без вины виноватым.

— Ладно, в голову не бери, — смягчился командир батальона. — В общем, располагайся на отведенном участке, обустраивайся там. Без моей команды никуда не суйся. Вечером навещу, посмотрю, как идут дела.

Однако жизнь внесла в этот план свои коррективы. Вечером у соседей завязался бой.

«Чехи» рвались к Дагестану силами чуть ли не целого полка, причем как положено — с артподготовкой. Садили почем зря из минометов.

Вот уж чего, а проблем с боеприпасами у них не было. Живы еще те козлы, что оставили на территории «независимой Ичкерии» полные склады вооружений.

Комбат приказал взводу Круглова выдвинуться на помощь соседям:

— Только не облажайся!

— Так точно, товарищ майор. Не облажаюсь.

Внезапно голос комбата дрогнул.

— Прости, лейтенант.

— За что, товарищ майор? — удивился Круглов.

Ответа не последовало.

Круглов построил солдат и, отчаянно труся, повел исполнять приказ.

Тот вечер он запомнил на всю жизнь.

Над ними висело низкое небо, серое, стылое. Боевики открыли огонь из минометов, положив половину его взвода. Круглова зацепило несколькими осколками, серьезно ранило в ногу. Он сначала не чувствовал боли, скрипел зубами и рвался вперед, чтобы отомстить за гибель ребят. Почему-то надеялся на помощь, а она все не приходила. Потом был еще один взрыв, и Круглов потерял сознание.

Очнулся уже в Ростове-на-Дону, в госпитале. Обычно туда привозили тяжелораненых из Чечни. Состояние Круглова особых опасений не внушало, хотя крови он потерял изрядно. Очевидно, медики перестраховались, отправив его сюда. А может, просто пожалели парня. Не все зачерствели на войне сердцем.

Уже в госпитале он насмотрелся и наслушался всего. Видел офицера, посеченного осколками до такой степени, что его спина казалась покрытой мелкими оспинами и напоминала сплошной бугристый рубец. Видел безусых мальчишек без рук и ног.

Иногда от увиденного хотелось плакать.

Он клял себя последними словами за то, что не сумел спасти своих солдат, скрипел зубами и не мог спать по ночам.

А потом вспомнил похвалу заведующего военной кафедрой и принял решение стать снайпером. Еще в госпитале написал рапорт и стал ждать.

Его долго проверяли, но в итоге рапорт удовлетворили. Так Круглов стал снайпером. Прошел ускоренный курс подготовки, немного погодя начались выезды на боевые задания. Через месяц на погоны упало еще по звезде.

Он трясся в самопально бронированной «буханке». Держал в руках СВД и старался выкинуть из головы лишние мысли.

Круглов не стал машиной для убийства, бездушным роботом, способным только выполнять команды. Ему не нравилось убивать, однако пришлось привыкнуть смотреть на мир через оптический прицел, затаив дыхание. Он утешал себя тем, что каждый точный выстрел спасает жизни других людей и чья-то мать дождется возвращения сына домой.

Задание, ставшее последним в его карьере профессионального снайпера, оказалось самым трудным. Круглову приказали убрать своего — майора Российской армии, который продавал чеченцам оружие. Объяснили, почему нужно убить, а не арестовать и сунуть в тюрьму до конца его дней. У майора было хорошее прикрытие наверху, которое отмазало бы его при любом раскладе событий. Даже ФСБ оно было не по зубам.

Он вышел из «буханки» за пару километров от предполагаемой точки встречи предателя с боевиками. Заранее подготовил позицию и стал терпеливо ждать.

Майор прибыл вовремя. Толстый, самодовольный. Вышел из армейского «козлика», вытащил пачку сигарет и закурил, не прячась и не догадываясь, что его ждет.

Круглов взял его на прицел и хладнокровно, как на тренировочных стрельбах, спустил курок, насмешливо подумав: «Раз, два, оп-ца-ца, и не стало продавца».

Он знал, что не промажет, убьет с одного выстрела. Так и произошло.

«Покупатели» где-то задержались, на их и его счастье.

Круглов поспешно собрался. Он намеревался покинуть точку до того, как тут станет жарко. Задание выполнено, лишний риск неоправдан.

И тут местность накрыло залпом из «Града». Что это было — случайность или «контора» сознательно прятала концы в воду, — Круглов так и не понял. Тяжелая контузия отбила раз и навсегда желание узнать подноготную того обстрела. На войне всякое случается.

Госпиталь, неутешительный приговор врачей. Ему прилично досталось: потерял зрение на один глаз, стал инвалидом второй группы. Здоровье стремительно ухудшалось. Инсульт, после которого едва не пропала способность двигаться, дорогостоящее лечение за свои кровные в медицинском центре. Эффект положительный, но временный. Процедуры необходимо регулярно повторять, иначе… ничего хорошего.

Круглову вручили медаль, повысили до капитана, назначили крохотную пенсию и списали как никому не нужную развалину.

На работу его не брали. Никто не желал связываться с инвалидом. Там, куда ему все же удавалось устроиться, Круглов долго не задерживался. Он стал необычно раздражителен, эмоционально неустойчив, чувствителен к малейшей человеческой несправедливости. Не боялся говорить правду в глаза, мог набить морду хаму. Его опасались, сторонились, под благовидным предлогом сокращали или увольняли, а повод находился всегда.

Круглов стал неугоден ни начальству, ни сослуживцам. Даже старые друзья и знакомые перестали поддерживать с ним отношения.

Пить было нельзя, но он срывался, порой желая сдохнуть от водки. Выходя из запоя, сутками валялся в лежку и писал стихи. Это получалось у него лучше, чем жить. Но поэзия давно была не в моде, никто не печатал его «вирши». Существовал вполне распространенный вариант — за деньги, но денег у Круглова сроду не было. Пенсия, случайные заработки. На это нельзя жить, можно только выживать, а ведь ему еще не было сорока.

Однажды, вернувшись с биржи труда, где его ничем не обнадежили, он решил для себя: хватит! Пора нажраться и свести счеты с этой сукой по имени жизнь, благо чем — найдется всегда. Редко кто из воевавших не прихватывал на гражданку полезный трофей.

ПМ[14] Круглова, найденный в кустах на склоне горы, хранился в надежном месте. Осталось лишь откопать, развернуть промасленную ткань и…

Тогда к нему и пришел человек, назвавшийся Семеном Андреевичем.

Нетрезвый Круглов долго не мог сообразить, чего тот от него хочет.

Семен Андреевич оказался настойчив, умел говорить вкрадчивым голосом и приводил многочисленные «за» и «против». Из похмелья вывел легко и быстро.

Круглов ему поверил.

Поверил в то, что существует могущественная организация, контролирующая прошлое в сотнях других миров. Что можно изменить настоящее и будущее. Свое настоящее и свое будущее.

Тем более, что ему нечего было терять. Он довольно быстро согласился.

Заснул и проснулся в теле своего далекого предка — офицера Семеновского лейб-гвардии полка Круглова — с заданием воспрепятствовать попыткам другого попаданца нарушить естественный ход истории. Кем был этот конкурент, Семен Андреевич сказать не сумел, но Круглов не сомневался, что вычислить его будет просто.

К своим обязанностям приступил бойко, решив, что нечего размениваться на сантименты, что от добра добра не ищут и что ни к чему терзаться муками совести. Все эти люди умерли задолго до его рождения. Если потребует дело, можно и ускорить то, что, в сущности, неизбежно.

Новое тело не утратило старых навыков. Круглов остался хорошим снайпером, но многому пришлось учиться. Оружие было неудобным, однако ко всему можно приспособиться. Так он и поступил, начав осваивать обширный арсенал, накопленный в родовом имении (родственники увлекались охотой, потому выбор мушкетов, фузей и штуцеров впечатлял). К тому же ему повезло. Настоящий Круглов находился в годичном отпуске по болезни, хотя на самом деле был здоров как бык (предок подсуетился и заплатил положенную мзду кому нужно в полковой канцелярии. Немного погодя удалось узнать устоявшуюся таксу: она составляла семью крепостных).

Этот год он провел с пользой, изведя огромное количество пороха и пуль. Опасения, что его каким-то образом разоблачат, исчезли быстро: соседи-помещики и сослуживцы, которые пару раз наведывались к нему в гости, каких-либо перемен в его поведении не нашли, а крестьяне просто пожимали плечами: дескать, чудит барин, да что ж с него взять!

Здесь с ним и случился неожиданный прокол. Нелюдимый в прошлой жизни, он и тут старался оградить себя от других, но одному тренироваться в стрельбе было сложно. Круглов нуждался в помощнике.

Работы в имении всегда хватало. Управляющий не стал отрывать от дел мужиков и выделил барину одну из дворовых девок. Так у Крылова появилась «ассистентка». Поначалу как «принеси-подай», а потом и в более серьезных вопросах. Глядя на его «экзерциции», училась стрелять и она.

Незаметно для себя Круглов едва не влюбился, хотя считал, что давно вырвал из души ростки этого чувства. В прошлой жизни он был никому не нужным, в этой — не хотел, чтобы кто-то был нужен ему. Однако сердцу не прикажешь. Железная решимость вдруг дала трещину, которая начала стремительно расширяться.

Однажды Круглов с ужасом осознал, что эта дворовая девка слишком много знает, а таких по всем законам жанра полагается устранять.

Он так и не сумел убить ее, хотя удобные случаи подворачивались сплошь и рядом. Не поднялась рука. В новом Круглове было много от старого.

Он подарил ей свой лучший охотничий штуцер и прогнал из деревни, молясь, чтобы их жизненные пути больше не пересеклись.

Немного погодя у него появилась своя команда. Люди боялись его и… шли за ним в огонь и в воду. Они будто признавали Круглова своим вожаком и вверяли ему свои жизни, а он, как мог, распоряжался. Иногда с пользой, а чаще как-то бесталанно. Срабатывала привычка быть одиноким волком и память о загубленных парнишках из того взвода.

Круглов сам не понял, откуда взялось странное прозвище Балагур, которое абсолютно не соответствовало ему и его характеру. Но оно возникло, приклеилось, будто суперклеем, и Круглов смирился. Пусть хоть горшком назовут.

Фон Гофена удалось отыскать без проблем, да тот, собственно, не особо и маскировался. Очевидно, не знал, что кроме него есть и другие попаданцы из будущего.

Парень пер на рожон, делал вещи, немыслимые для неторопливого века осьмнадцатого. Он был белой вороной и потому неизбежно привлекал к себе внимание. Сначала литературными «экзерсисами», потом другими вещами, характерными для иной эпохи.

Круглову довелось услышать, как маршировавшая рота измайловцев во всю ивановскую горланила слегка переделанный армейский хит советских времен «У солдата выходной». Дальнейшее было делом техники.

«Хозяева» говорили, что все методы хороши. Круглов решил убрать попаданца. Для начала чужими руками, подослав Огольцова, который давно таил вражду к фон Гофену и был не прочь поквитаться за старые обиды.

Трое матерых убийц устроили засаду, но переоценили свои возможности. В скоротечной схватке фон Гофен и его денщик положили всех. Сам Круглов был в шаге от провала. Спасла его только гибель Огольцова.

Довольно кстати грянул Крымский поход. Круглов намеренно попал в сводный гвардейский батальон, прекрасно понимая, что война спишет любые потери и смерть (особенно если она произойдет на поле боя) не привлечет большого внимания. Сам он умереть не боялся.

При первой встрече с фон Гофеном Круглов вдруг испытал к нему некое подобие симпатии, но это не помешало ему нажать на спусковой крючок фузеи, как только выпал подходящий случай. Профессионализм снайпера никуда не делся. Человек на «мушке» по-прежнему был мишенью и только.

Круглов думал, что добился своего и устранил помеху навсегда. Но, узнав, что фон Гофен всего лишь ранен, даже обрадовался.

«Отвел Господь руку», подумал он и впервые за долгое время сходил в церковь, где поставил свечку за здравие раненого.

Дальше было триумфальное возвращение в Питер, где Круглов развернулся уже по-настоящему. Рубикон перейден, решил он для себя.

«Хозяева» приказали втравить Россию в новую войну, пояснив, что в привычной истории все так и было. Дескать, фон Гофен наломал дров, вмешавшись в ход событий. Нужно исправить то, что он наворотил.

— Даже если это вам не по душе, — добавил Семен Андреевич, угадав состояние подопечного.

Задание Круглову совершенно не нравилось, как и возложенная на его плечи основная миссия — возведение на престол Елизаветы.

Пусть это полностью соответствовало историческим реалиям, но ему вдруг захотелось послать все к такой-то матери.

Круглов успел присмотреться к цесаревне. Он с самого начала окрестил ее шалавой, да чего уж скрывать — так оно, собственно, и было.

Дочь Великого Петра прыгала из постели в постель, вела образ жизни, далекий от монашеского, и отнюдь не блистала талантами. Обычная гулящая баба, вдобавок ленивая и глуповатая, полагавшаяся исключительно на свое природное оружие — красоту, которой по меркам этого столетия она действительно не была обделена. На этом список добродетелей исчерпывался.

Став императрицей, она привела государственные дела в страшное запустение. Интересовало дщерь Петра немногое: балы и «машкерады», на которые Елизавета любила приходить в мужском платье; наряды по последней моде да фавориты. Ее министры откровенно продавались иностранным державам, получая от тех щедрые пансионы.

Даже в Семилетнюю войну Россия ввязалась исключительно по прихоти «выдающегося» государственного мужа елизаветинских времен — канцлера Бестужева, который обиделся на прусского императора за то, что тот вместо денег кормил его одними лишь «завтраками». В итоге русский солдат проливал кровь за чужие интересы. Спасибо Петру Третьему, положившему конец этому скотству. Разумеется, с рук ему такое не сошло. Приключились известные «геморроидальные колики», от которых император скоропостижно скончался.

Круглову было обидно лезть из кожи вон исключительно ради того, чтобы эта шалава воцарилась на престоле. Лично ему это никаких дивидендов не принесет. Нет, если бы он стал ее фаворитом, тогда цесаревна его точно не обделила бы (достаточно вспомнить Разумовского, камарилью Шуваловых и прочих, не столь сильно известных оглоедов, не стеснявшихся воровать из казны миллионами), но лезть к ней в койку Круглов считал ниже своего достоинства. Тем более, что большой проблемы это не составило бы, о чем недвусмысленно сообщали в своих служебных записках иноземные послы.

Тогда в его голове созрел план. Пусть Семен Андреевич продолжает считать, что его подопечный выполняет все условия договора. Зачем ему знать, что у перенесенного из двадцать первого века инвалида (который уже только за обладание здоровым телом должен целовать ноги тем, кто это устроил) появились собственные соображения на предмет, как обустроить Россию?

План оформился в тот день, когда ему на глаза попалась женщина, которая как две капли воды походила на императрицу. Вернее, это он так считал, остальные видели перед собой деревенскую Груньку — бабу гренадерского роста, схоронившую пару лет назад мужа и не успевшую за время супружества нарожать детишек.

Круглов мысленно переодел ее в роскошное платье, изменил прическу, надел на голову корону и обомлел. Сомнений быть не могло: перед ним была вылитая Анна Иоанновна, разве что не столь смуглая, ну да это дело поправимое.

Чтобы сделать Груню своей верной сообщницей, ему понадобилось всего два дня и две ночи. Несчастная женщина влюбилась в него как кошка и была готова бежать за ним хоть на край света.

Круглов нанял ей пьянчужку-учителя из немцев, который стал обучать Груню премудростям чтения, языкам и политесу. Ученица схватывала все на лету, немец не мог на нее нарадоваться. Как только необходимость в учителе отпала, Круглов отправил его на тот свет без малейших угрызений совести.

Затем стал сам рассказывать, кто есть кто в государстве Российском. Ему удалось раздобыть несколько портретных миниатюр (попросту украв), и Груня, благодаря ликам с парсун и словесным описаниям, могла опознать большинство первых людей империи. Накладки были неизбежны, но Круглов планировал обставить появление двойника Анны Иоанновны таким образом, чтобы свести их к минимуму. Наиболее подходящим казался вариант с благополучным выздоровлением государыни после тяжелой болезни. О том, что Анна Иоанновна в последние годы своей жизни будет много и тяжело болеть, Круглов помнил еще со школьных уроков истории и из прочитанных книг Пикуля. Всегда можно будет сослаться на провалы в памяти, связанные с последствиями недуга.

Казалось, удача сопутствовала ему. Мятеж, спровоцированный хитрым ходом Ушакова, на короткое время привел Елизавету к власти, и не его, Круглова, вина в том, что все закончилось пшиком. Заговорщики поторопились, а спешка, как водится, хороша для других занятий. В итоге полный разгром и… никаких претензий от «хозяев».

Чисто формально он задание выполнил. Создал все условия и вообще проделал львиную часть работы.

Даже планы на Груню удалось легализовать в глазах тех, кто закинул его в это время. В их ведомстве они прошли как резервный вариант. Дескать, когда на троне воцарится лже-Анна, то она сделает все, чтобы «простить» Елизавету.

В действительности намерения у него были абсолютно другими. Себя он видел при «Груне Первой» (его невольная усмешка вызвала у внимательно наблюдавшего за ним фон Гофена удивление) кем-то вроде Бирона — ночного императора. Не то чтобы ему была нужна власть, но попробовать-то можно. К тому же Круглов не желал своей родине зла. Он с удовольствием развил бы многие идеи фон Гофена, пусть судьба и сделала их врагами.

Круглов тоже хотел видеть Россию сильной.

Но тем, кто перенес его сюда, вовсе не обязательно было об этом знать. Кстати, одно время они находились в страшном испуге. Это случилось, когда события вышли из-под контроля и мятеж произошел как-то сам собой. Забавно, но ему потом удалось полностью «отмазаться» в глазах «хозяев».

Когда мятеж сторонников Елизаветы был подавлен, Круглова даже похвалили за предусмотрительность (хотя первоначально Андрей Семенович чуть с ума не сошел, увидев двойника императрицы).

Эх, какие были планы! Как замечательно все могло бы сложиться!

Если бы не ушлый фон Гофен, который каким-то образом напал на его след. Теперь все полетело в тартарары.

Круглов закрыл глаза. Ему было жаль Груню. Она точно пострадает. А вот на себя ему было глубоко наплевать.

Почему-то стихи у него не складывались с самого момента переноса. Рифмы терялись, фразы лишались смысла.

Но что это за странное чувство? Откуда взялись эти огни, мириады огней. Совсем как в прошлый раз, когда его выдернуло сюда. В старый добрый восемнадцатый век.

Он улыбнулся и пошел навстречу всепроникающему свету, откуда-то зная, что впереди его ждет только хорошее.


— Оставьте его, Игорь.

Голос, прозвучавший со спины, едва не заставил меня подпрыгнуть. Дотоле мне казалось, что, кроме нас с Кругловым, тут больше никого нет.

Я обернулся:

— Кирилл Романович… Откуда?

Корректор реальности скромно опустил глаза:

— Простите, Игорь. Не хотел вас испугать.

— Да я, собственно… А, ладно!

Появление нового действующего лица застало меня врасплох, но признаваться в этом я не собирался. Лишь махнул рукой и спросил:

— Что вы тут делаете?

Появившийся из ничего собеседник туманно пояснил:

— Я опоздал. Этого человека допрашивать уже бессмысленно.

— Почему?

— Потому что его душа покинула телесную оболочку. Осталась лишь кукла, которой все равно. Бездушный болванчик.

— Круглов умер? — удивился я.

— Он вернулся назад, в измененное вами будущее. Там его жизнь сложилась куда удачней.

— Как-то неожиданно. Это действительно возможно?

— Да мне вроде не с руки вас обманывать, Игорь.

— Значит, я тоже могу вернуться?

Кирилл Романович промолчал, но я прочитал ответ в его глазах.

— Получается, я могу совершенно не опасаться смерти! И узнаю об этом только сейчас.

— А вам что, действительно хочется умереть? — совершенно серьезно спросил собеседник.

Я усмехнулся:

— Дурацкий вопрос. Мне есть что терять, и я буду цепляться за жизнь до последнего вздоха.

— И правильно сделаете. Мы сознательно не рассказывали вам об этом. Боялись, что вы лишитесь инстинкта самосохранения и натворите дел. Кроме того, мы хотели, чтобы вы довели миссию до конца. Ведь второго шанса ни у вас, ни у нас не будет. Таковы правила, и не мы их придумали.

— А кто их придумал?

— Не знаю, Игорь. Честное слово, не знаю.

— Что мне теперь делать?

— Живите на всю катушку. Любите, деритесь, страдайте, защищайте. Делайте то, что подсказывают сердце и разум. Ваша звезда еще даже не разгорелась. У вас многое впереди. Знаете, а я ведь даже завидую вам.

— Мне? — недоверчиво протянул я. — С какой это стати?

— Если бы я оказался на вашем месте, то вряд ли сумел добиться хотя бы десятой части того, что сделали вы. А ведь это еще только начало. Удачи вам, Игорь! И до встречи в другой жизни!

Он исчез так же внезапно, как появился. Я вышел к Ушакову и виновато пожал плечами.

Генерал-аншеф сразу догадался, что произошло.

— Никак помер?

— Так точно. Преставился. Сердце, видать, не выдержало.

— Многое успел рассказать?

— Не очень, но самое важное выяснить удалось. Давайте я на бумаге все обстоятельно опишу, — предложил я, и Ушаков одобрительно кивнул.

Глава 25

Не знаю, чему так завидовал Кирилл Романович. Наверное, погорячился, не представляя объемов предстоящей работы. Трудов навалилось столько, что я с удовольствием поменялся бы с ним местами.

Но обо всем по порядку.

В докладе для Ушакова я сумел срезать острые углы и обойти подводные камни. Ну нельзя же прямым текстом писать, что тут замешаны иные цивилизации и гости из будущего! Мало того, что не поверят, так еще и сумасшедшим объявят. После этого только одна дорога — в шуты, а составлять компанию Педриллам да Лакостам[15] я не собирался. Так что пришлось местами присочинить.

Хорошо, рука набита. В результате получилось то, что надо. Комар носу не подточит.

Ушаков пришел к выводу, что все «изложено складно, теперь надо показать матушке-императрице».

На сей раз задержки с аудиенцией не было, несмотря на поздний час. Нас ждали все, включая Бирона. Он, кстати, поглядывал на меня с благодарностью. В нынешних обстоятельствах я был не конкурентом, а благодетелем. Но это ничего не значило. Я уже на своей шкуре испытал его «расположение». Придворные подковерные штуки — та еще дрянь.

Императрица от шока отошла на удивление быстро. Впрочем, чему тут удивляться? Женщиной она была стойкой, привыкла к любым переменам: от плохого к хорошему и наоборот.

Судьба не раз подкидывала ей сюрпризы, чаще всего неприятные: мужа, который быстро сделал ее вдовой, долгое прозябание в нищете в зачуханном Курляндском герцогстве, навязанные верховниками кондиции.

Анна смогла все это преодолеть.

Я ожидал от нее многого, но отнюдь не того, что она помилует Груню и даже приблизит к себе. Две одинаковые внешне женщины обнаружили друг в друге и родственные души. На какое-то время даже Бирон ушел на второй план. Потом, правда, все вернулось на круги своя.

Груня получила должность фрейлины, вышла замуж. Анна Иоанновна обожала устраивать людские судьбы.

Моя опала закончилась, да и сложно гнобить человека, который так много сделал для престола. Меня допустили к целованию руки, наградили. Довольно щедро, кстати. Анна Иоанновна спешила загладить свою вину.

Самое ценное — фактически я получил карт-бланш на будущее, чем незамедлительно и воспользовался.

Многие из моих идей еще было рано воплощать в жизнь, но заделы на будущее появились.

Петр Первый, вводя свою «Табель о рангах», хотел не просто сбить спесь с родовитой аристократии, но и сделать так, чтобы наверху социальной лестницы стояли люди, приносящие максимальную пользу стране. Наши желания совпадали.

Один хороший писатель в моей истории утверждал, что «нужны князья, а не тати», не понимая, что из князьев-то самые главные тати и выходят.[16] Вот уж кого точно не надо, так это новообразованной элиты. Инженеры как воздух нужны, учителя, медики, а князья… Да пусть идут лесом! Обойдемся без «элиты элит».

Медленно, но верно предстояло выбить почву из-под ног у главного врага самодержавия — дворянства. Будь хоть трижды князь или граф, но коли ты никчемная, бесталанная фигура — изволь походить под началом у простого унтера или чиновника средней руки, если служишь по гражданскому ведомству.

Кстати, о последних. Проблема с этой братией всегда была актуальной. Взяточничество, крючкотворство, воровство процветали в любом веке и в любой стране. Безнаказанность развращает.

Чинуши могут быть врагами не хуже дворян, но если осложнить их жизнь до такой степени, что они даже у себя дома будут постоянно оглядываться по сторонам, опасаясь ревизора, тогда эти чиновники автоматически станут надежными винтиками хорошо работающей государственной машины.

Следующие на очереди купцы и промышленники.

Ничего не имею против богатства. Накапливай капиталы на здоровье, торгуй, строй мануфактуры. Но делай это таким образом, чтобы твои работники не помирали от голода и лишений, а их семьи не ютились в грязной конуре.

Ах, говорят, китайцы согласны вкалывать за чашку риса. А ты, братец кролик, кем будешь — китайцем или подданным российской короны? Тут, понимаешь, какая закавыка — если ты фабрику в Твери закроешь и в какой-нибудь Синтяо перенесешь, плакали все твои преференции. В глазах их императорского величества будешь считаться врагом короны номер один, и подход к тебе будет соответственный.

Нам Россию обустраивать нужно, а не провинции в Китае. На носу себе заруби.

Получил пять рублей прибыли? Два вложи в дело, рупь оставь на жизнь, а остальные два отдай на жалованье работягам. В конце концов, благодаря им ты свои капиталы приумножил.

Жалко? А ты, дядя, не жадничай. Глядишь, и торговлишка твоя быстрее пойдет, потому как чем выше благосостояние народа, тем больше спрос на товары. На твои в том числе. Эти два рубля к тебе еще с процентами возвернутся.

И не вздумай, скотина этакая, добро народное разбазаривать!

Лес иностранцам везешь? А ну стой! Назад поворачивай!

Делай из того леса мебель, корабли, бумагу. Готовым товаром торгуй, а не сырьем в чистом виде. Такую заразу в зародыше давить надо, чтобы потомкам даже мысль об этом крамольной казалась.

В самые передовые технологии вкладывайся, но так, чтобы люд без работы не остался. В ответе ты за него! Ферштейн?

Тяжко, накладно?.. Угу, скажи еще, что штаны с себя последние снял.

Все решаемо. С налогами поможем, кредит под низкий процент дадим. На благое дело — как не дать!

Механизировал процесс? Организуй дополнительное производство, в котором высвобожденные людские ресурсы задействуешь. Нельзя народ без куска хлеба оставлять.

Сельское хозяйство поднимать надо. Чтобы урожай не сам-два был, а в разы выше. Плуг нормальный, борона — не ветка с корнями. Есть чему поучиться у соседей за границей. Незазорное это дело. А там, глядишь, и сами учить будем, только немного погодя.

Однако здесь реформа нужна, причем глобальная. Тянет назад крепостное право, мешает.

При Анне Великой крестьянина раскабалить еще не получится, но с императором Иоанном уже можно и провернуть. Без должной подготовки масштабные перемены такого порядка не осуществляются. Поэтапно, по частям, безболезненно.

Чтобы получил крепостной свободу, а его барин от голодухи не скопытился. Хотя, чего, собственно, ему помирать? Гляди, сколько вакансий на службе военной и гражданской. Да и в частном секторе предложений полно. Надо только поискать.

Все при деле будут. Огромна Русь-матушка, всем применение найдется.

Гордыня не позволяет? Сие грех великий. Но излечивается, причем множеством способов.

При просвещенной монархии и народу просвещенным должно быть. Чтобы школа в каждой деревне, университет не только в Москве да в Питере. Тогда у нас Ломоносовы тысячами попрут. Как грибы после дождя. Надо только процесс правильно организовать. Чтобы каждый самородок в нужное время в нужном месте оказался.

Сила будущей России в таких вот Ломоносовых. Они науку продвинут, а с ней и всю страну. Значит, и в космос мы первыми полетим, по Луне зашагаем, с Марса пробы грунта возьмем.

Господи, сколько всего еще сделать нужно!

Армию мунстровать. Следить за тем, чтобы солдат был сыт, одет и обучен, а офицер умел не только ругаться. И оружие притом исключительно самое современное, причем на заводах наших сделанное, мастеровыми тульскими, ижевскими изготовленное.

За флот пора взяться, рукава засучив. Хоть и дорогое удовольствие, но ведь не игрушка. Без него нельзя. Враги никуда не делись, с ними еще воевать и воевать. Это пока англичане в друзьях ходят, потому что договоры торговые выгодные имеют. А ну как переменится все? Хлынет на английский рынок не сырье с полуфабрикатами, а товары — русские, качественные. Неужто не рассвирепеют британцы, не начнет скалить зубы их лев? Вряд ли. А флот английский в настоящее время лучший в мире.

Ну да ничего, будет и у нас не хуже. Тогда уже никто не огрызнется. Не посмеет просто. Если что — как блин раскатаем, в любой точке земного шарика дотянемся.

Крым потихоньку себе нарезать. Аккуратненько так, ломтик за ломтиком. Пусть турецкий султан шипит от злости. Не его уже это земли. Если мы сюда пришли, то навсегда. Никто назад не заберет, не отнимет.

Ну, а кто там на рубежах наших шебуршится?

Тут ответ только один, причем исключительно адекватный. С мечом к нам пришли? Так мы его об колено обломаем, а вы извольте по зубам получить, немилостивый сударь. Вне зависимости от национальной принадлежности: хоть лях, хоть швед, датчанин или турецкий подданый.

Понятно, что государственные интересы охранять нужно. Так для этого у нас есть Тайная канцелярия. Только другая уже. И штат побольше, и специалисты получше. А руководитель прежний остался — бессменный Андрей Иванович Ушаков в чине фельдмаршальском. Ох, идет ему жезл, и не только на парадных портретах. Если жезлом этим по башке стукнуть, из любого дурь вышибешь. Полезная вещица. Многие на себе испробовали.

Кто, как вы думаете, в помощниках у него ходит? Ответ один — Михай.

Я не изменил отношения к нему. Былая дружба исчезла. Он сам выбрал свой путь. Многое приобрел, но друга в моем лице потерял. При встречах мы раскланивались и только. Разговаривать с ним я не мог и не хотел.

Михай чувствовал это и не делал шагов к примирению.

А братишка мой двоюродный? Устроил семейное счастье, сыграв свадьбу с Машей, которой дала личное дворянство благосклонная императрица. И незаметно для меня вырос в должности Карл. Получил премьер-майорский чин лейб-гвардии, не подозревая, что я уже вынашиваю прожекты, как извести под корень гвардию, поскольку явление это вредное.

Эпоха дворцовых переворотов лучше любого наглядного пособия показала, что в любой момент гвардейцы могут превратиться в янычар. Все предпосылки были налицо. Достаточно вспомнить поведение гренадерской роты Преображенского полка.

Ну, куда нам такая гвардия, которая желает вертеть престолом, как собака хвостом? Пусть нынче «хотелка» придавлена, но, зуб даю, пройдет совсем чуть-чуть, и когда удавка ослабнет, жди неприятностей на Сенатской площади, куда заговорщики-прапора выведут вконец запутанных солдат, которые будут кричать: «Да здравствует император Константин и жена его Конституция!»

Так что, дорогие мои измайловцы, преображенцы, семеновцы и конногвардейцы, ждут вас перемены. В государстве Российском все воинские части должны быть образцово-показательными. Ни к чему кого-то выделять.

Чтобы процессы пошли без эксцессов и в нужном направлении, введем специальный институт военных комиссаров, ну вроде как заместителей командира по воспитательной части. Нелишняя эта должность в войсках. Унтер с его пудовыми кулаками — фигура, безусловно, полезная, однако только на нем зацикливаться не стоит. К нижнему чину следует применять и нормальный, человеческий подход.

На комиссаров будет возложена вся разъясниловка. Пусть доводят до солдатиков политику «партии и правительства». Народ должен ее понимать. С недовольными Ушаков разберется, но чем их меньше будет, тем лучше.

В гвардейские полки отменят рекрутский набор, желающих переведут в другие части. Годиков через двадцать лейб-гвардия исчезнет.

Тогда и скажу: «Прощай, гвардия!»

Устремились в небо фейерверки, послышалась пальба пушечная и ружейная. Выстроенные у Зимнего полки троекратно прокричали «Виват!» и побатальонно присягнули на верность.

Радость в империи приключилась. Прибавление в царском семействе.

Разрешившаяся от бремени Анна Леопольдовна гордо демонстрировала солдатским рядам наследника. Рядом стоял веселый и слегка пьяный не от вина, а от счастья муж. Немного поодаль плакала и тут же начинала, вытерев слезы, улыбаться бабушка новорожденного Анна Великая.

Сама она от этого титула отказывалась. Не любила, когда ее так называют. Хотя была достойна и, наверное, во сто крат больше, чем Екатерина Вторая.

У меня тоже ожидалось прибавление в семействе. Но опередили венценосные супруги. Тем не менее я уже считал этого младенца родным. Ведь из-за него я тут появился, столько пережил, столько вынес. Только оправдай, пожалуйста, мои надежды.

На балу принц Брауншвейгский Антон Ульрих донес главную новость: я стану крестным отцом императора-младенца, Иоанна Антоновича. И впрямь родной.

Симпатичный бутуз родился. Плотный, упитанный. Кровь с молоком. Лицом в мать, умом в отца. Порода, одним словом. Пусть и испортил ты мне парадный мундир, подмочил немного, когда в руках моих оказался. Ничего страшного.

Хорошие у тебя гены, Ванюша! Расти на радость батьке с мамкой. Тебе долго императором быть. А пока в великих князьях побудь, благо возраст подходящий и бабка твоя на тот свет не торопится.

Подлечил врач-англичанин, друг мой, Анну Великую. Поправил здоровье. Нам это только к выгоде. Плавно произойдет смена власти. Другая фигура на троне будет сидеть, но никто не скажет, что курс изменился.

Когда знаешь и видишь цель, то идешь к ней прямой дорогой. А цель у нас одна, ибо великих потрясений нам не нужно, зато великая Россия нужна позарез. Та самая, в которой уютно и русаку прирожденному, и немцу приезжему, и татарину, который лучше любого гостя будет.

Лишь бы протянуть подольше перед тем, как снова увижу те зовущие огни. Но ведь я не тороплюсь, не так ли?

Глава 26

Я рывком пришел в себя, вытер платком выступивший пот. Трясло меня, как припадочного. Но и это несомненный плюс. Живу, значит.

Вчера заснул дряхлым стариком, не надеясь проснуться, в собственной постели, а очнулся…

Где?! Где я очнулся?!

Глазам больно. Ослепительно яркий свет, вызывающий слезы. Не спасает даже козырек автомобиля.

Стоп, какого автомобиля? Нет никаких автомобилей и не может быть. Откуда им взяться?

И, тем не менее, автомобиль.

Это не моя комната с наглухо задрапированными занавесками, с картинами на стенах, с шелковым балдахином кровати.

За лобовым стеклом широкая заасфальтированная дорога, бампер передней машины. Не пролетки, возка или кареты, а автомобиля обтекаемой каплевидной формы, наверняка смоделированной на компьютере.

Воздух. Он чужой. В нем нет привычной свежести леса, аромата скошенной травы.

Душный и неестественный, полный странных примесей, но что-то смутно напоминающий.

Кажется, понимаю. Я просто успел забыть его. Это воздух большого индустриального города.

— Вам плохо? — участливо спрашивает кто-то.

Я поворачиваю голову.

Говорил сидевший за рулем мужчина лет сорока в синей форменной куртке. На голове фуражка-многоуголка с эмблемой. Вроде какой-то таксопарк.

Может, все? Что-то вроде бреда, мои галюники.

— Все в норме, — произношу я и откидываюсь на кожаную спинку автомобильного кресла.

Как же, в норме! Теперь вот мой голос. Я привык к нему, к старческим модуляциям, хрипу, кашлю. Что поделать, старость не радость. А тут… Не мой голос. Незнакомый, непривычный. Совсем не похож на скрипучий старческий. Скорее молодой, полный энергии.

Тело. Оно тоже не в порядке. То есть, наоборот, в полном порядке. Подвижное и послушное. Исчезла тяжесть в руках и ногах, бессилие.

Дышится хорошо. Сердце бьется размеренно. Никаких покалываний в груди.

Что же это со мной произошло?

Я бросил взгляд в боковое зеркало и увидел в нем отражение самого себя, правда, как будто кто-то взял и отмотал пленку моей жизни назад. Мне снова лет двадцать с хвостиком. Самый цветущий возраст.

Или я брежу во сне, или произошло чудо, в которое так хочется верить. Лучше бы чудо!

Машина остановилась возле парадной высотного дома. С какой стати именно здесь? Я понятия не имею, что это за место.

— С вас тридцать пять копеек, — сказал таксист, посмотрев на счетчик.

Я машинально залез в задний карман брюк, вытащил портмоне (откуда оно взялось?), раскрыл его и увидел стопку ассигнаций абсолютно незнакомого вида. Первая попавшаяся была номиналом в один рубль. Дата выпуска — 2010 год. Государственный герб России с двуглавым орлом. Ну, орлом меня не удивишь, привык еще до попадания в восемнадцатый век. Однако есть один интересный момент — на орле красовалась корона.

Чтобы не привлекать лишнего внимания, я рассчитался с таксистом, бросив короткое:

— Сдачи не надо!

Таксист возмутился:

— Как это не надо? За кого вы меня принимаете?! — Он с подчеркнутой скрупулезностью отсчитал положенные шестьдесят пять копеек. — Берите, милостивый сударь, и больше так не делайте. У нас не частная лавочка, а Его Императорского Величества Государственная компания автомобильного извоза.

— Извините.

Я бросил мелочь в правый карман.

— То-то, — буркнул водитель.

Такси — желтая крупногабаритная машина, чем-то напоминающая «Волгу», с шашечками на боку, развернулась и уехала. На прощание водитель обдал меня презрительным взглядом.

Странно все это. Еще более странным был дом, возле которого меня высадили. В том смысле, что я понятия не имел, куда и зачем меня привезли. На стене висела табличка с адресом «Улица Вячеслава Жука. Дом № 11». Адрес мне ничего не говорил. Ни капельки.

Возле подъезда стояла деревянная лавочка. Я присел на нее и задумался.

Если проанализировать все варианты, кроме самых завиральных, то меня снова куда-то занесло. Вопрос: куда именно?

Несомненно, это Россия. Приблизительно тот же временной отрезок, из которого меня когда-то забросило в восемнадцатый век, но даже по деньгам можно сделать вывод: то ли я угодил в измененное моими стараниями будущее, то ли это какая-то альтернативная историческая развилка, а может, и вообще другой мир. Корректор реальности когда-то заикался на эту тему.

Теперь разобраться бы, что я тут делаю и что от меня требуется.

Дверь подъезда распахнулась, из нее вышла… мама.

В домашнем халатике, шлепанцах. С удивленным выражением лица.

Моя мать, с которой я уже отчаялся встретиться! Которую видел только в снах, о которой безумно скучал!

— Игорь, ты чего тут расселся? — спросила она.

— Мама! — Я неожиданно всхлипнул, бросился к ней, обнял что было силы.

— Что с тобой, сыночек? — растерялась она. — Пойдем домой.

— Домой… — мечтательно протянул я. — Пошли, мама. Я что-то соскучился по дому.

Она недоуменно посмотрела на меня:

— Игорь, что-то произошло? Ты сегодня сам на себя не похож. Может, на работе что приключилось?

Работа? Знать бы еще, где я работаю и работаю ли вообще.

— Ничего страшного. Просто устал. Дела навалились. Ну, ты понимаешь.

— Бывает, — сочувственно кивнула мама.

Мы вошли в подъезд, прошли мимо улыбающейся консьержки.

— Здравствуйте, Алена Петровна, — непроизвольно вырвалось у меня, хотя буквально две секунды назад я мог гарантированно сказать, что никогда раньше не встречался с этой женщиной и уж тем более не знал ее имени.

— Здравствуй, здравствуй, Игорек, — закивала она.

Чувствуя, что схожу с ума, я вошел вслед за мамой в лифт. Рука привычно потянулась к кнопке с цифрой десять, утопила ее. Двери с мелодичным звуком закрылись.

Откуда я знаю номер нужного этажа? Почему уверен, что квартира именно на десятом этаже, не выше и не ниже?

Стоило переступить порог, как сработал датчик и в коридоре загорелся свет. Прикольная «фишка». Когда-то хотел поставить такой у себя. Стоп, почему хотел? Вот же он. Работает.

По всему выходит, живу я с матерью.

— Проголодался, наверное? — спросила она. — Ты к себе ступай, а я на стол накрою. Отца ждать будешь?

Кого?!

Я вскинулся. Ладони у меня задрожали. Папа умер незадолго до того, как Кирилл Романович перебросил меня в тело Дитриха фон Гофена. Умер у меня на руках, я сам закрывал ему глаза. Потом обзванивал родных, устраивал похороны.

Я сглотнул, пошатнулся.

— Ты, верно, устал, — встревожилась мать. — На тебе лица нет. Что-то случилось?

— Пустяки. Знаешь, мама, я и впрямь отдохну. Мне надо прийти в себя.

— Ступай, сынок. Совсем тебя на работе замучили…

А ведь я перед перемещением в прошлое как раз искал себе другую работу, устав вкалывать на фирмочку, служившую чем-то вроде прачечной для отмывания левых доходов.

«Моя» комната оказалась очень уютной. Диван-книжка, два мягких кресла, компьютерный столик, стеллаж с книгами и дисками. На стене рекламный плакат. Сердце невольно вздрогнуло. Прямо дежавю!

На плакате мужчина в гвардейском мундире первой половины восемнадцатого века: в надвинутой почти на самые глаза треуголке, зеленом расстегнутом кафтане, такого же цвета суконных штанах. На ногах «смазные» тупоносые сапоги. Небрежно накинутая на плечи епанча развевается на ветру, придавая персонажу романтический вид. В руках шпага. Тяжелая, анненская, родная. Я вдруг ощутил желание сжать в ладони ее рукоять. Как прежде.

Вверху красивым шрифтом написано: «От создателей „Хроник Тайной канцелярии“», чуть пониже: «Олег Рясков представляет Виктора Кучина в новой высокобюджетной исторической картине „Лейб-гвардеец“».

Я непроизвольно усмехнулся. Действительно, дежавю.

Господи, не верится, что сам когда-то стоял вот так: на ветру, со шпагой. За спиной бился и хлопал плащ.

Конечно, до такого красавца, как этот Виктор Кучин, мне далеко. В нем чувствуется порода. Шикарный такой типаж. Настоящий му-щи-на! А у меня ничего, кроме двухметрового роста да рожи кирпичом, не было и не будет.

Да уж, куда нам, малярам!

Не знаю, что на меня накатило, но я подсел к компьютеру. Он был в режиме «сна» и включился, стоило только двинуть мышку.

Вместо привычной «Винды» загрузилась неизвестная операционная система, но я моментально в ней разобрался. Причем, если верить логотипу, это была разработка «Императорской вычислительной компании Российской империи».

Надо выйти в Сеть. Если нет привычного Интернета, должен быть аналог, и он действительно нашелся. Я набрал в окошке программы-поисковика «фон Гофен». Выскочило огромное количество ссылок, я ткнул курсором в первую.

Ага, вот и ваш покорный слуга, то бишь я собственной персоной на парадном портрете, написанном приглашенным из Италии живописцем.

Сколько крови выпил из меня этот «Рафаэль»! Сколько часов я простоял в жутко неестественной позе! Как смеялась потом Настя!

Дата рождения, краткое описание «подвигов». Было лестно читать то, что обо мне писали потомки. На патоку они не поскупились.

Пошли ссылки на моих детей. Ну-ка, посмотрим, чего добилась моя родная плоть и кровь.

Старший… ого, переплюнул отца, стал фельдмаршалом Российской армии.

Средний. Ну, этот больше по научной части. Вместе с Ломоносовым вывел ряд фундаментальных физических законов, исследовал свойства электромагнитного поля. Ничего себе! В его честь даже физическую единицу измерения ввели — гофен. Один гофен равен сколько-то там… Даже не знаю, чего именно. Вот что значит по физике в школе трояк иметь.

Дочурка, дочурка… Ты тоже молодчина! Занялась медициной. Когда вспыхнула эпидемия чумы — благодаря твоей настойчивости удалось локализовать очаг и спасти тысячи людей.

Эх, будет возможность, обязательно разыщу своих прапраправнуков. Интересно же узнать, что с ними.

Упс, а вот и новости о кинокартине «Лейб-гвардеец». Нет, не зря плакат у меня на стенке висит. Случайно или нет, но прототипом главного героя послужил легендарный (я даже поперхнулся) исторический деятель Дитрих фон Гофен.

«Фильм рассказывает о самых ярких событиях из его жизни».

Чего-чего, а ярких событий у меня хватало. Этого не отнимешь. Правда, знаю я киношников: переврут все, что можно.

Вернемся в настоящее. С ходу разобраться во внешней или внутренней политике невозможно, но кое-что удалось выяснить сразу.

Итак, мы имеем дело с монархией. На троне его императорское величество Иоанн Одиннадцатый. Смотри-ка, популярное имечко в монарших кругах! Почти как Людовик во Франции.

Географический атлас империи включал в себя больше, чем некогда одна шестая часть суши Советского Союза. Я довольно усмехнулся, увидев наши «исконные» территории вроде Аляски и Мексики.

Разумеется, не было самостийной Украины и независимой Белоруссии.

Грузинская губерния тоже процветала под двуглавым орлом. Выращивала виноград, делала соки и вино, разливала великолепную минеральную воду, собирала тяжелые грузовики. И кино — куда ж без него! Каждая вторая комедия и фестивальная заумь произведена киностудией «Грузия-фильм». Как в добрые советские времена.

Армения — центр легкой промышленности. Азербайджан — гигантский комплекс нефтеперерабатывающих заводов, крупнейший химический концерн. Спорный Нагорный Карабах выделен в отдельную губернию. Польша и Финляндия, кстати, тоже.

Матушка Центральная Россия… Чего только нет: машиностроение, металлургия, автопром, огромное количество заводов по производству детских товаров, швейные фабрики, пищепром.

Столица. Тут все просто, Санкт-Петербург — город с населением в пять миллионов.

Москва — деловой и финансовый центр. Жителей раза в два больше, чем в Питере. Неужели действительно медом намазано?

Нижний Новгород — торговля, автомобилестроение, авиационная корпорация.

Переходим к «звездным войнам». Кто, кстати, в космос первым слетал?

Вот она, знаменитая на весь мир улыбка. Молодец, Юрий: сказал-таки свое легендарное «Поехали!».

«В настоящее время руководит московским центром управления полетами». И это правильно. Такими кадрами не разбрасываются, хранить их надо как зеницу ока.

— Сынок, за стол садись. Стынет уже, — донесся из кухни мамин голос.

Хлопнула входная дверь, в прихожей завозились с ключами. Кто это может быть?

Я вышел в коридор и столкнулся лицом к лицу с отцом:

— Папа!

— Привет, сынок! Как дела?

— Все прекрасно… Папа! — Я не верил своим глазам.

Дыхание перехватило.

Такого не бывает!

Отец снял с себя армейский китель, повесил на плечики. На погонах с золотым вензелем сверкали три большие звезды. Полковник.

— Насилу вырвался. В части смотр, из штаба округа с проверкой приезжают. Мать, чем кормить будешь?

Неужели в этом будущем ему удалось победить болезнь, от которой он когда-то сгорел как свечка? Если медицинские технологии продвинулись, почему нет?

Отец мог быть добрым и строгим одновременно. Моментально вспыхивал и тут же остывал. С ним можно было поругаться и через минуту помириться.

Готов был сорваться по моему звонку в любую секунду, проехать сотни километров, чтобы помочь.

Настоящий мужик, который ничего не боялся. Мать была за ним как за каменной стеной. Он никогда не кривил душой, говорил то, что думал. Его очень любили дети. С ними он всегда находил общий язык. Всегда играл, шутил, веселился. Жаль, что мои… наши с Настей ребятишки никогда не встречались со своим настоящим дедом. Они были бы от него без ума, а он любил бы их всем сердцем.

Мы сидели за большим кухонным столом. Тихо работал телевизор, передавая новости. Солнечные лучи проникали сквозь тюлевые занавески. Аппетитно пахло борщом, свеженарезанным зеленым луком.

На блюде горкой лежали жареные пирожки с капустой. Мои любимые. Раньше я мог съесть за один присест не меньше десятка. Но сейчас они не лезли мне в рот.

Я смотрел то на отца, то на мать, чувствуя, как к горлу поднимается тугой ком, как увлажняются глаза.

Все было как в хорошем добром сне.

Будущее изменилось. И этот вариант мне нравился.

Я млел от родных голосов, меня переполняли эмоции. Понимая, что еще чуть-чуть, и окончательно разрыдаюсь, я вышел в свою комнату и лег на диван. Мне хотелось плакать. Чтобы окончательно не раскиснуть, я уткнулся в подушку.

Компьютер пискнул. На экране высветилась надпись «Видеоконференция». Пришлось вставать, тащиться к столу.

Кликнул мышкой, нажал «Запустить».

Интересно, кому я понадобился?

На плоском мониторе появилось на удивление четкое изображение собеседника. Кирилл Романович, сбрив шкиперскую бородку, стал выглядеть моложе. Или прошел какой-нибудь специальный курс? Наверняка их наука что-то придумала на этот счет.

Хочет оставаться вечно молодым.

— Вам идет, — искренно сказал я.

— Спасибо, — он слегка смутился. — У вас все в порядке, Игорь?

— Более чем, — признался я.

— Рад за вас. Думаю, это будущее гораздо комфортней. Вы славно поработали, Игорь. Благодаря вам многое изменилось. Можете собой гордиться.

— Я был не один. Мне помогали.

— Безусловно. — Кирилл Романович кивнул.

— Странно все это… Раз — и я здесь. А тут все стало другим.

— На свете масса удивительных вещей, Игорь. Все меняется. Будущее может стать другим. В вашем случае так оно и произошло. Я не зря верил в вас.

— Вы здесь за тем, чтобы наговорить мне кучу комплиментов?

Собеседник развел руками:

— От вас ничего не укроешь.

— А чего бы вы хотели? Опыт работы в Тайной канцелярии никуда не делся. Сразу начинаешь понимать, когда людям от тебя что-то нужно. Выкладывайте, зачем пожаловали.

Корректор реальности поправил несуществующий галстук:

— Скажите, Игорь, не хочется ли вам прожить еще одну жизнь? Исправить еще одну ошибку?

— Вы на что-то меня опять подбиваете? — поразился я.

Кирилл Романович рассмеялся:

— Что есть, то есть. Отлично, давайте без экивоков. Я успел хорошо изучить вас. Вы ведь неуемная натура. Вам не интересно сидеть на одном месте. Это как наркотик. Стоит попробовать, и остановиться невозможно. Снова хочется приключений. Пройдет немного времени, и вы заскучаете. Тихая, мирная жизнь приестся. Вы будете с тоской вспоминать, как сражались с врагами, раскрывали заговоры, защищали, простите уж меня за патетику, добро.

Я вздохнул, понимая правоту его слов. Изменился не только мир. Я тоже стал другим.

— Что вы предлагаете?

— Поработать на нас.

— Прямо сейчас?

— У вас будет полгода отпуска, а затем… Затем я свяжусь с вами и попрошу об одолжении.

— А более конкретно сказать не можете? — поинтересовался я.

— Могу. Есть другой мир, очень похожий на ваш. И он тоже нуждается в вашей помощи. Хотите помочь России выиграть в Крымской войне?

— Хочу, — кивнул я.[17] — И на всякий случай уточнил: — Но не раньше чем через полгода.

— Заметано, Игорь. Еще будут пожелания?

Я задумался:

— Адрес Круглова не подскажете? Вы ведь должны знать.

— Зачем вам?

— Надо. Продиктуйте, пожалуйста.

— Я вам лучше телефончик его дам. Вы удивитесь, но он из одного с вами города.

— Буду признателен.

Я потянулся к телефону.

Круглов оказался свободен.

Мы встретились в кафе. Он выглядел совсем иначе, но это, несомненно, был тот самый Круглов. Высокий, худощавый, с рыжеватой интеллигентской бородкой. В костюме светлых тонов и с небольшим кейсом в руках.

Он узнал меня моментально:

— Дитрих?

— По-настоящему меня зовут Игорем. А тебя?

— Алексеем, Лешей. И никогда Лехой. Я этого не люблю.

— Договорились.

Сделали заказ. Мой выбор пал на пиццу. Успел по ней соскучиться. Вроде обычная лепешка с нехитрой добавкой: сыр, помидоры, зелень, соус… Но там она не получалась.

Круглов взял пива и легкую закуску.

Официантка ушла.

Он хмуро посмотрел на меня:

— Ты на меня в обиде?

— Я стараюсь дать людям еще один шанс.

— Играешь в благородство?

— Не играю.

— Понимаю. Прости.

— Ничего. Как тебе живется?

— Нормально.

— Нормально — и все?

— А какого ответа ты ожидал? Я еще не отошел до конца. Тогда, после допроса, вдруг перенесся сюда. А здесь все по-другому. Не как раньше. Долго пришлось привыкать. Сейчас-то у меня все в полном ажуре. Этому Круглову даже воевать не пришлось. Тут ведь ни Афгана, ни Чечни не было. Ребята из моего взвода, которые когда-то при мне погибли, живы и здоровы. Я как узнал — аж заплакал. Ко всем домой заезжал: проверял, так ли это, а они меня не признавали. Потом дошло: они же меня первый раз в жизни видят. Вернулся и сразу в церковь, на колени упал и молюсь. Батюшка подошел. Смотрит на меня, удивляется, наверное, думает: откуда у него столько грехов накопилось? Но деликатный, ничего спрашивать не стал. А я, как с колен встал, чувствую: полегчало. Знаешь, Игорь, я снова пишу стихи. Вот послушай.

И он, прикрыв в глаза, стал негромко произносить рифмованные строки:

Оттолкнулся. Капли с весел.

Плеск волны и скрип песка.

Напоследок тихо бросил:

«Мать, не плачь… И так тоска».[18]

Послесловие

Здравствуй, читатель!

Извини, что я обращаюсь к тебе по-простому, на «ты», но мне кажется, что мы теперь люди свои и потому можем перейти на доверительные отношения, а они далеки от салонных манер и великосветского жеманства.

Открою маленький секрет: я просто обожаю послесловия в книгах, особенно если они написаны автором, а не его издателем (которому надо продать как можно больший тираж) или суровым литературным критиком (который пытается отработать полученные от издателя деньги, но, поскольку книга ему явно не по душе, получается это у него плохо).

Хоть трилогия «Гвардеец» формально завершена и в этом романе расставлены все точки над «ё», я все же решил, что послесловие необходимо. И не то чтобы я чего-то недосказал (а если что-то забыл, так ты уж меня прости. Видать, в процессе написания из головы вылетело. Мы, писатели, народ неорганизованный). Просто есть вещи, которые при всем желании нельзя втиснуть в рамки книги.

Попытаюсь рассказать тебе, как родилась эта трилогия.

Ненадолго переместимся в прошлое. Итак, на дворе год 2008-й. Пакость по имени мировой экономический кризис, наплевав на обещания правительства устроить в России «тихую гавань», начинает серьезно расшатывать то малое из советского наследства, что мы еще не успели испоганить или продать (напрашивается другое, рифмующееся с глаголом «продать» слово, но я, будучи человеком в некотором смысле не лишенным воспитания, не стал его писать в книге, которую, возможно, будут читать дети).

Проблемы в настоящем неизбежно приводят к поискам их причин в прошлом. И как-то само собой получилось, что взгляд мой уперся аж в первую половину восемнадцатого века. Немного погодя мысли переключились уже на другое.

«Эврика!» — вскричал я, что в переводе на язык березок и осин означает «нашел». Действительно, я нашел в отечественной истории потрясающе интересный период, слабо освещенный как в научной литературе, так и в обычной беллетристике.

На ум приходит разве что дилогия Валентина Пикуля «Слово и дело» да архаичный роман Лажечникова «Ледяной дом» (немного погодя я нашел еще несколько слабеньких, на мой взгляд, вещей, включая сочинение небезызвестного господина Леопольда фон Захер-Мазоха[19] под названием «Шахиня», посвященное цесаревне Елизавете и ее восшествию на престол).

Вы уже догадались, что речь идет об Анненской эпохе, занявшей по меркам истории всего ничего — каких-то десять лет, заключенных между 1730 и 1740 годом.

Период правления Анны Иоанновны у нас любили окрашивать в черные тона. Дескать, куда ни плюнь, там Ушаков с топором и дыбой. Стоит и плотоядно улыбается.

Везде немцы, которые, подобно вампирам, высасывают из нежной шейки лапотной России все жизненные соки.

Кругом разруха и запустение.

Царице нет дела до страны и поданных, внутренними делами заправляет ворюга Бирон, а внешней политикой занимается придурковатый Остерман. Лишь Артемий Волынский — луч света в темном царстве, да и того казнили.

Скажи, мой читатель, разве не такие ассоциации у тебя возникли после прочтения «Слова и дела»?

Но стоит только углубиться в документы тех лет, зарыться в мемуары, поднять архивы… и что же мы видим? Перед нами предстает совсем другая Россия, а действия центральных фигур того периода оцениваются уже по совершенно иным меркам. Становится ясно, что ими двигало в тот или иной момент.

Я не желаю идеализировать и обелять кого бы то ни было. Никто не лишен недостатков.

Все это в полной мере относится и к главному герою «Гвардейца», в котором есть и капелька моего «я». Так на то мы и люди.

Главное — это наши помыслы.

Невольно я проникся симпатией ко многим историческим фигурам, впоследствии ставшим персонажами книги. Суровая, но мудрая Анна Иоанновна, умнейший Остерман, воистину железный Миних, благородный Антон Ульрих, простой служака Густав Бирон… Все они прошли перед моим взором.

Я пытался понять, чем они живут, чем дышат и что чувствуют.

А еще мне захотелось реконструировать то, что зачастую выпадает из поля внимания профессиональных историков и писателей. Я попытался представить себе рутину армейской службы того времени. Обычный день обычного солдата. Что носит этот рядовой служака, чем питается, во что одевается, на какие средства живет, как и чем воюет. Признаюсь, с этим-то и были связаны мои главные проблемы.

Спасибо знающим людям, которые мне очень помогли. Без них трилогия могла не состояться.

Ну и что это за книга, в которой один лишь быт (пусть и описанный с максимально возможной реалистичностью)? Разумеется, читатель вправе требовать от автора чего-то повкуснее. Приключения, драки, погони, интриги, авантюры, любовь (как без нее?).

Я попытался насытить все три романа и этими весьма важными составляющими хорошей книги. Кажется, получилось.

Есть несколько подходов к исторической фантастике.

Некоторые авторы, отправляя своего героя в прошлое, стараются писать так, чтобы все перипетии сюжета укладывались в известные факты, ничего в них не меняя. Мне же было интересно другое направление — то, что можно назвать альтернативной историей.

Неужели мой Гвардеец остался бы равнодушным к происходящему и не вмешался бы в то, что он мог исправить, исходя из своих убеждений и принципов?

Да и ты, окажись на месте Игоря Гусарова и имея его потенциал, — ну неужели не захотел бы перекроить тот мир по своим лекалам?

Я вот до безумия рад, что у меня получилось нечто подобное, пусть и виртуально — в виде условной литературной игры «стратегии».

Первый роман писался легко и довольно быстро для меня — дебютанта(!) — в разгар кризиса оказался на прилавках магазинов.

Остальное уже зависит от тебя, мой читатель.

Спасибо за то, что уделил время Гвардейцу! Если ты еще и покупатель — спасибо вдвойне. Надеюсь, что приобретение не прошло по графе «напрасные расходы».

И еще один важный момент.

В третьем романе я поставил не точку, а многоточие (ты ведь об этом уже догадался), ибо хочу снова вернуться к полюбившемуся персонажу. Вот только судьба его забросит уже в совсем другое время и другую эпоху.

Ты ведь не против?

С большим уважением, твой автор!

Глоссарий

АБШИД — отставка, отпуск, отстранение от дел.

АВАНТАЖ, АВАНТАЖНЫЙ — успех, успешный.

АВСТЕРИЯ — здесь: «питейный дом», дорогой трактир.

БИРОН Густав (1700–1746) — младший брат Эрнста Иоганна.

Получил исключительно домашнее воспитание. Будучи на польской военной службе, дослужился до чина капитана. В 1730 году по приглашению Эрнста Иоганна прибыл в Россию, где поступил в новообразованный лейб-гвардии пехотный Измайловский полк в чине майора. В 1732 году вступил в брак с княжной Александрой Меншиковой, дочерью Александра Даниловича Меншикова — друга и сподвижника Петра I. Густав Бирон очень любил свою жену и тяжело переживал ее смерть после неудачных родов, во время которых погиб и новорожденный младенец.

В том же 1732 году назначен генерал-адъютантом императрицы. Отличился во время русско-турецкой войны 1735–1739 годов, командуя сводным гвардейским отрядом, проявил мужество и героизм.

После смерти императрицы Анны Иоанновны и смещения регента разделил судьбу своего брата, Эрнста Иоганна, отправившись в ссылку. Умер в Петербурге, куда его вызвали с обещанием служебного назначения.

Современники отмечают его храбрость, исполнительность и беспорочную службу. Мне попадались обвинения Густава в недалеком уме, но обоснованием этому служило то, что он… не знал французского языка.

БИРОН Эрнст Иоганн (1690–1772) — вошел в историю как фаворит императрицы Анны Иоанновны. Граф, обер-камергер (с 1730 года), регент при царе-младенце Иоанне VI (1740).

Выходец из мелкой курляндской дворянской семьи. Родился на мызе Каленцеем. Учился в Кенигсбергском университете, но попал в неприятную историю, закончившуюся дракой с ночной стражей и убийством одного из часовых. По приговору суда попал в тюрьму и был выпущен спустя девять месяцев с выплатой большого штрафа.

В 1718 году поступил на службу к Анне Иоанновне, бывшей тогда герцогиней Курляндской. После вступления Анны на престол был вызван в Петербург и пожалован сначала в камергеры, а потом в обер-камергеры. Сохранились описания его как человека среднего роста и прекрасного телосложения, очень привлекательного лицом, умного и просвещенного (Бирон оставил после себя обширную библиотеку), который обожал лошадей (благодаря этой похвальной страсти коневодство в России получило ощутимый толчок к развитию) и карточную игру.

Всю свою жизнь он посвятил служению российской императрице и пользовался ее безграничным доверием. Бытующий в исторической и бульварной литературе образ Бирона-взяточника, мягко говоря, далек от правды, ибо в документах (за исключением трудов Татищева, лица весьма заинтересованного в очернении императорского фаворита) не сохранилось свидетельств его корыстолюбия, наоборот, существует много документальных фактов отказа Бирона от весьма дорогих подарков.

В 1737-м под давлением русской императрицы был избран курляндским дворянством герцогом Курляндским и Семигальским. Этот важный политический шаг ввел герцогство в политическую орбиту России. В 1739-м неудачно пытался женить своего старшего сына Петра на принцессе Анне Леопольдовне.

За день до смерти императрица подписала указ о назначении Бирона регентом до совершеннолетия императора Иоанна, которому тогда исполнилось всего два месяца. Через 22 дня Бирон был арестован генерал-фельдмаршалом Минихом. Отряд гвардейцев под командованием адъютанта Миниха Манштейна разоружил караул регента и доставил Бирона в Шлиссельбургскую крепость.

По первоначальному приговору суда его должны были четвертовать, но воцарившаяся Анна Леопольдовна заменила казнь ссылкой в город Пелым Сибирской губернии. В 1742 году Бирон по распоряжению вступившей на престол после государственного переворота императрицы Елизаветы Петровны был переведен в Ярославль, где прожил до 1762 года.

Император Петр III возвратил Бирона в Петербург, восстановил во всех чинах. Вновь став герцогом Курляндским, бывший фаворит уехал на родину, где прожил до самой смерти. Скончался в Митаве на 82-м году жизни.

ГРЕНАДЕРЫ — отборные солдаты, отличавшиеся физическими данными, что позволяло им метать тяжелые гранаты (гренады). Поначалу они сражались в первых рядах пехоты и забрасывали врага гранатами, позднее гренадеры стали использоваться для мощного штыкового удара.

ДЕТАШЕМЕНТ — воинское подразделение, выделяемое из состава более крупного подразделения для выполнения особой задачи.

ИЗМАЙЛОВСКИЙ ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ПЕХОТНЫЙ ПОЛК, в котором проходит службу главный герой книги, был учрежден 22 сентября 1730 года. Первым полковником стал приближенный к Эрнсту Иоганну Бирону граф Карл Левенвольде, выходец из лифляндского дворянского рода.

КОМПЛОТ — заговор.

КУК Джон (даты рождения и смерти неизвестны) — английский медик, автор известного биографического труда «Путешествия и странствия по Российской империи, Татарии и части Персидского царства». Заболев в 1735 году лихорадкой, был вынужден «сменить климат» и в 1736 году прибыл в Россию, где поступил на государственную службу в Петербургский госпиталь.

ЛАССИ (другое написание ЛЕССИ) Петр Петрович (1678–1751) — граф, генерал-фельдмаршал.

Родился в Ирландии. На русской службе с 1700 года. Один из самых талантливых полководцев Российской империи. Отличился в Северной войне, в частности во время Полтавской битвы. 1712 — генерал-майор, 1720 — генерал-лейтенант, 1735 — генерал-фельдмаршал. Командовал второй армией в русско-турецкой войне 1735–1739 года, главнокомандующий в войне со Швецией 1741–1743.

ЛЕЙБ-ГВАРДИЯ (от немецкого leib — тело и старогерманского guardia — охрана). В России учреждена Петром I и первоначально состояла из двух пехотных полков (Семеновского и Преображенского), образованных из так называемого Потешного войска. По табели о рангах 1722 года гвардейские офицеры получали преимущество в двух чинах против армейских.

По сложившейся традиции долгое время полковниками лейб-гвардии или шефами становились монаршие особы России.

Штаты гвардейских пехотных полков в среднем в два раза превосходили армейские.

Вседозволенность и распущенность гвардейцев послужили причиной всех дворцовых переворотов XVIII — начала XIX веков. «Элитные» солдаты и офицеры далеко не всегда могли послужить образцом примерного поведения и службы. Особняком можно отметить лейб-компанию (другой вариант написания — лейб-кампания) — особую гренадерскую роту, появившуюся в Преображенском полку после воцарения Елизаветы. Дочка Петра возвысила преображенцев, помогших устроить переворот. У тех от почестей закружилась голова, они потеряли всякий страх и ощутили себя безнаказанными. Петербург стонал от их выходок. Лейб-кампанцы дрались, пили, воровали, грабили, насиловали женщин.

Во времена, в которых происходят события данной книги, императрицей Анной Иоанновной были учреждены еще два полка лейб-гвардии — пехотный, Измайловский, и Конный. Бытует мнение, что эти части создавались в качестве противовеса «старой» гвардии — полков Семеновского и Преображенского.

ЛECTOK Иоганн Герман (Иван Иванович; 1692–1767) — граф, лейб-медик (с 1741), действительный статский советник (с 1742).

Происходил из древнего, но небогатого французского дворянского рода. Обучался хирургии у своего отца. Обладал красивой внешностью и изысканными манерами, был очень умен и красноречив. С 1713 года находился в России. Петр I определил его в придворные медики. Лесток состоял хирургом при царице Екатерине Алексеевне. В 1720-м сослан в Казань после неприятной истории, связанной с попыткой обольщения дочери одного из придворных. В 1725-м возвращен из ссылки Екатериной I и назначен лейб-хирургом при цесаревне Елизавете Петровне; сразу стал пользоваться ее расположением. Был главным инициатором переворота, приведшего цесаревну к власти, непосредственно вел переговоры с французским послом маркизом де ла Шетарди.

С приходом Елизаветы к власти Лесток вошел в круг первых лиц государства, пользовался огромным влиянием при дворе, вмешивался во внешнюю политику России. В 1744-м попал в опалу, после того как императрица получила тайную переписку между Лестоком и Шетарди. В 1748-м арестован и приговорен к смертной казни, но позднее помилован и отправлен в ссылку, из которой его возвратил вступивший на престол Петр III. Скончался в возрасте 75 лет.

МИНИХ Иоганн Буркхарт Христофор (Христофор Антонович; 1683–1767) — выдающийся русский полководец, инженер, генерал-фельдмаршал.

Родился в Ольденбурге (Нижняя Саксония). С 1700 года на военной службе в армиях нескольких стран. В 1712 году в войне за испанское наследство тяжело ранен, попал в плен к французам. С 1716 года на службе у польского короля Августа II, где дослужился до чина генерал-майора. В 1721 году прибыл в Россию и своим инженерным талантом привел в восторг Петра I. С этого года Миних на службе в русской армии.

При Анне Иоанновне становится президентом Военной коллегии и генерал-фельдмаршалом (1732). Приступает к реформированию армии: вводит два новых гвардейских полка, создает первое в России учебное заведение для подготовки офицеров — Сухопутный Шляхетский корпус, вводит полки тяжелой конницы — кирасир, подготовил знаменитые «Экзерциции» в дополнение к петровскому военному уставу.

В 1734-м командовал русскими войсками в войне за польское наследство. С 1735-го по 1739-й главнокомандующий в русско-турецкой войне.

В 1740-м отстранил от власти регента Бирона, однако спустя короткое время был вынужден уйти в отставку, а с воцарением Елизаветы попал под суд и приговорен к смертной казни. Только на эшафоте узнал, что смертный приговор заменен ссылкой в Сибирь.

Петр III вернул Миниха в Петербург, восстановив в чинах и званиях. Позднее генерал-фельдмаршал принес присягу на верность Екатерине II.

Скончался на 85-м году жизни.

ОСТЕРМАН Генрих Иоанн Фридрих (Андрей Иванович; 1686–1747) — граф, действительный тайный советник (с 1725), обер-гофмейстер (с 1727).

Родом из Вестфалии (Западная Германия). С 1703 года на русской службе. Прекрасно овладел языком новой родины. В 1711-м сопровождал Петра I в Прутском походе. Становится одним из ведущих дипломатов России, благодаря ему заключается Ништадтский мирный договор со Швецией, завершивший длинную и изнурительную Северную войну. С 1723 года вице-президент Коллегии Иностранных дел.

С 1725 года, при Екатерине I, начал оказывать большое влияние и на внутреннюю политику России. В 1730-м, сказавшись больным, не принял участия в заседании Верховного Тайного Совета, избравшего Анну Иоанновну и принявшего особый акт (кондиции) об ограничении власти императрицы. В апреле 1730-го возведен в графское достоинство. С 1734 года первый кабинет-министр.

В ноябре 1741-го арестован, приговорен к смертной казни, замененной на ссылку. Скончался в возрасте 61 года от тяжелой хронической болезни.

ТАЙНАЯ КАНЦЕЛЯРИЯ — орган политического сыска и суда в России. Была создана в 1718 году по указу Петра I. Первым крупным делом стало расследование обстоятельств измены царевича Алексея. Существовала под разными названиями, в частности Канцелярия тайных и розыскных дел, или Тайная экспедиция. Неоднократно упразднялась, но с завидной регулярностью возобновляла существование при смене монархов. Во времена Анны Иоанновны годовой бюджет Тайной канцелярии составлял скромные 2–3 с небольшим тысячи рублей, а трудились в ней меньше тридцати человек. Чтобы показать «размах» пресловутой «бироновщины», стоит отметить, что в то время Тайной канцелярией рассматривалось в среднем по 160 дел в год (для сравнения: при Елизавете Петровне интенсивность выросла почти до 350).

УШАКОВ Андрей Иванович (1672–1747) — прославился в истории как начальник Тайной канцелярии.

Происходил из бедного новгородского дворянского рода (на четверых братьев один крепостной), отличался редкой физической силой. Начал службу в 1704 году, записавшись добровольцем в Преображенский полк. Сумел проявить себя и уже в 1709 году стал капитан-поручиком и адъютантом Петра I. В 1717–1718 годах по поручению императора наблюдал за постройкой кораблей. С 1722 года стал де-факто начальником Тайной канцелярии розыскных дел. Вел следствие по делу царевича Алексея и суд над ним. В 1725 году, после смерти Петра Великого, примкнул к партии, которая поставила на царствие Екатерину I. Угодил в опалу всесильному на тот момент Меншикову и был отправлен в полевые полки — сначала в Ревель, потом в Ярославль. При вступлении на престол Анны Иоанновны подписался под прошением дворянства, осуждавшим попытку Верховного совета ограничить императорскую власть (25 февраля 1730 года).

С 1731 года руководил возрожденной Тайной канцелярией. Обладал правом личного устного доклада императрице.

Бирон не очень доверял Ушакову и, став регентом, потребовал, чтобы все распоряжения великого инквизитора проверялись и визировались генерал-прокурором князем Трубецким.

На момент свержения Бирона командовал Семеновским полком (Миних возглавлял Преображенский).

Удивительно, но Ушаков сумел сохранить свой пост и при Елизавете. Он быстро приспособился к новой власти и попал в обновленный состав Сената 1741 года, продолжая руководить Тайной канцелярией вплоть до смерти.

ШАХОВСКОЙ Яков Петрович (1705–1777).

Начал военную службу с 14 лет в Семеновском полку. В середине 1730-х годов служил под непосредственным началом своего дяди, который управлял Малороссией, и по его поручению часто лично докладывал Анне Иоанновне и Бирону об украинских делах.

В 1738–1739 годах участвовал в русско-турецкой войне, проявив незаурядное мужество.

В начале 1740 года был назначен советником в Главную полицию. Спустя некоторое время занял пост генерал-полицмейстера и получил чин действительного статского советника. Назначенный при Анне Леопольдовне сенатором, он в 1741 году, при восшествии на престол Елизаветы Петровны, был лишен этого звания. Однако потом императрица сменила гнев на милость и Яков Петрович стал обер-прокурором Святейшего Синода, где сразу же принялся за искоренение злоупотреблений.

29 мая 1753 года Я. П. Шаховской назначается генерал-кригскомиссаром. 15 августа 1760 года Шаховской становится генерал-прокурором и одновременно конференц-министром.

25 декабря 1761 года император Петр III отправил Я. П. Шаховского в отставку, после дворцового переворота Екатерина II вновь призвала Я. П. Шаховского на службу, назначив его сенатором.

С 1766 года в отставке.

Оставил довольно подробные «Записки», впервые опубликованные в 1810 году.

ШЛЯХТА — здесь: нетитулованное дворянство.

Примечания

1

Что греха таить… Было убийство майора Синклера в реальной истории, и от этого никуда не деться. С другой стороны, после проведения этой акции русское правительство получило жизненно важную информацию о планах неприятеля. Спасибо фельдмаршалу Миниху, для которого интересы России оказались важнее моральных принципов.

2

Как известно, Голливуд создавался выходцами из России. Нет ничего удивительного в том, что многие нынешние звезды имеют российские корни.

3

Любовная связь между юной принцессой и саксонским посланцем Линаром была притчей во языцех. Анна Иоанновна быстро выпроводила этого ловеласа за пределы страны. Однако старая привязанность оказалась сильной. Анна Леопольдовна, встав у государственного штурвала, сразу вызвала Линара в Россию.

4

Лейб-медик императрицы.

5

В принципе, кто такие «ночные колпаки» и «шляпы», мои читатели должны были узнать в школе на уроках истории. Не вдаваясь в глубину вопроса, скажу лишь, что так называемые «колпаки» были партией мира, не желавшей воевать с Россией, зато «шляпы» отчаянно грезили реваншем за поражение в Северной войне.

6

Шведский парламент.

7

И это еще мягко сказано. Генерал-поручик Будденброк самолично вырыл себе, любимому, и своей родине такую яму, что смертная казнь была самым гуманным способом наказания.

8

Довольное популярное в ту пору у «шляп» высказывание.

9

Генерал Врангель действительно был взят в плен, но при других обстоятельствах. В бою при Вильманштранде его ранило в руку.

10

Человеку, не знакомому с историей русско-шведской войны, это событие может показаться писательским «роялем в кустах». Но действительность порой бывает круче авторских фантазий. Мой герой лишь воспользовался реально сложившимися обстоятельствами, описанными в мемуарах господина Манштейна. Позволю себе процитировать: «Ночью, после сражения, в лагере Будденброка произошел странный случай. Малое число драгун, спасшихся от поражения, скакали во всю конскую прыть даже до отводного караула. Часовой, на окрик свой не получа никакого от них ответа, выстрелил по них, отчего все солдаты, бывшие на сем форпосте, севши на лошадей, поскакали к лагерю, будучи преследуемы беглецами. Сие отделение, объятое страхом, приводит все в столь великое замешательство, что весь корпус разбежался, оставя в лагере одного лишь Будденброка с офицерами, которые на другой день к полудни едва смогли собрать своих солдат».

11

Имеется в виду Великое княжество Финляндское, входившее в состав Российской империи с 1809 по 1917 год. Княжество обладало такой автономией, что российским губерниям и не снилась, имело собственную денежную валюту — финскую марку, национальную армию (до 1901 года), сейм, полицию. Вмешательство российской полиции в дела Великого княжества считалось финнами нарушением внутреннего самоуправления. Этим и пользовались многие революционные деятели, расшатывавшие государственные устои империи при незримом поощрении со стороны властей княжества.

12

Авторский произвол. В реальной истории на тот момент князь Я. П. Шаховской еще не состоял на службе в Главной полиции, а вместе со своим дядей отвечал за дела в Малороссии.

13

Привожу эту историю с некоторыми купюрами из дневника графини А. Д. Блудовой:

«Караул стоял в комнате подле тронной залы в Летнем дворце; часовой был у открытых дверей. Императрица удалилась во внутренние покои. Все стихло. Было уже за полночь, и офицер удалился, чтобы вздремнуть. Вдруг часовой зовет на караул, солдаты вскочили на ноги, офицер вынул шпагу, чтобы отдать честь. Он видит, что императрица Анна Иоанновна ходит по тронной зале взад и вперед, склоняя задумчиво голову, закинув назад руки, не обращая внимания ни на кого. Часовой стоит как вкопанный, рука на прикладе, весь взвод стоит в ожидании; но что-то необычайное в лице императрицы, и эта странность ночной прогулки по тронной зале начинает всех смущать. Офицер, не смея слишком приближаться к дверям, дерзает наконец пройти другим ходом в дежурную женскую и спросить, не знают ли они намерения императрицы. Тут он встречает Бирона и рапортует ему, что случилось.

— Не может быть, — говорит герцог. — Я сейчас от императрицы; она ушла в спальню ложиться.

— Взгляните сами: она в тронной зале.

Бирон идет и тоже видит ее.

— Это какая-нибудь интрига, обман, какой-нибудь заговор, чтобы подействовать на солдат! — вскричал он, кинулся к императрице и уговорил ее выйти, чтобы в глазах караула изобличить самозванку, какую-то женщину, пользующуюся некоторым сходством с ней, чтобы морочить людей, вероятно, с дурным намерением. Императрица решилась выйти, какая была, в пудермантеле. Бирон пошел с нею. Он увидел женщину, поразительно похожую на императрицу, которая нимало не смутилась.

— Дерзкая! — вскричал Бирон и вызвал весь караул.

Молодой офицер, товарищ моего деда, своими глазами увидел две Анны Иоанновны, из которых настоящую, живую, можно было отличить от другой только по наряду и по тому, что она взошла с Бироном из другой двери. Императрица, постояв минуту в удивлении, выступила вперед к этой женщине и спросила:

— Кто ты? Зачем пришла?

Не отвечая ни слова, та стала пятиться, не сводя глаз с императрицы, отступая в направлении к трону, и наконец, стала подниматься по ступенькам под балдахин.

— Это дерзкая обманщица! Вот — императрица! Она приказывает вам: стреляйте в эту женщину! — крикнул Бирон наряду. Солдаты прицелились. Женщина, стоявшая на ступеньках у самого трона, обратила глаза еще раз на императрицу и исчезла. Анна Иоанновна повернулась к Бирону и сказала: „Это моя смерть!“ Поклонилась остолбеневшим солдатам и ушла к себе».

14

ПМ — пистолет Макарова.

15

Придворные шуты Анны Иоанновны.

16

Тут тебе, мой дорогой читатель, любая поисковая система в помощь.

17

Попробовал бы только отказаться! И не потому, что автору жуть как хочется написать сериал-продолжение.

18

Стихотворение Алексея Харина.

19

Ага, вы не ошиблись: тот самый, что подарил название термину «мазохизм». Бывают любители.


Купить книгу "Прощай, гвардия!" Дашко Дмитрий

home | my bookshelf | | Прощай, гвардия! |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 20
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу