Book: Дарители



Мария Барышева

Дарители

Я состою из размышлений,

Я состою из старых книг

И новых путаных учений,

Уже издавших первый крик.

Я включена в размах пространства

И суету чужих планет.

Я — часть вселенского убранства,

И пыль со звезд, и тьма и свет.

Мой сон обещан полнолунью,

А страх — безликой суете,

Любовь заполнит ковш колдуньи,

А гнев — пустоты на листе.

Я — воплощенье сумасшествий,

Я — тень потерянных умов.

Я помню вкус побед и бедствий,

Я — жертва тысячам богов.

В моих вопросах нет начала,

В ответах нет последних букв.

Я рождена на стыке правил

И смертью не нарушу круг.

Часть 1

ДЕМОН В ПОДАРОК

Нет мирного покоя, кроме того, что дается нам разумом.

Сенека.

I

Серое. Бессолнечное, беззвездное, безветренное серое. Пахнет дождем, сиренью, жасмином, мoкрой травой, разогретой землей, сосновыми иглами и смолой и с севера легко-легко — морем. Так пахнет во дворах родного города поздней весной, когда сезон штормов уже позади, а сезон суши еще не начался. Но здесь нет ни дождя, ни сирени, ни города, ни моря и неба нет тоже. Только серое. Серый воздух и серая тишина. Под ногами твердое серое — асфальт, широкая и длинная лента, выныривающая из бледно-серого пухлого тумана и в нем же исчезающая. Лента висит в пустоте, и если глянуть вниз, кружится голова и кажется — сорвешься и падать будешь вечно.

Впереди, в тумане движение, и она делает шаг назад, настороженно глядя перед собой. Кто-то идет — сквозь туман просвечивает человеческий силуэт, приближается, и туман, расталкиваемый идущим, колышется, словно мутная вода, разваливается на куски, и наконец из бледно-серого на асфальт ступает невысокая фигура, и клочья тумана тянутся за ней, словно нити прилипшей паутины, не желая отпускать. Это лицо ей знакомо — знакомо с детства, и когда она последний раз видела его, оно было страшным, окровавленным, разбитым, а сейчас оно чистое, только очень бледное. Но этот человек не может сейчас идти ей навстречу, потому что он уже полгода как умер. Наташа невольно делает шаг назад и спрашивает:

— Это сон?

Надя пожимает плечами и отбрасывает на спину светлые вьющиеся волосы.

— А разве это важно?

Она подходит ближе и протягивает руку, и Наташа тоже тянется к ней, но воздух вдруг становится плотным и шершавым, как бумага, и не дает их раскрытым ладоням соприкоснуться, он чуть прогибается, шуршит и не пускает.

— Нельзя, — Надя качает головой. — Теперь мы из разных мест.

— Я так по тебе скучаю.

— Это пройдет, — она слегка улыбается. — Все проходит — сквозь нас и мимо.

— Где мы? — Наташа оглядывается, потом снова смотрит на нее.

— На дороге.

— Опять на дороге? Почему?! Разве я что-то сделала неправильно? — Наташа опускается и кладет ладонь на асфальт, и тот вдруг становится мягким и податливо расползается под ней, влажный, теплый, живой. Она испуганно отдергивает руку. На дороге остается радужный отпечаток ее ладони и пальцев, медленно затягивающийся серым, постепенно исчезая. — Я не понимаю. Я ведь видела ее — видела много раз. Она мертва.

— Та — да. И мы сейчас не на ней. Мы на другой Дороге.

— Но другой Дороги не существует!

— Ты ошибаешься. Она существует, — Надя смотрит на нее печально, но печаль кажется неестественной, как будто нарисованной, словно стоящий перед Наташей человек больше не может испытывать никаких эмоций, забыв, как это делается, и только лицевые мышцы еще что-то помнят и пытаются воспроизвести. — Это твоя Дорога, твоя собственная. Ты сама ее создала. Разница только в том, что она не существует в пространстве и не материальна, до нее нельзя дотронуться. Она существует в тебе. Но, как и той Дороге, ей нужна пища. И она ее получает. И растет.

— Это невозможно!

— Я ведь предупреждала тебя. Помнишь — очарование власти?! Оно губит всех — рано или поздно, и, наверное, нет человека, который способен устоять. Я думала, ты устоишь, но нет — теперь и ты зачарована.

— Нет, — шепчет Наташа, отступая от нее, — нет. Это не так. Я ведь справилась… я справилась… и сейчас справляюсь.

— Поздно, — говорит Надя и отворачивается. Ее плечи под светлым пиджаком печально поникают, и сейчас она больше, чем когда-либо, кажется похожей на призрак. — Слишком поздно. Надо было остановиться еще тогда, в парке. А теперь с каждым промежутком времени нас здесь становится все больше.

— Вас? — удивленно-непонимающе спрашивает Наташа и оглядывается, но не видит ничего — только пустота, только серое и туман, только асфальт и тишь, и та, что говорит с ней, здесь одинока. — Кого вас, Надя?

Надя молчит. Она поднимает руку, небрежно-кокетливым жестом, давно знакомым, перекидывает спутанные пряди волос на плечо и ссутуливается еще больше, словно под их тяжестью, и на светлой ткани ее пиджака вдруг расцветают ослепительно яркие красные пятна — они расползаются, захватывая нитку за ниткой, съедая нежно-светлое.

— Почему ты не можешь просто поверить мне, — говорит она, не поворачиваясь, и Наташа вздрагивает, не отрывая глаз от ее спины, — это не Надин голос — шуршащий, шепелявый, старушечий, чужой. — Тебе всегда хочется каких-то доказательств! А получив, ты тут же начинаешь жалеть, что их потребовала. Ты ведь понимаешь — уже все прекрасно понимаешь.

— Надя, я…

Она поворачивается, и Наташа отшатывается назад, и ей кажется, что вокруг темнеет, и прорастают из серой пустоты раскидистые старые платаны с пожухшей от жары листвой, и слышится вой сирены, и призрачно мелькают синие огни. Глаза Нади смотрят на нее с чужого лица — смотрят нехорошо, упорно, а само лицо — страшная кровавая маска с блестками прилипшего стеклянного крошева, и под разбитыми губами на месте зубов — неровные обломки и дыры. Такой ее подняли с асфальта тогда, в августе двухтысячного, такой она и умерла в больнице несколько часов спустя.

— Что такое? Кровь? — шелестит ее голос. — Моя кровь не на тебе, ее не стоит бояться. Она уйдет — рано или поздно все уйдет, рано или поздно забывается любая кровь.

Надя отворачивается и смотрит в туман, из которого вышла, и Наташа смотрит следом, и чувствует, как по ее коже расползается холод — липкий, серый холод. А из тумана выходят люди, один за одним, распарывая, разгоняя пухлые клочья, ступают на асфальт, обретают цвет, и взгляд, и их шаги становятся слышны. Она оборачивается — убежать — но и с противоположной стороны туман разрывают знакомые лица, плывут к ней. Но на полпути люди останавливаются. Не подходят, не бросаются на нее, не тянут рук. Просто стоят и смотрят. Молча. И Наташа знает, что они ее видят, хотя глаза есть не у всех, но они ее видят. И убежать некуда, и отвернуться некуда, и закрыть глаза не получается, словно у нее нет век. А они смотрят.

Высокая полная женщина с золотыми массивными кольцами на пальцах и рассыпавшимися в беспорядке волосами. Ее розовый халат прорезан во многих местах, и в прорехах видна запекшаяся на порезах кровь. Но самая страшная рана — на шее, рассеченной почти наполовину, — темное отверстие зияет, словно жуткий безгубый рот. Не по-женски короткие и сильные пальцы тоже в крови, но золото колец сияет сквозь нее — чистое, умытое, свежее. Людмила Тимофеевна Ковальчук. Первая, кто заплатил. Вот и ее сын, Борька, стоит рядом со свернутой и сломанной от страшного удара шеей и разбитым лицом, — первый, кто был нарисован. После того, как Наташа сказала себе, что никогда больше не будет рисовать.

Измайловы — стоят строго, торжественно, под руку, словно на свадебной фотографии старых лет. Григорий слегка склонил голову набок, и ран от стамески почти не видно, но лицо — как застарелый кровоподтек, сине-зеленое, распухшее. С халата и волос Ольги течет вода — теплая, мыльная, и она улыбается белыми губами, к которым прилипли синеватые крупинки нерастворившегося стирального порошка.

С трудом сдерживая крик, Наташа отворачивается и натыкается на взгляд Нины Федоровны Лешко. Врач, широко раскрыв глаза, беззвучно что-то говорит, словно молится. Ее ладони аккуратно сложены на животе, закрывая рукоять ножа, всаженного Гансом. И сам Ганс тут же, но смотрит не на Наташу, а на свою грудь между полами полурасстегнутой кожаной куртки, где темнеет небольшое отверстие от пули. Несмотря на ужас, Наташе странно видеть его — он чужой на этой экспозиции, как и двое других парней — один светловолосый, со сломанным носом и распоротой шеей, другой — приземистый и коренастый, с разбитым кадыком. Сема и Чалый — кажется, так их кто-то когда-то называл. А может и по-другому — это, в сущности, было не так уж важно и смотреть на них тоже было совершенно неважно. Куда как важнее было смотреть на Огаровых — надменную красавицу Катю и ее мужа Игоря — оба стояли странно скрючившись — не получалось принять другую позу телам, изломанным падением с девятого этажа. Важнее было смотреть на жуткое обгорелое существо без лица, без глаз, без кожи, только спекшееся обугленное мясо, посеревшие зубы, окаймленные остатками растянутых в улыбке губ — это должен был быть Илья Павлович Шестаков, чья машина врезалась в бензовоз. Олег Долгушин, утонувший в море, мокрый и холодный, лицо и кисти рук чуть блестят от соли, кое-где маленькие рыбьи укусы. А еще… высокая худощавая брюнетка с окровавленным ртом и искаженным от удушья лицом и мужчина среднего возраста со смешной прической-«ежиком» — его лоб разворочен пулей. Элина Нарышкина-Киреева и Аристарх Кужавский… Но этого быть не может, они не должны здесь находиться — ведь еще совсем недавно они были живы. Да, это действительно сон — во снах всегда все наоборот, все алогично, все неправильно и страшно.

Она оглядывается, ища Надю, но та затерялась где-то в толпе. А люди все продолжают и продолжают выходить из тумана, и на асфальтовой ленте становится все теснее. Наташа уже не может разобрать, где живые, а где мертвые — на всех кровь, у всех холодные, застывшие лица, все перемешались друг с другом и все внимательно смотрят на нее, и в серой тишине слышатся только звук шагов, да шуршание одежды. Бок о бок стоят люди, которых Наташа рисовала, и люди, которых она никогда не видела раньше. Обнявшись, стоят четыре незнакомых женщины возрастом под сорок — их шеи изуродованы, и на них болтаются обрывки колючей проволоки. Неподалеку другая группа, тоже совершенно незнакомая — пятеро мужчин и две женщины. У одного из мужчин нет лица, а у женщины постарше голова повернута почти на сто восемьдесят градусов, и, чтобы видеть Наташу, ей приходится стоять к ней спиной.

Ее сердце вдруг сжимается, рванувшись острой и горькой болью — из тумана выходит Вита, такая же бледная, как и большинство здесь. Она подходит к этой группе, кладет ладонь на предплечье одному из мужчин и устремляет на Наташу равнодушный застывший взгляд, скривив распухшие разбитые губы в полупрезрительной-полуболезненной гримасе, дыша странно, с присвистом. С другой стороны подходит Схимник и останавливается, засунув руки в карманы брюк. Он без рубашки, и его грудь прострелена во многих местах. Рядом с ним становится Слава с забинтованной головой — темная кровь пропитала повязку и течет по шее узкой лентой. На своих ногах, без помощи костылей или инвалидной коляски выходит Костя Лешко и тоже встает рядом, и тоже смотрит. И мать. И тетя Лина. Все смотрят — ждут чего-то.

— Нет, — шепчет Наташа и пытается юркнуть в туман — неважно, что там, лишь бы не видеть этих упорных, безжалостных, обвиняющих глаз. Но едва она делает движение, как множество рук протягивается к ней. Она не чувствует их прикосновений, но что-то сильно, хоть и деликатно, отталкивает ее на прежнее место — снова под взгляды. И тут Наташа наконец-то вновь видит перед собой окровавленное лицо с осколками стекла, слипшиеся от крови волосы и заставляет себя произнести имя:

— Надя.

— Страшно, правда? — холодно говорит существо, бывшее когда-то Надей. — А может больно? А может прекрасно? Мощно? Величественно? Очаровывает? Ведь все твое. Все — от тебя.

— Я ничего не понимаю, — она старается не смотреть по сторонам. — Я многих здесь и не знаю. И остальные… ведь они были живы. Неужели они все умерли?! Этого ведь не может быть! Разве они уже умерли?! Ведь они выглядят… мертвыми…

Надя пожимает плечами.

— Кто-то умер, кто-то жив, но скоро умрет, кто-то останется жить… Я не знаю. Ведь это ты пишешь полотно, а я всего лишь экскурсовод. Здесь все зависит от тебя. От них, конечно, тоже, но в основном, от тебя.

— Какое еще полотно, Надя?! Я ведь рисовала только некоторых из них. Я никогда не рисовала Славу! И Виту! И маму! И это чудовище с монашеской кличкой! А эти — я вообще их не знаю.

— Это верно. Но полотно, о котором я говорю, особенное. Все эти люди так или иначе соприкоснулись с тобой — напрямую или через других людей. И теперь они больше не о т д е л ь н ы е, понимаешь? Они — ч а с т ь. Часть новой Дороги. Часть полотна. И этого никогда не случилось бы, если б ты не начала снова рисовать.

— Но я больше не рисую! — с отчаянием произносит Наташа, глядя на подругу. Та теперь больше не печальна. В ее голосе и глазах остались только цинизм и полупрезрительная, жестокая жалость. Она смотрит на нее с осознанной усмешкой. Она права.

— Временно, милая, лишь временно. Тебя ни разу не хватило надолго.

— Обстоятельства…

— Оправдываться всегда проще, чем признать ошибки, — Надя отступает от нее к остальным, так что Наташа остается одна на небольшом свободном пятачке асфальта. — И теперь… одна картина у тебя ведь все-таки осталась. И ты смотришь на нее, правда? Каждый день ты смотришь на нее. И каждый раз смотреть на нее все слаще. И голоднее. И огонь — ах, этот огонь! Так хочется сгореть в нем, правда?

Говоря, существо опускает глаза. Наташа машинально делает то же самое и с ужасом видит, что ее правая рука горит. Вскрикнув, она хлопает горящей рукой по одежде, стараясь сбить пламя, но почти сразу перестает и удивленно застывает, вытянув ее перед собой. Огонь не жжет, даже не греет, и от него по пальцам течет только восхитительный щекочущий холод, да и само пламя странного темно-синего шелкового цвета. И чем дольше она на него смотрит, тем прекрасней кажется огонь, и чем дольше она его ощущает, тем сильнее хочется, чтобы сапфировое пламя охватило ее всю, добралось до сердца, до мозга, загорелось под веками, и тогда весь этот ужас пропадет, и вина и боль сгорят — будет только синий, холодный покой… Но для этого надо…

Рисовать!

Нет!

Да-а-а. Рисовать. Смотреть и видеть. Ловить.

— Правда здорово?! — насмешливо говорит Надя. — Раньше ты тлела, но теперь ты горишь. Скоро ты вся сгоришь. И они сгорят вместе с тобой.

— Нет, я еще могу… — Наташа закусила губу и крепко сжала пальцы, зажимая огонь, и он медленно исчез, а вместо него появилась тупая боль. — Я еще могу, смотри! Я могу остановиться, если захочу. И я остановлюсь снова. Мне нужен еще раз, еще один раз, потому что я должна…

— Обстоятельства?! — Надя усмехается, и вместе с усмешкой кровь вдруг исчезает с ее лица, и оно прежнее, чистое, живое. — Ни ради кого, Наташа. Ни ради кого. Я знаю — тебе трудно. Но ты не знаешь, почему тебе становится все хуже.

Наташа вдруг чувствует, что что-то вокруг них изменилось. Она оглядывается и видит, что все, кто был на дороге, исчезли. Вместо них на асфальте стоят кошмарные существа — сплавленные воедино, плоть в плоть, люди, животные и насекомые, одни гротескно уродливые, другие прекрасные до боли. Стоят, смеются, поют, тянутся к ней и друг к другу странными конечностями или всем телом, плачут, дрожат, ревнуют, ненавидят, боятся, желают, живут… И их она тоже знает — знает много лучше, чем тех, кто до них вышел из тумана, потому что каждого из них она выследила, поймала, пропустила сквозь себя и заточила в картине. Образы — ее образы.

— Бродя среди грязи, нельзя не запачкаться, — тихо говорит Надя за ее спиной. — Каждый раз погружаясь в глубины чужого зла, ты что-то забираешь с собой. Сквозь тебя просеивается тьма — неужели ты думаешь, что это так просто?! Их часть теперь и в тебе — так платил за свой дар Андрей Неволин, такова и твоя плата.

Существа на дороге продолжают двигаться, но уже более беспокойно. Они сбиваются в кучу, их конечности проходят друг сквозь друга, сливаются, сливаются и тела, головы, и остается большая бесформенная радужная масса, беспрестанно дрожащая, пульсирующая, меняющаяся, растягивающаяся то ввысь, то вширь, перетекающая из образа в образ, оплетающаяся руками, лапами, извивающимися змеевидными отростками, запахивающаяся странными, тут же исчезающими одеждами, издающая множество звуков. Иногда в ней появляются звериные морды, иногда лица, знакомые и чужие. Одно лицо задерживается дольше других — желтовато-смуглое, чуть раскосые глаза, красивые, но хищные черты, черная бородка. Слабо вскрикнув, Наташа отшатывается, узнав Андрея Неволина.



— Ничто не исчезает бесследно, — ласково произносит художник. — А уж нам с тобой и навечно не разойтись. Жаль только, что меня здесь так мало, — жаль бесконечно.

Он улыбается и исчезает в месиве наползающих друг на друга лиц. Наташа резко поворачивается к Наде.

— И остатки Дороги тоже?!! Как это могло случиться?!!

Надя, отступая, пожимает плечами.

— Надя, подожди! Не уходи! Это ведь неправда! Это невозможно, Надя!

Пульсирующая масса вдруг с хлюпаньем начинает погружаться в асфальт. Наташа хочет броситься следом за подругой, но не может сдвинуться с места — ее ноги завязли в дороге, которая засасывает их, словно зыбучие пески, тянет и уже добралась до колен.

— Надя!

— Я больше ничего не могу. Я ведь всего лишь образ. Символ. А ты помни, что каждый человек для тебя — это бездна. И однажды ты можешь не только унести в себе ее часть — ты можешь вообще не вернуться. Ты можешь просто исчезнуть.

Надя поворачивается и уходит, пропадает в тумане, который словно проглатывает светловолосую фигурку, а Наташа кричит и пытается выбраться, но дорога затягивает ее в себя, расплавляет ее суть, и она растворяется в сотнях чувств, становится ими, и холодом, и звуком, и цветом, и ничем…

* * *

— Надя!..

Вздрогнув oт негромкого, но неожиданного вскрика, прорезавшего монотонное бормотание в салоне и шум двигателя, один из пассажиров резко сложил газету и недовольно покосился на свою соседку — молодую, хорошо одетую женщину, которая, вцепившись пальцами в подлокотники кресла и слегка привстав, дико озиралась вокруг.

— Вам опять что-то приснилось, — сказал он, не спрашивая, а констатируя факт. Глаза женщины прояснились и, расслабленно осев в кресло, но все еще взбудораженно дыша, она виновато кивнула.

— Да. Простите ради бога. Что-то сегодня… нервы расшатались… да и дорога долгая… укачало слегка, я не очень люблю автобусы…

— Бывает, — пробормотал он, подумав, что объяснений как-то много и дала она их слишком поспешно, точно он ее в чем-то уличил. Соседка чем-то ему не нравилась — с самого начала пути, когда автобус выехал из Краснодара, она вызывала у него смутную, почти неуловимую антипатию. Хотя внешне она была почти в его вкусе — немного выше среднего роста, чуть худощавая, длинноногая, волосы цвета меди уложены в строгую прическу, сейчас немного смявшуюся от сна, накрашена в меру и одежда нормальная — не кричащая и без новомодных закидонов — именно, что видишь женщину в одежде, а не одежду на женщине. И глаза — большие, а главное — карие. Он всегда считал, что коричневый — идеальный цвет для женских глаз. Но с этой было что-то не так, и в этом что-то не так ее внешность растворялась, теряя свою значимость.

— Может, выпьете немного коньяку? — предложил он. — У меня есть. Земляку везу, но, думаю, он поймет, если я налью чуток разволновавшейся девушке.

— Нет, спасибо, — она улыбнулась — немного холодно, отодвинула занавеску и взглянула в окно. При этом по пальцам ее правой руки пробежала быстрая мелкая дрожь, отчего ногти несколько раз стукнули по стеклу. «Наркоманка, — подумал он. — Или нервы совсем вдребезги».

— Вы не знаете, Ростов скоро? — ее голос был уже совсем спокойным и лицо тоже, только в глазах тлел, сходя на нет, какой-то странный страх.

— Да, уже почти приехали. Вот сейчас Батайск проедем, а там уже и Ростов.

— Да? Хорошо. Спасибо.

Он кивнул и отгородился газетой, от души надеясь, что до батюшки Ростова соседка не успеет заснуть еще раз.

Но Наташа не стала больше спать. Откинувшись на спинку кресла, она некоторое время смотрела, как уплывает назад серая, слегка всхолмленная степь. Потом ее взгляд стал рассеянным, и вместо степи перед ее глазами снова встала серая пустота, висящая в ней асфальтовая лента, жуткие и странные существа, десятки знакомых и незнакомых людей, их неподвижные взгляды, Надя… В течение последней недели сон снился ей уже не в первый раз, только сегодня он приснился дважды, с каждым разом становясь все ярче, все реальней и все страшней. Было ли это некое предупреждение свыше или всего лишь болезненное видение изуродованного подсознания? Но каждое слово, сказанное ей Надей, казалось таким правильным… Каждый раз тьма оставалась в ней. Конечно, так и должно было быть. Теперь тьмы в ней уже достаточно, и, вероятно, именно она гонит ее сейчас в очередной чужой город, заставляет совершить очередное безумство — на сей раз совершенно особенное безумство. Так и Неволин когда-то сошел с ума, когда осадок с чужих пороков переполнил его. Но он сошел с ума по своему, и ей, вероятно, уготовано скатиться в свое, индивидуальное, ни с чем не сравнимое безумие. Но вряд ли она успеет… Очевидно Надя, там, во сне, не знала, что она на самом деле хочет сделать. Иначе не стала бы ее предупреждать. Наташа слегка улыбнулась, и ее взгляд стал мечтательным. Скоро, совсем скоро… Но тут же она вздрогнула и быстро сжала пальцы правой руки в кулак, точно на них уже разгорался глубокий темно-синий огонь. Конечно же, этого произойти не могло, но на какое-то мгновение она была почти уверена в обратном. Возможно, она уже сходит с ума? Нет, пока нельзя. А наверное как бы тогда все было просто — уйти в свой мир образов, не думать ни о прошлом, ни о будущем, ни о друзьях, ни о врагах. А еще проще — умереть. Какой-то промежуток боли и все — абсолютное ничто. «Умереть легко, — сказал ей когда-то Слава. — Но это бегство. Трусость». Да умереть проще всего, а сложней всего — не умереть, когда этого хочется больше всего на свете. Хотя, если б Слава в свое время не остановил ее, был бы жив сейчас. И Вита тоже. И еще многие. Поди, разбери тут! Как правильно? Кого спросить?

Наташа закрыла глаза. В последнее время одиночество почему-то особенно остро ощущалось именно среди людей, хотя не так давно она отчаянно стремилась к общению. Теперь она старалась по мере возможности быть одна. Исключение составляли только мать и Костя, но они были как бы ее продолжением.

Вместе с отчуждением от людей к ней пришло новое понимание времени. Если раньше дни просто шли друг за другом, то теперь каждый день для нее был не только очень длинным, но и отдельным. И прежде, чем решиться наконец на эту поездку, Наташа многие из этих дней посвятила исключительно себе. Она изучала себя — вдумчиво, старательно, анализировала, думала, смотрела через зеркало в собственные глаза. Смотрела на единственную оставшуюся у нее картину. И видела сны.

Оставшийся у нее телефон Схимника все еще кем-то регулярно оплачивался и часто звонил. Иногда высвечивался уже знакомый Наташе номер некоего Николая Сергеевича, иногда совсем неизвестные ей телефоны, один из них повторялся с завидной регулярностью. Она ни разу не ответила ни на один звонок, но старательно подзаряжала аккумулятор телефона. Несколько раз приходили сообщения: «Наташе от Виты. Ответь на звонок», «Я сбежала. Вита. Ответь», «Наташа, где ты, я приеду», «Важный срочный разговор, не читай письма. Вита», «Ответь или тебе снова нужна белая гвоздика. Вита», «Черт, найду — сама убью тебя. Вита». На эти сообщения Наташа тоже не отвечала. Последним подлинным посланием от Виты был тот телефонный звонок, в котором она предупредила ее об опасности. А это все — грубая фальшивка, жалкая попытка выманить ее. Не удивила Наташу даже белая гвоздика — значит, Виту заставили рассказать все, что она знала. Вита бы не смогла сбежать от них. Наташа слишком хорошо помнила все, что случилось в поселке. Ей самой тогда крупно повезло, кроме того, их было трое. А Вита одна. И хоть она и лиса и славная притворщица, а все же всего лишь простая секретарша. Б ы л а. И Слава тоже б ы л. Все.

Перед тем, как звонить, Наташа все же посоветовалась с Костей. Вначале пришлось переждать настоящую бурю. Еще никогда ей не доводилось видеть приятеля в такой ярости. Лешко бушевал, колотил кулаком по столу и другим горизонтальным поверхностям, кричал, замысловато ругался, периодически срываясь на мат, и, лишенный возможности бегать по комнате, метался по ней на своей коляске, со звоном и лязгом, задевая мебель и стены, выбивая щепки и облачка штукатурки. Но Наташа равнодушно смотрела сквозь него, и поняв, что ничего не добьется, Костя махнул рукой и дал требуемые советы, которым она в точности и последовала. Разумеется, она не стала звонить при Косте и не стала открывать ему истинной цели своей поездки. Если бы он узнал правду, то пошел бы на любые крайности, лишь бы никуда ее не пустить.

Звонок ошарашил неведомого Николая Сергеевича совершенно, и некоторое время он что-то неразборчиво мямлил, не в силах поверить, что Наташа вдруг ни с того, ни с сего согласилась на встречу. В конце концов он попросил разрешения перезвонить позже. Наташа дала срок полчаса, заявив, что секундой позже отключит телефон. Николай Сергеевич перезвонил через двадцать минут. И перезванивал еще не раз, прежде чем окончательно уяснил, что идти на какие-то уступки Наташа не собирается. Она желала встретиться в том городе, который выбрала сама, то же касалось, улицы и времени. И она потребовала, чтобы туда привезли ее друзей. Разумеется, Николай Сергеевич вначале подтвердил, что Вита и Слава «гостят» у них, поговорить с ними, к сожалению, нельзя, а потом начал одну за другой приводить причины, почему никак не получится привезти их на встречу. Когда причины кончились, он начал уговаривать, упрашивать, наконец, угрожать, но на все аргументы Наташа отвечала равнодушно и отрицательно. В конце концов Николай Сергеевич попросил разрешения перезвонить еще раз и, перезвонив, кисло сказал, что они согласны на ее условия.

— Еще бы вы, уроды, не согласились! — отозвалась Наташа. — Значит, до встречи в Волгодонске.

Конечно же, она прекрасно понимала, что ни Слава, ни Вита ни приедут в Волгодонск — глупо было даже надеяться, что она их еще когда-нибудь увидит, и это условие Наташа поставила только для того, чтобы придать встрече реальность, чтобы там, по другую сторону, не насторожились.

Батайск остался позади, и Наташа до поры, до времени отмела в сторону все мысли и начала превращаться в обычную женщину — достала пудреницу, помаду, расческу и принялась старательно поправлять подпорченную дорогой красоту. Она чувствовала, как сосед то и дело поглядывает на нее поверх газеты. «Думает, что я сумасшедшая», — промелькнуло у нее в голове, и она невольно фыркнула, отчего заехала помадой с нижней губы на подбородок, и пришлось все делать заново. Внимательно и придирчиво посмотрев в зеркало, Наташа осталась довольна — выглядела она очень неплохо, и от того жуткого сумасшедшего лемура, с которым она сталкивалась в зеркале в ноябре прошлого года, осталось только разве что выражение глаз. Никто из «жрецов», будь они живы, не смог бы узнать ее сейчас. Это стоило немалого труда и денег, но все затраты оправдали себя — сейчас она не привлекала к себе особого внимания и казалась обычным нормальным человеком. Не лишенным привлекательности, кстати.

Кто-то сзади включил приемник, громко заиграла отбивка «Русского радио», тут же сменившаяся песней Александра Маршала. Кто-то оглушительно чихнул. Пассажиры завозились, защелкали откидными спинками кресел и замками сумок, голоса в салоне зазвучали громче и бодрей — автобус подъезжал к вокзалу. Наташа застегнула пальто, сунула руки в карманы и зевнула. Сосед сложил газету, встал и забросил ее на сетку, снял свою сумку и начал рыться в ней, что-то разыскивая.

— Может передумаете? — из раскрытой сумки тускло блеснул бутылочный бок, но Наташа покачала головой. Ей вдруг отчаянно захотелось увидеть лицо соседа, особенно глаза, всмотреться… что-то интересное… Она сжала губы, и ее рука снова дрогнула. Сосед поджал губы — слегка обиженно.

— Вам бы заняться своими нервами как следует, — говоря, он повернул голову. — У меня как раз здесь есть знакомый, так он…

Наташа, не выдержав, повернулась и пристально взглянула на резко замолчавшего соседа, и ее взгляд легко прошел сквозь чужое лицо и глаза, как рука кэрролловской Алисы — сквозь зеркало, и она вновь очутилась в знакомой цветной тишине. Автобус, шум мотора, голоса, город за окном — все исчезло. Пальцы правой руки запульсировали острой голодной болью, словно оголенные нервы, — цепь была разорвана, они не держали ни кисти, ни карандаша, они хотели работать. Но Наташа старалась не обращать внимания на эту боль. Другой мир, особый, а вот и оно — поймать…

Однажды ты можешь не вернуться… ты можешь просто исчезнуть.

Усилием воли Наташа заставила себя уйти. Тотчас все вернулось на свои места. Автобус дернулся, притормаживая, Наташа моргнула, глядя в широко распахнутые глаза соседа, который сидел молча, не двигаясь. Остальные пассажиры уже толклись в проходе, продвигаясь к выходу.

— Вы… что, — отрешенно пробормотал сидевший рядом с ней мужчина и добавил — уже более осмысленно: — Прежде, чем куда-то ехать, вам бы следовало…

— Зависимость, — сказала Наташа очень тихо, и он машинально наклонился, чтобы слышать. — Когда от вас зависят. Когда вам чем-то обязаны. Когда всегда имеешь полное право сказать — если не другим, так себе: «А вот если бы не я — он бы…» Вы помогаете, иногда даже навязываете свою помощь — помогаете часто себе в убыток, но не из доброты, не из человеколюбия, не из сочувствия, а потому, что вам нравится, когда вам обязаны. Словно вы забираете у человека какую-то его часть и вкладываете вместо нее свою. Словно он становится в какой-то степени в а ш. Это одна из разновидностей очарования властью. Наверное, каждый раз оказав кому-то услугу, вы потом с таким серьезным удовольствием разглядываете себя в зеркало.

Сосед издал какой-то странный горловой звук, и на мгновение в его глазах мелькнул ужас, словно у зайца, выскочившего прямо на раззявленную волчью пасть. Будто завороженный, он наклонился еще ниже к ее лицу, а потом вскочил, подхватив свою сумку и сипло сказал:

— Ненормальная!

— Да нет, мне просто следует заняться своими нервами, — Наташа слегка улыбнулась. Он отшатнулся, чуть не сбив с ног какую-то женщину, и почти побежал к открытой двери автобуса, расталкивая остальных пассажиров и оставляя позади себя возмущенные вопли. Наташа снова улыбнулась, но тут же вскинула голову, словно проснувшись, и закрыла лицо руками. Зачем она это сделала? Зачем?

…теперь и ты зачарована…

Из автобуса она вышла последней, осторожно неся большой синий пакет. Прищурившись, огляделась, потом посмотрела на часы. До встречи в Волгодонске оставалось около двух часов — не так уж много для того, что нужно успеть сделать. Надев темные очки, Наташа быстро пошла туда, куда устремилось большинство приехавших.

В течение всего имевшегося у нее времени она ездила и бродила по городу, и со стороны могло показаться, что в ее передвижениях нет никакой определенной цели. Но цель была.

Если бы по прошествии тех двух часов, что Наташа исследовала ростовские улицы, у нее спросили, как же ей, собственно, Ростов-на-Дону, она бы ничего не смогла ответить. Она не видела города, не замечала людей, не запоминала названий улиц, приглядываясь только к расположению домов и деревьев, просчитывая, насколько многолюдным может быть данное место в определенное время дня. Только один раз она встрепенулась, проходя мимо университета, — в нем преподавала одна из ее клиенток, Наталья Игоревна Конторович, и Наташа подумала — не зайти ли прямо сейчас узнать, как она, ведь она уже давно не проверяла, как идут дела у ее натур

кто из них еще жив

но тут же отбросила эту мысль. Изначально, направляясь сюда, она собиралась навестить ее, но сейчас существовали вещи поважнее старых клиентов.

По истечении второго часа Наташа вдруг остановилась и внимательно огляделась. А потом, странно улыбнувшись, вытащила из сумки телефон, перешагнула через бордюр и пошла к старому, зияющему провалами забору, приминая крохотные перышки молодой травы.

* * *

— Да, мне тоже кажется это странным, — сказал Ян и переложил телефон из правой руки в левую, чтобы достать сигарету. — Столько времени скрываться и вдруг появиться ни с того, ни с сего. Неужели же только потому, что хочет попытаться вернуть своих? Ее парень с декабря гостит, а кису до сих пор это не заботило.

— У девочки нелады с психикой, так что ты это учитывай, — пробурчал в трубке голос Баскакова. — Ты все сделал как надо?

— Да, все на местах, а дубликаты давно на площади. Все-таки не нравится мне, что левых в это дело притянули. Думаете, поведется? Место людное, можно и пропустить, а если она подойдет не на то расстояние…

— Ты не рассуждай, а делай что сказано! Расстояние — это уже твоя забота, за то и деньги получаешь! Если кто из твоих ее пропустит — спрашивать буду с тебя, понял?! Ты и так достаточно дров наломал! Сам-то в стороне стоишь?

Ян, не удержавшись, хмыкнул и поправил очки.



— Да уж не сияю солнцем ясным! Не беспокойтесь, все схвачено. Я примерный маршрут просчитал — все-таки, после звонка у нее было не так уж много времени. Только… почему вы так уверены, что она звонила из Москвы?

— Гунько на фоне разговора уловил объявления авиарейсов. И по времени совпали — проверено. Слушай, не дергайся! Приедет, раз звонила, — не похоже, чтоб шутки ради! Думаешь, она спецназ с собой подтянет?! Или с родного полуострова стайку хохляцких «беркутов» высвистала?! — далеко, в Волжанске, Баскаков захохотал. — Будь реалистом, Ян! В конце концов, если что, какие-то общественные проблемы, так вы же чистенькими приехали.

— Просто не люблю чужие территории, — хмуро ответил Ян. — Особенно эту. С тех пор, как дом подорвали, здесь неспокойно. А вы ему точно не сообщали?

— Нет, эта работа целиком твоя. Он свои ошибки исправляет. Так что занимайся делом — время подходит. И не забывай две вещи. Во-первых, чтобы ни царапины на ней! Делай что хочешь и как хочешь, можешь всех своих там оставить, но чтобы ни царапины! А во-вторых… ты ведь парней своих хорошо знаешь?

— Ну… более-менее… — уклончиво и недоуменно ответил Ян и покосился на сидящего рядом с ним, на водительском месте, смуглого парня, который с аппетитом уплетал соленые орешки. — А в чем дело?

— Так вот, пока вы ее не увидите, постарайся их почаще проверять — кого визуально, кого по трубе. И если вдруг… — Баскаков как-то странно запнулся, — вдруг кто-то из них начнет вести себя странно, то… вероятно, это значит, что она где-то рядом с ним. И за собой приглядывай. Я, конечно, сомневаюсь, но мало ли, что ей в голову взбредет!

— Что значит «вести себя странно»? — сердито спросил Ян, внимательно глядя в лобовое стекло. — В чем это будет выражаться?

— Я точно не знаю. Короче, следи и все! — голос Баскакова тоже похолодел.

— С тех пор, как мы ею занялись, вы все время загадками говорите! Такие загадки качество работы портят! Я же не клуб «Что? Где? Когда?», в конце концов. Вас послушать, так мы на какую-то телекинетичку или ведьму нацелились! Я…

— Не верещи! Просто уясни это и работай!

— Я понял, — отозвался Ян официальным голосом подчиненного. — Кстати, коллега мой откуда последний раз звонил, не подскажете?

— Не твое дело! — отрезал Баскаков и отключился. Ян отложил телефон, вытащил свою записную книжку и начал ее просматривать, раздраженно покусывая губы. Он ничего не понимал, и все это ему очень не нравилось. То ли хозяин, упаси божья матерь, свихнулся, то ли он сам неожиданно поглупел? И эти объявления авиарейсов… не слишком ли явно? Словно Чистова доложилась: «Я в Москве». Плохо, очень плохо, что он совершенно ничего о ней не знает. Только лицо. Ян вытащил из внутреннего кармана пальто фотографию и в который раз внимательно на нее посмотрел. Девчонка как девчонка, ничего особенного. Он бы, например, такой не заинтересовался. Зачем она так нужна Баскакову? Что она видела, что знает? Может, она родственница серьезного человека? Или проблемного человека? Или может она какой-то финансовый гений? Или лихой программист? Да нет, непохоже?

Он посмотрел туда, где на одной из скамеек возле стоянки, расслабленно откинувшись, сидели двое молодых людей, переговаривавшихся и потягивавших пиво. Между ними расположились темноволосый парень в солнечных очках и девушка в черном пальто и сапогах с высоченными каблуками. Эти двое молчали и сидели, нахохлившись. Ян в который раз подумал, что это совершенно дурацкая затея, он бы все сделал совершенно по-другому. Но Баскаков заявил, что Чистовой надо что-то предъявить, иначе она и близко не подойдет. Что ж, начальство приказало — надо следовать. Конечно, с расстояния метров в пятнадцать, парочку, в принципе, и не отличить от Новикова и Кудрявцевой — хоть все делалось и наспех, все-таки получилось не так уж плохо. Главное засечь Чистову раньше, чем она на эти пятнадцать метров подойдет, а это не так уж просто — место людное. Ян выбросил окурок в окно и покачал головой. Нет, ему не особенно верилось в успех предприятия. Все условия Чистовой соблюдены, и вроде, как утверждал Баскаков, она обязательно себя выдаст — он-де это знает. Знать-то знает, только вот не получится, а отвечать Яну!

Нехорошие предчувствия не обманули его. Подошло время встречи, потом перевалило за полчаса, раннее утро превратилось в позднее, но Чистова так и не появилась. А еще через десять минут снова зазвонил телефон, и услышав злой голос Баскакова, Ян окончательно убедился в том, что сегодня не его день.

— Сворачивайтесь! Она только что звонила и перенесла встречу!

— На когда? — кисло спросил Ян.

— Через пять часов, в Ростове-на-Дону. Записывай адрес.

Ян резко выпрямился, и его голос зазвенел от злости.

— В Ростове?! И что — я теперь должен гнать туда?! Что еще за игры?! Я…

— Поезжай немедленно!

— Да?! Ростов — не соседняя улица! Девочка просто решила позабавиться, а мы что — потакать ей должны?! Какого черта?! И что — приедем мы в Ростов, а там она пошлет нас вообще на Украину или, на хрен, в Калмыкию?! Так и будем кататься?! Мне, блин, такие экскурсии…

— Прекрати истерику и записывай адрес, — спокойно сказал Баскаков. — Я ждал чего-нибудь подобного. Встречу она не зря назначала, просто перестраховалась, чтоб вы ее на подъезде не сцапали, а сама наверняка уже давным-давно там сидит. Вы за пять часов до Ростова доедете?

— Доедем за четыре, а то и меньше, — процедил Ян, захлопывая записную книжку. — Чертова баба!

— На подъезде к Ростову позвонишь. И усеки наконец — эта девка мне нужна! Если пошлет в Калмыкию — поедешь в Калмыкию, хоть к черту на рога поедешь! Ты на работе!

В трубке раздался гудок. Ян скрежетнул зубами, ударил ладонью по дверце машины и рявкнул:

— Мать твою сучью, дышлом крещеную!!!

Водитель подавился орешками и испуганно посмотрел на него.

— Чо такое, Ян Станиславыч?!

— Ничо! Заводи, поехали! И хватит уже жрать орехи — сколько можно?! Дай сюда!

Он отнял у ошеломленного парня три оставшихся пакетика, зло посмотрел на них, потом дернул один, разорвав его почти пополам, и проворно начал забрасывать в рот орех за орехом.

* * *

Баскаков спрятал телефон, вышел из комнаты и тут же столкнулся с нескладной высокой девчонкой лет четырнадцати со множеством цветных заколок-пружинок в русых волосах.

— Хай, батянька! — сказала она и хотела было прошмыгнуть мимо, но Виктор Валентинович, чуть поморщившись, поймал ее за плечо.

— Не понял, Сонька! Ты почему не в школе?

— Ты чо, из анабиоза, па?! — громко изумилась девчонка. — Какая школа, второй день каникулы! Забыл, как позавчера вы с Инной меня за успеваемость отымели?!

— Что за выражения?! Ты что на нормальном языке вообще разговаривать разучилась?! И сколько раз тебе говорить не называть мать Инной?!

— Язык как язык, все так говорят, — Соня нетерпеливо пристукнула каблучком, не глядя на отца. — Пусти, я опаздываю!

— Куда ты собралась?

— Бать, я свободный человек и не обязана каждый раз перед тобой отчитываться, — важно произнесла Соня. — Имею я право на личную жизнь? Мне уже не пять лет, в конце концов!

— По уму, так тебе и четырех еще нет! — он критически осмотрел ее. — Насколько я понимаю, на выгул? Пойди переоденься.

— Это с какого перепугу?!

— С такого, что юбка трусов даже не прикрывает! Переоденешься, принесешь ее мне! И если еще раз подобное увижу — месяц будешь дома сидеть! И денег столько же не получишь!

Соня презрительно дернула плечиком.

— Развели домострой! Может, мне вообще в парандже ходить?! У женщин для того и ноги, чтобы их показывать!

— То у женщин! Давай, иди и не пререкайся!

Дочь возмущенно фыркнула и убежала. Баскаков покачал головой и пробурчал:

— Женщина… Чучело сопливое!

Только убедившись, что дочь уехала в «человеческом» виде и, как обычно, в сопровождении охраны, по поводу чего свободолюбивое чадо снова закатило ежедневный скандал, Баскаков перешел на «рабочую» половину дома. Возле одной из дверей он остановился и спросил у сидящего на стуле охранника.

— Ну, как?

— Тихо, — сказал тот, виновато спрятав книжку. — Вроде телик смотрит.

Баскаков прошел мимо него и открыл дверь. Сканер, чисто выбритый, причесанный, в своем любимом светло-сером френче сидел в кресле перед телевизором. При появлении Баскакова он не пошевелился, только скосил на него глаза и слабо улыбнулся.

— Доброе утро, — тихо сказал он.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Голова только немного побаливает — наверное, из-за погоды.

— На водку не тянет?

Ладони Сканера легко вспорхнули с подлокотников и, скрестившись, легли на правое колено. Он покачал головой.

— Нет, совсем нет. Он очень хороший врач. Давно надо было это сделать, а то совсем сердце испортил. Только вот все как-то воли не хватало. Спасибо, Виктор. Надеюсь… материально это не очень?..

— Да, выглядишь ты и вправду лучше, — холодно заметил Баскаков, пропустив вопрос мимо. — Смотрю, и бриться начал, а то похож был черт знает на что.

Сканер повернулся и взял со столика пачку мелко исписанных листов.

— Насчет тех людей, которых ты присылал, — я сделал все. Вот, я подробно расписал — все, что смог увидеть. Третий и седьмой номер наиболее подходят — там не только нужное для тебя качество, но и для того, чтобы его высвободить, снять нужно совсем немного… если только у нее все получится. Вот, я писал разборчиво.

Баскаков взял бумаги и начал их перебирать.

— Хорошо, я посмотрю, но может тебе все-таки компьютер поставить? Почерк у тебя неважный.

— Нет, — отозвался Сканер, опустив глаза, — не надо. Не умею я… не люблю, не надо. Я просто постараюсь писать еще разборчивей. Как скоро я смогу начать с ней работать?

Баскаков испытующе посмотрел на него, но на лице Сканера был только тихий интерес. Он спокойно ждал ответа, и руки его лежали спокойно, хотя раньше он имел привычку постоянно что-то нервно теребить в пальцах или постукивать ими по чему-нибудь. Может и вправду лечение на него так благотворно подействовало? После недавних событий Виктор Валентинович опасался, что «компаньон» свихнулся — несколько дней подряд Сканер буйствовал в своей комнате, колотя в дверь и в стены и выкрикивая такое, что охранники у двери, один из которых в свое время служил на Балтийском флоте, только хмыкали и изумленно крутили головами. Его начали держать на успокоительном и снотворном, и Баскаков уже решил было, что от него не будет никакого толка, как вдруг Сканер неожиданно успокоился и с тех пор вел себя совершенно нормально. Высококлассные специалисты, которых пригласил Баскаков, заверили, что теперь все в порядке, и это был просто нервный срыв. Сканер утверждал, что его способности нисколько не пострадали, что и продемонстрировал, «рассмотрев» нескольких человек, и Баскаков, сравнив его записи и отчет психолога, который поработал с этими людьми раньше, немного успокоился. Тем не менее, теперь Сканер через день регулярно встречался с врачами.

— Еще не знаю, вполне возможно, что и на этой неделе, — задумчиво сказал он. — Если снова никто не лоханется. А ты чего при параде? Почему не по домашнему одет?

— Что-то прохладно.

— Глупости, дом хорошо протоплен. Может, у тебя температура? Я пришлю медсестру, — в этот момент из телевизора раздалась знакомая музыка, и Баскаков машинально повернулся. — А-а, «Служебный роман». Смотришь старые фильмы?

— Зачем мне еще одна — у меня есть, — тихо пробормотал Сканер, и Баскаков, не расслышав, вопросительно глянул на него.

— Что?

— Я люблю старые фильмы. Хорошие, добрые… Сейчас-то кино снимать совсем разучились — только мат, мордобой и сношение. А вот это — совсем другое дело — и смешно, и интересно, и никакой крови, — Сканер улыбнулся. — Я их наизусть помню. Вот сейчас Мягков скажет: «У нашего руководства родилась, как ни странно, мысль»… — он кивнул в сторону телевизора. Баскаков внимательно посмотрел на него и пожал плечами.

— Ладно, зайду вечером — обсудим твою работу.

— Виктор, скажи пожалуйста, ты… — Сканер запнулся, глядя на него, как провинившийся щенок, — ты больше на меня не сердишься? Я виноват, очень виноват, но я… Пожалуйста, прости меня, я сам не знаю, что на меня тогда нашло… с этой девушкой… и с… Юрой. Я буду работать, я сделаю все, только пожалуйста!..

Он подался вперед и потянулся к руке Виктора Валентиновича, но тот отдернул ее и отступил на шаг, сжав зубы от внезапно нахлынувшего омерзения и беспокойства. Баскаков до сих пор так и не разобрался в том, по чьей на самом деле вине упорхнули в «Пандору» злосчастные письма. Медсестра умерла, так и не успев ничего рассказать, — тут, конечно, и Ян, озлобленный неудачей, перестарался, но кто ж мог знать, что у нее сердце слабое, — с виду молодая здоровая девка. А допросить по жесткому самого Сканера Баскаков так и не решился. В конце концов, Кудрявцеву и Чистову найдут рано или поздно, а «Пандора» — черт с ней! Людей у него много, а вот Сканер — один.

— Перестань скулить, — небрежно сказал он, — слышать уже не могу. Грешно с убогого спрашивать. Смотри кино.

— А ты помнишь, Виктор, как мы когда-то в футбол гоняли? В школе еще… тогда? — вдруг спросил Сканер. — Ты центровым стоял… А я уж и забыл, как наша школа-то выглядит. Хорошее было время… не волчье.

Виктор Валентинович удивленно хмыкнул.

— Чего это ты вдруг заностальгировал? Ведь не пил… — он свернул бумаги Сканера трубочкой, посмотрел на поникшего в кресле человека, и его взгляд слегка оттаял. — Время… Время всегда волчье — волки разные. А школы той уж лет десять, как нет, — забыл?! Там теперь диско-бар «Империя». Быки и бляди. Так что смотри кино.

Баскаков вышел, и едва дверь за ним закрылась с едва слышным стуком, как покорность, виноватость и тихая мольба мгновенно ссыпались с лица Сканера, и наружу выглянула ненависть, осознанная и живая. Уголки губ разъехались далеко в стороны, так что глаза превратились в две поблескивающие щелочки, и лицо Сканера стало бесноватым. Он съежился в кресле, его пальцы спрыгнули с колена и воздушно, бесшумно затанцевали по подлокотникам.

— Да, — сказал он заговорщическим шепотом, чтобы охранник за дверью не мог услышать, — да, да-а-а. Я скулю. Я пес. Я убогий старый пес. Ты все правильно сказала, ты умница… Я буду пес — пусть так и думает. Терпеливый буду, делать все буду как надо, да, — Сканер повернул голову и посмотрел влево, на пустой пол. — Как я их обманул, а? Всех. Я-то их вижу, а они меня видеть не могут — всего не могут. У них дипломы, а у меня глаза.

Он настороженно огляделся, потом взял пульт дистанционного управления и сделал звук телевизора громче.

— Я так устал, — прошептал он жалобно, — и здесь холодно. Мне плохо. Почему ты не даешь себя потрогать? Ты еще злишься? Не сердись, Янчик, — ты же знаешь, что я сказал это тогда для дела. Злиишься… Ладно, а я сердиться на тебя не буду… Синее белье… шелк… Тогда просто посиди со мной. Посмотри со мной кино… старый добрый фильм… — Сканер свесил левую руку с подлокотника. — Посиди… никто не узнает.

Сканер подождал, пока ему не кивнули из пустоты, улыбнулся, повернул голову и уставился в телевизионный экран.

— Я подожду, — весело сказал он. — Я не сумасшедший, чтоб еще раз… так… напролом, явно… нет. Я подожду. Людмила Прокофьевна, где вы набрались этой пошлости — вы же виляете бедрами, как непристойная женщина, — Сканер подождал, пока Лия Ахеджакова на экране произнесет то же самое, и улыбнулся. — Хорошее кино. Так больше не снимают.

* * *

Солнце садилось, и Наташа начала зябко ежиться. Слабые лучи, проникавшие в сарайчик сквозь многочисленные дыры в проржавевших, прожженных и просто проломленных кем-то железных листах, плоско настеленных вместо крыши, неумолимо уползали, и тени на заваленном мусором полу сливались в одну, постепенно превращаясь в полумрак. Сидеть на перевернутой старой канистре было страшно неудобно, хоть она и подложила захваченный на всякий случай свитер, ноги затекли и тупо ныла от напряжения шея — Наташа постоянно крутила головой туда-сюда, глядя то на недалекий дворик, заросший низкими кленами, хорошо просматривавшийся через прорехи в полуразрушенной задней стене сарая и низкой ограде и сквозь голые кусты сирени, то на ржавую дверь, створки которой, косо свисавшие с косяков книзу, были кое-как закручены проволокой. Хотелось встать, походить, размяться, но она не решалась — при малейшем движении под ногами начинали хрустеть остатки пластиковых бутылок, банок, осколки, сухие листья, пакеты, бумажки и прочий полуобгорелый мусор, которым сарай был заполнен до отказа, а кое-где валялись и шприцы, хищно торчали тонкие иглы. На шум мог кто-нибудь заглянуть и заинтересоваться, что тут понадобилось взрослой, хорошо одетой и вроде не пьяной женщине, сидящей на ржавой канистре, подобрав полы пальто, держащей на коленях большую жесткую папку, разложившей среди мусора рисовальные принадлежности и дико рыскающей глазами по сторонам. Потому что район был не то, чтобы очень уж людный, но вполне обитаемый. И без того час назад сюда через дыру в задней стене заглянул зачем-то мальчишка лет семи и изумленно уставился на Наташу. Она тут же свирепо спросила: «Это ты сделал?!!» Мальчишка удивился еще больше, но на всякий случай удрал. Больше никто не появлялся, но кто знает?..

Еще только-только расположившись в сарае, она, после некоторых сомнений, все же позвонила Косте, чтобы рассказать, где назначила встречу, — на всякий случай. Наташа надеялась получить еще какой-нибудь совет, но вместо совета Костя обругал ее и предложил, пока не поздно, бросить эту дурацкую затею и уехать. Не дослушав, она отключила телефон.

Наташа посмотрела на часы и передернула плечами. Ее недавняя решимость улетучивалась с каждой секундой, а вместо нее наползала глухая безнадежность. Хотелось, пока не поздно, встать и уйти. Безумство, совершенное безумство. Она вытащила сигарету, но тут же спрятала, а вместо нее достала полпалки дешевой жилистой колбасы и впилась в нее зубами. Тяжелый отвратительный запах в сарае уже не мог помешать голоду, хотя вначале находиться здесь было непросто, несмотря на хорошую вентиляцию. Пожар здесь был, видимо, довольно давно, но запах гари держался прочно — не менее прочно, чем грубый и назойливый запах мочи и фекалий. Впрочем, этот сарайчик был еще ничего — от другого, слева, через один, остались только обгорелые развалины, еще один зиял выбитыми дверьми и огромной дырой в крыше, а несколько были лишь чуть тронуты огнем. Никто и не пытался восстанавливать их или хоть как-то подлатать — хозяева либо уехали, либо умерли, либо просто давным-давно махнули рукой — почти все сараи в этом коротком ряду, даже целые, выглядели заброшенными. Зато ряд гаражей по другую сторону не заасфальтированной сквозной дороги, на которой едва-едва, впритирку, могли бы разойтись две машины, был обитаем, и за все время, пока Наташа обживала сарайчик, гаражи открывали раза три. Сразу за гаражами возвышались две унылые пятиэтажки, протянувшие из окон друг к другу длинные разноцветные гирлянды выстиранного белья, и дорога, пробегая между гаражами и сараями, вливалась в другую, асфальтовую, огибавшую пятиэтажки и небольшой голый дворик. Но в ту сторону Наташа смотрела мало — куда как больше ее интересовал недалекий дворик с другой стороны, за задней стеной сарая и остатками забора — туда они и должны были приехать.

Наташа спрятала остаток колбасы и осторожно потянулась, скрипнув зубами, когда в правую затекшую ногу словно одновременно вонзились тысячи иголочек. Потом снова придвинулась к дыре в задней стене сарая, стараясь держаться так, чтобы ее ни в коем случае не было видно с улицы, и начала разглядывать двор и дома уже с неким усталым отупением. Люди проходили, но очень редко, и вообще район казался каким-то заброшенным, нежилым. В одном из мусорных контейнеров кропотливо рылся щуплый бомж в лыжной шапке, а из соседнего на него, стоя на горке мусора, свирепо лаяла пятнистая дворняга, возмущенная посягательством на свою собственность. Бомж шипел на нее и отмахивался палкой, но собака, не переставая лаять, ловко уворачивалась. Пронеслась стайка мальчишек, покачиваясь, прошли двое работяг, нестройно и фальшиво выпевая в холодный воздух: «Как-то раз решили самураи перейти границу у реки…» и снова стало пусто. Наташа посмотрела на часы и отвернулась, но тут же снова повернула голову, услышав приближающийся шум двигателя.

Во двор неторопливо въехала зеленая «шестерка» и остановилась у дальнего угла площадки, скрипнув тормозами. Несколько минут из нее никто не выходил, потом передняя дверца открылась, и из «шестерки» вылез высокий парень в кожаной куртке. Он внимательно огляделся, и Наташа испуганно отшатнулась от отверстия в стене — на мгновение ей показалось, что парень взглянул точно ей в глаза. Но Наташа ошиблась — его взгляд скользнул по заборчику равнодушно, не задержавшись, быстро обежал окрестности, а потом он наклонился к машине и что-то кому-то сказал. С заднего сиденья выбрался еще один человек — точная копия первого, и Наташа подобралась, бесшумно дыша ртом. Этот оглядываться не стал, вытащил сотовый телефон, набрал номер, произнес несколько слов, спрятал телефон, потом, нагнувшись, сунул руку в машину и довольно грубо вытащил с заднего сиденья невысокую темноволосую девушку в черном пальто. Машина стояла довольно далеко от сараев, и лицо девушки было видно всего лишь мгновение, но Наташа, задохнувшись, вздрогнула, отчего под ее ногой едва слышно скрежетнула консервная банка.

— Живая, — прошептала она. — Господи, живая!

Следом за девушкой, подгоняемый злым окриком парня с телефоном, сгорбившись, выбрался худощавый, заросший темной бородой человек в солнечных очках и знакомой черной куртке и, слегка прихрамывая, сделал несколько шагов и встал рядом с девушкой. Наташа вскочила, чуть не опрокинув канистру, на которой сидела, и уронив папку, и приникла к дыре в стенке, прижавшись ладонями к грязным камням.

— Слава! — сипло и жалобно сказала она. — Славочка!

Весь ее план мгновенно полетел к черту. В душе она уже похоронила обоих и никак не думала, что их действительно привезут на встречу. Как она могла, как она посмела потерять надежду?! А теперь… что теперь делать? Только выйти, а там… надо лишь сделать так, чтобы их отпустили, чтобы им каким-то образом удалось уйти — остальное неважно. Если Слава и Вита будут в безопасности, никто не заставит ее делать то, что она не хочет. Никто и никогда!

Пока Наташа пыталась справиться с разбушевавшимися эмоциями и что-то придумать, все четверо подошли к дальней скамейке, возле которой сидел ярко-рыжий кот. Слава, Вита и один из парней опустились на нее, а второй еще раз огляделся и закурил, потом протянул пачку девушке, которая сидела, чуть повернувшись, так что Наташа могла видеть лишь смутные очертания ее профиля. Девушка отрицательно мотнула головой, парень засмеялся и спрятал сигареты. Второй парень протянул руку, поймал хрипло мяукнувшего кота за шкирку, посадил рядом с собой и начал поглаживать. Кот восторженно задрал к небу пушистый хвост и перебрался к нему на колени.

— Далеко, — зло прошептала Наташа, сжав пальцы в кулаки, — почему вы сели так далеко?! В центре двора, дебилы, я же сказала вам — в центре! Ох!

С такого расстояния она не могла «заглянуть». Минуты текли, а Наташа кусала губы, мучительно пытаясь придумать, куда перебраться, чтобы успеть сделать хоть что-то. Да и как? Вряд ли они приехали одни — наверняка где-то вокруг были еще люди, кроме того двое парней выглядели слишком по рядовому, а на такое дело человек, которому она была нужна, вряд ли послал бы их без хорошего руководителя. Может, он в той «шестерке», а может наблюдает где-то в стороне. Что же остается — только выйти? Наташа потерянно огляделась. На мгновение пальцы ее правой руки мелко задрожали, и по ним пробежала жаркая волна, напомнив о том, зачем она пришла сюда. Стиснув зубы, она зажмурилась.

Их все равно не вытащить, ничего не сделать… себя погубишь… истинные ценности создаются не по чужой прихоти, а лишь по желанию сердца… сила твоя в одиночестве, сила твоя в ненависти… оставь их, выбери момент, найди другое место… или других людей… их так много… столько можно сделать… столько картин… столько пойманной тьмы… ты будешь само совершенство…

Голос, шелково шепчущий где-то в глубине мозга, был знаком, и перед ее глазами стремительно появилась и тут же пропала яркая картина из недавнего сна — нечто огромное и живое, перетекающее из формы в форму.

— Ничего нет! — зло прошептала Наташа, сжав пальцы и не отрывая глаз от людей на скамейке. — Ничего внутри меня нет!

Она вытащила телефон, включила его и, задумавшись на секунду, набрала номер милиции. Когда ей ответили, Наташа дрожащим голосом сообщила, что по такому-то адресу во дворе страшная драка, причем большая часть дерущихся — кавказцы, и вроде у кого-то там она видела нож, потом охнула и добавила, что один из дерущихся упал и лежит. После этого она нажала кнопку отбоя и принялась ждать. Больше она пока ничего не могла сделать.

Ждал и Ян.

Конечно, они приехали много позже, чем Наташа вошла в полуразрушенный сарай, но все же раньше назначенного времени. И прежде, чем отправить основную машину с «Витой», «Славой» и тремя «сотрудниками» на место встречи, Ян осторожно, навскидку обследовал территорию сам. Наташа видела, как по дороге мимо сараев и мимо двора неторопливо прополз изрядно потрепанный вишневый «фиат», но не обратила на него внимания — машина не остановилась, не увеличила и не сбавила скорость — проехав двор, она уверенно повернула и исчезла за углом пятиэтажки. Ян же обратил внимание на многое — и на дворы, и на дома, и на ряды гаражей и сараев, он увидел все, что ему было нужно.

«Фиат» притормозил у торца длинного дома, изогнутого буквой «г», за несколько дворов от нужного, и как только он остановился, почти сразу завелся двигатель уже стоявшей там зеленой «шестерки», и она не спеша покинула двор. Ян вылез из машины и зашагал в глубь дворов.

Не подходя к месту встречи, которое назначила Чистова, он остановился, раскуривая сигарету и праздно оглядываясь. В этот момент его обогнала молодая невзрачная женщина, держа в одной руке два туго набитых и явно тяжелых пакета, а другой рукой волоча за собой упирающегося мальчишку лет четырех. Ребенок брыкался и громко и картаво канючил:

— Хочу того робота!.. купи-купи… Сашке купили!.. робота хочу!.. Не пойду… пусти, пус-ти!..

Мать, рассвирепев, тряхнула его за руку, приказав замолчать, в этот момент ручка одного из пакетов оторвалась, и на дорогу с веселым стуком посыпались большие бугристые картофелины. Она охнула и остановилась, и в этот момент к ней подскочил Ян, наклонился и начал торопливо подбирать картофель.

— Вот уж несчастье! — весело сказал он. — Сейчас все соберем, только вы мешок поставьте, чтоб мне было удобней. Такое барахло все эти мешки!

— Ой, да что вы… я сама… ох, спасибо вам огромное, — залепетала женщина. Ян водворил картофель на место, завернул край мешка и поднял его.

— Что ж вы такие тяжести таскаете, нельзя, — он поудобней пристроил пакет на руке. — Далеко вам?

— А вон туда, — она кивнула на одну из пятиэтажек впереди. Направление как нельзя устраивало Яна, и он добродушно сказал:

— Для такого веса вам неблизко. Давайте, я донесу. И чадо давайте, а то оно вам руку оторвет. Ишь, горластый какой!

Женщина, очарованная его веселой улыбкой и элегантной внешностью, не задумываясь передала ему мальчишку, и Ян легко вскинул его на другую руку и пошел рядом с женщиной, беззаботно болтая и внимательно осматриваясь. Проплыл нужный ему двор, и обмахнув взглядом и его, и два дома рядом, и давным-давно заброшенный недострой неподалеку, и ряды сараев и гаражей, Ян задумался. Это место было прямо противоположно предыдущему. Там было полным-полно народу, дома, машины, постоянный шум, здесь же царила сонная тишина, люди ходили редко, да и сам район выглядел крайне неблагополучным — жители наверняка привыкли здесь и к дракам, и к чему-нибудь и похуже и вряд ли станут во что-то вмешиваться, а, возможно, и вызывать милицию, чтоб спалось спокойней и жилось дольше. Почему Чистова выбрала такое странное место? Ян быстро прикинул, откуда дворик просматривается лучше всего, и слегка улыбнулся. Кто его знает, может дворик не только просматривается, но и процеливается. Нужно учитывать все — возможно Чистова притащила с собой какого-нибудь любителя-одиночку, и если они где-то и засели, то здесь есть только три места с хорошим обзором. Вспомнив слова Баскакова, Ян слегка нахмурился

Приглядывай за людьми… вдруг кто-то начнет вести себя странно…

но его лицо сразу же разгладилось. Кто-нибудь из его людей может начать вести себя странно только в одном случае — получив пулю в голову или в другую часть тела, иных причин быть не может.

Он довел женщину до ее квартиры на первом этаже, выслушал множество благодарностей, пряча нетерпение за широкой улыбкой, вежливо отклонил приглашение на чай и ушел, не оглядываясь. Ян чуял — что-то будет. Азарт и недовольство нарастали в нем одновременно. Он любил такую охоту, но любил не только процесс, но и результат. А здесь результата не будет. Поймают, отвезут к Баскакову и вроде бы все. Но это не тот результат. Результат — это когда позже… тишина, покой, тэт-а-тэт, полет фантазии… Поэтому лучше все сделать поскорее и убраться с чужой территории без всяких сюрпризов. Сжав губы, он зашагал быстрее и вскоре скрылся за углом дома, где его ждала «команда». Дав каждому быстрые и четкие указания, он отправил подчиненных по местам. Парни послушно двинулись в указанных направлениях, но Ян, оставшийся стоять, почти сразу же прищурился и резко окликнул третьего. Тот вернулся, вопросительно глядя на него раскосыми калмыцкими глазами.

— Чо, Ян Станиславыч?

Ян подошел к нему вплотную и, глядя в упор, свистящим змеиным шепотом произнес:

— Я же приказал здесь стволов на теле не таскать!

— Да я… — ошеломленно-смущенно начал было тот, но, наткнувшись на злой и требовательный взгляд льдисто-светлых глаз, пожал плечами, огляделся и нагнулся. Ян тотчас же толкнул его в бок.

— Совсем обалдел?!! Вали вон в тот подъезд!

Оба быстро зашли в ближайший незапертый подъезд. Там было пусто и тихо, и из-под правой брючины ослушника в руку Яна без осложнений перекочевал «ПСМ». После этого оба молча вышли из подъезда и разошлись в разные стороны: провинившийся — проверять указанное место, а Ян — туда, откуда сможет спокойно за всем наблюдать. Сам он собирался появиться на сцене только в конце действия или в случае крайней необходимости.

* * *

Когда снаружи, отгибаемая, заскрежетала проволока, которой были закручены створки дверей сарайчика, Наташа даже не сразу это услышала — все ее внимание было поглощено людьми, сидящими на скамейке во дворике. Нервно кусая губы, она томилась в ожидании милицейской машины, чтобы сразу же выскочить из своего убежища, и только когда одна из створок тяжело отъехала назад, она повернула голову и резко вскочила, подхватив свой пакет. В сарайчик вместе с угасающим солнечным светом ввалился невысокий плотный парень азиатского типа, изумленно и как-то радостно уставился на нее и хрипло сказал:

— О-па! А ты чо тут, подруга?

Не раздумывая, Наташа повернулась и сунулась было в дыру в задней стене сарая, но ее тут же крепко схватили за плечи и втащили обратно. Закричав, она забилась, пытаясь вырваться, и парень отпустил одно ее плечо, чтобы зажать Наташе рот. Ее освободившаяся рука тотчас устремилась в карман пальто и вынырнула наружу с бритвенным лезвием. Извернувшись, она полоснула парня по запястью, порезавшись при этом и сама. Нападавший зашипел от боли и на мгновение разжал пальцы. Наташа отскочила к стене, откинула голову и, зажмурившись, взмахнула рукой с лезвием. Но парень оказался проворнее и успел перехватить ее руку прежде, чем лезвие вонзилось в шею, чтобы располосовать сонную артерию. Он вывернул ей запястье так, что в нем что-то хрустнуло, и Наташа, взвизгнув от боли, разжала пальцы. Влажная от крови ладонь легла ей на рот и превратила крик в глухое мычание. Теперь Наташу держали так, что она не могла даже пошевелиться.

— Да ты и вправду сдвинутая! — зло сказали за ее спиной. — Вот стерва! Что сделала! Жаль, трогать тебя нельзя!

Весело запищали надавливаемые кнопки мобильного телефона. Наташа тупо смотрела на грязную стену сарая, которая то начинала плыть и раскачиваться, то снова становилась четкой и неподвижной.

— Ян Станиславыч, я ее нашел! Точно! Ага, понял! — телефон снова пискнул. — Ну, чо, коза, щас покатаемся. Любишь кататься, а? Бля, во хлещет, а!

Снаружи послышался шум подъезжающей машины, Наташу дернули назад, развернули и потянули к выходу. Она еще пыталась упираться, цеплялась ногами за земляной пол, но парень волок ее сильно и устремленно, слегка приподняв, и носки ее сапог без толку бороздили и загребали похрустывающий мусор. Оказавшись на улице, Наташа увидела, как с дальнего конца к ним едет, подпрыгивая на выбоинах, потрепанный «фиат» и зажмурилась, обреченно подумав: «Все». Кто-то подскочил к ним сзади, и она услышала, как державший ее сказал:

— Там ее мешок остался — поди принеси!

С той стороны, откуда приехал «фиат», вдруг раздался мощный рев двигателя, где-то неподалеку кто-то что-то заорал, и Наташа с вялым удивлением открыла глаза — как раз вовремя, чтобы увидеть, как из-за угла на дорожку вдруг выпрыгнула бежевая «Нива». На повороте ее занесло, но, взметнув комья грязи, она тут же выровнялась, и, почти не сбавив скорость, понеслась вперед, бешено подпрыгивая, — ее водитель, в отличие от водителя «фиата», ехавшего с хозяйской осторожностью, явно не заботился о подвеске. «Нива» уверенно рванулась в узкий проем между сараями и «фиатом», раздался скрежет металла о металл, вишневая машина вильнула и с лязгом ткнулась бампером в ворота одного из гаражей.

После этого стремительные секунды и доли их для Наташи загустели до состояния крепко засахарившегося меда, потому что в них вдруг втиснулось столько событий, что эти отрезки времени просто не могли быть секундами. И, тем не менее, все произошло одновременно и почти мгновенно.

Из-за сараев вылетела еще одна машина, защелкали открывающиеся дверцы «фиата», державший Наташу, хрипло матерясь, дернул ее в сторону и назад, чтобы увернуться от «Нивы», и ему это удалось, а вот другому, который выскочил из сарая с пакетом Наташи в руке, повезло меньше — он оказался точно на пути машины. Раздался упругий удар, когда «Нива», даже не попытавшись свернуть, врезалась в человеческое тело, и выпустив пакет, мужчина, словно легонькая кукла, брошенная чьей-то сильной рукой, отлетел к развалинам сгоревшего сарая. Как он ударился о камни, Наташа уже не увидела, потому что ее снова дернули назад, утаскивая прочь от взбесившегося внедорожника. Третья машина остановилась и из нее кто-то выскочил, из оставшихся свободными дверец «фиата» тоже посыпались люди, остановилась наконец и «Нива», отчаянно визгнув тормозами и почти перегородив узкую дорогу, и тотчас Наташа, по-прежнему увлекаемая назад, туда где дорога выходила в темнеющие тихие дворы, словно проснулась и снова начала отчаянно брыкаться.

— Что мне делать?! — зло и растерянно орал над ее ухом державший ее парень, явно адресуя крик своим коллегам из «фиата». — Уберите этого козла!!! Где Ян?!!

Парень из «фиата», бежавший первым, пригнувшись, дотронулся до ручки пассажирской дверцы «Нивы», остальные устремились в обход, и тотчас дверца со стороны водителя распахнулась, и на дорогу выпрыгнул коротко стриженый, светловолосый подросток, держа в правой руке что-то увесистое и темное. Словно развернувшаяся пружина, он мгновенно отскочил от машины и встал наискосок к Наташе и державшему ее человеку, и тот дернулся назад, вжавшись спиной в железную дверь гаража и потянув Наташу за собой. Одновременно с этим подросток вскинул руку, и Наташа изумленно моргнула — увесистый темный предмет оказался пистолетом, дуло которого теперь было направлено точно ей в лицо. Лицо же самого подростка, как вначале показалось Наташе, мальчишки, белое, с перекошенными губами и широко распахнутыми глазами, в которых причудливо смешались ужас и какая-то веселая полубезумная ярость, было смутно узнаваемо — где-то она уже видела это лицо.

— Назад! — заорал кто-то из-за «Нивы», и троих парней, которые, чуть пригнувшись, уже двинулись от машины в сторону Наташи и подростка, словно отнесло назад сильным порывом ветра, и они застыли возле дверцы водителя, настороженно и растерянно переглядываясь и в душе проклиная Яна, запретившего брать с собой оружие. Одновременно с этим окриком бесшумно метнулся назад, за угол последнего гаража с противоположной стороны и выглянувший было оттуда сам Ян. Впрочем, того короткого мгновения вполне хватило цепким светлым глазам, чтобы увидеть все в мельчайших подробностях — и сбившиеся в кучу машины, и своих людей перед «Нивой», и Калмыка с Чистовой, прижавшимся к гаражу не так уж далеко от него, и выскочившего из-за «Нивы» Схимника, черт знает как здесь оказавшегося, и какого-то пацана в джинсах и мешковатой куртке, и увесистый «тэтэшник» в его руке, нацеленный точно в голову Чистовой. Более того, он успел заметить, что пистолет снят с предохранителя, палец слегка утопил курок, а рука, слишком слабая и непривычная к оружию, трясется, как овечий хвост. Так просто пацана не снять — малейший толчок или рывок, и в голове у Чистовой будет пуля… если, конечно, пистолет заряжен — а где гарантия, что он не заряжен?! Никем не замеченный, Ян вжался в холодную стену гаража и сунул руку за пазуху.

…чтобы ни царапины на ней! Делай что хочешь и как хочешь, можешь всех своих там оставить, но чтобы ни царапины!

В кого б другого прицелился — ни секунды бы не стал думать.

За каким хреном принесло сюда Схимника?! Баскаков не стал бы сталкивать их лбами, хватило уже. Схимник ведь ничего не знал о сегодняшней встрече, он искал… да, он ведь искал…

— Кепско, — беззвучно прошептал Ян, — бардзо кепско![1]

Он внимательно оглядел двор, в который выходила дорога. Заняты были только дальние дворовые лавочки и несколько подъездных, но ни с одной из них дорога не просматривалась, да и сидящие — преимущественно бабки и молодые мамаши с детьми, были слишком увлечены разговорами. Прохожих пока не было, но вряд ли это надолго. Ситуацию требовалось сворачивать как можно быстрее.

Между тем подросток, чьи глаза стремительно прыгали с прижавшейся к гаражу пары на группу у «Нивы» и обратно, резко сказал голосом, Наташе до жути знакомым:

— Отпусти ее и отойди к остальным!

Державший Наташу тут же пригнулся и слегка повернул девушку так, что оказался почти полностью закрытым ею, и человек с пистолетом тут же испустил странный нервный смешок и произнес:

— Пробьет насквозь.

Одновременно с этой фразой он выхватил из левого кармана небольшое круглое зеркало, вскинул его на уровень глаз, чуть в стороне, чтобы не заслонить обзор спереди, и Ян, снова высунувшийся было из-за гаража, уже с пистолетом Калмыка, едва успел скользнуть обратно, чертыхнувшись про себя.

— Вита, не валяй дурака, — негромко произнес Схимник, и Наташа с удивлением и каким-то странным облегчением услышала в его голосе напряжение. — Ты еще можешь уйти.

— Куда? — прошипела Вита, и Наташа с ужасом увидела, что ее лицо вдруг стало совершенно безумным. — К кому?! А?! — ее голос стремительно взметнулся до тонкого истеричного визга, и слова посыпались одно за другим. — Убери его, скажи, чтоб отошел, убери своего урода к черту, мне на вас плевать, но я отсюда не промахнусь, а если она сдохнет, Вэ-Вэ вас самолично!.. — она остановилась, судорожно глотая воздух прыгающими губами, рука ее дрожала, но не теряла прицела, зато другая, с зеркалом, была почти спокойна — лишь зеркало то чуть наклонялось, то снова выпрямлялось, меняя обзор. Взгляд ритмично метался туда-сюда — ничего не упустить, ничего. Наташа же, как зачарованная, не отрывала глаз от дула направленного на нее пистолета. Небольшое черное отверстие казалось ей туннелем, входом в иной мир. Сейчас она почти желала, чтобы Схимник не поверил Вите, никого не отозвал, а наоборот послал вперед, и тогда она выстрелит — это было отчетливо написано в ее горящих глазах.

— В подружку? — быстро спросил Схимник с легкой усмешкой, но в усмешке была некая осторожность, и с места он не сдвинулся. — Хорош трепаться!

— В подружку?! — повторила Вита, но с иной интонацией и оскалилась в странной кривой усмешке, и Калмык за спиной Наташи вздрогнул — эта усмешка вдруг странным образом напомнила ему те мертвые улыбки-полумесяцы, какими улыбаются валяющиеся в степи обожженные солнцем коровьи черепа. — Еще как! Только мы трое знаем ее ценность! Знаем, что будет! Знаем, что это никак не треп! Или я увезу ее, или никто! — ее голос сорвался вниз, охрип и словно постарел. — Ты же понимаешь. Сейчас лучше отпусти, а там… — она вдруг резко и решительно вздернула подбородок. — Все, конец разговорам!

Ее глаза неожиданно стали странно пустыми, нижняя челюсть слегка отвисла, ходившая ходуном рука с пистолетом напряглась, зафиксировав зрачок дула на Наташиной переносице, Наташа облегченно зажмурилась, но тотчас раздался сильный хрипловатый голос:

— Калмык, отойди.

Калмык неуверенно и недовольно посмотрел на Схимника из-за спины Наташи, и на его широких скулах заходили желваки, но тот слегка качнул головой.

— Давай, пошевеливайся. Быстрей, быстрей!

Калмык подобрался, прикинув, не лучше ли толкнуть со всей силы одну девчонку на другую и отнять пистолет, пока прочие во главе со Схимником изображают из себя комнатных собачек, но потом вспомнил о приказе Яна. С трудом поборов искушение все же дать Наташе хорошего тычка в почку за разрезанное запястье, он разжал пальцы и, чуть разведя руки в стороны, медленно отошел к остальным, которые настороженно и нетерпеливо рыскали глазами вокруг, и по их лицам было видно, что еще немного, и они начнут предлагать собственные варианты разрешения ситуации или, скорее всего, предпринимать самостоятельные действия.

— Иди сюда, пригнись и встань правее, — сказала Вита Наташе, не глядя на нее. — Быстрей! А вы отойдите за ту красную машину.

— Мне нужно взять мой пакет, — пробормотала Наташа, сделав несколько шагов на подкашивающихся ногах, и лицо Виты выразило откровенную досаду и раздражение.

— Это важно?!

— Да.

— Нагнись и иди вплотную ко мне, быстро! Дернешься — выстрелю! Назад! — вдруг крикнула Вита, увидев, что один из парней резко качнулся в их сторону, но одновременно с ее криком Схимник протянул руку, и тот налетел на нее и остановился.

— Спокойно, — сказал Схимник ровным голосом, — идите. Он пошутил.

Наташа послушно наклонилась, и они с Витой быстро сделали несколько шагов почти голова к голове, и Ян, который улучив момент, снова выглянул, зло скривил губы. Он рассчитывал выстрелить Вите в голову (черт с ней, с шумихой, разберется как-нибудь!), в особое местечко, чтоб мгновенно отключились все двигательные функции и даже палец на спусковом крючке не дернулся бы, но сейчас он бы обязательно попал и в Чистову. Ян исчез за мгновение до того, как Вита взглянула в его сторону, но в этот раз его увидел Схимник и, улучив момент, успел едва заметно качнуть головой — «Нельзя». Ян скрежетнул зубами, и тотчас пистолет исчез из его руки, а вместо него в пальцах с быстротой и ловкостью фокусника появилась сигарета — мимо, совсем рядом, шли, разговаривая, мужчина и женщина. По счастью, они не посмотрели в сторону гаражей и не обратили никакого внимания на Яна, а он снова повернулся. Сейчас ситуация зависела целиком от него — Схимник был куда как в более невыгодном положении.

Наташа подняла пакет, с ужасом взглянув на бесформенную, слабо шевелящуюся и болезненно кряхтящую кучу на пороге сарая — сбитого «Нивой» человека — выпрямилась, и тут откуда-то из соседних дворов долетел заунывный, приближающийся вой сирены. Вита вздрогнула, вопросительно посмотрела на Наташу, и та кивнула.

— Я.

Прочие действующие лица нервно задвигались, и за гаражом Ян встревожено выпрямился. Сюда, не сюда?! Медлить больше нельзя — пусть только побыстрей дойдут до машины — садясь, Вита наверняка откроется.

До машины они не дошли — добежали. Наташа дернула прикрывшуюся дверцу, полезла внутрь, Вита перехватила дверцу, которая снова начала было закрываться, и при этом зеркальце выскользнуло из ее пальцев и звонко брякнуло о камень. Дернувшись, она на мгновение вскинула глаза на Схимника, который стоял сразу за машиной, точно напротив нее, и машинально дернулась и рука Виты, уводя прицел пистолета вверх, куда-то в точку над крышей «Нивы».

Ян вылился из-за угла гаража стремительно, словно был сделан из ртути, но еще раньше пришли в движение руки Схимника, который не столько увидел, сколько угадал его появление и таки успел опередить эту жидкую стремительность. Все произошло в мельчайшую долю секунды, и стоявшие рядом с ним даже не успели понять, что произошло. Взгляд Схимника вонзился в зрачки Виты, его левая ладонь быстро качнулась и почти одновременно с ней качнулась и голова девушки, уходя вниз и в сторону, словно эта ладонь была не на расстоянии, а плотно прижата к ее виску. Удивиться и подумать, почему она это сделала, вдруг сразу же поверив, Вита успела только много позже. Краем глаза она заметила, как в правой руке Схимника что-то блеснуло, тут же исчезло, что-то едва слышно свистнуло в воздухе чуть левее от нее, и тотчас позади раздался вопль боли и грохнул выстрел. Не оглянувшись, Вита юркнула в машину, захлопнула дверцу, «Нива» с визгом дернулась, выбросив из-под колес тучу пыли и мелких камней, развернулась, ободрав крыло о каменную стену гаража, и рванулась к ближайшему выезду. Вита успела увидеть, как с дороги в сторону отскочил какой-то светловолосый человек с искаженным от боли и ярости лицом. Его правая рука была окровавлена, и в ней торчал короткий нож, насквозь пробивший запястье.

— Направо! — пронзительно вскрикнула Наташа, прежде чем Вита повернула. — В левом менты!

«Нива» послушно повернула направо, потом нырнула за ближайшую пятиэтажку и помчалась через дворы. Вита слегка сбавила скорость, но, как только машина выскочила на объездную дорогу, снова увеличила, ругаясь, как портовый грузчик, каким-то странным тонким голосом, почти срывающимся на визг. Вскоре они выехали на трассу, где «Нива» ловко ввернулась в поток машин, и Вита, замолчав, слегка ослабила намертво вцепившиеся в руль пальцы. Ее трясло, словно в ознобе, и Наташа, вжавшись в кресло, поглядывала на нее исподлобья и со страхом, не зная, как себя вести. «Обманули, — горько думала она. — Как ловко обманули! Подставили похожих. И конечно же вместе с той «Витой» на скамейке сидел не Слава. Значит, его все-таки больше нет?!»

— Бессмысленно! — вдруг сказала Вита и мотнула головой. — Ничего не понимаю! Совершенно бессмысленно!

— Что? — осторожно спросила Наташа, пристегивая ремень безопасности. Вита быстро глянула на нее и снова уставилась на дорогу.

— Меня предупреждать! Только усложнил все… не понимаю!.. Что за игры?! Что он задумал?! Ведь ничего просто так не делает!

— Вроде не видно их, — пробормотала Наташа, глядя назад — Вита рассуждала о том, что ей было непонятно, и она решила спросить об этом потом. — Слышишь?! Вроде не едут! Может, получится? Может, не найдут?

— Найдут, — глухо ответила Вита. — Прочие — не знаю, а он обязательно найдет! Он всегда меня находит! Это ведь он за мной к вам приехал — от него удрать невозможно! Он меня чует, все мои мысли чует, он хитрый, он волк! Я боюсь его до черта! Елки, дура, совсем забыла! — Вита, держа руль одной рукой, вернула на место флажок предохранителя брошенного рядом на сиденье пистолета и, опустив руку вниз, протянула его Наташе. — На, спрячь куда-нибудь на себе или в барахле своем!

— Куда?

— Не знаю, придумай! — раздраженно ответила Вита. — Ох, свезло, так свезло! Не думала, что получится! Ты Ростов знаешь?

— Нет.

— Плохо. Я тоже. Ну… сейчас посмотрим, куда нам забиться. Телегу придется бросать, жаль!..

— Как ты меня нашла? — спросила Наташа, расстегивая пальто.

— Твой приятель, Костя Лешко помог. Слава богу, что у тебя хватило ума сказать ему, в какой город ты поехала! Я ведь приехала в Симферополь в тот же день, как ты отчалила. А потом он перезвонил мне сразу же после твоего звонка. И мне, и тебе вовек не расплатиться с Максом, который сообразил подбросить мне мобильник! Честно говоря, я почти не верила, что успею!

— Но как же ты Костю нашла? — удивленно произнесла Наташа. — Я ведь тебе не говорила, где…

— Зато назвала Римаренко, забыла?! Найти в городе человека, зная его фамилию, а также два места его работы, отнюдь не сложно. Правда, стоило большого труда убедить его, а затем и Костю, что я не враг народа, из-за этого и время потеряла… Вообще, мне много что есть тебе рассказать, но это потом, а теперь помолчи, ладно? Я за рулем не первые сутки, я и водить-то до сих пор толком не умею, так что не говори под руку! Кстати, если и когда будем в безопасности, я хорошенько тебе врежу за то, что тебя понесло на эту дурацкую встречу и за то, что не отвечала на мои звонки и сообщения, ясно?!

— Ладно… только… откуда у тебя пистолет?

— Доктор выписал! — на губах Виты промелькнула знакомая озорная улыбка, осмысленная и совершенно нормальная, и Наташа поразилась тому, как она могла еще несколько минут назад считать этого человека абсолютно сумасшедшим и бояться его почти так же, как Схимника и его людей. «Лиса!» — вдруг вспомнила она и тоже улыбнулась, глядя на свои дрожащие пальцы. Каркас из страха и злости, умело обтянутый безумием. А ведь она поверила! Или все-таки действительно было, чему поверить? Наташе вдруг вспомнилась та Вита, из недавнего сна, мертвенно бледная, улыбающаяся болезненно и презрительно, и, не выдержав, она произнесла:

— Вита?

Непривычно светловолосая и коротко стриженная голова на мгновение повернулась.

— Ну, что еще?

— Послушай… а если бы они… если бы кто-нибудь из них… — Наташа напряглась — слова давались ей с трудом, — ты ведь… ты бы выстрелила?

Лицо Виты вдруг постарело и на него наползла глубокая усталость, высветленные брови дернулись к переносице, и Наташа внезапно поняла, что за то время, что они не виделись, Вите довелось пережить нечто такое, что ее не только напугало, но и очень сильно изменило — возможно навсегда.

— Нет, — хрипло и отчужденно ответила она, не глядя на Наташу. — Конечно нет.

— Но ведь… они могли не поверить, и тогда ты бы не ушла оттуда.

— Вероятно.

— Значит, никакого плана у тебя не было? На что же ты рассчитывала?

Вита усмехнулась, снова помолодев.

— На удачу! На такого маленького божка! В последнее время я часто рассчитываю только на него, и, возможно, ему начало это льстить. Выгодны боги для нас — коль выгодны, будем в них верить. Вон там, по-моему, подходящие дворы должны быть, — она кивнула на громоздящийся по левую сторону жилой массив. — Ничего, может и уйдем. Верно они сейчас не столько за нами гоняются, сколько между собой грызутся!

Наташа неожиданно для самой себя рассмеялась.

— Только не обижайся, но, кажется, ты еще более ненормальная, чем я!

— Скорей всего, — серьезно произнесла Вита. — Не будь я ненормальной, меня, возможно, и не было бы уже.

* * *

— Нет, ты, очевидно, рехнулся, если думаешь, что я поведусь на этот треп! — продолжал орать в трубку Ян, от бешенства путая ударения, и Схимник, поморщившись, слегка отодвинул телефон от уха. — Когда я…

— А как бы ты у нее холодной узнал, где документы?! — рявкнул Схимник в ответ. — Ты про них забыл?!

— Ты сам говорил, что она послала их Чистовой!

— Но я же тогда не успел узнать, куда! И где гарантии, что она правду сказала?! Об этом ты подумал?!! Тогда вы мне все испоганили, и теперь…

— … ты мне не лепи!..

— Ты на чужой территории, а резвишься, как дома!

— Ты специально дал им уйти!

— Следовало меня предупредить заранее! Ты думаешь, как я там оказался?! Али забыл, чем я занимался все это время?!

— Ты их отпустил!

— А что было делать?! Ты лица ее не видел! Малейший толчок — и привет! А подруга ее с дуплом в голове нам мало чем полезна!

— Снять было элементарно…

— Ты плохо меня слышишь?! Или резко поглупел?! Кстати, я находился точно на линии огня, если ты не заметил. Пролетело бы насквозь… мне пока, знаешь ли, на тот свет неохота.

— Ты мне руку изуродовал!..

— А следовало бы голову! Что мне делать было — орать тебе?! Руками махать?! К тому же, можно подумать, ты бы послушал!.. Зарастет, не плакай! Зато не натворил того, чего не следовало!

— Валентиныч узнает — живьем тебя зароет! Или мне отдаст, а я…

— Как бы тебе самому первому не прилетело! — Схимник от души веселился. «Собачья свара!» — подумал он, поглядывая на дорогу.

— … мы еще поговорим!..

— На дуэль вызовешь?!

— Ветшне отпотшыване![2] — прошипел Ян и отключился. Схимник фыркнул и бросил телефон на сиденье. Конечно, это было не очень хорошо. Если до сих пор Яна можно было считать врагом рассудительно-осторожным, почти скрытым, можно сказать, слабо сидящим в ножнах, то теперь ножны исчезли. А недооценивать Яна нельзя. Ян отточен на совесть. Конечно, по-дурацки все получилось, ничего не скажешь. Знай он заранее, что наткнется здесь на Яна и его людей, сыграл бы по-другому, а так пришлось очень нехорошо сымпровизировать. Схимник усмехнулся, подумав, что Вита сейчас наверняка совершенно сбита с толку.

Найдя ее спустя несколько дней после того, как она покинула Волжанск, Схимник, с некоторыми перерывами, уже не выпускал ее из вида. Вел он ее незаметно, издалека и не собирался обнаруживать свое присутствие до тех пор, пока Вита не привела бы его к Чистовой, а в том, что она кинулась разыскивать ее, Схимник не сомневался. Все было бы хорошо, если бы не сопровождение. И к нему, и к Яну Баскаков приставил по несколько человек, якобы в помощь, хотя, вероятно, дело здесь было совсем в другом — Виктор Валентинович так до конца и не разобрался, что же толком произошло тогда, в Волжанске, ночью, и теперь не доверял ни одному из них. Но если Яну, любившему просчитывать, но не любившему всюду соваться самому, лишние люди были не в тягость, то Схимнику они мешали страшно — и не только своей туповатостью, но и вообще самим своим существованием, и никаким из всех известных ему способов избавиться от них пока было нельзя. Из-за них Вита дважды его замечала, и дважды приходилось давать ей уйти, разыгрывая ситуации таким образом, чтобы никто ни о чем не догадался. К счастью, это было не так уж сложно, в основном ему оставалось лишь подыгрывать ей, а так, в принципе, Вита справлялась сама, с каждым разом адаптируясь все быстрее и все искусней, и то, что случилось сегодня, было ярким тому доказательством. Своим отчаяньем и упрямством она все больше напоминала ему угря, гибкого и скользкого, до последнего выкручивающегося из крепко схвативших его пальцев. В чем-то это походило на игру, особую жутковатую игру, и самое смешное заключалось в том, что в последнее время Схимник не был уверен, что выиграет именно он.

Закурив, он покосился в зеркало обзора. Две машины сопровождения — его и Яна шли за ним почти впритирку. Хорошо бы было, конечно, оторваться от них сейчас, технически это было легко, но по обстоятельствам невозможно, особенно, пока впереди, на приличном расстоянии, в потоке машин мелькает побитая бежевая «Нива». Ей, конечно, нужно дать уйти — когда пути его и Чистовой, наконец, пересекутся, никого не должно быть рядом. Поэтому нужно улучить момент и увести сопровождение в сторону, включить его в ложную гонку, и очень славно, что Яна с ними сейчас нет. А девчонок он потом найдет — никуда не денутся. Его глаза, слегка покрасневшие от многодневного недосыпания, все же поблескивали ясно, уверенно, и он снова был спокоен, хотя, следовало признать, недавно пришлось понервничать. За ничтожную долю секунды могло разрушиться все, и прочее, чем было бы наполнено остальное время, не имело бы уже никакого смысла, потому что бесполезное всегда бессмысленно. Уже несколько раз Схимник успел спросить себя — выстрелила бы Вита или нет, но ответить так и не смог. Одно он знал точно — для него миф все больше обрастал плотью. Несомненно, Вита знала про Чистову гораздо больше, чем Схимник, и видела больше, и она верила в нее — верила по-настоящему. А это было немало, ведь в «Пандоре» работали исключительно здравомыслящие люди. Даже если допустить, что после всего происшедшего Вита крепко повредилась рассудком… но нет, это почему-то никак не допускалось. Он не мог заставить себя допустить это.

На повороте бежевая «Нива» на мгновение пропала из вида, и когда она вновь оказалась в поле зрения Схимника, он с радостью увидел, что впереди идет выехавшая откуда-то еще одна бежевая «Нива». Она была целехонька и гораздо чище, чем машина Виты, но в целом очень похожа — в сгущающихся сумерках и прыгающем свете фар сопровождение не успеет разобраться. Какое счастье, что на свете полным полно старых бежевых «Нив»!

Когда Схимник миновал следующий поворот, то увидел, как нужная «Нива», свернув с трассы, поспешно исчезает в одном из дворов. Слегка улыбнувшись, он уверенно проехал мимо, улучив момент перестроился в соседний ряд, в котором ехала другая «Нива» и слегка прибавил скорость. Обе машины, шедшие следом, не притормозив миновали въезд во дворы и последовали за машиной Схимника.

II

— А сегодня теплее, да? — сказала Наташа и обернулась, стоя на балконном пороге. В ее голосе не было удовольствия, он звучал скорее умоляюще, словно обратить внимание подруги на перемены, происходящие на улице, было неким жизненно важным делом. Вита, сидевшая в старом жестком кресле с высокой узкой спинкой, оторвалась от груды бумаг и книг, лежавших перед ней на шатком журнальном столике, и раздраженно взглянула на нее, потом стряхнула пепел с сигареты в кофейную банку, полную окурков.

— Закрой дверь — холодом тянет! — хрипло произнесла она и снова уткнулась в бумаги, склонив светловолосую голову с неряшливо темными корнями на проборе.

— Ну пусть хоть немного проветрится — тебя уже ж и не видно из-за дыма!

— Ну и слава богу! Не на что тут смотреть! Отстань от меня! Займись своими делами!

— Какими делами? У меня нет никаких дел! На улицу ты меня одну не выпускаешь, сама идти не хочешь! Сколько можно сидеть взаперти?!

— Ну мы же выходим иногда, — рассеянно пробормотала Вита и начала что-то торопливо писать.

— Только в магазин. Пойдем хоть ненадолго прогуляемся! Город посмотрим. Я ведь здесь никогда не была, ничего не видела. Вита!

— Попозже.

— Ты всегда так говоришь, а в результате мы так никуда и не идем!

— Слушай! — прошипела Вита, вскинув голову, и ее глаза блеснули сквозь сизые дымовые волны. — Уже конец апреля, больше месяца прошло, а мы все еще живы и все еще на свободе! Наслаждайся этим и не приставай ко мне! Любуйся зеленодольским пейзажем! Он очень милый!

— Разве это свобода? — с тоской сказала Наташа, и по ее пальцам, распластавшимся на косяке двери, пробежала уже хорошо знакомая Вите дрожь. Закусив губу, та потянула к себе со столика кружку, до половины наполненную ярко-розовой жидкостью — грейпфрутовым соком смешанным с водкой — сделала большой глоток, открыла толстенный словарь литературного русского языка и начала что-то высматривать, запустив пальцы в короткие волосы. — Сидим тут, как крысы в погребе! Сколько можно?!

— Возможно всегда.

— Нет, я так не хочу! Если мы уж здесь задержались так надолго, так давай попробуем снова жить нормальной жизнью… пока ничего не придумали, — на последнем слове Наташа споткнулась, и ее пальцы снова предательски дрогнули.

— Ничего придумывать мы не будем! — резко сказала Вита, не подняв головы. — Ты уже в Ростове придумала — еле ноги унесли! И то еще неизвестно!

— Это потому что я… а вместе с тобой мы могли бы все сделать совсем по-другому. Теперь-то… когда я знаю, кто ты на самом деле…

— Кто?! — Вита фыркнула и подняла словарь, словно щит, с трудом удерживая его двумя руками. — Спецназ?! Господь бог?! Ничего не изменилось, я всего лишь секретарша с филологическим образованием. То, что было в Ростове, — это так, наитие. Больше такого не повторится.

— Ты же понимаешь, о чем я, Вит, — в голосе Наташи снова проскочили умоляющие нотки, но на этот раз к ним примешалось еще что-то — то ли заискивание, то ли какая-то странная хитринка. — Мы могли бы все сделать совсем по-другому. Ты их лучше знаешь, ты бы могла все продумать, как нам это устроить, а уж я…

— Нет!

— Неужели мы позволим всему закончится вот так?! Нельзя, чтобы им все это вот так просто сошло с рук! И… Слава… и твои друзья, и мои клиенты — столько людей…

— Нет! — повторила Вита и зло взглянула на нее поверх книги. — Вот так все, конечно, не должно закончиться. Но, во-первых, мы сейчас не в том положении, чтобы играть в войнушки! Во-вторых, чтобы что-то придумать, нужно время, много времени и приведенные в порядок нервы. У меня нервы еще не в порядке, у тебя эмоции вообще через край переливаются. А на эмоциях тут далеко не уедешь, ты уже в этом убедилась! Ты видела, что это за люди! С ними нельзя договориться! С ними нельзя объясниться! Их почти невозможно обмануть!

Наташа подтянула тренировочные брюки, которые были ей немного велики, взяла с подоконника сигареты и криво улыбнулась.

— Ну, продолжай — в-третьих, в-четвертых… у тебя ведь много пунктов, подпунктов…

Вита бросила ей зажигалку и снова спряталась за книгой, которую стоймя опустила на стол. Наташа поймала зажигалку и слегка прищурилась.

— Синий цвет, — произнесла она одними губами. — У полета синий цвет… но теплый синий… странно…

— Я не слышу, что ты там бормочешь?

— Говорю, так можно было и в глаз попасть. Так что же в-третьих?

— В-третьих, все нужно придумать так, чтобы это не зацепило никого из посторонних людей, просчитать любые случайности, малейшие детали, понимаешь? Чтобы получился как бы круг, в котором будем только мы и они — никого больше, никаким образом! Если не получится придумать так, чтоб никого не зацепить, то тогда ничего делать не будем, ясно?! И так уже… — голос Виты дрогнул, ее рука мягко, змеей выскользнула из-за книги, схватила стакан и утянула добычу за словарь.

— Но ведь ты даже не пытаешься ничего придумать! — негодующе сказала Наташа. — Ничего не пытаешься!.. Все время, что мы здесь, ты только и делаешь, что роешься в этих дурацких бумажках и пьешь! Ты все время пьешь! Сейчас только одиннадцать утра, а ты уже пьяная! За этот месяц ты превратилась в алкоголичку!

Она испуганно зажала себе рот ладонью, но поздно — слова были уже произнесены. Наташа не хотела этого говорить, но словно кто-то другой завладел ее голосом и губами, как это не раз бывало в последнее время, когда они с Витой ссорились ни с того, ни с сего. Ее щеки залила жаркая волна стыда — она вообще не имела права упрекать подругу в чем-либо после того, что она для нее сделала. Вита с грохотом опустила книгу на стол, и Наташа внутренне сжалась, ожидая, что та сейчас накричит на нее или запустит чем-нибудь. Но когда Вита заговорила, ее голос, слегка растянутый под влиянием алкоголя, оказался ровным и холодным, как и взгляд ее сине-зеленых глаза, и ладони ее спокойно легли поверх раскрытого словаря.

— Да, на этот месяц я — алкоголичка! Ничего хорошего, конечно, в этом, — она постучала ногтем по стакану, — нет. Но по мне это лучше, чем таблетки — всякие снотворные и успокоительные. Потому что я хочу какое-то время спокойно спать! Потому, что так я могу заниматься этими чертовыми письмами, не отвлекаясь на собственные переживания. Потому что… — Вита судорожно глотнула, и на мгновение в ее глазах мелькнул ужас. а правая рука непроизвольно поднялась к шее, но тут же испуганно отпрыгнула, — очень много этих «потому что». Кстати вот, между прочим, алкоголички мы обе! Только я пью водку, а ты свои кошмары и чужую грязь! Мне вот это, — ноготь Виты снова стукнул по стакану, — отнюдь не мешает видеть, как ты в себе копаешься до изнеможения, просчитываешь что-то. Как ты перед зеркалом сидишь — глаза в глаза. Как ты картину свою проклятую разглядываешь! Как у тебя рука дрожит, как ты пальцами в воздухе стрижешь, будто в них кисть или карандаш! Как ты на меня смотришь и на людей там, на улице, словно изголодавшийся пес на кусок мяса! Как ты постоянно пытаешься забраться к ним внутрь! И как тебя каждый раз после этого колотит. Рисовать хочется, да?! Ты думаешь, я тебя на улицу не пускаю только лишь из опаски засветиться?! Я тебя не пускаю потому, что боюсь — а вдруг ты свихнешься или сорвешься снова! У тебя такие глаза… тело здесь, а сама где-то ходишь… — Вита скривила губы — полупрезрительно-полужалостливо. — Да, мы с тобой на этот месяц алкоголички. Только знаешь, в чем между нами разница? Существенная разница? Я всегда могу отставить свой стакан в сторону и забыть о нем, это я и сделаю не сегодня-завтра. Вот так, — стакан от легкого толчка проехался по столику в сторону Наташи, которая сидела напрягшись, судорожно вытянув шею и приоткрыв рот. Розовая жидкость едва слышно плеснулась за прозрачным стеклом. — Отставить в сторону. А ты не можешь так сделать. Вот в чем разница. Мой стакан не управляет мной и он просто стоит в стороне. А твой — часть тебя!

Наташа вскочила и выкрикнула, еще не успев выпрямиться:

— Неправда! Ты сама… Ничего такого у меня нет, и на людей я смотрю нормально! Да, я хочу рисовать, но всегда этого хочу и прекрасно все контролирую — всегда! И ничего я не сорвусь! И мне это нисколько не мешает! Это ты зависима, а я… я…

— Ну? — Вита прищурилась. — Ну что ты?! Это вообще еще ты?! — она сдвинула брови, пытаясь остановиться, но, как и Наташу, ее тоже уже понесло. — Знаешь, у меня очень много недостатков, но есть и достоинства и одно из них — то, что я умею слушать и умею запоминать. И тогда, в Волгограде, еще не веря во все, еще потешаясь в душе над твоим рассказом, я слушала очень внимательно. И сейчас я легко могу вспомнить, что случилось с тобой в том курортном поселке. Приступ художественного безумия! Этакое художественное раздвоение личности. Теперь этот приступ начинается снова. Он пройдет, я уверена, но пока он не прошел, я никуда тебя не выпущу! Я никого тебе больше не позволю вписать в эту картину!

Наташа вздрогнула, и обжигающая, пьянящая волна гнева на мгновение отхлынула от нее — слишком похоже прозвучали слова…

Все эти люди так или иначе соприкоснулись с тобой — напрямую или через других людей. И теперь они больше не о т д е л ь н ы е, понимаешь? Они — ч а с т ь. Часть полотна.

— Это неправда, — прошептала она. — У меня нет никакого приступа! Ты просто напилась! Ты так и не поняла, что я хочу. Я хочу нарисовать тех, кто все это сделал — всех их вместе с хозяином! А потом… ты знаешь, что надо сделать потом… через какое-то время! Это будет лучший способ мести. А ты должна всего лишь придумать, как это сделать! Тебе вовсе не обязательно идти со мной. Ты должна только придумать…

— Да, только придумать, — медленно произнесла Вита. — Это и вправду была бы замечательная месть, и я действительно могла бы что-то придумать… если бы была уверена, что тебе на самом деле хочется мести.

— А чего же еще? — спросила Наташа с нервным смешком.

— Охоты. Обладания. Власти. Думаю, когда ты начнешь рисовать, ты и не вспомнишь о своей мести, не вспомнишь о Славе, обо мне, обо всех, кто уже умер, более того, ты забудешь даже кто тот человек, которого ты в данный момент рисуешь. Ты будешь наедине с темнотой и будешь наслаждаться ею, как хорошим вином, и тебе захочется все больше и больше этого вина. И рисовать ты будешь не ради мести или ради помощи кому-то, ты будешь рисовать только ради самого процесса. И я не знаю, что тогда с тобой будет и что ты тогда натворишь, мне страшно даже подумать об этом! Потому что я не знаю, кто ты сейчас!

Наташа, сжав пальцы в кулаки, пригнулась, точно кошка перед прыжком, и прошипела:

— Все это бред! Ты просто боишься меня! Боишься и ненавидишь из-за того, что случилось в Волжанске! Ты ведь на самом деле хотела меня пристрелить, ты вовсе не играла! Почему ты меня не убила?! Ты испугалась! Потому и напиваешься теперь, чтобы собраться с духом и…

— Заткнись! — Вита вскочила, тоже пригнувшись, и ее сузившиеся глаза бешено засверкали, и в глазах Наташи тоже загорелся дикий огонь. Казалось, они вот-вот набросятся друг на друга, но Вита вдруг, как-то обмякнув, опустилась в кресло и провела по лицу ладонью, словно сметая с него невидимую паутину. Когда она убрала руку, ее ресницы были мокрыми, а лицо — бесконечно усталым.

— Прости, — негромко сказала она. — Прости меня, Наташ. Я не хотела всего этого говорить. Я знаю, что тебе сейчас трудно. Забудь — это действительно бред.

— Нет, ты права, — пробормотала Наташа, прислонившись к косяку, — ты во всем права… это я… я не имела права… ты столько для меня сделала, а я… я… и после всего, что случилось, ты имеешь полное право…

— Я не ненавижу тебя. И не боюсь, — Вита потерла подбородок. — И я никогда не хотела и не захочу тебя убить. Я не желаю тебе ничего плохого, напротив — я очень хорошо к тебе отношусь, но сегодня… во всяком случае, пока, я думаю, нам не стоит больше разговаривать.

Наташа печально кивнула и шагнула за балконный порог. Обернулась.

— Вита, что с нами происходит? Ведь такого не было… раньше.

Вита подтянула к себе какой-то листок и сказала, не глядя на нее:

— Мы много пережили и переживаем до сих пор, мы с тобой существуем в отдельном собственном мире, постоянно на глазах друг у друга и этим постоянно напоминаем друг другу о том, что было, мы живем в постоянном страхе, в кошмарах и напряжении, а от этого люди и куда крепче нас звереют. Остается надеяться, что это пройдет. А теперь… пожалуйста, я хочу поработать.

— Хорошо.

Наташа вышла на балкон, положила ладони на перила и устремила неподвижный взгляд на одну из огромных раскидистых лип, росших возле самого дома — в этом городе старые липы росли повсюду и в таком количестве, что Зеленодольск казался выстроенным посреди липового леса. Ее губы дрожали, и снова и снова прокручивая в уме все сказанное Витой, она бормотала про себя: «Неправда, неправда! Я хочу мести, я не хочу темноты, я хочу рисовать не ради темноты!» Но тут же Наташа вспомнила свой сон, а потом то неповторимое ощущение от своей последней работы… где она рисовала тогда — в Киеве? кого? — тот человек уже стерся из памяти… да он и не имел никакого значения… взглянула на мгновение на прохожих внизу и закрыла лицо руками.

Страшно, правда? А может больно? А может прекрасно? Величественно? Очаровывает? Ведь все твое. Все — от тебя.

Вита права. Тысячу раз права. Люди и их поступки становились чем-то незначительным — важно было только то, что в них. А из собственных чувств важна только ненависть, потому что она полезна для работы. Потому что в ней особая сила. Но ведь рисовать она будет не из-за ненависти. И не ради нее. А ради…

…столько картин… столько пойманной тьмы…

Что-то действительно происходило, и это было хуже, чем тогда, в поселке. Что-то особенное. Наташа чувствовала, что приближается к некоему озарению, что еще немного, и она сможет понять и обрести нечто большее, чем было дано Андрею Неволину… а может, будет дано именно ему, если часть его сущности осталась в ней… и часть других… Может, именно они толкают ее к этому? Они разжигают в ее руке и в мозге проклятый огонь, требующий пищи… прекрасный холодный огонь… Наташа зажмурилась, сжала пальцы на перилах так, что стало больно. В любом случае она скоро поймет, но чтобы понять, нужно больше разбираться в себе… больше смотреть — в себя и в других. Но это противоречит другому ее желанию — снова стать нормальным человеком.

Отставить свой стакан в сторону.

Я не знаю, кто ты сейчас.

Когда Наташа пыталась разобраться в себе, происходящее вокруг мало ее волновало, но в остальное время ее очень беспокоили и огорчали все учащавшиеся ссоры с Витой. Размолвки начались почти сразу же, как они поселились в Зеленодольске. Ссоры вспыхивали порой из ничего, и инициаторами они выступали попеременно. Возможно, это действительно объяснялось тем, что сказала Вита, а может и нет. Несмотря на то, что Наташа успела очень сильно к ней привязаться, Вита то и дело раздражала ее. Она запрещала ей выходить на улицу, она постоянно возилась с этими ужасными письмами — возилась с каким-то фанатизмом, напоминавшим Наташе ее собственный. Кроме того, она что-то недоговаривала. Наташа ни разу не рассказала ей о своем сне, но это был всего лишь сон, Вита же замалчивала что-то реальное. Однажды, не выдержав, она попробовала заглянуть в нее и в ответ получила пощечину и приказ никогда больше так не делать. Правда, Вита почти сразу же извинилась, сославшись на нервы, но потом ушла в ванную, где, как уже давно поняла Наташа, пряталась от нее, чтобы выплакаться под шум льющейся из крана воды, и после этого не разговаривала с ней до вечера. Конечно, Наташа уже знала, что в Волжанске погибло несколько близких Вите людей, но иногда раздражение все же на мгновения поглощало сочувствие и вину. Возможно, если бы Наташа в подробностях знала, что случилось в «Пандоре», ее отношение было бы иным, и она бы безоговорочно приняла и вспыльчивость, и жесткость, и словесную жестокость подруги, и ее фанатичную работу над письмами. Но она не знала и, кроме того, была слишком поглощена собой.

Наташа чуть передвинулась и в прореху в свежей зеленой листве стала разглядывать дома, недалекую поблескивающую поверхность Волги, где виднелись черточки самоходок и вверх по реке неторопливо ползла баржа, потом перевела взгляд на улицу, на которой расположилась их пятиэтажка. «Улица» — это, конечно, было громко сказано — шесть домов — вот и вся улица. Ее родной город нельзя было назвать большим, но по сравнению с ним Зеленодольск казался крохотным — от одной его окраины до другой можно было не спеша дойти пешком за полчаса. Кроме того, он был тихим и странно, по игрушечному чистым, чем ее собственный город похвастать никак не мог. И хотя Наташа толком не видела Зеленодольска, он ей нравился. Здесь было спокойно. И в последнее время все чаще приходило сладкое, расслабляющее чувство безопасности. Она постоит здесь, посмотрит на город, успокоится. Пусть Вита занимается своими делами, им действительно пока лучше не разговаривать. Не видеть друг друга.

Она не знала, что в этот момент Вита, оторвавшись от бумаг, смотрит сквозь занавеску на ее неподвижный силуэт на балконе и расстроенно-задумчиво хмурит брови.

Вита жалела о том, что они снова сцепились, и о том, что и как сказала ей, но сказала она именно то, что думала. Возможно, жалеть об этом и не стоило, если бы сказанное могло отрезвить подругу. Наташа менялась, Вита отчетливо видела это и ей это не нравилось, более того, это пугало ее. Она боялась, что однажды просто не сможет ее удержать, и оставалось только надеяться, что это действительно приступ, а не нечто более постоянное. И сейчас Вита подумала: а не довольно ли ее щадить? Она так ничего и не рассказала Наташе о Кужавском и о том, как он умер, но возможно, если Наташа узнает, что создала убийцу, то вернется в реальный мир и постарается забыть о своем удивительном и страшном даре. Но потом Вита вспомнила глаза Наташи, всего несколько минут назад смотревшие на нее со звериной яростью. Раньше ее глаза казались Вите окнами заброшенного старого замка, за которыми кружатся бледные печальные привидения, но в тот момент привидения словно обрели плоть и улыбнулись Вите очень острыми зубами. Разве могло что-то отрезвить эту Наташу? Этой Наташе уже не казалось значительным то, что погибло несколько ее клиентов, не казалась значительной даже недавняя смерть Натальи Конторович, преподавательницы философии из Ростовского университета — Вита узнала о ней случайно, еще когда проезжая через Ростов-на-Дону направлялась в Крым. Нормальная, здравомыслящая, благополучная во всех отношениях женщина ни с того, ни с сего бросилась под машину. Вита не знала, но подозревала, что и тут дело не обошлось без проклятого письма. Ее эта смерть особенно напугала — Конторович погибла в тот день, когда Вита уже покинула Волжанск, а это значило, что некто систематически продолжает уничтожать Наташиных клиентов. Кто и зачем? Это было совершенно нелогично. Слава богу, все остальные пока были живы, но сколько это продлится? Как остановить того, кто пишет эти письма? Возможно, поняв как он их пишет и кто он такой.

Сканер. Какой-то Сканер. Он приходил тогда в магазин, он знал. И Схимник тогда неспроста на него набросился — он понял, что это сделал именно Сканер, тем самым нарушив какие-то планы, в которые убийство работников «Пандоры» и ее собственное, совершенно бессмысленное на тот момент, не входило. Интересно, как Схимник использовал те сведения и письма, что она дала ему?

Кто такой Сканер? Что за письма он пишет? Что в них?

А может, все-таки, не в письмах дело? Пока ее не было в «Пандоре», приехали люди Сканера и всех убили, а потом подбросили письма — вроде как знак какой-то. А Сканер потом просто зашел проверить. Вполне ладная теория, славная — потому что реальная. Но тут же в памяти всплыло безумное лицо Элины, запихивающей шпильку себе в горло, содержимое папки редакторши с «Веги ТВ», сама редакторша, рассадившая себе голову о любимое зеркало (если не врала покойная мачеха), всплыли счастливые улыбки на мертвых губах пандорийцев, Женькины пальцы, накрепко обхватившие кинжальный осколок витрины, который он словно и после смерти пытался протолкнуть поглубже в тело. Не вытащить — именно протолкнуть. Воспоминания, умытые, свежие, закружились у Виты перед глазами. Она схватила стакан, поспешно глотнула из него, а потом посмотрела на розовую жидкость с отвращением. Действительно пора было заканчивать с выпивкой… а что делать, что делать, если все, что случилось недавно, не уходит, не дает ни на чем сосредоточится, выползает из снов, затягивает в вязкий первобытный ужас, извлекает на свет даже детские кошмары, в которых плещется мутная вода и снова, и снова захлопываются на щиколотке челюсти гигантской рыбины?! Что делать, если в реальности близость желтоватой волжской воды снова начинает ее беспокоить, снова начинает пугать, как в детстве? Если все это не прекратится, она просто сойдет с ума.

Вита зло грохнула стаканом о стол, чуть не разбив его, и уткнулась в лежащее перед ней письмо. Постепенно она снова втянулась в работу. Довести ее до конца казалось ей жизненно важным — не только для того, чтобы понять в чем же дело. Разгадав загадку этих писем, она сможет доказать — хотя бы самой себе, что все погибшие — и недавно, и два года назад — не сумасшедшие, не убийцы, не самоубийцы, а жертвы.

Жертвы чего?

Шевеля губами, она еще раз перечитала бессмысленный набор слов, который, в принципе, уже знала наизусть, потом снова начала писать на листке собственные семантические варианты, то и дело принимаясь копаться в собранном за все время научном материале. Язык… система… язык связан с мышлением… направления менталингвистики… из какой области исходить? Каким образом написанные на бумаге слова могут влиять на психику, да еще так, что хочется умереть? Набор слов… неверные окончания… метафоры… ассоциации… нет контекста… художественные метафоры без контекста умирают… набор слов… метафоры или не метафоры… множество глаголов — значит действие… множество личных местоимений второго лица — ты, ты, ты… действие, применимое к тебе или предпринимаемое тобой… ничего не понятно… бред… набор метафор… как возможно расшифровать метафору, если она вырвана из контекста… а контекст — питательная среда, без него художественная авторская метафора умирает… как понять мертвую метафору — ведь она уже разложилась на бессвязные слова, она не существует… И была ли она вообще? Черт, у нее нет нужной подготовки, она и то немногое, похоже, забыла. Почему неверные окончания? Сладкая лед огня… Сладкий… периферийные значения — то, что доставляет удовольствие, и то, что соответственно желанно, лед — холодный, мертвый, огонь… Желание смерти? Смерть желанна? Смерть доставит удовольствие? Нет, не то, не то, не все так просто. А может, напротив, слишком просто? Не в словах дело? Какой-то яд, какой-то особенный яд?

Вита покосилась на нераспечатанный конверт, адресованный ей самой. Конверт был аккуратно положен на край стола, белел там издевательски и зазывающе. Легко проверить, очень легко — достаточно только открыть. Ее рука потянулась к письму, но как только пальцы коснулись бумаги, тотчас же отдернулась. Вита взяла одну из книг и бросила поверх конверта.

— Сиди в чехле, — пробормотала она и снова зарылась в свои бумаги, вновь и вновь перечитывая отрывки из работ известных исследователей метафоры. Скляревская, Шмелев, Телия, Гусев… Фамилии устроили в ее мозгу сумасшедшую пляску, и Вита схватилась за голову, изо всех сил сжимая виски ладонями. Кто подскажет? У кого спросить? Она взяла ручку и начала рисовать некую схему, понятную лишь ей одной.

Несмотря на многочисленные сомнения, Вита все же какой-то частью сознания, а может, и подсознания чувствовала, что продвигается в правильном направлении. Эта часть шла по запутанному следу, пропитанному особым манящим и в то же время пугающим запахом, каким пахнет истина. Так же, как и Наташа, Вита чувствовала, что приближается к некому озарению, так же, как и Наташа, она и хотела его и страшилась. Но помимо близости этого озарения она чувствовала и еще кое-что, что пугало ее не меньше, и чем чаще она думала об этом, тем сильнее становилось ощущение, что и в них с Наташей, и вокруг них сгущается тьма.

Что-то должно было произойти. И скоро.

Что-то нехорошее.

Из открытой балконной двери потянуло холодом, и Вита зябко поежилась. Не отрывая взгляда от бумаг, она протянула руку к стакану, но тут краем глаза уловила резкое движение прямо перед собой, ее рука дернулась, толкнув стакан, и тот кувыркнулся со стола и, стукнувшись о пол, раскололся пополам.

— Не страшно, — негромко сказала Наташа, стоявшая напротив стола. Ее глаза улыбались, но выражение их было странным, точно они смотрели внутрь себя. — На кухне есть еще.

Это были последние слова, прозвучавшие в квартире в этот день. До глубокой ночи ни она, ни Вита больше не проронили ни звука.

III

В тот день, а затем и в следующие три мне думалось, что я вижу сон. Потому что все вдруг стало слишком хорошо. До безобразия хорошо, если можно так выразиться. Потому что дни стали обычными, и случилось это настолько резко…

Кроме того, в последнее время сны до такой степени переплелись с реальностью, что становится чертовски сложно отделять одно от другого. Причем на поверку все хорошее и логичное оказывается сном, а кошмар и хаос реальностью. Плохие сны снятся регулярно, но я соврала Наташе, сказав, что это одна из причин, по которой я напиваюсь. На самом деле виной тут как раз хорошие сны. После них просыпаться особенно тяжело. Иногда хочется не проснуться вообще — остаться где-то там, с ребятами, живыми. Но сейчас, пока идут эти дни, я совсем не против реальности.

В то утро Наташа проснулась совсем иной. Возможно, наша вчерашняя ссора подействовала на нее сильнее, чем я думала, — она и на меня подействовала достаточно сильно — жутковато вспомнить, как накануне мы чуть не вцепились друг другу в глотки. Возможно, здесь было что-то еще. Но, так или иначе, вместо того, чтобы, как обычно, сидеть где-то в углу или стоять на балконе и о чем-то размышлять, разглядывать себя в зеркало, изучать свою картину, которую мне так и хочется порвать в клочья, унимать дрожащую правую руку и беспокойные пальцы, бормотать что-то или старательно нарываться на очередную ссору, — вместо всех этих занятий, которыми Наташа заполняла свои дни, она, встав с постели, долго плескалась в ванной, потом приготовила завтрак, а когда я попыталась вымыть посуду, шутливыми угрозами выгнала меня из кухни. После этого она занялась уборкой, в которой мне тоже не дала поучаствовать.

— Сиди, сиди, у тебя же действительно работа, это я все ерундой занимаюсь, — и в голосе никакой иронии — абсолютно серьезный, хозяйственно-заботливый тон. Свежая, причесанная, смотрит ясно, а не куда-то внутрь себя, как обычно, на губах простая улыбка без всяких подтекстов, в правой руке веник, и пальцы лежат спокойно, и не бежит по ним мелкая требовательная дрожь. Наверное, удивление и недоверие слишком явно проступают на моем лице, потому что Наташа тут же добавляет:

— Знаешь… я вчера много думала о том, что ты сказала. Ты действительно права. Это как болезнь, и если ее запустить, ничего не делать, более того, потакать ей, это очень плохо кончится, причем, не только для меня. А я… даже удовольствие от этой болезни получаю, — тут мы одновременно машинально скашиваем глаза на стакан, который я забыла на журнальном столике. — Поэтому, я решила… я постараюсь… как-то отвлечься, постараюсь сопротивляться этому… ведь раньше у меня получалось. А еще я так хорошо сегодня спала — словно другим человеком проснулась. Сегодня как-то все кажется проще. Может приступ уже заканчивается? Во всяком случае, сегодня мне намного лучше. Я думаю, мне будет еще лучше, если ты… если какое-то время ты будешь меньше заниматься этими письмами… конечно, я знаю, что это очень важно… но мне понадобится твоя помощь.

Я смотрю на нее очень внимательно, пытаясь уловить, в чем подвох, отыскать фальшь в голосе, во взгляде, в выражении лица, в жестах, в наклоне головы, в самих словах… и одергиваю себя.

— Хорошо. Но если это предлог, чтобы попасть на улицу…

— Нет! — теперь в ее голосе досада и возмущение. — Я буду сидеть дома, если ты считаешь, что так надо. От тебя требуется только…

— Вести себя по-человечески, — заканчиваю я. Ее глаза темнеют.

— В последнее время мы… не очень ладим, и я, кстати, не всегда…

— Да я и не спорю. Что ж, хорошо, — я едва не добавляю «поиграем в людей», но вовремя закрываю рот и только киваю, и Наташина голова ответно одобрительно прыгает вверх-вниз.

— Значит… можно сказать, что мы помирились? — она протягивает руку в недвусмысленном жесте. Я слегка пожимаю ее, но она в ответ так стискивает мои пальцы, что я едва сдерживаюсь, чтобы не охнуть от боли. Только сейчас я осознаю, насколько Наташа выше и сильнее меня, и если она вдруг вздумает просто взять и уйти или начнет свирепствовать, мне с ней никак не справиться. Наверное, на моем лице все же появляется болезненная гримаса, потому что она заботливо говорит «Извини», уходит в коридор и принимается подметать пол. Я некоторое время наблюдаю за ней. Как странно. Ведь, в сущности, мы друг другу никто, мы друг друга совершенно не знаем, а то, что нам известно, должно бы, по идее, оттолкнуть нас, а не заставлять вот уже почти месяц с каким-то предсмертным отчаянием цепляться друг за друга. И если меня сейчас спросить, зачем я вернулась за ней в Ростов, ради чего разыграла весь этот спектакль, который почти наверняка мог бы мне стоить жизни, я не смогу ответить. Вряд ли ради спасения человечества — я никогда не отличалась и не буду отличаться ни героизмом, ни альтруизмом, я слишком долго прожила в таком мире, где иметь эти качества не только бессмысленно, но и опасно. Что же тогда — жалость? Не знаю, как насчет Ростова, но сейчас мне иногда думается, что я, в моем нынешнем разгромленном состоянии просто пытаюсь видеть в ней подругу, а может не только видеть, но и сделать из нее подругу. Потому что я сейчас не могу быть одна, никак не могу. Но разве это не одна из разновидностей эгоизма? Другое дело, что сама Наташа, несмотря на все наши ссоры, похоже, начала ко мне привязываться, хотя она, возможно, видит во мне Надю или пытается видеть. Господи, какой-то салат оливье! Где письма, где мои записи — сюда, сюда, пальцы подтягивают бумаги к краю стола, и они шелестят успокаивающе, и взгляд ныряет в строчки, как в мягкую прохладную сонную воду… вода… желтоватая муть… черт! Ну, и кто здесь более ненормальный?!

Пока я работаю, Наташа развивает такую бурную уборочную деятельность, что в комнате в солнечных лучах, отливая золотом, кувыркаются густейшие клубы пыли. Женщина, сдавшая нам квартиру, не убирала в ней, наверное, с того времени, как построили этот дом, да и мы, поселившись, уборкой себя почти не утруждали, поэтому сейчас, глядя, как, очищаясь, неузнаваемо меняется квартира, я чувствую некоторый стыд и пишу так яростно, что ручка начинает рвать бумагу. Но вскоре я откидываюсь на спинку кресла. Для такой работы нужна тишина, но в квартире стоит такой шум, будто в ней находится сразу несколько Наташ — бренчит посуда, с грохотом отодвигается мебель, шумит вода, со смачным чавканьем шлепается на пол мокрая тряпка, шуршит веник, безжалостно выгребая из всех углов мусор и паутину. Вдобавок вскоре во все это вплетается некий новый звук, и я даже не сразу понимаю, что это, а поняв, изумляюсь еще больше. Наташа напевает. Фальшивит страшно и слов не разобрать, но голос веселый, и в квартире, в которой до сих пор звучали лишь только ругань и упреки, это кажется настолько странным и нереальным, что я машинально щипаю себя за руку. Больно. Да нет, не сплю.

К середине дня уборка заканчивается, после чего Наташа отправляется на кухню и возвращается с известием, что из продуктов на обед есть две картофелины, горчица и четверть литра подсолнечного масла.

— Довольно сложно этим наесться, правда? — замечает она и тут же, спохватившись, добавляет: — Но ты не думай, что я напрашиваюсь! Если хочешь, можешь сходить одна, но лучше нам пойти вместе.

— Вместе так вместе, — отвечаю я и начинаю одеваться, но Наташа не двигается. В ее взгляде появляется неуверенность.

— Вит, я, конечно, понимаю, что просьба глупая… с нашим бюджетом… но как ты думаешь, он не сильно пострадает, если мы прикупим какой-нибудь мааленький приемник? Здесь ни телевизора, ни радио — целый месяц кроме собственной ругани ничего не слушаем, а так был бы какой-то фон… и меня бы отвлекало от… — она слегка передергивает плечами.

— Наташ, это уже слишком, тебе не кажется?! Выйти на улицу — это одно, но вот о таких вещах спрашивать меня вовсе не обязательно. Ты уже из меня какого-то рабовладельца делаешь! Хочешь — купи, твои же деньги.

— Просто… я боюсь все испортить. Я и так напортила уже достаточно.

Мне вдруг становится смешно.

— Ну, приемником ты вряд ли что испортишь, если только не запустишь им мне в голову.

— Зачем ты так?!

— О, господи, забудь! Давай просто пойдем, ладно?

В этот раз мы проводим вне дома больше времени, чем когда-либо за прошедший месяц. И если Наташа откровенно наслаждается выходом, то для меня большая часть этой прогулки — сущее мучение. Скорее всего, Наташа искренне пытается вернуться в нормальное состояние, а может быть, «приступ» действительно сходит на нет сам по себе, но я не могу вот так сразу это принять, поверить, и поэтому каждую секунду украдкой напряженно наблюдаю за ней, старательно удерживая на лице выражение отвлеченного добродушия. Мы бродим по магазинам, заходим на рынок, толчемся возле лотков, а я наблюдаю, подсознательно ожидая какого-нибудь подвоха. Но Наташа сегодня ведет себя просто на удивление нормально, и предмет ее внимания в основном короткие чистенькие зеленодольские улицы, а по прохожим ее взгляд скользит с обыденным любопытством, ни на ком не задерживаясь, и только иногда в нем появляются отблески недавней звериной тоски и жажды, но они гаснут почти сразу же. Иногда она с легкой тревогой спрашивает меня:

— Ну как? Как я со стороны? У меня ведь получается, правда?

Я ни разу не отвечаю, просто киваю сдержанно, но у нее и вправду получается неплохо, если только она не еще более умелый хамелеон, чем я.

А непривычная обыденность несется без передышки, и я за ней не успеваю. Сообща готовим обед, съедаем его, послушивая музыку и местные новости и лениво переговариваясь. Потом Наташа с молчаливой договоренности уходит на кухню с приемником и ворохом газет и журналов, а я ненадолго сажусь за работу, но сегодня как-то не получается с обычным рвением фанатичного первопроходца продираться сквозь семантические джунгли — то и дело я поднимаю голову и прислушиваюсь. С кухни доносятся шелест страниц, бормотание приемника, иногда тихий Наташин смех, когда в газете или журнале попадается что-то занятное. А день катится мимо — тихо и тепло, за ним наступает такой же тихий вечер, город вплывает в ночь, за окном недолгий весенний дождь… и ничего не происходит. Ни слова, ни взгляда, ни жеста, от прошедших дней в Наташе только легкая тень, отблески в глазах — не сразу, не сразу… и моя настороженность, которую я прячу, как могу. Шутливое препирательство — кто идет выключать свет — в комнате нет бра, только лампочка с обтрепанным абажуром под потолком. Щелчок, вплескивается тьма, из которой предметы выплывают постепенно, как призрачные корабли. Едва слышно вздыхают пружины.

— Спокойной ночи.

— М-м-м, спокойной… — сонно. Уже засыпает. Спит. Выжидаю, встаю, ухожу на кухню, курю в темноте, думаю, перебираю день по минутам, словно горсть зерна. Было ли что-то не так? В чем подвох? Есть ли он? Как бы было хорошо, если б это оказалось правдой. Хотя бы на время. Тогда остались бы только две проблемы — письма и волки, которые нас ищут. А уж потом можно и об остальном подумать — разумеется, без Наташиного участия как художника, хоть это и чертовски соблазнительно. Недокуренная сигарета сердито шипит под струйкой воды. В полумраке на столе поблескивает на треть полная бутылка водки, которую сегодня никто не открывал. Честная игра? Да и не тянет. Дождь… под дождь всегда хорошо спится… и в этот раз совсем без снов. Но засыпая, прислушиваюсь к Наташиному ровному дыханию, и даже в нем пытаюсь найти обман… Паранойя?

Слишком резко.

Следующее утро — как продолжение минувшего дня, но более живое, меньше взглядов исподтишка с моей стороны, меньше жалобности — с Наташиной. Утреннее солнце, на балконе окатывает холодком, зеленые сердечки липовых листьев еще чуть мокрые от ночного дождя, внизу, на шляпке деревянного «грибка», звонко тренькая, кланяются друг другу две трясогузки. Ванная, кухня, шипит яичница, подмигивая глазками густеющего желтка, чайник, закипая, задумчиво посвистывает, хрустит хлеб, сминаясь под неточеным ножом. Никогда еще мельчайшие детали не казались мне такими яркими, выпуклыми и важными. Все события большого мира далеко — здесь свой мир, не менее значительный и не менее опасный. Я наблюдаю. Деловито звенят вилки, свежая заварка, льющаяся в чашку из маленького хозяйского чайника, похожа на коричневый шелк.

— Снилось что-нибудь?

— Не помню, — Наташа улыбается рассеянно и немного сонно. — Во всяком случае, я выспалась, а остальное неважно.

Она кладет правую руку на стол, и по ее пальцам бежит едва заметная дрожь, и Наташа почти мгновенно запирает ее в кулак и бросает на меня испуганный взгляд, но я уже смотрю в газету и сердито бормочу, что читать в ней совершенно нечего. Музыка, тарелки звякают о дно раковины.

— Я вымою. Так занятно — никак не могу привыкнуть, что в кране есть горячая вода.

— Ладно, а я пока дочитаю.

Вру, читать нет никакого желания. В чем подвох? Не верю. Не хочу уходить из кухни, оставлять ее здесь одну. Со своего места вижу Наташин профиль. Глаза спокойные, движения обычные, голова чуть покачивается в такт незатейливой песенке из приемника. Человек как человек.

Ближе к обеду, уже в комнате, Наташа вдруг спрашивает:

— Как ты думаешь, может, мне стоит немного порисовать, чтобы направить все в другое русло? Может, будет какая-то разрядка? Ведь все равно… непросто вот так сразу.

Вопрос обрушивается на меня, как ведро ледяной воды на пригревшегося под солнышком. Я не поворачиваюсь, чтобы она не увидела моего лица. Ну, вот и все…

— Нет, ты меня не поняла! — поспешно добавляет Наташа и обходит стол так, что оказывается напротив меня. — Не людей. Понимаешь, Слава… — она судорожно сглатывает, и на ее лицо набегает горькая тень, — он когда-то сказал: «Почему бы тебе не нарисовать что-то хорошее?»

Я внимательно смотрю на нее.

— А ты когда-нибудь пробовала нарисовать что-то хорошее?

— Не помню… — слегка растерянно говорит она. — Нет… по-моему, нет. Но, понимаешь, Вит, я не могу не рисовать. Я должна работать, я родилась для этого. Я должна что-то рисовать, это жизнь, понимаешь? Просто мне нужно снова стать обычным художником, который создает нечто красивое, а не ловит чудовищ.

— Наташа, я…

— Не людей, Вита! Людей, я скорее всего никогда не научусь рисовать, нельзя мне… — ее голос слегка дрожит. — Только пейзажи, какие-то предметы. Ведь у них нет пороков, они неживые. И видеть их я смогу ведь только снаружи. Вот скажи мне… — она вскакивает, оглядывается, подходит к шкафчику и возвращается с хозяйской вазой, которую ставит передо мной на стол, прямо на бумаги. Это обычная дешевая ваза, синяя, граненая и тяжелая. Довольно уродливая, надо сказать. — Скажи мне, какие могут быть пороки у этой вазы?

— Она треснутая, — отвечаю я, пряча растерянность под ленивым и недовольным тоном и судорожно думая. — И выглядит отвратительно. Полная безвкусица. Я бы такую не купила.

— Но она же не живая! — Наташа стучит ногтем по вазе, и она отзывается слабо и тускло. — Это предмет, стекло, кремний и металлы… Какая у металла душа? — она искренне смеется, потом подпирает подбородок кулаком и смотрит на меня вопросительно. — Я же тебе рассказывала принцип, по которому создавала свои картины. Здесь он сработать никак не сможет. Почему не попробовать? Все зло от людей — не от предметов.

Я опускаю глаза. Я смотрю на вазу. Ваза как ваза. Синее стекло. Предмет. Я знаю, из чего она сделана. Я знаю, как она сделана. Она вся снаружи, у нее нет «внутри». Но разве картины Наташи сами по себе не предмет? Холст и краски. Другое дело, что в ее картинах что-то живет. Или кто-то… И глядя на ее картины, можно потеряться. Можно сделать что-то. А это просто ваза. Некрасивая ваза. Она ни хорошая, ни плохая. Она ни ласковая, ни жестокая. Она не может любить или ненавидеть. Она — предмет. И вытаскивать из нее нечего кроме пыли. Что может случиться, если Наташа ее нарисует? И что случится, если рисунок потом уничтожить? Ваза же не озлобится? Не взбесится? Не начнет летать по комнате? Не взорвется осколками, которые будут вонзаться в окружающих?! Только вот после всего, что случилось, я уже ни в чем не уверена — даже в обычной граненой вазе. А в Наташе — тем более. Я знаю о ее возможностях только с ее слов. Два славных утра, смех, разговоры, «спокойной ночи»… А вдруг это может помочь? Предмет… Почему ты смотришь на меня, как больной на врача? Я не могу решать такие вопросы. Я не имею права.

— Можешь не отвечать — я вижу, что ты против, — говорит Наташа со вздохом и тянется к вазе. — Что ж, возможно…

— Ты должна будешь остановиться сразу же, как я скажу.

Ее рука отползает от вазы, а голова медленно поворачивается ко мне. В широко распахнутых глазах изумление и недоверие.

— Значит, можно?! Ты думаешь поможет?!

Я думаю!.. То есть, идея уже как бы моя. И ответственность, соответственно, тоже.

— Я остановлюсь сразу же, — Наташа начинает слегка волноваться, — по твоему слову или если сама почувствую, что что-то не то. Я смогу. Хотя, — она пододвигает вазу к себе и внимательно оглядывает, — что может быть не так?.. Уж в крайнем случае всегда можешь дать мне по голове.

— Именно так я и сделаю, — говорю я совершенно серьезным тоном и внимательно смотрю на нее. Наташа слегка бледнеет — вот глупая, неужели ей на ум пришел пистолет, который спрятан где-то в квартире, в неизвестном ей месте.

— Хорошо, — бормочет она, встает, держа вазу в руках и начинает оглядывать комнату. Ходит, отдергивает занавески, в комнату вливается полуденное солнце. Я жмурюсь. Она не смотрит на меня, она уже вся в работе. Вот и все. У меня ноет затылок — в последнее время он почему-то всегда ноет, когда мне страшно. Если это никак не подействует — еще ничего, но если это все ухудшит… хотя, кажется, куда уж хуже. Безумие — и внутри нас, и снаружи — скоро уже и воздух, которым мы дышим, станет безумным… Тихий голос — такой тихий, что я бы не услышала его, если не ловила с таким напряжением то, чем заполнена каждая секунда сегодняшнего дня.

— Спасибо, что после всего… ты пытаешься мне верить.

Верить! Разве это доверие? Не смотри на нее сейчас, можешь ободряюще улыбнуться, кивнуть, но не смотри. Раз, два, три… теперь можно.

Я наблюдаю.

Время идет — идет, потому что я слышу, как щелкают часы на шкафчике — черный пластмассовый кошелек, в который вмонтирован циферблат. Шуршит карандаш, летая в умелых пальцах так стремительно, что иногда я не могу уследить за ним, и линий на белом все больше, больше, появляется нечто, густеет, форма, выпуклость, блеск, грани — и все из простых серых штрихов, какое-то волшебство… Но я смотрю не столько на то, что рождается на листе, сколько на того, кто управляет этим рождением. Нижняя губа слегка прикушена, и кажется, Наташа почти не дышит. Живут только рука и глаза. Взгляд странный — я ожидала увидеть удовольствие, дикость, даже некий фанатизм, но от этого только всполохи откуда-то из глубины, мне не доступной, а так — вижу остроту, сосредоточенность, легкое недоумение, недовольство и даже растерянность. Что-то не так? У нее вид человека, безуспешно пытающегося открыть дверь собственного дома. Что такое? Снаружи — вот в чем штука. Она разучилась видеть и рисовать снаружи. Если вообще умела… Наблюдаю. Время сейчас состоит не из секунд. Время состоит из штрихов и выражения глаз, из частоты дыхания, из движений руки. Невидимая сигнальная нить от нее ко мне. Малейшее подергивание, и нужно прекращать… Затылок ноет, в затылке холод.

Иногда ее рука с карандашом застывает, и Наташа, хмурясь, смотрит то на картину, то на вазу, пытаясь что-то понять или найти. Несколько раз она вообще бросает карандаш, встает, молча ходит по комнате, улыбается мне мимолетно и рассеянно, и кажется, что она меня не видит. Но пока нормально, пока… И снова шуршание грифеля, воздух беззвучно пролетает туда-сюда между приоткрытыми губами… Остановить? Остано…

— Вот, — лист вдруг с шелестом вспархивает и плывет ко мне, увлекаемый Наташиными пальцами, и я невольно вздрагиваю и встаю ему навстречу, — посмотри, как получилось.

— Что, уже все? — удивленно смотрю на нее, потом на циферблат в кошельке, потом снова на нее. Наташа стоит, ее рука с рисунком все так же протянута ко мне.

— Ну, возьми же! — говорит она нетерпеливо. Я беру лист и, еще не глядя на него, спрашиваю:

— Ну, а сама ты как думаешь?

Наташа пожимает плечами.

— Фигня, по-моему! Стандартная непритязательная фигня. Технически — ничего, а так… Ваза как ваза. Копия. Просто копия.

Она садится в кресло напротив меня и ждет. Я рассматриваю рисунок. Я смотрю долго и очень внимательно, потом кладу его на столик.

— Мне не нравится.

— Объясни, — требует Наташа. — В каком смысле?

Я неопределенно качаю головой. Объяснить… как объяснить? Эта ваза мне не нравилась изначально, уродливая массивная вещь. Но на рисунке… Изображена, конечно, мастерски, даже… несмотря на то, что рисунок сделан серым карандашом, ваза каким-то непостижимым образом кажется синей. Не видя ее в оригинале, я бы, вероятно, все равно подумала, что стекло, из которого она сделана, синего цвета. Как это у нее получается, хотела бы я знать? Но ваза… на рисунке она мне не нравится по-другому. Она точь в точь такая же, но другая. Ваза на рисунке плохая. Сам рисунок как рисунок, он не такой, как те Наташины картины, это просто рисунок, он не действует на меня, не шепчет, не приказывает ничего, штрихи и бумага — больше ничего. Но эта ваза плохая. Словно…

Ладно, Вита, не ходи вокруг да около! У этой вазы на рисунке такой вид, будто ей только что кому-то проломили голову, потом отмыли от крови, тщательно вытерли и поставили на хорошо освещенное место. Вот в чем дело. Не знаю, как такое возможно, но это так. Оригинал не вызывает у меня таких ассоциаций. А вот рисунок — да.

— Ну, что ты молчишь?!

Я собираюсь с духом и старательно объясняю. Наташино лицо вначале становится недоверчивым, потом ошеломленным.

— Да ну, брось, что за бред! — она забирает рисунок, тщательно изучает его, потом поднимает на меня глаза. В них удивление и досада.

— Слушай, а ведь верно. Как я сразу не заметила? Но я не понимаю… ничего подобного я не видела, я просто рисовала и все. Я этого… сюда не вписывала.

— Что ты чувствовала, когда работала?

Ее губы недовольно кривятся.

— Было скучно. Неинтересно. Знаешь, как на уроке — рисуешь не то, что хочется, а то, что приказали.

— Ну, в рисунке чувствуется явно не скука. Может, ты все-таки что-то увидела в этой вазе?..

— То есть, что этой вазой кого-то убили?! — Наташа презрительно фыркает. — Брось! Ничего подобного я не видела!

— В таком случае, значит, ты настолько привыкла рисовать всякую мерзость, что и обычные нейтральные рисунки у тебя все равно получаются с каким-то налетом.

— Как из грязных рук?! Словно с какой-то частью из… — Наташа вдруг замолкает, и на мгновение в ее глазах мелькает ужас. Он исчезает так быстро, что может и померещилось, но мне начинает казаться, что я чего-то не знаю. Делаю вид, что ничего не заметила.

— Либо все-таки…

— …когда-то в этой квартире произошло страшное преступление. Гражданин N был убит граненой вазой после очередного отказа выбросить мусор и починить водопроводный кран!.. И до сего дня синее стекло хранит тепло обагрившей его невинной крови!.. — Наташа произносит это с замогильным подвыванием, потом начинает смеяться — хорошо и искренне. — Вит, это уж слишком, тебе не кажется?

Я тоже смеюсь, но мне совсем не смешно, и Наташа чувствует это.

— Впрочем, твои варианты легко проверить… я и сама хочу знать, что именно… Дай мне какую-нибудь вещь, которая, как ты точно знаешь, ни в чем таком не замешана.

— А не хватит на сегодня?

— Ну ладно, — ее голос становится немного расстроенным, хотя Наташа старается говорить абсолютно равнодушно. Я снова смотрю на рисунок, потом на вазу, потом вздыхаю и отправляюсь рыться в своих вещах. Даю Наташе губную помаду, которую купила не так давно. Обычная недорогая помада цвета «кофе с молоком», на четверть стертая. Уж что помадой-то сделаешь? По голове не огреешь. Никаких увечий не нанесешь.

— Попробуй вот это.

Наташа смеется и забирает помаду.

— Это просто.

Но оказывается, что это отнюдь не просто. Когда по прошествии некоторого времени, для меня заполненного таким же напряжением, как и в прошлый раз, Наташа протягивает мне новый рисунок, я понимаю, что не ошиблась. Рисунок, как и предыдущий, сделан мастерски. Прозрачный колпачок снят и лежит небрежно. Столбик помады выдвинут на всю длину, чуть поблескивает влажно… «кофе с молоком». Помаду поставили поспешно — сразу же как только подкрасили губы… мертвые губы… холодные, липкие… Я с отвращением отталкиваю рисунок. Наташа молча смотрит на него, потом на меня и отходит к окну. Через несколько минут она решительно говорит:

— Я попробую еще раз.

Снова шуршание карандаша, щелкают часы, стрелка режет время на порционные куски… карие глаза расстроены, но спокойны и внимательны. Приносит новый рисунок. Этот выглядит получше — помадой, похоже, только что всего-навсего написали какую-то препохабнейшую надпись.

— В общем, все ясно, — подводит Наташа итог. Мне ничего не ясно, но я молчу, а она деловито собирает свои рисовальные принадлежности в пакет. — Все, на сегодня хватит! Может, пообедаем? Уже третий час.

— Как ты себя ощущаешь?

— Разочарованной, — она улыбается немного печально, сгребает рисунки и бросает их на шкафчик, потом относит туда же вазу, которую я невольно провожаю взглядом. — Но все равно… хоть поработала немного. Сходишь со мной за пивом?

За пивом, так за пивом. Идем. Тепло, люди мимо — много людей, нехоженые тропы для Наташи… наблюдаю. Ничего. Нормально. Идти недалеко — через двор от нашего. Липы едва слышно шелестят под ветерком, на асфальте в лоскуте солнечного света спят пыльные кошки. На железном столбике указатель с надписью в два ряда: «Парикма — херская». Наташа фыркает: «Настолько плохо стригут?». Полуподвальный гастрономчик под пышным названием «Капелла». Пиво — бутылки звякают в мешке, запотевшие, холодные. Идем домой. Наблюдаю. Все нормально. Вот и наш дом, лестница, дверь, оббитая черным потертым дерматином. Я поворачиваю ключ в замке, осторожно открываю дверь и на мгновение застываю на пороге. Каждый раз, когда мы возвращаемся, мне кажется, что в квартире кто-то есть и сейчас бесшумно выйдет из комнаты, улыбнется слегка, удовлетворенно…

Почему кто-то? Вполне определенный человек…

…но в квартире никого нет.

За обещающе поблескивающими бутылками пива с грохотом и лязгом захлопывается дверца древнего «Донбасса». На кухне свежий запах капусты и огурцов. Наташа деловито стучит ножом — готовит салат, ворчит из-за того, что вчера забыла купить яблок. На зеленое густой белой волной стелется майонез. В кастрюле булькает суп, выпуская из-под крышки ароматный и сытный парок, в масле шипят сосиски с разрезанными кончиками, растопырившимися в разные стороны, и тут же подрумянивается картошка. Играет «Машина времени». Все нормально. Девчонки готовят себе обед. Девчонки как девчонки. Нож у Наташи широкий, блестящий… Паранойя.

После обеда сидим на балконе и пьем пиво, слушаем музыку, отмахиваясь от сизых облачков сигаретного дыма — ветер в нашу сторону, и дым упорно ползет в комнату. Разговариваем. Вначале разговор не клеится, но потом я даже не успеваю заметить момент, когда это происходит, — появляется непринужденность, слова приятно плещутся вокруг, как прогретая солнцем вода. Иногда толкаем друг друга, хихикаем, словно две семиклассницы, удравшие с урока физики. Говорим не о том, что случилось недавно, а о том, что было давным-давно, когда мы еще не были знакомы. Вспоминаются смешные истории, вспоминаются друзья — сегодня не с болью, а с какой-то тихой осенней печалью.

— Я скучаю по морю, — неожиданно говорит Наташа, задумчиво глядя куда-то вдаль. — Никогда не думала, что стану скучать по морю. Раньше я его вообще не замечала, только потом, когда мы… жили в том поселке, я по-настоящему поняла, что такое море. У моря есть душа, и есть сила, и есть любовь — и все это настоящее, без дешевой позолоты, без всякой фальши. Оно никогда не врет и оно так красиво — в любую погоду. Наверное, море — единственное, что я сейчас не смогла бы нарисовать плохим.

Я слушаю ее и вдруг понимаю, насколько скучаю по Волжанску — не так, как раньше, в «командировках», а как-то… по-взрослому, что ли. Не по широкой мутной реке, но по огромным тополям и по железным коням на вокзальных часах, и по горам арбузов, и по летним шествиям сухопутных лягушек, и по крикливому «чокающему» люду, и по фонтанам и паркам, и по старым соборам… Доведется ли мне еще когда-нибудь вернуться туда? Много страшного произошло там, но это мой город, и он держит меня крепко.

Наташа внимательно и вопросительно смотрит на меня, и я соображаю, что, задумавшись, что-то пропустила.

— А?

— Да, я бы тоже хотела вернуться домой, когда все это закончится, — говорит она и подпирает подбородок кулаком. — Должно же все это когда-нибудь закончиться?

— Я не знаю.

Наташа кривит губы, вытягивает сигарету и катает ее между пальцами.

— Ты действительно думаешь, что он жив?

Я не сразу понимаю, о ком она говорит, потом киваю.

— Да, мне кажется наш знакомый демон не врал. Он хочет пригласить тебя на серьезный рынок, а на серьезных рынках не торгуют трупами. Любопытно узнать, как он выкрутился из ростовской ситуации. В странные игры он играет. Либо он сумасшедший, либо все очень хорошо придумал. Чего же он хочет? Но, в любом случае, будет лучше, если мы его больше никогда не встретим, ты же понимаешь?

Наташа смотрит на развесистую липу за балконом, и я понимаю, что вторую половину моих слов она не слышала.

— Я так его люблю, Вита, — тихо произносит она. — Уже почти полгода не видела, а все равно… я думаю о нем каждый день, я все помню — даже когда эти… затмения. Это наверное… страшно — так любить человека, нельзя. А ты любила когда-нибудь… так чтобы… — Наташа резко замолкает, сочтя вопрос бестактным. Я пожимаю плечами, слегка улыбаясь.

— Бог миловал.

— Да… да, наверное, ты права, — она резко вздергивает голову, словно выныривая из печальных мыслей. — Слушай, я вот все хотела спросить тебя — почему ты носишь это смешное кольцо?

Я машинально скашиваю глаза на свою правую руку, где на мизинце — посеребренное, слегка потемневшее детское кольцо с забавной божьей коровкой, Венькин подарок на восьмилетие — за два месяца до того, как брат и двое его друзей навсегда исчезли в желтоватой волжской воде. Почему ей вдруг вздумалось спросить? Даже Женька никогда об этом не спрашивал, никто никогда не спрашивал.

Я скупо рассказываю Наташе то, о чем в Волжанске до сих пор бродят легенды, в которых, правда, количество трупов уже доходит до десяти, длина сома — метров до пятнадцати, а я давным-давно отделываюсь не шрамом, а откушенной до колена ногой, словно на меня напала акула. Я сижу на балконном пороге, вытянув ноги, на мне длинная шерстяная юбка, но щиколотки открыты, и полукруглый шрам виден хорошо, и когда рассказ окончен, Наташа быстро смотрит на мою ногу, а потом поднимает на меня широко раскрытые глаза.

— Какой ужас!

— Это было давно.

— Все равно… я … — она слегка бледнеет. — Значит, ты уже не в первый раз встречаешься с чудовищами? Тогда понятно, почему…

— Я тебе вот что скажу! — резко перебиваю ее я. — По сравнению с теми, кто заварил всю эту кашу, сия свихнувшаяся рыба — просто ангел божий! Вот они — действительно чудовища, хотя выглядят вполне банально. А тебя я к чудовищам причислить не могу. Ты больна. Извини, но это так. А болезни — они ведь часто лечатся. В особенности, если больной прилагает к этому все усилия, а не садится в обнимку с самим собой и не начинает себя жалеть и говорить себе, что так ему и надо, что заболел, так, значит, и должно быть. Уже второй день у тебя получается лечиться и получается неплохо. Не порть все!

Наташа резко отворачивается и делает из бутылки несколько больших глотков, потом глухо говорит:

— Спасибо.

— Да на здоровье! Пиво действительно ничего.

Она смеется и поворачивает голову.

— И погода хорошая, да?

— Ага. Только пойдем в комнату — холодает.

— Ладно, — Наташа встает и смотрит на меня сверху вниз. — Хороший был день, правда?

Да… хороший день, славный вечер, тихая ночь. Но мне не спится — лежу, смотрю в потолок. Хороший день… но почему тревожно. Ты спишь, ты дышишь ровно — я слышу. Настоящая ты или фальшивка? Хитришь или искренна? Сумасшедшие бывают очень хитры, но хочется надеяться, хочется… Только обычно в жизни все бывает не так, как надеешься… С моего места видно, как тускло поблескивает граненая ваза на шкафчике. Слышен шум, мимо дома проезжает машина, по комнате прокатывается свет фар, и на мгновение ваза выступает из полумрака во всей своей массивности, а рядом с ней — несколько листов — рисунки, небрежно брошенные Наташей. Глупо… конечно же, глупо…

Прислушиваюсь, потом встаю с кровати — медленно, чтоб не стонали пружины. На цыпочках подхожу к шкафу, оглядываюсь в полумрак — Наташа спиной ко мне. Беру рисунки, подхожу к окну, нахожу тот, на котором ваза, щурюсь на него с призрачной надеждой, что теперь-то она выглядит по-другому. Но ничего не изменилось. Я возвращаюсь к шкафу, кладу два рисунка на место, потом отступаю на шаг и, помедлив, осторожно надрываю лист, не сводя глаз с вазы. Бумага рвется с тихим невесомым звуком и… ваза поблескивает в полумраке, и в этом блеске мне чудится беззвучный смех — смех над моей глупостью.

— Ну, как, проверила?!

Я вздрагиваю и поворачиваюсь. Наташа лежит, чуть приподнявшись на локте, но по-прежнему спиной ко мне, не смотрит на меня, а в ее голосе обида и холодная злость.

— Все-таки не можешь поверить мне, да? Проверяешь.

— Не тебя. Себя.

— Ну, и как успехи?!

— Убедилась, что все в порядке. Извини, что обидела, но и ты должна меня понять.

Она встает, шлепая босыми ногами по полу подходит к двери и включает свет. Лицо у нее напряженное, губы плотно сжаты. Она уходит на кухню и через минуту возвращается с двумя стаканами, наполовину наполненными прозрачной жидкостью. Один протягивает мне.

— Выпьем?

— Не вижу повода.

— А я выпью, — она вышвыривает содержимое одного из стаканов себе в рот, ставит оба на тумбочку, ложится в постель и отворачивается. — Лисы всегда видят вокруг только лис, так надежней.

— Наташа, послушай…

— Да нет, ты права. Все правильно. Теперь недомолвок не осталось. Только это… было больно.

Я молча бросаю рисунок на шкаф, выключаю свет и забираюсь в постель. Чувствую себя бессердечной сволочью. Но что, спрашивается, я должна была делать?

— А ты не расстраивайся, — вдруг произносит Наташа в темноте. — Так оно и лучше. Все пройдет, это детство. Мне давно пора повзрослеть. Зато теперь все действительно может пойти хорошо.

Я ничего не отвечаю, а засыпаю только через час. На этот раз снятся какие-то сны. Не помню, какие.

На следующее утро просыпаемся поздно, особенно я — открываю глаза, когда Наташа уже, спотыкаясь, сонно плетется в ванную. На потолке шевелятся длинные тени, с улицы через распахнутую форточку легкий запах сирени. Хоть и не помню, но… фиолетовая, наверняка фиолетовая — не белая. Стаканов на тумбочке уже нет. Рисунки, в том числе и порванный, лежат на шкафчике, тут же издевательски поблескивает гранеными боками синяя ваза. В кошельке время — полодиннадцатого… сквозь шум воды из ванной летит песенка — весело, фальшиво и неразборчиво… Все пройдет… Дай-то бог.

Смотрю в окно. Южный ветер, сквозь волнующуюся листу яркое солнце — по такой погоде гулять… ладно. На телефоне сообщение: «У меня все хорошо, как у тебя, Макс». Быстро нажимаю кнопки: «Все хорошо, привет Эдгару». Да, все хорошо, более чем… но почему тревожно? Проверено, но почему тревожно?.. Лисы видят только лис?..

Шлепаю тапочками по коридору. Наташа возится с замком — тугой крючок — как-нибудь можно и не открыть, скрежет, сквозь дверь продолжается песенка — даже, когда дверь открывается: «Отпусти в табун гнедого коня, в небе месяц молодой, а в полях… Доброе утро! Ты в курсе — шампунь кончается, надо купить…» Глаза веселые, мокрые волосы из-под полотенца, шлепает мимо и на кухню. Ледяная вода смывает остатки снов, но не тревогу. Верю, но почему тревожно. Выхожу из ванной, а на кухне в сковородке уже ворчит — попыхивает незагорелый пухлый омлет, прикрытый рубленой зеленью, туда бы еще сочные полумесяцы помидоров, ан еще не по карману, рано… Наташа над приоткрытой дверцей духовки сушит волосы — фена нет. Из приемника музыка — уже становится привычной. И за завтраком — ни слова о том, что было ночью. Но то и дело поглядывает искоса, вопросительно — верю ли теперь? Хочется сделать что-то, чтобы поняла — верю. Но верю ли?

После завтрака, спросив у меня разрешения, Наташа снова начинает работать, а я снова не сажусь за письма — наблюдаю. На этот раз она располагается на балконе и рисует зеленодольский пейзаж — дома, деревья, видную отсюда реку. Я наблюдаю — не складываются ли из карандашных штрихов люди, но нет, только город, а если и есть где-то люди, то мне их не видно. Взгляд у Наташи уже не растерянный, работает увлеченней, чем вчера, но по лицу то и дело пробегает скука. Не то, не то…

Сегодня время идет быстрее. Скоро рисунок у меня. Очень красиво, светит солнце и чувствуется весеннее тепло, и южный ветер, и ленивое движение реки и, кажется, рваные мелкие облака летят стремительно… красиво, но вместе с красотой приходит уверенность, что в этой нарисованной Наташей части города вот-вот, совсем недавно, произошло убийство и не одно. Наташа чертыхается и садится рисовать заново. Следующий рисунок не вызывает таких мрачных ассоциаций, но теперь кажется, что в этом городе живут сплошь плохие, лживые, завистливые и сварливые люди. А пока я рассматриваю это творение, Наташа принимается за третий вариант, и получается он лучше первых двух, но кажется каким-то безжизненным и незаконченным.

— Во всяком случае, уже можно сказать, что ты делаешь успехи, — я собираю рисунки и встаю с балконного порога, собираясь отнести их в комнату. Наташа смотрит сердито.

— Да уж… успехи. Конечно… я думаю… мне кажется, что мне намного лучше теперь, но этого ведь все равно не понять, пока я… — она замолкает и, отвернувшись, начинает собирать свои рисовальные принадлежности. Несмотря ни на что она чувствует, что я все еще не могу поверить ей до конца. Хочет спросить, что еще мне нужно, но не спросит, я знаю. Впрочем, я все равно не смогу дать ответа. Неопределенное, непонятное, и если попытаться вложить это в слова, оно испарится из них бесследно… пустые слова, мертвые метафоры… Бумаги на столике тянут, манят… нужно работать, ведь я уже так близко, мне кажется, что я уже почти пришла…

Язык-то ведь — это не так уж просто, это живое существо, очень мудрое, очень восприимчивое и иногда даже очень опасное…

— Уже как тренировки получаются, да? — смеется Наташа, заходя вслед за мной в комнату. — Только я уж не знаю, на чем еще тренироваться, что еще нарисовать? Какие-то вымученные темы получаются… да и не больно убедительные — и для меня, и для тебя.

— А какие были бы убедительными?

Наташа быстро вскидывает на меня глаза.

— Ты знаешь. Но это… — она безнадежно машет рукой. — Может, нарисовать этот диван?.. Нет уж, я даже, кажется, догадываюсь, каким он получится.

Она садится в кресло и начинает крутить ручку настройки приемника, а я стою. Думаю. Два дня — это, конечно же, не срок. Хотя, по сравнению с прошедшим месяцем, это все равно, что два года. Нужно, чтобы таких дней было больше, нужно, чтобы Наташа продолжала «лечиться», продолжала работать над собой, а для этого, помимо всего прочего, нужно доверие — абсолютное. И я знаю, как это доверие создать — мысль появилась еще когда Наташа заканчивала третий рисунок, и теперь прыгает в мозгу, как назойливый воробей. Но это опасно, чертовски опасно для нас обеих. Стоит ли того доверие? Я думаю, отвернувшись от Наташи, чтобы она не видела моего лица. Вот уж, как выражался в свое время Вовка-Черный Санитар, из огня да на кухню, где тебе раскаленную кочергу сунут в… ладно. Если уж идти, так до конца. Я деловито оглядываю комнату.

— Где мне лучше сесть?

— В смысле? — она смотрит недоуменно. Я ладонями рисую в воздухе квадрат.

— В том самом. Давай, пока солнце хорошее.

— Что?! — она медленно поднимается, уже поняв, потрясенная, глубоко шокированная. — Вита, ты… ты с ума сошла?!!

— Давным-давно. А что, для тебя это новость? Давай, пошевеливайся, пока я не струсила окончательно!

— Ты понимаешь, что ты…

— Прекрасно понимаю, иначе не предложила бы.

Ее глаза суживаются, и в щелках между веками разгорается злость.

— Еще одна проверка?! А тебе еще не…

— Тренировка, душа моя! Лучшая тренировка, чем ты могла себе представить. Или эта дурацкая ваза тебя больше привлекает?! Я думаю, нет.

— Два дня, — бормочет Наташа растерянно. — Это не срок. Я даже не… мне нужно больше времени… у нас ведь есть время, чтобы…

— Я не знаю, есть ли у нас время. Я не знаю, сколько еще его у нас будет. Зато знаю, что удержаться на позициях труднее, чем захватить их.

— А вдруг… а вдруг я сделаю что-нибудь?

— А ты не делай.

Она начинает быстро ходить по комнате, качая головой и что-то бормоча, потом резко останавливается, словно налетев на невидимую стену.

— Я ценю, но это слишком! Я на это не пойду! А ты точно сошла с ума! — Наташа для большей убедительности тычет в мою сторону сразу двумя указательными пальцами. — Совершенно!

— Голуба, ты нужна мне как художник, а не психиатр. Давай, давай, Тициан, не томи девушку! Как говорили древние, кончай базар — гони товар! Так что бери орудие производства и начинай производить.

Но теперь все намного труднее. Потому что наблюдаю не только за ней, но и за собой. Лишаюсь ли я чего-то? А может напротив, приобретаю? Удерживаю на губах отвлеченную улыбку, о которой попросила Наташа, стискивая при этом зубы, чтоб не стучали, и плотно прижимаю ладони к согнутой ноге, чтобы Наташа не видела, как дрожат пальцы. Страшно? Не совсем то. Мое состояние можно выразить добрым десятком длиннющих сложных предложений — ощущения такие, что им никак не вместиться в это простенькое определение. Это можно высказать только на языке тех же ощущений… эмоций…язык… письма… Выискиваю внутри себя чужое присутствие и в то же время стараюсь найти это присутствие и в Наташе — присутствие другой Наташи. Но пока не видно. Ее лицо страшно напряжено — перекошено от напряжения так, словно она откусила здоровенный кусок лимона и теперь никак не решится его разжевать, и, откровенно говоря, смотреть на нее жутковато. Но все это лицо той самой Наташи, которая накануне говорила о любви и о славном дне и желала мне спокойной ночи. Господи, быстрее бы все это кончилось! А ты держись — если сможешь нарисовать меня, то сможешь и других, и может быть, тогда все пойдет как надо.

Долго… Самая длинная картина… или время сейчас идет по-другому… идет ли?..

Наташа роняет карандаш. Только что он был частью ее руки, словно живой, из плоти, и тут вдруг снова превратился в обычный карандаш и выскальзывает из пальцев, будто отломавшись от них, как высохший черешок листа, ненужный, забытый. Несколько секунд она смотрит на свой рисунок, потом, слегка улыбнувшись, опускается на пол рядом с импровизированным мольбертом из стула и доски и, склонившись, закрывает лицо ладонями, и, будто этих ладоней мало, сверху из развалившейся прически наползают еще медные пряди волос.

— Что?! Все?! — панически спрашиваю я и так же панически роюсь в себе — чего не хватает, что пропало,

что вытащили

но разве так сразу поймешь? В глаза не смотрела… и что?! А что ей у меня забирать-то? Я, конечно, далеко не ангел, но… А ведь она говорила… тогда в Волгограде шел снег… давно, очень давно…

Если б мне довелось нарисовать тебя, ты получилась бы со множеством лиц… ты вообще состояла бы из одних чужих лиц… и со своим лицом внутри. Ты хорошо умеешь носить чужие лица, правда? Как и сейчас. Притворство и ложь — твои пороки! Притворство и ложь…

Я пытаюсь выскочить из кресла, но это у меня почему-то не получается, и я только и делаю, что принимаюсь уныло, даже как-то замогильно бубнить, закатывая в этот бубнеж рвущиеся наружу истеричные вопли:

— Давай, я посмотрю, давай ее сюда — я посмотрю, что получилось, давай, я гляну, давай ее сюда…

Наташино лицо, мокрое и блестящее от пота, выныривает из волос и ладоней, и она скрипуче говорит:

— Я очень довольна…

— …я посмотрю, давай ее сюда…

— … этой работой.

Она снимает лист с доски и несет его ко мне, как-то очень медленно, и за это время я успеваю многое себе представить на этом листе — либо я там такая, как она тогда сказала, либо… я увижу какого-то маньяка с моим лицом, с перекошенными губами и лисьими глазами, убийцу, только-только отмывшего руки, смакующего в памяти, как… Лист опускается ко мне, и я застываю. Контраст с тем, что я успела себе представить, настолько велик, что больше минуты я не могу произнести не слова, только беззвучно шевелю губами, и лишь потом появляется звук:

— Кто это?

— Ты, конечно. Разве не узнаешь? — в ее голосе проскальзывает легкая обида.

И правда, у девушки на рисунке мое лицо, мои волосы, шея, плечи, руки и кольца на пальцах тоже мои. И, хотя я и сидела в этот раз по-другому, поза у нарисованного человека тоже моя — ладони сложены и прижаты к левой щеке и голова чуть склонена влево — я так делаю иногда, когда над чем-то глубоко задумываюсь, сидя за столом. Но на этом сходство заканчивается. На рисунке не я. На рисунке улыбчивый озорной ангел из мира, никогда не ведавшего зла, — ангел, не знающий ни лжи, ни притворства, ни ненависти, ни крови, ни тщеславия, — странное чистое неземное существо, которое словно светится изнутри и несет в себе только любовь и покой. Мне кажется, что я держу в руках икону, и вспоминать свой недавний страх стыдно до рези в глазах.

— Разве она не хороша? — произносит Наташа удовлетворенно. — Я еще никогда не рисовала ничего лучше. Даже не знаю, смогу ли еще когда-нибудь…

— Но как же ты смогла… как у тебя получилось… так быстро, без всякого перехода, после всех тех картин?..

Она улыбается — слегка удивленно, словно вопрос ей кажется странным, даже нелепым.

— Ты мой друг.

Я молчу, продолжая смотреть на картину. На картине действительно не я — на картине Наташино отношение ко мне. Я не знаю, что сказать. И слова, и картина ошеломляют, и, казалось бы, теперь все должно бы быть ясно, но для меня все запутывается еще больше, потому что становится слишком открытым, а абсолютная открытость у меня всегда вызывает наибольшие подозрения… Ох, паранойя? Девушка на рисунке улыбается мне моими губами — уж ей-то все известно… Я молчу и, наверное, делаю это слишком долго, потому что лицо Наташи начинает меняться, и я поспешно говорю:

— Значит, получается, что рисуя не своим обычным способом, ты рисуешь не то, что видишь, а только то, что думаешь и чувствуешь?

— Не знаю, я пока еще не разобралась, — Наташа встает и потягивается, не глядя на меня. — Я еще… Ну, во всяком случае, в этот раз я не нарисовала ничего плохого, правда? Пойду сполоснусь, а то вся взмокла, пока работала. Жарко сегодня, да?

Не дожидаясь ответа, она уходит в ванную, и вскоре до меня доносится шум воды. Я откладываю картину в сторону, закрываю глаза, и наново воспоминания — все три дня, до секунды — воспоминания много быстрее времени. Было много хорошего, много тепла… Но почему же тогда мне все равно в этом тепле чувствуется промозглый холод и сквозь свет просачивается тьма? «Вита, — говорю я себе, — увидь солнце, постарайся принять, что это действительно солнце». Но в солнце видится луна, мутная и недобрая, она смотрит на нас и видит… Как уберечься, как не отдать эти дни, не отдать ее и себя, как остаться под солнцем? В ванной шумит вода… Ты принимаешь душ или снова смотришь на себя в зеркало, ищешь какие-то ответы в своем странном мире? Не буду спрашивать, не буду прислушиваться, хочу верить тебе… хочу надеяться, что все еще может быть хорошо.

* * *

— Никогда не думала, что меня занесет в такую глубь! Да еще в Татарстан! — сказала Наташа, покачивая пакетом. Вита, которая по дороге сорвала одуванчик и теперь рассеянно общипывала его, пожала плечами.

— О таком никогда не думаешь. Может, немного отдохнем? Ходим уже часа три — для Зеленодольска, по-моему, это более чем достаточно. Мы уже исходили его вдоль и поперек. Конечно, если желаешь, можем еще прогуляться в Волжск — до него отсюда полчаса бодрой ходьбы.

— Вит, не ворчи! Сколько взаперти сидели, наконец-то погулять вышли — не по магазинам, а просто… Я хотела посмотреть город…

— Лично я уже обсмотрелась! — Вита сунула руки поглубже в карманы плаща и потерла подбородком плечо. Наташа покосилась на нее и слегка улыбнулась.

— Сколько мы ходим, ты все время озираешься.

— Странно, что ты этого не делаешь.

— Что толку — я все равно не смогу никого увидеть. Все замечать — это больше по твоей части.

— Да уж, от вас, творческих людей, никакого проку кроме творчества. И все же давай ненадолго остановимся. Я сегодня не очень хорошо себя чувствую.

Наташа резко остановилась.

— Что ж ты сразу не сказала?! Пойдем домой!

— Да нет, — Вита беззаботно отмахнулась. — Ерунда! Просто простуда — как ко мне в Волжанске прилипла, так до сих пор и не отцепляется. Голова слегка побежала. Сейчас посижу где-нибудь, и все пройдет.

— В таком случае, может нам пойти в ближайший парк и…

— В ближайший?! — Вита усмехнулась. — В этом городе всего два парка. Смотри, вон там под липами несколько скамеек — по-моему, вполне подойдет. И пиво в твоем пакете… наверное, нести его домой совсем не обязательно, а? — она едва заметно поежилась. Наташа впервые за целый день внимательно посмотрела на подругу и встревожилась по-настоящему — лицо Виты было очень бледным, черты стали резкими и острыми, отчего глаза, блестевшие странным нездоровым блеском и напрочь утратившие все оттенки синего, казались огромными, в подглазьях залегли глубокие голубоватые тени, которые не скрывала тщательно наложенная пудра, и даже губы сквозь яркую влажную помаду виделись тонкими, блеклыми и ссохшимися.

— Слушай, да у тебя, по-моему, температура!..

— Комнатная! Давай придем уже! — буркнула Вита с легким раздражением. Наташа растерянно пожала плечами, подумав, что если та заболеет по-настоящему, это будет катастрофа. В болезнях она ничего не понимала, кроме того, если их вдруг все же найдут — с больным далеко не убежишь. Она тут же высказала все это Вите, на что та сердито заметила, что прекрасно разбирается в собственном самочувствии и, будучи действительно больной, не пошла бы шататься по городу.

— Дома, в моей сумке полно лекарств, — добавила она, упредив Наташин вопрос о местонахождении хотя бы одной зеленодольской аптеки — за все свои выходы из дома Наташа ни разу не обратила на это внимания. — Некий господин доктор по своей докторской щедрости отсыпал мне столько фармацевтики, что я сама могу аптеку открыть!

Они свернули с тротуара под сень огромных развесистых лип и неторопливо подошли к двум скамейкам, стоявшим друг напротив друга. Одна была пуста, на другой сидел какой-то мужчина средних лет, развернув шелестящую под легким ветерком газету. Вита внимательно и подозрительно оглядела его, читающий в ответ скучно глянул на девушек поверх газеты и, судя по всему, решил, что статья заслуживает большего внимания, потому что тут же снова углубился в чтение.

— Это ведь не Схимник, верно? — шепнула Наташа Вите с фальшивым смешком, но та посмотрела на нее без улыбки.

— Разве что если он уменьшился в росте и заимел лысину, впрочем, я от него всего могу ожидать, — она еще раз посмотрела на сидящего, потом с усмешкой принялась наблюдать, как Наташа, вытащив пиво, безуспешно пытается открыть его о скамейку. Бутылка упорно соскальзывала, и на асфальт щедро летели зеленые щепки.

— Дай сюда, пока не разбила! — наконец сказала Вита, всласть налюбовавшись, и отобрала у Наташи пиво. — Пять лет торговать алкоголем и не научиться его открывать!

— Обычно я это делаю открывашкой, как всякий цивилизованный человек! — сердито заметила Наташа.

— Уважаю, но всегда нужно уметь адаптироваться к обстоятельствам, — Вита сделала два быстрых движения ладонью, и крышки одна за другой со звоном полетели в сторону, спугнув стайку воробьев. Она протянула одну из бутылок Наташе, и та, поспешно сняв губами вспухший из горлышка холмик пены, вдруг рассмеялась.

— Как у тебя это получается?!

— Что, открывать пиво?

— Нет. Просто… странно, мы ведь с тобой одного возраста, я даже немного старше тебя, но рядом с тобой чувствую себя ребенком в обществе взрослой всезнающей тети, которой обязательно надо слушаться. А вот… как сейчас, ты кажешься совсем девчонкой, почти школьницей — ты как-то вся меняешься, по-настоящему, ну… мне сложно объяснить. Словно два разных человека — даже по внешности.

— Внешность определяется состоянием души, — заметила Вита скучным преподавательским тоном, — и настоящая старость есть старость души, а не старость тела. Кроме того, — она подмигнула Наташе, — я ведь лиса, и душа у меня гибкая, можно сказать, ртутная. Схимник в одну из наших теплых встреч назвал меня хамелеоном. В принципе, он прав.

Она закурила и, отвернувшись, начала рассеянно смотреть на проезжающие неподалеку машины. В голове у нее шумело и постукивало, губы пересохли, и Вита сделала несколько глотков пива, но оно было теплым и казалось несвежим — стало только хуже, и бутылку она отставила под скамейку, а вскоре и сигарету выбросила, не докурив даже до половины. Хотя по улице летал прохладный апрельский ветерок, воздух, проникавший в легкие, был сухим, горячим и каким-то горьким. Вита подумала: не пойти ли и вправду домой, но, чуть шевельнув ногами, поняла, что не сможет даже встать. Ничего, немного посидит и все пройдет. Она откинулась на спинку скамейки, чуть прикрыв глаза. Окружающий мир качнулся и отступил куда-то вглубь, подернувшись легким ватным туманом, став приглушенным и тусклым. Вита не услышала, как Наташа встревоженно что-то ее спросила и резко замолчала, не доведя фразу до конца. Не услышала она и другого звука, появившегося сразу же, как затих Наташин голос, — легкого, едва различимого постукивания ногтей о дерево, словно Наташа пыталась вспомнить какую-то давно забытую мелодию. Но если бы Вита в этот момент посмотрела в ее сторону, она бы мгновенно пришла в себя: Наташа сидела, напрягшись и чуть подавшись вперед, а пальцы ее правой руки, охваченные мелкой дрожью, подпрыгивали на зеленых досках в беспорядочном танце. Глаза блестели от злых, с трудом сдерживаемых слез, а губы противоречили им, упорно стараясь расползтись в хитрой и довольной ухмылке. Пальцы левой руки так сдавили горлышко бутылки, что побелели костяшки, и бутылка казалась вросшей в руку.

Узнаю… уже почти… так близко… руку протянуть… в руке огонь, холодный, синий, сладкий… нет, нет… понять… совершенствоваться… Нет! Стой! Я ведь держалась, я могла не думать, я рисовала по-другому… почему сегодня, почему сейчас?! Вита, помоги мне… нет! нельзя, чтобы она увидела… она никогда больше мне не поверит… убежать… что с ней?! наплевать, она только мешает! мешает, не дает понять… рука горит… увидеть, увидеть… нет, я не хочу… как тянет… за что держаться?! Думай, осмысливай, напротив тебя человек, он порочен, как и все, загляни в него, пустись в путь, в твоей сумке карандаш и бумага… ты взойдешь на великую вершину, доселе никем не познанную, ты уже поднялась много выше, чем я…

Наташа не сразу осознала, что в ее собственные мысли вдруг влились чужие, словно в голове зазвучал голос, спокойный, терпеливый и властный, полный темной нежности, а осознав, едва не вскочила в ужасе. С огромным трудом она заставила себя сидеть смирно. Ее пальцы прекратили свой судорожный танец и вцепились в скамейку.

Галлюцинации, у меня галлюцинации, я схожу с ума, просто галлюцинации, невозможно…

Невозможно то насилие, что ты производишь над собой, и больно сознавать сие сейчас, когда мы так близки друг к другу, большей близости и желать нельзя. Необъятный ужас ты вселяешь в мое сердце.

Беззвучный голос заполнял сознание, растворяя в себе ее собственные мысли, как будто… как будто ее не существовало.

— У тебя нет сердца! И тебя тоже нет! — прошептала Наташа, опустив голову. — Я тебя не слышу! Я — не ты!

Но я — ты. Я есть ты, я есть суть тебя. Нельзя отринуть собственную суть, ангел мой. Ты должна продолжить свой труд и свое познание, ты рождена для сего. Тебе дано больше, чем было дано мне, и много больше ты сможешь сделать. Оглянись на этот мир — разве курится в нем фимиам на алтарях добродетели?

— Я тебя не слышу! — Наташа едва не сорвалась на крик, и сидевший напротив человек на мгновение опустил газету и удивленно посмотрел на нее. Она отвернулась, пытаясь успокоиться. Ее трясло. Неволин не мог говорить с ней. Это невозможно. Сон, дурной сон, и скоро она проснется…

— Что ты сказала? — сонно пробормотала Вита рядом с ней, но не повернулась.

Жажда… жажда… хочу!

Тебя нет! Ты умер! Тысяча семьсот девяносто четвертый год! Я помню! Тысяча семьсот девяносто четвертый год! Ты сгорел! Твой пепел и кости давно стали землей! Ты сгорел!

Но души не горят, милая. Равно как и пороки. Non omnis moriar[2].

Я тебя перенесла!

Пропустив сквозь себя. Келет нельзя обмануть. Они всегда находят дорогу. И теперь мы едины, и чтобы увидеть себя, тебе даже не нужно искать зеркало. Достаточно лишь обратиться к своему сознанию, и ты узреешь все. Я так не мог. Ты можешь увидеть меня и сейчас, если пожелаешь.

Ты не Неволин! Ты остаток! Вы все остатки!

Пусть так, если это приносит тебе успокоение. Но мы смешаны с тобою навечно. Не противься себе. Работай. Ты уже начала полотно. Эта женщина рядом с тобой, порочная сатанинская шлюха, не дает тебе жить. Ей должно умереть иначе цепь, на которую она тебя посадила, не исчезнет никогда. Убей ее, ты ведь уже себя для сего приготовила. Никто не узнает.

Наташа дернулась, и бутылка громко стукнула о скамейку. Это было правдой. Еще до «тренировок», в один из тех безумных дней, когда она проваливалась внутрь себя и бродила там в темноте, которая постепенно начала расступаться перед ней. Она не могла думать ни о чем, кроме этой темноты. А Вита мешала ей, постоянно одергивала, язвила, не давая сосредоточиться. В такие моменты Наташе хотелось, чтобы Виты никогда не существовало, а приходя в себя, с ужасом спрашивала, как ей могла прийти в голову такая мысль. Но она приходила — и часто. В ее сумке лежал запас снотворного, который она сделала еще в Симферополе, — жалкая трусливая попытка избавится от снов. Вита много пьет — она даже не заметит, что в стакане не только водка и сок. Просто заснет — это совсем не больно. К счастью, дальше мыслей дело ни разу не зашло, а в последнее время все стало так хорошо, почти всегда… даже не возникало желания спрятаться в ванной. Вита пряталась там, чтобы выплакаться — Наташа знала это точно, сама же она уходила в ванную, чтобы остаться наедине со своей темнотой. Несколько раз Наташа порывалась выбросить таблетки, но так этого и не сделала.

Это вы меня заставляли!

Мы есть ты, и это твоя воля. Бродя в своей душе, ты дала нам силу. Скоро ты сможешь дать нам и жизнь…

Наташа воровато глянула в сторону Виты — не поняла ли та еще, что происходит, но Вита, казалось, спала, и вдруг Наташу захлестнула дикая ненависть к сидящему рядом с ней человеку. Ей захотелось вскочить и сомкнуть пальцы на шее этой мерзавки и давить — давить до тех пор, пока из нее не выйдет вся жизнь, пока она не исчезнет — мерзавка, которая посмела распоряжаться… Наташа сжала зубы и отвернулась, понимая, что ненависть эта не ее, чужая. Она закрыла глаза и попыталась представить себя гигантским водяным валом, с ревом несущимся на…

Не смей! Не смей! Ты не можешь…

узкую полоску асфальта, где пульсирует кoшмар из снов — радужная, переливающаяся масса, в центре которой то вздувается, то опадает, то покрывается рябью чернобородое, раскосое лицо с раззявленным в хохоте ртом.

…ничего сделать!

Онa обрела объем, мощь и цвет — главное — цвет, сине-зеленую теплую силу. Вaл обрушился на дорогу, растекся над ней, и крики и хохот оборвались, погребенные под ее сознанием. Изнутри, из-под толщи «воды» долетел тонкий агонизирующий вопль, и все затихло — слышался только легкий плеск вернувшихся мыслей.

Надолго ли?

Наташа скривилась, и ее пальцы снова затанцевали по доскам. Голос умолк, но ни руке, ни мозгу, ни глазам он и не был нужен. Они жаждали работы — безумно, страстно. По пальцам бегали ледяные иглы, в мозгу бился холодный огонь.

Сейчас все пройдет, сейчас… всегда получалось, просто припадок, я справлюсь, справлюсь… сейчас… только не смотри на меня, не смотри пока…

Постепенно она начала дышать ровнее, пальцы стали двигаться медленнее, словно засыпая. Огонь угасал. Наташа откинулась на спинку скамейки, облизнула пересохшие губы, слегка улыбнулась с легким оттенком самодовольства, повернулась и потянулась к Вите.

— Вита, ты…

— Девчонки, времени сколько?

Наташа резко обернулась. Рядом со скамейкой стоял высокий парень с обритой головой, облаченный в кожаную куртку, джинсы и тяжелые ботинки. Маленькие глаза с интересом смотрели на Наташины ноги, челюсти ритмично двигались, не нарушая застывшей на губах недоброй, хитроватой ухмылки. Но Наташа не увидела ни одежды, ни ухмылки, ни лица — она увидела только глаза и дернулась, словно от электрического разряда, подалась навстречу этим глазам, выгнув спину, и, сорвавшись, с облегчением и восторгом нырнула в круглые блестящие зрачки. Бутылка выскользнула из ее пальцев и разбилась, но этого она уже не услышала.

Звук бьющегося стекла заставил Виту встряхнуться. С усилием она выбралась из странного сонно-болезненного тумана, который тянулся за ней, словно липкая паутина. Она открыла глаза, несколько секунд осовело смотрела перед собой, пытаясь сообразить, разбилось ли что-то на самом деле или ей померещилось, потом лениво повернулась.

— Черт, как же это?! — вырвался у нее растерянный и негодующий возглас. Вита вскочила, глядя на Наташу, которая сидела на самом краешке скамейки, словно собиралась вскочить, вытянув шею и неестественно широко раскрыв глаза, едва заметно подергивающиеся в глазницах, словно от удушья. Она не шевелилась, застыв, словно странная статуя, и только пальцы правой руки подпрыгивали, постукивая по скамейке короткими ногтями. Из прикушенной нижней губы текла кровь, пачкая ворот светлого свитерка. А перед Наташей, чуть согнувшись, стоял какой-то парень, уставившись на нее с отупелым удивлением. Она смотрела — в этом не было никаких сомнений.

— Наташка! — Вита попыталась потянуть ее в свою сторону, но у нее ничего не вышло — тело подруги было как единый сведенный судорогой мускул, и она не отклонилась ни на миллиметр. Пытаться сдвинуть ее с места было все равно, что тянуть из земли взрослое дерево с хорошо развитой корневой системой.

— Чо это с ней? — пробормотал парень, не делая попытки отвести взгляд. Запоздало сообразив, Вита, повернувшись спиной, передвинулась так, что оказалась на пути сросшихся взглядов, и тотчас Наташа позади шумно вздохнула, и стук ногтей по дереву прекратился.

— Иди отсюда! — сказала Вита громко, изо всех сил стараясь не заорать. — Иди, чего встал?!

— Она чо, припадочная?! — осведомился парень, сонно моргая.

— Не твое дело! Вали давай! Ну, вали!

— Дуры психованные! — он повернулся и быстро пошел прочь, даже спиной выражая удивление. Вита глубоко вздохнула и потерла ладонью резко вспотевший лоб. Человек, сидевший напротив, сложил газету, встал и торопливо удалился, бросив на нее короткий подозрительный взгляд.

— Оранжево, — скрипуче сказала Наташа сзади. — Оранжево… и черный, и красный… темно-оранжево… густо оранжево…

Вита повернулась и снова опустилась на скамейку. Наташа уже сидела расслабленно, руки лежали спокойно, но с ней по-прежнему было что-то не так. Она удивленно крутила головой по сторонам, словно совершенно не понимала, где находится, и глаза ее были странными.

— Наташка, — Вита протянула руку, поймала ее за подбородок и заставила повернуться, и на этот раз Наташа сделала это вполне охотно и взглянула на нее с каким-то особенным вопросительным выражением, и Вита вздрогнула, словно на нее посмотрели из совершенно другого мира. — Наташка, ну что ж ты, а?..

Наташа чуть склонила голову, осмысливая. Вита сказала ей фиолетово — фиолетово и даже темно-фиолетово — она злилась, — и с примесью серого, потому что была огорчена, расстроенна. Наташа тоже расстроилась — серо, но с темно-желтым, потому что была виновата, и нужно было сказать: «Прости, прости, пожалуйста».

— Серое… желтый… и лиловый… плавно… насыщенно… — услышала Вита и нахмурилась, чувствуя легкий страх.

— Что?! Я не понимаю!

Наташа удивленно сдвинула брови и повторила то же самое, но Вита опять покачала головой и спросила (что?) — темно-серый и переход к алому. Она не понимала, более того — испугалась чего-то. Наташа снова попыталась объясниться, но вместо вины и раскаяния и просьбы все равно получались цвета, оттенки, и, отвернувшись, она снова начала озираться — уже сама испугавшись. Это было неправильно. Она уже давно была в реальном мире, но почему-то продолжала все воспринимать цветами — и звук, и воздух, и действие, и температуру, и эмоции, и окружающих и саму себя. Словесных определений, которыми пользовался этот мир, не существовало, язык привычных слов исчез, оставив только определения цвета, все же прочие слова потеряли свое значение, став для нее бессмысленным нагромождением звуков. Она думала цветом, дышала цветом, действовала цветом, и Вита, смотревшая встревоженно-испуганным цветом, тоже воспринималась особой смесью множества цветов. Но так не должно было быть, так происходило только, когда она смотрела, когда попадала внутрь, когда работала…

охотилась

…но с этим реальным миром такого быть никак не могло. Страх превратился в дикий животный ужас (багрово, багрово)…

Однажды ты можешь не вернуться, ты можешь просто исчезнуть…

…но в то же время это было важным, очень важным (глубокий синий).

Наташа шевельнула губами, почувствовала соленое (бледно-зеленый), провела по ним тыльной стороной ладони и увидела кровь (свежий красный, прозрачный, мягкий — все равно, что подумать: кровь из маленькой неопасной ранки, капиллярная кровь). Постепенно все начало возвращаться — вначале значения части глаголов, потом местоимений, после в мозгу стали проступать существительные, но основным языком мышления все равно еще оставались цвета. Вита трясла ее (грязно-алый) и что-то говорила (фиолетово)… она очень бордово мешала ей, и Наташа бледно-фиолетово оттолкнула ее, продолжая озираться. Мир вокруг был восхитителен, мир постоянного и, похоже, бесконечного процесса лессировки[3]. Ветер был прозрачно белым, но подхваченные им листья и пылинки летели синим, то светлее, то темнее, и синим, то и дело резко переходящим в голубой, порхали воробьи перед скамейкой, но подпрыгивали бледно-розовым, а чирикали мягким зеленым. Люди ходили жестким зеленым, к которому у каждого прохожего легким, почти незаметным мазком примешивался свой цвет, а машины на дороге за ее спиной шумели ядовито-желтым. В воздухе пахло смесью цветов, среди которых преобладал красный, садилось солнце — к оранжевому снова и снова подтекали красный и черный, но погода была по-прежнему нежно-голубой. Она попыталась рассказать обо всем этом Вите, но та все так же отвечала ей серым и грязно-алым и смотрела фиолетово, и фиолетовый все темнел и темнел. Наташа переплела пальцы и прижала их к груди. «Мне страшно, мне плохо, — сказала она Вите, — но в то же время это так потрясающе, если бы ты могла чувствовать, как я, ты бы поняла. Я думала, что такое возможно только, если смотреть внутрь людей, но такое возможно и здесь, поэтому это очень важно, мне нужно совсем немного времени, чтобы понять, я должна нечто понять». Но Вита услышала только чудовищный, бессвязный набор слов, среди которых преобладали цвета. Можно было подумать, что Наташа сошла с ума и совершенно не соображает, что говорит, но тем не менее, Вита была уверена, что для Наташи в сказанном существует смысл, только она, Вита, не в состоянии его понять…

— Ну конечно же! — воскликнула вдруг она и отпустила Наташины плечи. Наташа посмотрела на нее удивленно и радостно — для нее все цвета Виты вдруг словно вспыхнули, стали яркими, насыщенными, свежими — она догадалась, она поняла.

— Ты мыслишь цветами?! — спросила Вита, прищурившись. — Говоришь цветами, да?! Звук — это цвет?! И смысл моих слов?! Черт, еще тогда мне следовало сообразить, а я привязалась к общепринятой форме мышления и изложения, потому и не поняла… вот в чем дело-то! И переносы!

Ее слова перетекли для Наташи в цвета, и в середине предпоследнего предложения она начала качать головой, не понимая. Ее снова охватили паника и чувство вины, и она попыталась объяснить это Вите, и та, судя по ее лицу, сообразила, о чем речь, и вдруг влепила ей крепкую пощечину. Наташина голова дернулась назад, и она чуть не прикусила себе язык.

— Оранжево, ты что?! — взвизгнула она, но Вита тотчас снова ее ударила, не заботясь о том, что их может кто-нибудь видеть.

— Приди в себя! — жестко сказала она и опять ударила. Руки у нее были маленькие, но била она очень больно (оранжево). Щеки у Наташи уже горели огнем, но она не пыталась уклониться, и только продолжала говорить Вите, чтобы она перестала — конечно, она все заслужила, но Вита ей делает очень оранжево, оранжево… Вита снова схватила ее за плечи и, глядя прямо в глаза, глухо прошептала:

— Наташка, пожалуйста, постарайся, это должно пройти! Чем я могу помочь, скажи! Чем?!

Наташа отчаянно замотала головой, и по ее щекам потекли ручейки раскисшей туши.

— Ты теперь темно-фиолетово… навсегда темно-фиолетово…

Интуитивно Вита поняла, что та пытается сказать.

— Наташка, я нисколько на тебя не злюсь, только пожалуйста вернись! Ты больше не внутри, ты снаружи, ты со мной! Я — Вита, ты помнишь?! Вита! А ты — Наташа! Чистова Наташа! Мы с тобой в Зеленодольске! В парке! На скамейке! Ты слышишь?! Ветер! Слышишь, шумит?! Листья шумят, листья… липы! Солнце садится! — она старательно и четко выговаривала каждое слово, надеясь, что так Наташа снова начнет связывать язык слов со своим восприятием окружающего. — А вот это боль! — сжав зубы, она заставила себя дать Наташе еще одну пощечину. — Боль, просто боль, у нее нет никакого цвета!

Наташа закрыла глаза, что-то невнятно бормоча, а потом вдруг заговорила странным тонким голосом, захлебываясь словами:

— Я не хотела этого… не хотела совсем, я ведь старалась… и все… так хорошо все шло… и вдруг как-то неожиданно… я даже не успела понять… это все он… они… если бы я тогда в себе не копалась… они бы не нашли дорогу… я даже не успела ничего сделать… и теперь ты не поверишь… никогда больше мне не поверишь… и зачем тебе… зачем… зачем… — она начала заикаться и всхлипывать. Вита тряхнула ее, и Наташа замолчала. Несколько секунд она ошалело оглядывалась, потом на ее губах появилась слабая улыбка. В листве лип шелестел ветер, чирикали воробьи перед скамейкой, тут же утробно урчали два толстых голубя. Было немного прохладно. Лицо горело от пощечин, пощипывала прикушенная нижняя губа. Мир стал прежним, но, по сравнению с тем, как она воспринимала его недавно, теперь выглядел каким-то серым, голым, ободранным.

— Все? — спросила Вита, внимательно глядя на нее. — Кончилось?

Наташа кивнула, слегка задыхаясь.

— Больно?

— Горит. Ты крепко бьешь.

— Извини, просто я…

— Нет, все правильно. Только теперь… все, что мы делали… все, что будем делать — все бесполезно… я думала, дело в том, что я… а это, оказывается, вовсе и не я… — Наташа слегка отодвинулась, — ничего уже не выйдет…

— Глупости, мы ведь только начали, и естественно, что…

— Нет, ты не понимаешь… не знаешь… он не позволит… меня уже и нет, а он… оно… не позволит…

— Наташ, успокойся, — Вита протянула руку, но Наташа резко отдернулась еще дальше, словно пугливый лесной зверь. — Давай сейчас пойдем домой и там уже во всем разберемся. Мы слишком много внимания привлекаем.

— Я правда старалась… не думай, что я просто затаилась, чтобы попасть на улицу!

— Я и не думаю! Просто у тебя был…

— Очередной приступ художественного безумия?! — Наташа криво и жалко улыбнулась. — Ты была неправа, Вита. У меня не приступ безумия. Я давно уже безумна. Во мне слишком много тьмы. Уже больше, чем меня самой. Скоро я растворюсь в ней. Скоро я не смогу вернуться. Как мне избавиться от этого, как?!

— Мы придумаем…

— Нет! — Наташины ладони прыгнули к вискам, потом поползли вниз, оттягивая кожу и превращая лицо в жутковатую маску. — Ничего нельзя придумать! Он сказал, что они — часть меня навсегда. Он сказал, что я дала им силу и скоро смогу дать и жизнь — ты понимаешь, что это значит?.. Он сказал, что ты им мешаешь, он хочет, чтобы ты исчезла!..

— Кто «он»? — терпеливо спросила Вита, думая, как ей успокоить подругу и поскорее увести ее домой.

— Неволин! — выдохнула Наташа, и ее ладони, соскользнув с пылающего лица, снова улеглись на обтянутые капроном колени. На ее левой щеке, вокруг крошечной царапины от одного из колец Виты наливался едва заметный кровоподтек. — Я знаю, что ты скажешь: что он давно умер, а то, что осталось от него, я тогда перенесла в картину. Но я ошиблась!.. Я тебе когда-то говорила об этом — помнишь? — когда-то… давно… но я просто так… предположила… я не знала… а теперь я знаю… я как губка, которой собирают грязную воду, и часть грязи остается… часть Дороги осталась во мне… навсегда!.. и она уже больше, чем я… потому что келет пожирают человеческие души без остатка… — она вскочила, глядя на Виту сверху вниз горящими глазами. — Ты, верно, думаешь, что у меня бред… пусть так… Неволин писал, что для жизни и для свободы им нужна замкнутость… они живут в нас и живут в картинах, но не могут жить сами по себе. Дорога ведь тоже была картиной — в реальности, живой, растущей, способной на действие, но все же картиной, по-своему ограниченной, замкнутой… и там их было много, очень много… а во мне лишь только остатки… и если меня разрушить, если их выплеснуть наружу, то они просто сдохнут, понимаешь?!..

Наташа вдруг резко повернулась, мазнув полами расстегнутого плаща по коленям Виты, оббежала скамейку, разогнав взбалмошно зачирикавших воробьев, с треском проломилась сквозь ряд жиденьких, аккуратно постриженных кустов и выскочила на тротуар. Она сделала это настолько неожиданно и настолько быстро, что сама Вита не успела сделать ничего, и ее взметнувшаяся рука схватила лишь воздух.

— Стой! — крикнула она, вскочила и кинулась следом, но тут же вернулась, схватила обе оставшиеся на скамейке сумки и снова побежала, отчаянно ругаясь про себя. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, куда и зачем помчалась Наташа.

Ветки кустов, только-только начавшие кое-как смыкаться после такого бесцеремонного вторжения, протестующе затрещали, когда Вита с разбегу влетела в них, и одна, словно в отместку, прочертила на ее руке длинную царапину, и, уже выскакивая с другой стороны, Вита зашипела от боли, но на руку не посмотрела. Сумки суматошно колотили ее по бедру.

Она бежала очень быстро, но все равно не успела.

Наташа не останавливаясь, пролетела через полосу тротуара, перемахнула через низенькую декоративную оградку, выпрыгнула на дорогу и побежала вдоль бордюра, глядя на движущиеся навстречу машины. Хотя дорога была одной из центральных, движение на ней сейчас вовсе не было оживленным, и почти все машины ехали неторопливо — с такой скоростью в Наташином городе пробирались запутанными дворовыми дорогами, а не перемещались по основным трассам. Надежней всего был бы, конечно, грузовик, но грузовиков что-то не наблюдалось, и она выбрала легковушку, ехавшую быстрее остальных — выбрала с какой-то деловитостью, которая даже насмешила ее, в тот момент, когда она прыгнула в сторону. В те ничтожные доли секунды, когда Наташа видела несущееся на нее искаженное лицо водителя, ей почему-то вдруг вспомнились багрово-страшное мертвое лицо Лактионова и белая «омега», настигающая ее на Дороге, словно странный оживший мифический хищник. Как это было нелепо — столько раз спасаться на дороге, чтобы добровольно закончить жизнь именно на ней. А потом…

А как же Славка… они найдут картины… все останется безнаказанным… Вита… ма-ма… Костя… тетя Лина… мир… нет… я не хочу, не хочу…

… удар.

Вита, которая в этот момент подбежала к оградке, несмотря на ужас сумела в полной степени оценить мастерство водителя мятого вишневого «рекорда». Наташа бросилась точно ему под колеса, не оставляя времени для какого-нибудь маневра, но водитель, обладавший великолепной реакцией, все же как-то ухитрился упредить неожиданное препятствие еще в начале его движения, успеть вывернуть руль и нажать на тормоз, погасив часть скорости. «Рекорд» слегка развернулся и ударил Наташу не бампером, а крылом, и она, вскрикнув, отлетела вперед и к обочине и распростерлась на асфальте. Ехавшая за «рекордом» машина истошно и зло визгнув шинами и клаксоном, притормозила в нескольких сантиметрах от него.

Вита перепрыгнула через оградку и склонилась над Наташей, которая, приоткрыв рот, вяло ворочалась на асфальте, словно перевернутый сонный жук, и отчаянно кашляла. Ее плащ разметался в разные стороны, узкая юбка сбилась к талии, светлая дорожная пыль под затылком потемнела от крови.

— Лежи тихо! — сказала Вита. — Не дергайся, пока «скорая» не приедет! — она полезла было в сумку, но тут же чертыхнулась, вспомнив, что оба мобильника — и ее, и Наташин остались дома. — Вызовите кто-нибудь… — обратилась она к небольшой кучке людей, уже собравшихся вокруг.

— Уже звонят, — ободряюще ответил кто-то. К ним протолкался в усмерть перепуганный водитель «рекорда» — тощий мужчина в спортивном костюме и с ежиком светлых волос — и наклонился, ухватив себя за колени.

— Живая?!

— Да вроде бы.

— Мать вашу! — сказал водитель плачущим голосом. — Ну что ж опять за хрень такая!.. народ вообще по сторонам смотреть разучился… да ведь светофор в двух шагах! Нет, все скорей! бегом! Лень два шага пройти! И так машина в хлам… — слова слились в малоразборчивую жалобную воркотню.

— Я еще живая, а? — хрипло пробормотала Наташа запылившимися губами и блеснула глазами в полуоткрытые щелочки век. — Или нет?

— Разве я тяну на архангела Гавриила?! — Вита фыркнула, придерживая ее за плечо, но Наташа больше не пыталась дергаться.

— Это хорошо, — сказала она и попробовала кивнуть Вите, отчего ее глаза тут же закатились под веки, и несколько минут она ни на что не реагировала.

— Так и знал, что что-то да будет, — сообщил водитель «рекорда» остальным — ему казалось, что они недостаточно прониклись происшедшим. — Гаража нет… на прошлой неделе какие-то уроды драку во дворе затеяли, так бошками своими тупыми все левое крыло помяли… пока добежал… А теперь и правое крыло на фиг! Я нормально ехал! Вы видели — я правильно ехал!

Когда прибыла «скорая» и Наташу начали загружать в кузов, она так крепко вцепилась в руку Виты, что той пришлось залезть в «скорую» почти одновременно с ней — разжать пальцы Наташи не было никакой возможности. Чернявая медсестра с длинной узкой косой сказала, что вряд ли с Наташей так уж плохо, как может показаться, а после этого устроила обеим словесную выволочку за переход дороги в неположенном месте, во время которой обе покаянно молчали, правда, плохо слушая и плавая в собственных мыслях, которых хватало.

— Вита, — прошептала Наташа, когда медсестра отвернулась, и еще крепче стиснула пальцы на запястье подруги, — Вита, не бросай меня, пожалуйста… не бросай…

— Не надо драм, Наташ. Не брошу — ты ж знаешь.

— Не знаю… меня осталось так мало… Мне страшно.

— Всем страшно. Чем ты лучше остальных? Счастье, что не убилась! Это ж надо было додуматься!..

— Я хотела…

— Давай потом, ладно? Когда приедем. Может, тебе и разговаривать-то нельзя.

— У меня уже давно нет тех денег… что я тебе обещала тогда, давно уже нет… очень мало осталось…

Вита сощурилась добродушно, покачиваясь в такт движения машины.

— Занятный вариант абсолютного доверия. И что же мы молчали?

— Я боялась, что ты…

— Чудненько. Впрочем, не удивительно, — сказала Вита, помрачнев. — Как ты хоть себя ощущаешь?

— Голова болит… глаза… Тошнит как-то… как… ох!..

— Поздравляю с сотрясением мозга. Что ж, если ты и не убила своих поселенцев, то, по крайней мере, думаю, им сейчас тоже несладко.

— Это были не галлюцинации, Вита. Я тебе объясню, и ты поймешь… В больницу?! — Наташа вдруг широко раскрыла глаза и сделала попытку приподняться, но Вита с неожиданной прытью дернулась вперед и прижала ее, не дав пошевелиться. — Только не в больницу, Вит, я не хочу в больницу… пожалуйста… Надя там… оттуда…

— Тише вы там! — сердито прикрикнула на них обладательница черной косы. — Сколько народу с ДТП возили, все тихо ехали! На базаре что ли?! С пробитой головой, а туда же… в больницу она не хочет!

Час спустя Вита сидела возле Наташиной больничной кровати и, наклонясь, вслушивалась в ее тихий голос, рассказывавший, что же все-таки произошло. Время посещений уже закончилось, но Вита ухитрилась вымолить себе полчасика и теперь с тревогой думала, как быть дальше. Наташа получила среднее сотрясение мозга, и ей предстояло не меньше двух недель провести в больнице, где Вита присматривать за ней никак не сможет. В палате, помимо Наташи, находилось еще четыре женщины, и их присутствие, равно как и полное отсутствие, несло в себе опасность — в первом случае Наташа не удержится и начнет их исследовать, во втором — снова займется собой. Что же делать — держать ее на снотворном?

— Я постараюсь, — твердила Наташа, — я им не позволю…

— Ты рассказала, как накрыла… как будто накрыла их волной. Ты можешь так делать в следующий раз, когда они появятся, — предложила Вита. «Если они еще вообще существуют, — подумала она про себя, — господи, до чего же я запуталась в ней, а у меня еще и себя хватает!» — Может, это снова сработает.

— Да, но при этом мне ведь приходится быть внутри себя.

— Тьфу ты, черт! — Вита сжала виски ладонями — не столько, впрочем, от отчаяния, сколько для того, чтобы украдкой проверить — есть ли температура. Температура была. — Ну… постарайся их как-нибудь глушить. Будут говорить — не отвечай. Не слушай, — в радиоприемнике одной из больных Витас испустил особенно душераздирающий вопль, и та поспешно прикрутила звук. — Вот, кстати, завтра принесу тебе твой приемник и наушники. Слушай побольше российской эстрады — никакие келет не выдержат.

— Так ты завтра придешь?

— Ну естественно. Я постараюсь приходить каждый день, а если в какой-то и не смогу, то позвоню — я уже договорилась, тебя предупредят. И будь любезна не делать больше никаких глупостей!

— Я… — Наташа слегка передвинула голову на серой подушке и поморщилась. — Я не буду… но все же… может, тебе лучше уехать, а? Сколько можно? У тебя ведь своя жизнь… и вообще опасно тебе… со мной.

— Равно как и тебе со мной, — устало заметила Вита и посмотрела на часы. Ей не хотелось спорить, не хотелось убеждать в чем-то Наташу и в чем-то убеждать себя, утешать, решать какие-то вопросы. Ей хотелось попасть наконец домой, крепко заснуть и хотя бы несколько часов ни за что не отвечать.

— Нет, я не об этом… они… одно время… я даже не могу понять, как мне такое пришло в голову… наверное, это были их мысли… был момент, когда я… или не я… хотела, чтобы ты умерла… ты придешь домой — там, в моем пакете, среди листов… снотворное…

— Все, хватит, — Вита выпрямилась, потирая затылок, — больше я ничего слушать не хочу. Я больше не могу здесь находиться. А тебе советую подумать… не копаться в себе, а просто подумать. То, что ты сегодня сотворила, — это чертов эгоизм, ясно?! Может, тебе действительно казалось, что ты совершаешь что-то толковое, но это чертов эгоизм!

Наташа съежилась, точно Вита занесла над ней руку для удара.

— Это…

— Что — жестоко? Больно? Да. И, наверное, это хорошо, ты знаешь. Я не изменила своего отношения к тебе, но теперь я довольно часто буду разговаривать с тобой именно так. Потому что, к сожалению, по-моему, только язык боли на тебя действительно действует. Не смотри так на меня — ты взрослый человек, учись воспринимать все конструктивно, а не дуть губы и заливаться слезами. Если ты не будешь мне помогать, я ничего сделать для тебя не смогу.

Дверь палаты отворилась, и в нее заглянула кудрявая рыжеволосая головка молоденькой медсестры, с которой Вита уже успела мило познакомиться.

— Все, Катюша, прощайтесь, уже без десять девять, а договаривались до без двадцать!

— Да, ухожу, ухожу! — Вита просительно улыбнулась ей, снова повернулась к Наташе и зашептала: — Смотри, не забывай, что я здесь по паспорту Катерина Михайлова. Все, до завтра справляйся сама — я тут уж ничем помочь тебе не могу. Воюй сама и запомни — что бы не случилось — никаких больше картин, твоих картин, понимаешь? Ни при каких обстоятельствах! Приучи себя к мысли, что так рисовать ты больше не будешь никогда. Потому что еще одна-две картины — и тебе конец, понимаешь?! Ну, все. Да пребудет с тобой сила!

Боль и печаль вдруг слетели с лица Наташи, и она тонко хихикнула.

— Я тоже в детстве любила «Звездные войны»!

— Вот и думай о детстве. Пока.

Из больницы Вита поехала прямо домой, никуда не заглядывая и ни о чем не думая. Анализировать происшедшее не хотелось. И думать о том, что будет дальше, не хотелось. Не хотелось ничего. Кое-как добравшись до квартиры, она наглоталась антибиотиков и забралась в постель, даже не поев — сама мысль о еде вызывала тошноту. Ее колотило, она чувствовала себя совершенно разбитой, и, натянув одеяло до подбородка, Вита вдруг ощутила животный страх. Заболевать настолько серьезно ей доводилось лишь пару раз, и всегда рядом кто-то был, но сейчас рассчитывать приходилось только на себя. Она закрыла глаза, потом снова открыла и посмотрела на выключатель. Следовало погасить свет сразу, и теперь придется вылезать из-под одеяла и идти на другой конец комнаты — страшно далеко. Стуча зубами, она откинула одеяло и встала, сделала несколько шагов к двери, но тут же повернулась и подошла к креслу, рядом с которым белел Наташин пакет с рисовальными принадлежностями. Вита засунула в него руку, но пакет тотчас же податливо повалился набок, и тогда она ухватила его за нижние уголки и вывалила все содержимое на пол. Долго искать не пришлось, и вскоре она, болезненно сощурившись, пристально разглядывала упаковки снотворного, чувствуя боль, обиду и странную жалость. Потом подняла голову и посмотрела на шкаф, где любовно пристроенный Наташей, стоял ее, Витин, портрет, даже с такого расстояния светившийся неземной чистотой и нежностью.

Ты мой друг.

Почему ты меня не убила?! Ты ведь на самом деле хотела меня пристрелить…

— Нет, — сказала она с неожиданной безадресной досадой, — нет. Только не ты.

Слова прозвучали пугающе в пустой комнате, словно их произнес кто-то чужой. Вита поспешно встала, выключила свет и снова залезла под одеяло. От собственного бессилия ей хотелось выть. Схимник тогда сказал ей, что она совершенно бесполезна… хоть он и имел в виду совсем другое, но она и вправду была совершенно бесполезна. Вот уже несколько месяцев, как она стала совершенно бесполезна — толку от нее было не больше, чем от сгустка дыма, чем от сна, глупого и лживого видения. Бег от химер к химерам — вот и все, что получалось.

В следующие восемь дней ее самочувствие то улучшалось, то ухудшалось, но все же она исправно навещала Наташу, стараясь при этом поменьше смотреть в ее потерянные беспомощные глаза, приносила еду и лекарства и весело болтала, каждый раз с трудом сдерживаясь, чтобы не уйти сразу же, ругая себя в душе и надеясь, что Наташа ничего не замечает. А возвращаясь домой, сидела над письмами, и все чаще на ее губах начала появляться довольная улыбка исследователя, приближающегося к долгожданной разгадке.

На девятый день Вита чувствовала себя вполне неплохо, поэтому перед посещением больницы решила немного прогуляться, а заодно зайти в парикмахерскую, поскольку ее прическа уже давно оставляла желать лучшего.

Но в парикмахерской, пока толстая веселая парикмахерша занималась ее волосами, Вита неожиданно для себя крепко заснула, а проснувшись, снова почувствовала себя совершенно больной. Пока толстуха обметала с ее плеч срезанные волосы, шумно восхищаясь собственной работой, Вита, кое-как разлепив веки, критически посмотрела на себя в зеркало, откуда на нее вместо неряшливо крашеной шатенки снова глянула свежая, коротко стриженая блондинка. Только вот взгляд у блондинки был воспаленным и каким-то пыльным. Вита встала, расплатилась, сделала несколько шагов к выходу, пошатнулась, вернулась обратно и шелестящим несчастным голосом испросила разрешения позвонить. Парикмахерша сжалилась и кивнула на заклеенный изолентой старенький телефон. С трудом попадая дрожащим пальцем в отверстия наборного диска, Вита все же набрала номер и попросила предупредить Чистову из второй палаты, что сегодня к ней прийти не смогут. Старательно выговаривая слова, она тускло разглядывала старый «Фотон» в углу. На антенне висела большая упреждающая записка: «Этот ус не трогать и не шевелить».

Домой Вита шла очень медленно, то и дело останавливаясь, чтобы отдохнуть. Перед глазами все плыло, голову пронзал назойливый, зудящий звук, похожий на жужжание бормашины, горло изнутри распухло и высохло и даже те крошечные порции воздуха, которым удавалось протолкнуться к легким, раздирали его, словно каждая молекула обросла шипами. Мысли начали путаться, и в эту путаницу почему-то упорно лезла дурацкая детская песенка:

По кривой извилистой дороге

Ехал бесколесый грузовик —

Ехали калеки на поминки

И везли с собою гробовик!

Сама того не замечая, Вита постепенно начала бормотать песенку вслух, в такт шагам. Прохожие удивленно оглядывались на девушку в расстегнутом плаще, которая шла, пошатываясь, болтая руками и тускло глядя себе под ноги, и глухо выговаривала: «За рулем… сидел безрукий… а безногий жал… на тормоза… а слепой указывал до… дорогу… а немой… сигналы подавал…» Некоторые осуждающе поджимали губы — девушка, судя по всему, была вдребезги пьяна.

У подъезда Вита остановилась и привалилась к косяку, чтобы отдышаться. Она жадно хватала ртом горячий воздух, в то время, как ее пальцы рылись в раскрытой сумке, отыскивая ключ. Но ключ не находился, под руку все время попадалось что-то другое, и она с трудом сдержалась, чтобы не высыпать содержимое сумки прямо на асфальт. «Где, где?!..» — она судорожно трясла сумку. Добраться до постели и кроме того… кроме того… Вита резко обернулась и воспаленно оглядела двор, но он был пуст, только на скамейке какая-то женщина вычесывала болонку, да двое мальчишек гоняли мяч. «Это уж навечно…» — пробормотала она. Ее пальцы наконец нашарили ключ и торжествующе выдернули из сумки. Вита прижала его ко лбу. Ключ был таким приятно холодным… Она оттолкнула себя от косяка и вошла в подъезд. Цепляясь за перила, Вита кое-как преодолела две лестницы, но на середине третьей перед глазами вдруг все поплыло. Она качнулась, на мгновение отпустив перила. Ее рука тут же метнулась обратно, но перила тем временем куда-то пропали. Вита попыталась повернуть голову, чтобы посмотреть, куда же они подевались, ее нога соскользнула со ступеньки, и она, потеряв равновесие, полетела спиной вперед. Крик не получился, и Вита только и успела, что зажмуриться в ожидании удара, но в самый последний момент ее неожиданно подхватили чьи-то руки. Сумка брякнула о ступеньки где-то внизу — страшно далеко, как показалось Вите. Сама же она смутно почувствовала, как ее подняли и как ее голова откинулась на чье-то плечо. Открывать глаза не хотелось — лежать так, на руках, с закрытыми глазами было много приятней. Вроде бы за ней никто не шел, значит, она поднималась гораздо дольше, чем ей показалось… может быть, час. Облизнув губы, она пробормотала:

— Спасибо… вы не могли бы… двадцать шестая… мне плохо…

Ей ничего не ответили, но Вита ощутила легкое покачивание и поняла, что ее несут наверх. Какой замечательный, отзывчивый человек! Надо будет не забыть как следует его отблагодарить… потом… угостить чем-то… только чем?.. ничего же нет… или есть? Хорошо бы сейчас холодной воды… холодное полотенце… как сегодня жарко… может уже лето… сколько временито прошло? Хорошо так… бережно несут, как дорогую куклу… когда она работала в «Парфеноне», ее почему-то прозвали «Барби», хотя в ее внешности не было решительно ничего кукольного… может, из-за роста… аккуратненького внешнего вида, выработанной манеры поведения, которая давала ей возможность занимать нужное место…кличка дурацкая… но улыбалась, отзывалась… так было надо… Женька долго смеялся, когда узнал… но Женька умер… кто же тогда ее несет?.. хорошо хоть, что не прозвали «Пупсик» или «Ангелочек»… Машинально Вита пробормотала это вслух, смутно почувствовала, как ключ вынули из ее податливо разогнувшихся пальцев, и услышала далекий смешок. Человек, наверное, думает, что она пьяная. Вите вдруг показалось очень важным сообщить ему, что она вовсе не пьяная.

— … не пьяная!.. — сказала она сердито. Дверь ее квартиры открылась, тут же снова закрылась, и где-то за веками вспыхнул тусклый свет.

— Вот это плохо. Была пьяная — было бы проще!

Голос она узнала мгновенно, хотя слышала его всего несколько раз — в последний больше месяца назад — а узнав, хотела закричать, но тут же снова рухнула куда-то, в душную темноту, и в этот раз ее никто не подхватил.

IV

Вита ощутила, что лежит в постели, под прохладным одеялом, и, еще не открывая глаз, подумала: «Какой жуткий сон!» Потом она шевельнула рукой, вытащила ее из-под одеяла и провела ладонью по голове — волосы подстрижены, значит парикмахерская все же была… и улица была, и звонок Наташе, и подъезд… а потом уже начался какой-то бред. Она попыталась вспомнить, как на самом деле попала в квартиру, и не смогла. Ну, конечно, наверное добралась до постели уже ничего не соображая и залезла под одеяло, а все прочее — горячечный кошмар, не более. Вита приоткрыла веки, посмотрела на потрескавшуюся штукатурку на потолке, чуть подвинулась на постели, потом нахмурилась. Странно, что ничего не соображая, она еще как-то умудрилась снять с себя всю одежду. Во всяком случае, теперь она чувствовала себя намного лучше — жар исчез, было прохладно и приятно, горло почти не болело, только ныл сгиб левой руки и легко ломило в висках. Было светло, но на потолке уже не шевелились тени, значит, время перевалило за двенадцать. А во сколько же она ушла из парикмахерской? Кажется, в десять.

Вита чуть повернула голову и сразу же увидела Схимника — он небрежно, как у себя дома, развалился в одном из кресел и просматривал ее записи, рассеянно потирая щеку, заросшую рыжеватой щетиной. Влажные волосы были, как обычно, зачесаны назад, из одежды присутствовали только серые слаксы, на крепкой шее поблескивала тонкая золотая цепь. Книги и бумаги на журнальном столике были аккуратно отодвинуты в сторону, а на их месте стояла полупустая бутылка пива и тарелка с остатками какой-то еды.

«Здрассьте!» — сказала Вита про себя и зажмурилась, дожидаясь, пока проснется на самом деле. Но когда она через некоторое время снова открыла глаза, Схимник никуда не исчез. Значит, все, что произошло, не было никаким кошмаром — это было много хуже.

— Не сон, не бред, сплошная реальность, — равнодушно произнес Схимник, не поднимая глаз от записей, и Вита невольно вздрогнула от звука его голоса. — Конечно, можешь представить, что я тебе снюсь, если так спокойней.

— Черт! — с чувством сказала Вита и снова закрыла глаза, услышав, как Схимник усмехнулся.

— Ну, ты, знаешь, тоже не аленький цветочек.

Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг, да мерным щелканьем часов на шкафчике. Вита недоуменно открыла глаза и увидела, что Схимник снова углубился в записи, не проявляя больше ни малейшего интереса к ее персоне. «Тактика, — хмуро подумала она. — И как же скоро начнут бить? Интересно, в этот раз он один или с друзьями?» Вита тоскливо и затравленно огляделась, пытаясь что-нибудь придумать, сообразить, как действовать дальше, но в голову ничего не лезло. Конечно, можно было закричать, грохнуть чем-нибудь в стену — соседи услышат, вызовут милицию…

— Советую вести себя культурно, — негромко заметил Схимник. — Время рабочее, людей дома мало, а если кто и прибежит, так ты ж понимаешь — я-то отмажусь, не сомневайся, а вот ты до упора просидишь связанная с заткнутым ртом. Так что если хочешь сохранить относительную свободу действий — не дури.

Вита скривилась и села на кровати, придерживая на груди одеяло.

— Где моя одежда?! — зло спросила она.

— Та, что была на тебе, — вон, — он кивнул на стул, где лежали ее платье, колготки и белье, — остальная, очевидно, там, где ты ее побросала. Или ты думаешь, что я тут делал генеральную уборку?

— Откуда мне знать, что ты тут делал?! — голос Виты слегка дрогнул, и она поежилась под одеялом. Схимник посмотрел в ее сторону и вдруг от души расхохотался, с размаху откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло.

— Да ты что, подруга, я ж тебе не некрофил, женщин без сознания не пользую, а женщин без сознания и с температурой под сорок — тем более! Так что за свою девичью честь можешь быть спокойна!

— Скотина! — прошипела она, сощурившись. Схимник усмехнулся.

— Это в знак одобрения или сожаления?

Вита хотела было ответить, но, сжав зубы, отвернулась к стене. «Стоп! — сказала она себе. — Надо по-другому». Несколько секунд она покусывала губы, потом повернулась и увидела, что Схимник наблюдает за ней с неподдельным исследовательским интересом.

— С места в карьер? Глядите, какая прыткая девочка! Ну, и как, чего придумала? — деловито спросил он. — Мольбы, слезы, ругань, трогательный детский лепет, попытка соблазнить? Последнее, кстати, даже и не пробуй — выглядишь ты сейчас, мягко говоря, отвратно. Так что не упражняйся, побереги силы.

— Да пошел ты!.. — бросила Вита и снова отвернулась к стене. Схимник слегка улыбнулся и опять занялся бумагами. Через несколько минут Вита кротко сказала:

— Дай мне, пожалуйста, халат — он вон там, на диване.

— Я тебе не горничная. Встань и возьми — ты для этого уже достаточно здорова.

— Тебе сложно, что ли?!

— Сложно, — он внимательно посмотрел на нее, на этот раз без улыбки. — С тех пор, как ты с лестницы сковырнулась, мне с тобой возни хватало. Хочу отдохнуть.

— Тебя никто не заставлял со мной возиться. С чего вдруг такое самаритянство?

— Никакого самаритянства — грубый расчет — у трупа много не узнаешь.

Вита пожала плечами, высунула из-под одеяла ноги, пошевелила пальцами и выжидающе на него посмотрела, а он все так же внимательно продолжал смотреть на нее.

— Может, хоть отвернешься?!

Схимник пожал плечами, похоже, искренне удивленный.

— А чего я не видел?

— Видел, не видел — ты можешь мне оставить хоть чувство собственного достоинства?!

Он собрался было ответить, но тут с кухни долетел слабый дребезг крышки закипевшего чайника, и Схимник, положив бумаги на столик, встал и быстро вышел из комнаты. Вита выскочила из-под одеяла, подбежала к дивану и поспешно натянула на себя халат. Кое-как застегнув пуговицы, она подошла к дверному проему и осторожно выглянула. На кухне Схимник стоял возле стола и что-то размешивал в большой чашке, над которой поднимался пар. Вита закусила губу, сделала несколько осторожных шажков к входной двери, но тут же досадливо тряхнула головой и повернула обратно.

— Умница, правильное решение, — добродушно сказал он, не повернувшись. — Кстати, не шляйся босиком.

Вита пожала плечами и вернулась за тапочками. В конце концов, существовал и другой вариант. Сердито хлопая задниками, она вышла из комнаты и покосилась в сторону кухни — Схимник уже стоял лицом к двери, закуривая сигарету. Увидев, что она вышла, он сделал несколько шагов навстречу и остановился, глядя на нее выжидающе.

— Я в ванную, — холодно сообщила Вита. — Туда-то я могу пойти?!

— Бога ради, — он усмехнулся и, затянувшись и выдохнув дым, спокойно добавил: — Кстати, пистолета там нет.

Она сжала зубы, стараясь, чтобы услышанное никак не отразилось на ее лице — это, несомненно, доставило бы ему еще большее удовольствие — явный психологический садист.

— Не сомневаюсь, ты же квалифицированный специалист, верно? Наверное, Баскаков очень тебя ценит? И меня тоже, раз спустил призового пса на… как вы тогда изволили выразиться?.. на глупую, маленькую, бесполезную суку?! Охотиться на бабочку с атомной бомбой!

Схимник прислонился к стене, рассматривая Виту с откровенным удовольствием.

— Глядите-ка, бабочка! Павлиноглазка артемида! Здорового парня так тачкой долбанула, что он до сих пор в больничке отлеживается. Другому нос набок свернула. Кутузов чуть без уха не остался. А вспомним эпизодик, когда эти лапки держали пистолетик? А народ, которому ты в фирмах головы дурила? Ангелочек! — он говорил ласково, даже почтительно, но смотрел с какой-то странной тревогой, словно ее ответ мог представлять для него нечто важное. Ее удивляло, что он до сих пор ничего не спросил о Чистовой. Знает ли он, где Наташа? Вита попыталась найти достойный ответ, но в голову лезла только классическая банальная фраза: «А ты кто такой?!», и, не выдержав, она сказала:

— Сам-то ты кто, чтобы меня совестить?!

Глаза Схимника неожиданно стали по знакомому сонными.

— Тебе, как филологу и недоученному психологу, обладающему хорошим словарным запасом и некоторыми знаниями, должно быть известно, что вопрос «кто?» подразумевает довольно широкий круг ответов.

— Давим интеллектом? Надо же! Не проще ли по старинке дать пару раз по физиономии? Ты ведь славно умеешь воевать с бабами?!

Схимник отечески улыбнулся ей.

— Ты ведь, кажется, шла в ванную? Али расхотелось?

Он повернулся и ушел на кухню, дымя сигаретой. Вита зло хлопнула дверью и накинула крючок. Открыв воду, она некоторое время изучала себя в зеркало и вдруг фыркнула. Положение было — хуже некуда, и, скорей всего, в этот раз ей не выкрутиться, если чудо не поможет — ни ей, ни Наташке, но отчего-то вдруг на мгновение ей стало смешно. С ума она что ли сошла?! Наедине с убийцей, к тому же, вероятней всего, сумасшедшим, а мгновение смеха было искренним, словно ей только что рассказали хороший анекдот. Из-за болезни… Вита запоздало задумалась над тем, сколько же времени она провалялась в забытьи, что здесь происходило? Она ничего не помнила. Как там Наташка в больнице

не съели ли ее еще келет?

знает ли Схимник, где она? Хоть бы не знал… но если не знает, то спросит — спросит по-своему, и, конечно же она все расскажет, потому что спрашивать он будет очень и очень больно…

Почему в Ростове он дал мне выжить?

Вита не стала шарить за коротким бортиком ванны — сомневаться в словах Схимника относительно пистолета было бессмысленно. А под конец, когда уже собиралась выходить, то сделала открытие, которое ее обеспокоило — на сгибе левой руки, на вене, темнело несколько точек — явные следы от уколов. Пока она ощупывала руку, в дверь вежливо постучали.

— Выходи.

— Сейчас, — тонко, жалобно сказала Вита и осмотрелась — не найдется ли чего-нибудь, что можно использовать вместо оружия. — Сейчас, мне что-то плохо.

Несколько секунд он молчал, потом спокойно произнес:

— Врешь. Открывай немедленно или…

Вита не стала дожидаться продолжения и распахнула дверь, но в коридоре уже никого не было, в кухне тоже, и, с тоской покосившись на входную дверь, она вошла в комнату и с порога спросила:

— Сколько времени прошло? Сколько я провалялась?

Схимник, уже снова устроившийся в кресле, вскинул на нее глаза.

— Два дня. Неужто совсем ничего не помнишь? — он внимательно наблюдал за ошеломленным выражением ее лица, в то время как на его собственном проступало странное удовлетворение. — Ну, оно и к лучшему.

— Два дня? — медленно переспросила Вита. «Наташка, наверное, с ума сходит! Как же так?» — Но ведь это же… получается ты… все время… — она запнулась и густо покраснела, чего не происходило с ней уже очень давно. Схимник насмешливо прищелкнул языком.

— Господи, что за детский сад! — сказал он и отвернулся. Вита подошла к кровати и, словно во сне, забралась под одеяло, все еще осмысливая сказанное.

— Что же у меня было?

— Запущенная простуда плюс нервы, — равнодушно ответил он и глотнул пива.

— Ты мне что-то колол?

— Да. Ничего такого, чтобы следовало так таращить глаза, — Схимник взглянул на часы, потер затылок и недовольно, даже с досадой посмотрел на нее — так смотрит человек на упавшее поперек дороги дерево. Он встал, подошел к кровати и опустился на край, и Вита тотчас резким движением отодвинулась к стене, глядя на него сузившимися глазами, что вызвало у него новую усмешку. Ей хотелось разбить в кровь это ухмыляющееся лицо — так, как он это сделал с ней, разбить, чтобы от этого лица ничего не осталось, но Вита хорошо понимала, что это невозможно. Схимник внимательно и спокойно ее разглядывал, делая для себя какие-то выводы, и она снова, уже в который раз, почувствовала себя жучком, распяленным на картонке, которого обстоятельно и бесстрастно изучают под микроскопом. Вита тяжело задышала — от ненависти и страха ей стало жарко. Она сжала пальцы в кулаки, боясь, что сейчас у нее начнется истерика, но взгляда не отвела. Как выскользнуть, как?! Ведь можно же что-то придумать… ведь ей уже удавалось сбежать и не раз, если…

Если только он сам ей это не позволил.

— Поди сюда, — приказал Схимник и протянул руку. Вита пододвинулась, решив пока выказывать послушание. Он пощупал ей пульс и внимательно посмотрел в глаза, поочередно оттягивая нижние веки.

— Язык высунуть? — услужливо спросила она.

— Не стоит, — Схимник тыльной стороной ладони дотронулся до ее лба, потом до щеки. — М-да, похоже, я тебя все-таки переоценил.

— А может, недооценил, — Вита заставила себя слегка, по-кошачьи, потереться об его ладонь. Было жутко, но отнюдь не противно — скорее напротив — темное всегда притягивало, все равно, что погладить тигра. Но ладонь сразу же отдернулась, и Схимник слегка отодвинулся. — Ты что же, боишься меня? Неужели я и вправду настолько плохо выгляжу, — она подпустила в голос немного детской обиды.

Его рука снова протянулась и схватила Виту за подбородок.

— Так вот, милая девочка, усеки раз и навсегда, что твои уловки на меня не действуют. Они были хороши для тех дяденек и тетенек, которые не знали, кто ты, — видели милого ребенка, несчастную замухрышку, безмозглую куколку, а я тебя знаю, — произнес он, растягивая слова, отчего они казались еще значительнее. — Кроме того, «постельная разведка» ведь не твой профиль, верно? Слишком далеко все равно не зайдешь, так чего зря время терять?

— Это тебя Эн-Вэ просветил? — она сумела удержать улыбку.

— Эн-Вэ? — Схимник нахмурился, но его лицо тут же разгладилось. — Ах, да, Гунько, толстый амбициозный идиот, помешанный на русской классике? — он наклонился ближе, в его глазах пробегали странные всполохи — то ли от злости, то ли от смеха. — Ты, наверное, не в курсе — несчастье недавно приключилось с Николаем Сергеичем — неосторожно спускался по лестнице, упал и сломал себе шею. Очень печально.

Ее улыбка смазалась, и она пожала плечами.

— Ну, невелика потеря для сельского хозяйства. За что ж вы бедолагу?

— Ни за что. Сказано ж тебе — несчастный случай, — Схимник явно потешался над ней, но как-то странно, будто старался за что-то поквитаться. Вита не могла больше смотреть ему в глаза, на мгновение опустила взгляд и теперь, когда он сидел так близко, увидела на его груди две ямки — скорее всего следы от пуль — одна у основания шеи, другая над сердцем. Кто-то дважды почти убил его, и все равно ничего не вышло. Невольно вздрогнув, она попыталась отвернуться, но он не пустил, и его пальцы больно стиснули ее подбородок, потом резко скользнули к затылку и вплелись в ее спутанные волосы, слегка отклонив голову назад. Схимник наклонился, в упор глядя на нее, словно пытался заглянуть до самого дна, как это делала Наташа.

— Хотел бы я знать, — негромко произнес он, — что сейчас творится в этой головенке на самом деле.

Что творится? Мне страшно, до чертиков страшно… отпусти меня или я сейчас умру… А тебе ведь нравится, когда мне страшно, правда? вот что тебе нравится… очарование властью… у каждого есть свое слабое место… может, это твое… потянуть… нажать… очарование… кто же так говорил?.. очарованные… мы все очарованы и оттого обречены.

— А тебе бы, наверное, хотелось заглянуть в голову Сканера, верно? Для тебя ведь важно понять, а не просто уничтожить, я так понял?

Это был меткий, хорошо рассчитанный удар. Она словно на бегу налетела на невидимую стену. Удачная, как ей казалась, линия поведения, только начавшая выстраиваться, мгновенно превратилась в пепел, и Виту снова отбросило назад, в «Пандору», в разгромленный мертвый зал, и где-то снова тонко и страшно закричал невидимый Сканер.

Это не я!!! Я здесь не при чем…

Вита резко отвернулась, чтобы Схимник не видел, как жалко дрожат ее скривившиеся губы. Отчаянная смелость исчезла, оставив боль и слепой ужас, и она снова начала рассыпаться на части, как тогда ночью в пустой квартире Одинцова, когда судорожно собирала вещи и еще не знала, что Схимник притаился в темноте за спиной.

— Зачем ты так со мной? — глухо спросила она. — Зачем так?.. Тебе ведь нужна информация, так спрашивай, избивай — что ты там обычно делаешь… это все равно будет гораздо гуманней, а так…

Он сжал ее предплечье — не сильно, очевидно для того, чтобы напомнить о своем присутствии, и в ней вспыхнула прежняя злость, и Вита резко повернулась, замахнувшись левой рукой, чтобы все-таки хоть что-то сделать, чтобы показать, что она — не распяленный жук. Схимник не отклонился и не попытался перехватить летящую навстречу ладонь, и Вита опустила руку, понимая, что и этот удар он сумеет обратить в свою пользу. Схимник смотрел на нее без улыбки, глаза его были пустыми и холодными, но она почти видела, как за этим холодом он издевательски хохочет.

— Тебе недостаточно просто меня убить, да?! — прошипела Вита, сжавшись. — Ты хочешь меня полностью уничтожить, раздавить, да?! Откуда ж ты такой выполз?! Хочешь, чтоб я тебя боялась — так я боюсь, до черта боюсь — доволен?! Я думала, что ты просто… а ты хуже этого Сканера, потому что он… он убивает страшно, зато только один раз и все… а ты снова и снова… растягиваешь…

Его глаза вдруг начали темнеть, пустота в них — заполняться чем-то жутким, и Вита зажмурилась — ей неожиданно показалось, что это лицо сейчас взломается, выпустив наружу нечто страшное. Наступила тишина, а когда Вита через некоторое время открыла глаза, Схимника уже не было в комнате — он исчез бесшумно, как призрак.

— К черту! — прошептала она, спрыгнула с кровати и сделала несколько быстрых шагов к балкону, но тут же поняла, что имел в виду Схимник, сказав, что он ее переоценил, — по телу вдруг разлилась противная слабость, голова закружилась, и Вита с размаху села на пол, ругаясь хриплым старушечьим шепотом. От собственного бессилия ей хотелось разреветься.

Схимник вернулся в комнату. Она снова этого не услышала, зато теперь почувствовала, но не сдвинулась с места. Он что-то поставил на журнальный столик, потом в поле зрения Виты появились его босые ноги.

— Что, опять облом? — спросил он насмешливо и наклонился, явно собираясь ее поднять. Вита отдернулась в сторону.

— Не трогай меня!

— Заткнись! — грубо сказал Схимник, легко подхватил ее и отнес на кровать, потом отвернулся, забрал со столика большую кружку и протянул ей, и до Виты долетел пряный горячий запах.

— Что это?

— Мышьяк пополам с цианидом, что ж еще.

— Смешно. На кирзе настаивал? Я не буду это пить.

— Не будешь — придется влить в тебя силой.

— Делай, что хочешь, — устало сказала Вита и попыталась откинуться на подушку, но он успел поймать ее затылок в ладонь и вернул в прежнее положение.

— Выпей пожалуйста.

Она хмуро посмотрела на него, взяла кружку и выпила в несколько глотков, морщась — темная горячая жидкость была ужасной на вкус. Вита так и не успела понять, что это было, потому что с последним глотком лицо смотревшего на нее Схимника вдруг задернулось туманом и унеслось куда-то. Вита повалилась на подушку в глубоком сне, и он едва успел подхватить кружку из ее разжавшихся пальцев.

Когда она проснулась в следующий раз, за окном была глубокая ночь, а в комнате горел свет. Схимник, теперь уже и в черной футболке, дремал в кресле, откинувшись на спинку. Сейчас, при электрическом освещении, он выглядел много старше и казался совершенно измотанным — днем она этого не заметила. Вита прикинула — удастся ли ей незаметно проскользнуть мимо, но тут же подумала, что вряд ли даже удастся незаметно встать — проклятые пружины скрипели отчаянно, а у Схимника наверняка очень чуткий сон. Все же она решила попробовать, но не успела даже пошевелиться — пальцы Схимника, до сих пор лежавшие расслабленно на подлокотниках кресла, вдруг стиснули их с такой силой, что Вита услышала легкий хруст. Его голова дернулась назад, на шее натянулись жилы, и он оскалился, словно пытался поднять неимоверную тяжесть. Воздух с шипением прорывался сквозь его стиснутые зубы, и со своего места Вита видела, как его глаза подергиваются под веками. Смотреть на Схимника было настолько ужасно, что она не выдержала и слабо вскрикнула. Схимник мгновенно открыл глаза и посмотрел на нее — так ясно, словно вовсе и не спал.

— Что?! — зло спросил он, но его голос тут же стал насмешливым. — Никогда не видела, как человеку снится сон?

— То человеку. Я думала, тебе вообще ничего не снится. Сны — это какие-то переживания, хоть и часто вывернутые наизнанку, но тебе-то на все наплевать!

— Ух-х, какой жуткий машинный образ! — он фыркнул и потянулся за сигаретами. — Нет, и сны есть, и тень отбрасываю, и, кстати, нравлюсь многим — вот что действительно жутко, да? — Схимник подмигнул ей и закурил.

— Нельзя курить в одном помещении с больным!

— Ты совершенно здорова.

— Тогда дай сигарету.

Схимник протянул ей свою, а себе зажег новую и произнес, продолжая уже сказанное:

— А поскольку ты совершенно здорова, то мы можем перейти от предварительных ласк непосредственно к процессу.

Вита втянула голову в плечи.

— Если подойдешь, я закричу! Три часа ночи — многим не понравится.

— Это мы уже обсуждали, — лениво сказал Схимник. — Когда она вернется?

Вита ожидала не совсем такого вопроса и глубоко затянулась сигаретой, чтобы выдержать паузу и подумать. Так он знает или не знает?

— Вернется? Куда? С тех пор, как мы в Пензе разбежались…

Он недовольно махнул рукой, рассыпав пепел, чуть наклонил голову набок, и Вита вдруг тупо подумала, что точно так же смотрел на нее один из отчимов, дядя Вася, перед тем, как дать подзатыльник.

— Ее мобильник, рисунки, половина одежды не твоего размера, пальто, в котором она была в Ростове, рисовальные принадлежности, расческа с волосами такого же цвета, как у нее… Не лечи меня. Не хватает только сумочки и самой Чистовой. Сборов не было — уехала срочно, но вряд ли надолго. В Крым? Что-то с ее матерью?

Не знает!

— Сердечный приступ, — кисло ответила Вита и потянула на себя одеяло. Схимник усмехнулся, блеснув железным зубом.

— Пусть так, приступ так приступ… Что ж, подождем твою подружку.

— С чего ты взял, что она вернется?

— Вернется, куда денется? Приступ там или что иное, после Ростова она наверняка за тебя цепляется изо всех сил. Да даже и не зная про Ростов и не особо разбираясь в искусстве, можно понять, как она к тебе относится, — он кивнул на портрет, стоящий на шкафчике.

— А если она вернется через год?

— Значит буду ждать год. Хотя наверняка она вернется намного раньше. Позвонит раз, другой, ты не ответишь, она начнет беспокоиться…

— И все бросишь?! А что скажет Баскаков?! Думаешь, он не сообразит, что ты пытаешься у него из-под носа кусок урвать?! Не боишься, что и на тебя охоту объявят?! Что тебе от нее надо?! Думаешь, Наташка тебе большие доходы принесет?! Ошибаешься! Оставь ее в покое, она несчастный полусумасшедший человек, от нее и так уже мало что осталось! Она уже путает реальность с собственными картинами, мне все труднее вытаскивать ее из нее же самой! — Вита воткнула недокуренную сигарету в жестяную банку из-под кофе. — С тех пор, как ты ее в Крыму видел, очень многое изменилось. В том, чего ты от нее ждешь, она совершенно бесполезна! Она не может управлять своей… работой, она не исцеляет, она кромсает на куски, и то, что получается, — это уже не люди! Ты помнишь того парня, которого… застрелил зимой в Волжанске… за гаражами, когда…

— Я понимаю, о ком ты.

— Так вот, я работала над ним и работала очень хорошо. До поездки в Крым он был совершенно нормальным человеком. Вернулся он в конце сентября. А первую женщину убили в начале ноября. Хотя, может какая-нибудь была и раньше, просто не нашли…

— А при чем тут Чистова? — спросил Схимник немного удивленно, но серьезно. — Он мог убивать и раньше, мог убивать другим способом, он наверняка был болен изначально, просто болезнь протекала на каком-то определенном уровне, а потом резко начала прогрессировать. С чего ты приплетаешь сюда Чистову?!

Вита покосилась на него. Схимнику явно очень хотелось, чтобы Чистова тут была совершенно не при чем.

— Если бы дело было только в нем, не приплела бы. Но они изменились все. И не в лучшую сторону, уж поверь мне. Я могу это тебе доказать.

Схимник нахмурился, внимательно глядя на нее.

— С чего вдруг ты стала такой разговорчивой?

Вита подняла на него горящие глаза.

— Я хочу обмена.

— Сканер?

Она кивнула. Схимник задумчиво потер затылок.

— Что ж, это веская причина… И ты расскажешь мне, где она?

— Нет. Но я расскажу тебе, кто она. Ты ведь знаешь очень мало.

— Расскажешь, чтобы я осознал бессмысленность всей этой затеи? Это невыгодная сделка, милая, ты и так и так оказываешься в выигрыше, я же не получаю ничего.

— Ошибаешься, ты получишь очень много, даже больше, чем знает она сама. Не сомневайся, я буду говорить абсолютно правдиво, ты ведь уже, как я заметила, хорошо во мне разбираешься — сразу поймешь, если я начну сворачивать с тропинки, — подпустила она немного лести, не удержавшись. — А рассказав мне о Сканере, ты ведь ничего не потеряешь. Подумай, других вариантов не будет.

— Ты ведь понимаешь, что я могу спросить и по-другому? — холодно произнес Схимник, и Вита поежилась, нервно комкая край одеяла.

— Понимаю, — ответила она резко охрипшим голосом. — Тогда я, конечно уж, все тебе выложу — все, что мне известно.

— Так какого ж черта?!! — Схимник вдруг вскочил, подошел к кровати и сел рядом с Витой, и на этот раз она не отодвинулась, но пальцы у нее отчаянно задрожали. — Почему не отдать ее сейчас, без всех этих раскладов?! Это Баскаков жаждет тебя прихлопнуть, мне ты без надобности, живи на здоровье! Я отпустил бы тебя еще в Волжанске, если бы ты не устроила весь этот цирк! Какого хрена ты из себя Зою Космодемьянскую корчишь, жизнь себе доламываешь?! Неужели деньги, которые Чистова тебе пообещала, того стоят?! Неужели она располагает такой суммой, которая может все это оправдать?!

— Да не в деньгах дело, — прошептала Вита и закрыла лицо руками, чтобы он не видел, как по щекам ползут слезы. — Вначале да… но теперь… Тебя, конечно, это позабавит, но я… не имею права.

— Даже настолько все хреново? — Схимник немного помолчал, потом добавил: — Не реви. Ей-богу, осточертели уже твои выкрутасы!

Она осторожно посмотрела на него в щелочку между пальцами и увидела, что он сидит, опершись спиной на стену, закинув руки на затылок и закрыв глаза.

— Мне говорить, или извлечешь изящные щипчики для выдирания ногтей и прочий инструментарий?

Схимник вдруг захохотал — так громко, что в горке испуганно задребезжала немногочисленная хозяйская посуда. Он смеялся долго, со вкусом и от души, и к страху Виты невольно примешалась самая настоящая женская обида — она понимала, что смеется он над ней.

— Ох, — сказал Схимник, наконец успокоившись, — вот уж прав классик, что для того Господь и сотворил Еву, чтобы Адаму осточертело пребывание в раю![4] Ну, давай, вещай, аудитория у твоих ног.

— Но почему?! — вырвалось у нее, прежде, чем она успела все еще раз взвесить, осознавая, что никаких гарантий у нее нет и все — пока что пустые слова. Схимник лениво улыбнулся, не глядя в ее сторону.

— Потому что мы все еще на рынке, а количество товара увеличилось вдвое. Но учти, что статуса неприкосновенности у тебя нет, так что постарайся меня не злить.

— У тебя всегда все схвачено, да? — зло спросила Вита.

— Да, — он смотрел куда-то в потолок, — все. Почти все.

* * *

— Спишь?

— Уснешь тут!.. Слушай, а как ты меня нашел, когда я из Волжанска уехала?

— А оно тебе надо?

— Ну, интересно все-таки.

Схимник, лежавший на Наташиной кровати, перекатился на бок и, подперев голову ладонью, взглянул на Виту, которая тоже лежала на боку и внимательно наблюдала, как в солнечном луче, рассекавшем комнату, неторопливо кружатся золотистые пылинки.

— Ты и вправду думаешь, что я мог забыть про ту старую объездную дорогу на Солнечный? Кстати, ведь именно в Солнечном уважаемый нефролог оставил для тебя машину?

— Ясно, — сказала она упавшим голосом. — И потом… оба раза ты меня специально отпустил, верно? Потому что я еще не привела тебя к ней, а у тебя было еще и сопровождение, которое мешало?

— Да.

— Почему же ты не поехал один?

— Потому что.

— Не доверяют уже, — Вита усмехнулась. — А чего ж ты, грохнул бы их и все!

— Глупо.

— А то, что ты сделал в Ростове, не глупо? Меня бы шлепнули — момент был, забрал бы спокойно Наташку, позже всех перебил и все!

— Тебя чем-то не устраивает отсутствие пули в голове? — он посмотрел в окно, потом на часы, показывавшие четверть девятого. — Там был человек, убить которого очень сложно. Ян. Ты его должна была видеть, когда уезжала. Светловолосый, высокий…

— …и у него в руке торчал твой нож. Это было здорово, честное слово! Вот тут я в восхищении, — она улыбнулась, но на лице Схимника ответной улыбки не появилось.

— Если бы тебя нашел он, то сейчас то, что бы от тебя осталось, разлагалась где-нибудь в окрестном лесу или в реке. Ян — своеобразная инкарнация Карла и Эльзы Кох вместе взятых. Конечно, вряд ли он мастерит абажуры из человеческой кожи… хотя, не ручаюсь. Кстати, это он кончил твою мачеху и журналиста.

Вита, вздрогнув, приподнялась на локте.

— Откуда ты знаешь?! Ты…

— Нет, я узнал позже, на, — он криво усмехнулся, — совещании. Считай, что это тебе довесок за хорошее поведение.

— Кто он?!

— Много кто. Аналитик, палач, боевик.

— Он главнее тебя?

Заданный совершенно по-детски вопрос насмешил его.

— В чем-то да, в чем-то нет.

— Зачем ты мне про него рассказал? Опять начинаешь запугивать?

— Не запугиваю. Предупреждаю.

Вита удивленно посмотрела на его невозмутимое лицо, но развивать тему не стала, а он сел на кровати и начал натягивать футболку.

— Теперь, когда ты знаешь больше, что ты собираешься делать?

— В данный момент — завтракать. Желаешь?

До этих слов она и не вспоминала о еде, но сейчас желудок вдруг свела такая жестокая голодная судорога, что Вита невольно охнула и кивнула. Схимник, остановившись посреди комнаты, подождал, пока она вылезет из под одеяла. В коридоре он пропустил ее вперед, а, войдя в кухню, плотно закрыл за собой дверь. Вита было заикнулась, что холодильник пуст и неплохо было бы кому-то сходить в магазин, но и тут ее ожидал не совсем приятный сюрприз — холодильник был забит до отказа, впрок. Схимник не изъявил желания готовить — он просто сел на табурет, закурил и превратился в стороннего наблюдателя. Вита тоже села, но тут же вскочила, когда в желудке громко и требовательно заурчало, а потом его снова сжала когтистая лапа голодной судороги. Зло глядя на Схимника, она достала из холодильника продукты и поставила на огонь сковородку.

— Мне поподжаристей, — лениво произнес он, глядя на тлеющий кончик своей сигареты, потом посмотрел в сторону Виты. — Чего ты уставилась? Думала, я питаюсь человеческой кровью и мозгами? Ай-ай-ай, девочку опять разочаровали!

Его тон неожиданно привел Виту в бешенство. Она грохнула о стол упаковкой колбасы, так что одна из стоявших на нем кружек подпрыгнула и опрокинулась набок, и повернулась к Схимнику, держа в руке нож, которым собиралась резать колбасу. За короткое мгновение она сообразила, что Схимник сидит безоружный и расслабившийся, а у нее-то нож, достаточно большой и достаточно острый, и не раздумывая и не останавливаясь, Вита прямо из поворота ткнула ножом ему в грудь. Схимник, сжимая в зубах сигарету, не шевельнулся, и только когда острие уже коснулось футболки, его ладони вдруг взлетели вверх, проделали неуловимое движение, и в следующий момент нож шлепнулся на стол, а Вита отскочила в угол кухни, шипя от боли и держась за запястье.

— Советую больше так не делать, — добродушно произнес Схимник, — иначе в следующий раз я тебе эту руку сломаю.

— А как же товарный вид? — пробормотала она, вытирая мокрые глаза.

— Я могу избить тебя так, что у тебя не останется ни одного целого внутреннего органа, так, что тебе будет больно как никогда в жизни не было, но при этом, милая не будет ни крови, ни синяков — ничего. Товарный вид сохраню — для Чистовой или для гроба, — сказал Схимник по-прежнему без всякой злости — ситуация, похоже, его забавляла. — Займешься ты, наконец, делом?

Вита, шмыгая носом, забрала протянутый ей нож, нарезала колбасу, положила ее на сковородку, взяла со стола яйцо и отошла к плите, но тут же резко повернулась и запустила этим яйцом в Схимника. Выходка была вовсе уж детская и глупая, она подумала это сразу же, но хотелось сделать хоть что-нибудь. Схимник среагировал мгновенно, и, хотя расстояние было очень коротким, его стремительно взметнувшаяся левая рука сделала почти незаметное округлое движение ладонью сверху вниз, поймала яйцо, и оно исчезло за сомкнувшимися пальцами. Вита ожидала тут же услышать хруст скорлупы, но этого не произошло. Схимник скучно посмотрел на нее, положил на стол совершено целое яйцо и отвернулся к окну, постукивая перстнем по столешнице. Она осторожно подошла, взяла яйцо и несколько секунд ошарашенно смотрела на скорлупу, которая обязательно должна была разбиться о подставленную ладонь.

— Колбаса на хрен сгорит, — заметил Схимник, не оборачиваясь, и Вита, опомнившись, кинулась к плите.

Позже, дожевывая свою порцию яичницы, она снова спросила, не собирается ли он все же оставить их в покое, и Схимник отрицательно покачал головой.

— Ты и вправду веришь в то, что рассказала, но все же большая часть из этого — всего лишь твои и ее домыслы.

Вита не ощутила особого разочарования — именно такой ответ она и предполагала услышать. Схимник сообщил ей о Сканере абсолютно все, что знал, не сочтя нужным что-то скрывать — ничто из этого рассказа повредить ему не могло, и во время завтрака оба поглядывали друг на друга с затаенным любопытством, ожидая взаимных выводов. Как ни были мысли Виты заняты недавно услышанным, она все же беспокоилась за Наташу — с одной стороны было хорошо, что та не звонила, с другой — Наташа наверняка решила, что Вита все же отступилась от нее, и могла снова наделать глупостей. Из больницы Чистова наверняка придет сюда… а может, это и хорошо, потому что Схимник отвлечется на нее, и тогда можно будет что-нибудь сделать… Тут же примешивалось жгучее желание продолжить работу над письмами, и ее это удивляло — следовало беспокоиться о сохранении собственной жизни, а не о каких-то там метафорах… если это метафоры… а если… Вита оттолкнула от себя начавшее сплетаться рассуждение и спросила:

— Почему тебе нужна именно Наташка, если у вас есть этот писатель?

— Это совсем не то… — лоб Схимника рассекся морщинами, и он замолчал на время. — Кроме того, что в этом такого — простая травля. Тебе известно, сколько в мире существует ядов? Принцип их действия?

— Дело не в яде, дело в содержании писем.

— Чушь! Я читал твои изыскания и, надо отдать тебе должное, ничего не понял, — он отодвинул тарелку и закурил. — По-твоему, они действуют, как гипноз, программируют на самоубийство? Куда же это действие девается, когда читают остальные?

— Но ведь Наташкины картины для тебя не чушь, верно? Кстати, почему ты так вот просто в них поверил? Я сразу поняла, что разубеждать тебя в ее способностях совершенно бесполезно, и это очень странно — такой человек, как ты…

Схимник нетерпеливо качнул ладонью, давая понять, что не хочет продолжать этот разговор. Вита замолчала, рассеянно выписывая ручкой вилки какие-то узоры на пластиковом покрытии стола, потом тихо произнесла:

— Еще две-три картины, и ей конец — она просто сойдет с ума, понимаешь? Ты убьешь ее этим — понимаешь?

Его губы шевельнулись, и она подумала, что сейчас Схимник скажет: «Ну, что ж поделать» или «Мне и этого хватит» или еще что-нибудь в этом роде, но неожиданно вместо этого он сказал:

— Я ничего не знал о крымских письмах. Баскаков поручил их Чалому, в обход меня, я выяснил это только недавно. Насколько я понимаю, он всегда поручал их разной расходной шушере.

— Кто же их пишет?! — Вита зло стукнула вилкой по столу. — И как он их пишет?!

— Не пишет, а делает, — упрямо поправил он ее, слегка улыбаясь. — Во всяком случае, скорее всего это не Сканер. Баскаков говорил о его психологической профилактике, о том, что Сканер с кем-то не так работал. Сканер, скорее всего, посредник и, вероятно, инициатор.

— Но зачем ему это надо?! Я еще понимаю те в Крыму и Шестаков с Долгушиным — прелюдия к вашему появлению, — при этих словах Схимник насмешливо прищурился, — да и слышали много, когда Наташка под наркотиком языком чесала, — это, скорее всего, сам Баскаков распорядился. А остальные? А «Пандора»? А я? Говоришь, Баскаков был ошарашен?

— Не то слово! Он совершенно обалдел, — Схимник положил руки на стол и слегка наклонился вперед. — Утащил Сканера на разборку, а когда вернулся, то запретил Яну выяснять, что случилось в магазине. Тут уже Ян обалдел, потому что у Валентиныча такие вещи никогда не зависают. Правда, я думаю, что к настоящему времени кого-то за «Пандору» все-таки публично наказали — кого-то левого.

— Значит, Баскаков знал, что это дело рук Сканера и кого-то второго, и этот второй был в это время в доме — ты же сказал, он недолго отсутствовал? — Схимник кивнул, и Вита машинально подумала, что для людей, находящихся по разные стороны, этот разговор выглядит довольно странно, но тут же забыла об этом. — Но какой в этом смысл? Тоже делают свою игру? Между прочим, похоже игра заключалась в полном уничтожении информации, которая…

— …поможет найти Чистову, — Схимник потянулся за новой сигаретой. — Слушай, поставь чайник — кофе охота. А Сканеру, кстати… не только я — даже Ян малопросвещенный заметил, что наши успехи в ваших поисках очень не нравились и трясся он все время. Когда тех троих волжанских вычислили, он перепугался до смерти. А когда узнал, что ты уцелела, да еще и сбежала… — он хмыкнул, вспомнив лицо бледного, мокрого от пота Сканера, уставившегося в аквариум с разноцветными рыбками и сжимающего в одной руке тубу с лекарством, а в другой — полупустую бутылку коньяка.

— С чего?! — Вита, на этот раз послушно, поставила чайник на огонь и снова села, машинально глядя на ацтекскую пирамидку, которой Схимник постукивал по столу. — Что такого ужасного Наташка могла ему сделать?! Кстати, никакого Сканера она не знает… конечно, может по имени…

— Якобы Кирилл Васильевич.

— Нет, такого она не упоминала.

Схимник пожал плечами.

— Ну, другое имя, и, вероятно, другое лицо. Когда я увидел его в первый раз, лицо у него было забинтовано.

— Пластика? — быстро спросила Вита.

— Скорее всего. И он «видит» — я тебе уже говорил.

— А ты уверен?

— Уверен. Такое… — его голос стал странным, как и выражение глаз, — такое ни с чем не спутаешь. Если она «смотрела» в тебя, ты поймешь. Странное ощущение — физически ничего не чувствуешь, и в то же время словно кто-то в тебе копается — не мысли читает, что-то другое…

— Да, я знаю, — Вита усмехнулась с легким оттенком снисходительности и снова походя удивилась тому, как ровно вдруг пошел разговор с человеком, которого совсем недавно пыталась зарезать и который мог убить ее уже тысячу раз. Впрочем, это вполне логично объяснялось тем, что в предмете разговора были заинтересованы оба. — Идентифицирует демонов… келет. Представляю, как Сканер от тебя шарахнулся!

— Да, с тех пор он меня… опасался, — глаза Схимника слегка потемнели, но тон голоса не изменился. — Но откуда он такой взялся? Всегда таким был? И он знал про Чистову много — очень много, знал принцип ее работы — со стороны, наблюдая за ней, можно его понять?

Вита покачала головой.

— Нет, только если она сама расскажет. А она говорила только Новикову… мне и… жрецам.

— Кому? — удивленно переспросил он.

— Она так называла ту компанию, которая все время возле нее терлась. Ну вот им… будто ты не знаешь, сами же ее обкололи…

— Нет, я в Крым ездил только тогда… А я-то думал, она спьяну так разговорилась… еще удивился — больно складно болтала для пьяной…

Вита резко вскинула на него глаза.

— А откуда ты знаешь, как она болтала?! Тебя ведь там не было!

Схимник помолчал, внимательно глядя на нее и что-то взвешивая, потом сказал:

— В ноябре прошлого года двое наших возили в Крым какого-то мужика. В тот самый поселок возле пансионата. Они высадили его на окраине, где его ждало такси. Погода была паршивая, и они не видели, кто в такси — видели только женщину — уже в возрасте, полная, стервозное лицо, пышная прическа, блондинка.

Вита старательно покопалась в памяти, отыскала рассказ Наташи, нашла в нем место о «жрецах», которым Чистова уделила достаточно внимания, подробно описав каждого, и сказала:

— Похожа на Ковальчук.

Он качнул головой в знак того, что фамилия ему знакома.

— Подъехало еще две машины, потом все направились к одному из домов — позже я узнал, что в нем жила Чистова. От дома через некоторое время отъехала шестерка, потом вышли две девчонки и пожилая дама, сели в машину, после чего все поехали в ресторан. Вернулись ночью, в этот же дом. Через какое-то время парни забрали своего мужика с того же места, где высаживали. У него был разбит нос, бланш под глазом. Мужик упился и был перепуган в усмерть. Сел сзади и все щелкал диктофончиком, проверял какую-то запись. На следующий вечер они вернулись к этому дому. Мужик сказал, что там никого не должно быть, и они пошли внутрь, втроем. Но там был тот мальчишка, инвалид. Один из парней ударил его — решил, что убил, но ошибся. Мужик сказал, что в доме нужно было найти какие-то бумаги. Они перевернули все, бумаги нашли в подушке. И забрали несколько каких-то картин. Они не видели, что за картины — мужик сразу же замотал их в тряпки, запретил смотреть, сказал, что это собственность Валентиныча. После этого они поехали обратно в Волжанск. Мужик в дороге все пил, болтал какую-то чушь — типа, он бог или что-то в этом роде. И все время проверял эту кассету. Они решили, что на ней что-то важное, и, пока он спал, прослушали. Ни хрена не поняли, но, на всякий случай, по дороге перегнали. Думали продать ее Баскакову. Это было очень глупо.

Вита вздрогнула, без труда поняв, что скрывалось за словом «глупо».

— А ты откуда все это знаешь?

— Знаю и все.

— А Баскаков знает, что тебе это все известно.

— А вот это не твое дело.

Она посмотрела на него испуганно.

— Зачем ты мне это рассказал?! Теперь, значит, мне точно не жить, потому что раз я знаю то, что не знает он, то если до меня доберется этот… Ян, то…

Схимник криво усмехнулся.

— Если так сложится, то мне к тому моменту будет уже все равно. Чайник кипит.

Вита встала, выключила газ и занялась приготовлением кофе. Она попыталась понять, для чего Схимник ей все это рассказал, но тут же совершенно запуталась.

— А как звали того мужика, они не говорили?

— Нет. Они просто обращались к нему на «вы».

— А хоть внешность? — она поставила перед Схимником чашку с кофе и села, задумчиво болтая ложечкой в своей.

— Внешность… ничего особенного. Невысокий толстячок, светловолосый, плешивый, угодливый такой, вежливый… когда бывал не сильно подогрет.

Вита уставилась на Схимника так, будто видела впервые в жизни.

— Светловолосый толстячок из Волжанска?!

— Во всяком случае, они забрали его из Волжанка и туда же вернули.

— Да даже и неважно, потому что там с Чистовой были… Это же Шестаков!

Схимник сдвинул брови, припоминая что-то.

— Илья Павлович?!

— Ну да!

— Он невысок, хотя не полный и не плешивый, но толщину и плешивость легко убрать. Черт, а я думал — чего Сканер так дернулся тогда, когда Ян при нем упомянул, что ты интересовалась обстоятельствами смерти Шестакова! Он даже рюмку раздавил, порезался.

— Потому и дернулся, что Шестаков — это он! Но как же авария… мне сказали, что он мертв стопроцентно… хотя он обгорел… но его брат опознавал… по характерным признакам…

— Сама понимаешь, что аварию устроить легко, труп — еще легче, а братья всегда могут договориться.

— Ну да… — Вита схватилась за голову, запустив пальцы в волосы, — а потом Сергей Шестаков просто уехал. Я ведь думала с ним поговорить насчет брата, а оказалось, что он продал фирму и отчалил в неизвестном направлении.

— Не хотелось бы тебя огорчать, — негромко произнес Схимник, — и я не могу утверждать наверняка, поскольку не знаю, но, думаю, вряд ли он куда-то уехал… дальше Волги.

Вита с ужасом посмотрела на него, бросила ложку и закрыла лицо ладонями.

— Господи, сколько трупов! Боже мой! Я уже со счета сбилась! И из-за чего все началось?! Из-за того, что кто-то наивно попытался помочь людям, сделать их лучше, и не учел ни того, что всегда найдется кто-то, кто постарается любой ценой извлечь из этого выгоду, ни того, что боги не любят, когда вмешиваются в их дела…

— Не отвлекайся на схоластику, — холодно оборвал ее Схимник, и, взглянув на него, Вита почувствовала, что ее рассуждения ему неприятны, хотя по бесстрастному выражению лица этого было никак не разобрать. — Если Сканер — это Шестаков и если исходить из твоей теории о том, что все натуры Чистовой меняются, то получится, что, вероятно, именно сама Чистова и сделала его таким.

— Чудовище породило чудовище, — сказала Вита с кривой усмешкой.

— Почему теперь он боится, что Баскаков ее найдет?

— Ну, тогда ведь это очевидно, потому что… — спохватившись, Вита прикусила язык, но Схимник насмешливо приподнял брови.

— Из поселка увезли пять картин, но клиентов-то было гораздо больше, верно? Где-то есть еще картины, много картин, и шестаковская среди них. Если она попадет к Баскакову…

— То Шестаков всю жизнь просидит на цепи. Он и так уже на ней — Баскаков хорошо постарался, чтобы от Шестакова официально ничего не осталось, подстраховался заранее. Ну, и Наташке, опять же, дополнительная психологическая нагрузка. Не знаю, как он во все это влез и как ему удалось заставить Баскакова во все это поверить, но теперь, похоже, он очень сильно об этом жалеет, раз играет за его спиной. Кстати, — Вита искоса глянула на Схимника, — Новиков и вправду еще жив?

— Да, я же сказал, — раздраженно ответил Схимник.

— А Баскаков его допрашивал?

— Нет.

— Это точно?

— Да. Он очень долго был без сознания, а потом… черт! — Схимник вдруг вскочил, чуть не опрокинув стол, и выбежал из кухни, грохнув дверью о стену. Вита, не долго думая, вылетела следом, но побежала не в комнату, а к входной двери. Она уже наполовину открыла замок, когда сзади ее за шею схватили железные пальцы и дернули назад так, что она ойкнула.

— Да, Бон, проверь немедленно! Нет, не отключай, я подожду, — сказал Схимник в свой сотовый и вернулся в комнату, волоча за собой Виту. Она успела взвизгнуть, но Схимник почти мгновенно переместил ладонь с ее затылка на раскрытый рот и, надавив локтем пониже груди, прижал к себе так, что она не могла даже пошевельнуться. — Да? Ага, лады. И чтоб никого левого! Да, и с каждым из них сам заходи. Пусть, скажешь — я приказал. И Бон… шмонайте каждого и все бумаги, какие при них окажутся, пусть оставляют снаружи. Мне плевать, что он скажет! А-а, вот так, да? А кто там сейчас? Когда? А хрена ты молчал?! Да! Еще кто сунется — не выпускать! Сам! Да, мое слово за мной. Скоро. Сразу отзванивайся!

Схимник отключил телефон и положил его на столик, а Виту швырнул на кровать, где она и сжалась в комок, глядя на него со злостью и досадой.

— Угомонись или я тебе врежу!

Тяжело дыша, она потянула на себя одеяло и накрылась с головой, кусая губы в бессильной ярости, но Схимник тут же сдернул с нее одеяло, и Вита увидела, что в одной руке у него наручники.

— Я больше не буду! — поспешно сказала она. — Пожалуйста, я больше не буду!

— Вставай! — он сгреб одеяло другой рукой и стащил его с кровати.

— Не надо!

— Ты меня уже достала! Вставай сама, будет хуже! Живо, а то прибью!

Вита слезла с кровати, и он толкнул ее к окну, подошел следом и швырнул одеяло на пол рядом с батареей.

— Садись.

Вита опустилась так поспешно, словно ей подрубили ноги. Схимник наклонился и свел ей руки за спиной. Наручник защелкнулся на правом запястье, потом Схимник наклонился ниже, что-то делая за ее спиной, она услышала звяканье, а потом холодное кольцо сжало и левую руку, защемив кожу, и Вита ойкнула. Схимник выпрямился, потом присел перед ней на корточки и зачем-то пощупал плечи, проверяя что-то.

— Глядите, какой запасливый! — прошипела она и попыталась дернуться, но не смогла даже хоть чуть-чуть отклониться от батареи, два ребра которой плотно прижались к ее спине. — Они у тебя всегда с собой?! Ты их для свиданий держишь?! Наверное, тебе бабы просто так не да…

Он ловко поймал ее губы двумя пальцами, сомкнув их, и последнее слово превратилось в фырканье.

— Я сейчас ненадолго уйду, — сказал он прежним спокойным и беззлобным голосом, отпустил ее губы, прижал к ним указательный палец и тут же отдернул, когда она попыталась его укусить и лишь впустую клацнула зубами. — Ап! Уважаю твое стремление к свободе, но, извини, не одобряю, так что посиди пока так. Кстати, похоже мы с тобой мыслим не только одинаково быстро, но и в нужном направлении.

— А что случилось? — тут же спросила Вита, мгновенно отодвинув злость на второй план. — Славка жив?!

— Да. Только на следующий день после моего отъезда в больницу приходила женщина, назвалась его родственницей. Парни ее, понятно, культурно не пустили, объяснили, мол, без сознания, врач запретил и так далее. Тогда она попросила, как очнется, передать ему письмо, якобы от матери.

— Фу, как грубо!

— Да уж! Эти дураки ее отпустили, правда потом отзвонились начальству и спросили, чего делать. И буквально минут через десять явился сам Валентиныч и письмо забрал. А неделю назад к нему пыталась пройти медсестра, которую Бон раньше не видел, — сказала, новенькая. Он хотел ее отвести, куда нужно, чтобы подтвердили, что действительно новенькая. Но она профессионально заехала ему в одно место и удрала. Не поймали.

— Неделю назад?! Как же так, если Баскаков уже давно знает?!.. Он бы не позволил…

— Они могли задолго до всего нанять несколько человек, чтобы те друг друга страховали, назначить временные промежутки — не получается у одного — идет другой, проверив вначале, есть ли смысл идти, могли создать определенные условия получения денег — с компьютерами сейчас такое можно творить… так что хоть Сканеру и тому второму все связи обрубили, а дела все равно делаются — да море вариантов! А одиночек найти несложно — знаешь, сколько сейчас народу подрабатывает тем, да сем?! К тому же, они ведь не знали, что в письмах. Та преподавательница философии, из Ростова, клиентка Чистовой — она ведь погибла через два дня после того, как все раскрылось.

— Ты гляди — всюду успел! — недовольно сказала Вита, и Схимник насмешливо склонил голову. — Слушай, а может Баскаков Сканера и другого уже того?.. Все-таки они его людей… — она замолчала и тряхнула головой. На лицо ей упала прядь волос, Вита попыталась сдуть ее набок, но ничего не получилось, и тогда Схимник наклонился и заботливо поправил волосы.

— От Сканера он не откажется и за два десятка «Пандор». Для Сканера есть своя роль, жаль, вряд ли узнаю, какая.

Он встал, поправил ремень с прямоугольной золотистой пряжкой и снял со спинки стула свой пиджак. Надев его, забрал со стола телефон, а потом вытащил что-то из кармана.

— Ты ко мне в квартиру и в компьютер тогда сам залез или посылал кого? Ах, ну да, ты же был в «Бриллианте»!

Схимник повернул голову и посмотрел на нее с непонятным выражением то ли презрения, то ли сожаления. На вопрос он не ответил, а подошел к шкафу, что-то взял, потом наклонился к ней.

— Извини, но придется поступить с тобой, как в плохих голливудских фильмах.

Прежде, чем Вита успела сообразить, что он хочет сделать, Схимник открыл ей рот, затолкал туда скомканный носовой платок, а снаружи заклеил губы широкой полоской скотча. Вита дернулась, замотала головой, гневно что-то мыча, и он поймал ее за подбородок и легко стукнул холодной изумрудной верхушкой перстня по кончику носа.

— Не груби дяде! И постарайся не задохнуться до моего прихода!

Легко сбежав по лестнице, Схимник вышел из подъезда и, закурив и сунув левую руку в карман брюк, торопливо зашагал через дворы. В одном две молоденькие девчонки, курившие на скамейке, оглядели его заинтересованно, и, проходя мимо, Схимник подмигнул им, что вызвало взрывчик кокетливого хохота. Это не отвлекло его от размышлений. Он думал о том, что Новикова нельзя больше оставлять в больнице, поскольку охрана там ненадежная, да и неизвестно, сколько Баскаков будет еще терпеть его существование, для него не только бесполезное, но и убыточное. Кроме того, рано или поздно Баскаков узнает, что Вячеслав давным-давно прекрасно себя чувствует и уже может самостоятельно передвигаться по палате, что он и делает, тщательно выбирая для этого время между визитами охраны. Но и покидать Зеленодольск пока нельзя — ждать рядом с Витой надежней всего, кроме того, так он может… В кармане пиджака заверещал телефон, прервав его мысли, Схимник достал его, посмотрел на номер и сморщился, но все же нажал на кнопку ответа.

— Ты чего телефон отключаешь? — сухо спросил Виктор Валентинович. — Третий день до тебя дозвониться не могу!

— Разрядился, подключиться негде было.

— Я так понимаю, прогресса никакого?

— Пока нет. А у Яна как дела?

— Ясно, — ровно сказал Баскаков, проигнорировав вопрос. За все прошедшее время он ни разу даже не упомянул о том, что произошло в Ростове, хотя Ян наверняка все доложил, и это Схимника очень настораживало, потому что до сих пор Баскаков всегда давал ему возможность объясниться. — Где ты сейчас?

— Недалеко от Костромы.

— Возвращайся в Волжанск. У нас тут проблемы — Сергеев один не справляется.

— Какого рода проблемы? — Схимник резко остановился.

— По твоей части.

— Но я почти…

— Про «почти» позвони и расскажи Яну — его номер ты знаешь, — холодно ответил Баскаков. — А ты мне нужен здесь.

Схимник сощурился и щелчком отправил недокуренную сигарету в кусты сирени.

— Неужели Сергеев не может сам справиться?!

— Ты, очевидно, не понял. Это не просьба, — отрезал Баскаков и отключился. Схимник зло посмотрел на телефон, испытывая огромное желание зашвырнуть его подальше, но все же спрятал в карман и снова пошел вперед. Звонок мог означать две вещи — что Ян нашел Чистову или что его отзывают для того, чтобы разобраться и, скорее всего, «уволить», только странно, что с этим так долго тянули. Второе его теперь мало заботило, только вот о субсидиях придется забыть и трудно будет вернуться в Волжанск за Новиковым, в первое же не верилось. Не хотелось верить. Ян не мог найти Наташу. Просто не мог и все! Упрямо сжав зубы, Схимник шел под огромными раскидистыми липами, лениво шелестящими свежей зеленью, и думал об этом и о Сканере-Шестакове — одного он знал, а другого никогда не видел, и о письмах (чушь собачья!), и о том, что теперь знал о Чистовой, и о том, что будет, когда она вернется, и о том, найдут ли его потом и кто именно, а еще вдруг почему-то вспомнилось почти растворившееся в памяти лицо Аристарха Кужавского — светлое пятно сквозь метель — повернувшееся к нему за мгновение до выстрела, словно тот почуял приближение собственной смерти; а следом знакомо выплыл величественный и молчаливый Покровский собор, окутанный облаком кружащихся снежных перьев…

V

Следующие два дня Схимник и Вита почти не общались, занятый каждый своими делами и своими мыслями, но друг за другом наблюдали внимательно и настороженно.

Вита больше не предпринимала попыток сбежать, а Схимник больше не повторял классического варианта приковывания к батарее. В тот день, когда он, вернувшись, освободил ее, она не сказала ему ничего, хотя вначале собиралась сказать многое, — Схимник был настолько мрачен и задумчив, что она почувствовала — случилось что-то плохое, хотя, казалось, хуже Схимника случиться уже ничего не могло. Несколько раз ему звонили, и он уходил разговаривать на кухню, а, возвращаясь, больше ничего ей не рассказывал, ее же и Наташин телефон не зазвонили ни разу, и беспокойство Виты становилось все тягостнее. Она хмуро думала о том, что жива, пока нет Наташи, когда же та появится, Схимник, конечно же, убьет ее. Он больше ни о чем ее не спрашивал и обращал на нее столько же внимания, сколько на обстановку в квартире — Вита понимала, что как человек для него не существует, являясь лишь ступенькой на пути к Наташе. Время протекало в густой тишине, которую нарушали лишь долетавшие с улицы звуки, да негромкие шаги Схимника, когда он иногда принимался бродить по квартире, словно дикий зверь по клетке. Несколько раз она ловила на себе его внимательный, твердый, ничего не выражающий взгляд, который пугал ее. Однажды Вита раздраженно спросила, зачем он ее так разглядывает — неужто еще не насмотрелся, на что Схимник с уже знакомой усмешкой ответил:

— Запоминаю. Интересный экземпляр.

Он хотел добавить еще что-то, но тут на лестнице послышались чьи-то шаги, и Схимник вышел из комнаты. Почти сразу он вернулся, даже не потрудившись скрыть разочарования, и Вита в душе усмехнулась, хотя ее пугало то упорство и жадность, с которыми он ловил малейший шум за входной дверью.

— Она не придет.

— Придет, — равнодушно произнес Схимник, садясь, — и тогда твои мучения окончатся.

Вита вздрогнула, поняв его слова по-своему, и больше его вылазки в коридор не комментировала. А он отомстил ей позже, когда Вита уже увлеклась размышлением над письмами — насмешливо спросил, почему она, взрослая двадцатипятилетняя девица, носит детское кольцо — память о женихе из детского сада что ли? Вита дернулась и вспыхнула, словно ей подряд влепил две пощечины, сама изумившись собственной реакции на вопрос, хотя недавно Наташа спрашивала ее о том же самом, — воспоминания о детстве и о брате были для нее самыми светлыми и любимыми, почти святыми, а Схимник уже лез и в них!

— Не твое дело! — грубо ответила она, потом зло улыбнулась. — Чего спрашиваешь, ты ведь и так все знаешь, не сомневаюсь! И до этого добрались! Живых отняли, теперь еще и по могилам шарите?! Да, брат покойный подарил, на восьмилетие, с тех пор и не снимаю никогда! Правда смешно?!!

Она яростно поочередно махнула тыльной стороной ладони по глазам, грохнула о журнальный столик самой толстой книгой, чуть не сломав его, и открыла ее наугад, уставившись на строчки, которые ей были совсем не нужны и в обзывая себя идиоткой за то, что совершенно разучилась держать себя в руках. Схимник подался вперед, потом вдруг резко встал и вышел из комнаты. Вита проводила его удивленным и настороженным взглядом и снова уткнулась в книгу, крутя на мизинце потускневшее колечко. Но через некоторое время снова подняла голову и посмотрел на дверь. Отсутствие Схимника беспокоило ее еще больше, чем его присутствие, словно, находясь рядом, Схимник сохранял человеческий облик, но, оставаясь наедине с самим собой, и внешне превращался в некое кошмарное существо. А может, оставаясь один, он бродил внутри самого себя, как Наташа, заглядывая в какие-то свои бездны, темнота в которых была куда как менее милостива, чем та, что теснится за окнами больших городов. В конце концов, гнусно издеваясь над самой собой, Вита пошла на кухню и попросила Схимника вернуться в комнату. Как она и ожидала, Схимник равнодушно скосил на нее глаза и ответил, что вернется в комнату тогда, когда ему это понадобится.

Из предосторожности или по какой-то иной причине он больше не позволял себе ни на минуту задремать раньше, чем заснет Вита. Это ее раздражало, и на второй день она специально кое-как дотянула до половины третьего ночи, но все равно пока она, сдавшись, не провалилась в сон, Схимник сидел в кресле при зажженном свете и читал какую-то книжку, найденную на полке. Утром Вита спросила себя, зачем ей это было нужно? Ответ был прост — помимо почти мифической надежды сбежать хотелось еще раз увидеть, как он спит, увидеть, как ему снятся кошмары — в тот раз он почувствовала почти садистское мрачное удовлетворение, но в то же время и ужаснулась, представив, каковы же должны быть те кошмары, чтобы довести столь равнодушное существо до такого состояния. Позже она одернула себя, сообразив, что уже возвела Схимника в ранг какого-то полубога зла, совершенно низведя при этом саму себя. Между тем Схимник был совершенно обычный человек, крайне гибкий морально и хорошо владеющий собой, обладающий определенными навыками и явно образованный — либо заканчивал какое-то высшее учебное заведение, либо, как Евгений, тщательно занимался самообразованием (Вита криво улыбнулась, вспомнив одно из одинцовских выражений: «Хуже профессионального киллера может быть только профессиональный киллер с высшим образованием»). У этого человека была своя жизнь, в которой могли существовать и родственники, и какие-то привязанности. Только он хорошо умел отделять жизнь от работы. А здесь он был по работе. А для работы важно качество, чему эмоции, конечно же, мешают. Вот вам и весь Схимник! Скисать рано, все еще может измениться, главное — улучить момент, и после этих рассуждений ее животный ужас перед ним постепенно разделился на опаску и выжидание — при этих чувствах было, конечно же, легче. Она даже с исследовательским интересом спросила Схимника, легко ли убить человека. Серые глаза оглядели ее со снисходительным добродушием, после чего Схимник ответил, что убить нужного человека легко — гораздо сложнее его не убить, только ей-то это зачем: хочет взять пару уроков или создать опус под каким-нибудь броским названием, как сейчас любят, типа «Яичница для смерти», «Среди трупов» или «Тэт-а-тэт с убийцей»? Не может ли она хотя бы какое-то время просуществовать молча? Вита пробормотала, что раз он уважает ее стремление к свободе, то может уважать и ее стремление к самовыражению, на что Схимник кисло заметил, что задавание идиотских вопросов, похоже, единственный известный ей способ самовыражения. Тогда она бросила всякие попытки общения и снова занялась письмами.

Письма беспокоили ее — Вита чувствовала, что упустила что-то очень важное. Тогда в парке, когда она поняла, что Наташа мыслит категориями цветов и оттенков, а не словесных значений, перенеся подобное восприятие окружающего из своего «рабочего» мира в реальный, у нее в голове что-то вспыхнуло, какое-то озарение, но с последующими событиями все начисто позабылось. Как она не пыталась вспомнить, ничего не выходило. Тогда Вита на некоторое время бросила все свои книги и записи и принялась думать о Наташе. Практически фактор появления такого человека равен нулю, равно, как и то, что внутри человека существуют какие-то там келет или что там Наташа видит. Но Наташа существует. Ее картины существуют. Существуют ее собственные наблюдения и ощущения. Ни о чем нельзя сказать «невозможно» с полной уверенностью, и если ты чего-то не понимаешь и во что-то не веришь, это вовсе не значит, что этого не существует. Мир полон странностей, не поддающихся отточенным скальпелям научных рассуждений.

Кто-то говорил, что странность есть случайность. Случайность подчинена вероятности. Стечение тех или иных событий, условий, процессов… Раз Наташа существует, тут уж тогда не нулевая вероятность, а, по крайней мере, одна… какое там самое большое число? Тоже ведь неизвестно. Одна бесконечная? Существует Сканер — не доказано, но пусть существует, а в него поверить даже легче — что-то вроде ясновидящего. Уже две бесконечных — черт знает где за запятой, но все же положительное число. А где две, там может быть и три и больше. Вероятность появления даже двоих в одну эпоху тоже практически равна нулю. Троих — тем более. Но все же… Каждый сформирован разным стечением условий и процессов. Наташа — пусть наследственность. Сканер — пусть Наташа. А если есть третий… И ведь главное тут — человеческая психика, сознание, упор идет на это. А сознание может управлять биологическими процессами? Или оно само — биологический процесс? Вита почувствовала, что начинает забираться в какие-то дебри и остановилась. Она взяла чистый лист, разделила его на две части, одну из которых быстро покрыла стрелками и квадратиками с надписями, вторая же долго оставалась чистой, пока она рылась в своих записях и книгах, но и на ней постепенно и осторожно начала появляться какая-то схема.

Схимник долго и с интересом наблюдал за ней. Несколько раз он порывался задать ей вопрос, для чего, собственно говоря, она это делает, но потом вспомнил то, что открылось его взгляду, когда он вошел в «Пандору», вспомнил мертвую молодую женщину, которую выносили из убогой «гримерки» в «Черном бриллианте», вспомнил статистику из синей папки, составленную женщиной, погибшей задолго до того, как он узнал о ее существовании, и подумал, что ответ, в принципе, ясен. Что ж, пусть ищет, возможно, у нее получится, и тогда он узнает об этом первым.

В конце концов ему надоело смотреть, как Вита хлопает книгами и роется в бумагах, что-то бормоча, словно творит некие заклинания, и Схимник ушел на кухню. Он не боялся, что Вита воспользуется случаем и снова попытается улизнуть — сейчас она вряд ли думала об этом и, скорее всего, даже забыла о его существовании и о том, где находится. Он поужинал в одиночестве, достал из холодильника бутылку пива, выпил один стакан, налил второй, посмотрел на часы, и тут на кухню влетела Вита, встрепанная и с горящими, широко раскрытыми глазами. Она остановилась у плиты, потом описала круг по узкому пространству кухни, схватила со стола стакан с пивом, залпом выпила, с грохотом вернула стакан на место, после чего панибратски хлопнула Схимника по плечу.

— Ты такой славный мужик, Схимник, ей-ей солнышко! — сказала она, качнулась, и ее повело куда-то в сторону раковины, но Схимник успел поймать ее за руку и вернуть обратно.

— Ты здорова?!

— Да! Нет! Не знаю! Мне надо подумать! — слова выскакивали из нее, как теннисные мячики из специальной машинки. — Ты как, допускаешь наличие у женщины ума?! Ох, а может все это сплошная фантасмагория… а я не специалист… — Вита мотнула головой и ухватила себя за подбородок. Она вела себя словно пьяная, и несколько секунд Схимник ошарашенно смотрел на нее, пока не понял, что она действительно пьяна — каким-то собственным открытием и, похоже, даже не соображает, кто он такой. Схимник отпустил ее руку и ничего не спросил, чувствуя, что своим вопросом может отрезвить ее, и не ошибся. Вита еще немного покружила по кухне, потом подошла к нему и нетерпеливо потянула за запястье.

— Пошли!

— Куда? — Схимник не сдвинулся с места, лениво глядя на нее прищуренными глазами.

— Да пошли же, я тебе сейчас такое… хотя не знаю… я должна кому-то объяснить… вдруг ты еще и поможешь… да что ж ты сидишь, как пень?!! — она дернула сильнее, ее рука соскочила, и ногти прочертили по запястью Схимника две длинных царапины. Мгновение они молча смотрели на них — Вита — виновато, Схимник — сердито, потом она быстро вышла из кухни, а Схимник, улыбаясь про себя, двинулся следом. В комнате он хотел было опуститься в кресло, но Вита раздраженным жестом показала, что он должен сесть рядом, на кровать, после чего сгребла все бумаги на столике в одну бесформенную кучу, и ее лицо приняло отрешенно-торжественное выражение.

— Ты знаешь, что такое язык?

Схимник недоуменно пожал плечами.

— Ну, насколько мне известно, средство общения, хранения и передачи информации, управления человеческим поведением, неразрывно связан с мышлением… все.

Вита посмотрела на него с неожиданным удовольствием.

— Неплохо-неплохо, пожалуй, ты сможешь понять, — сказала она тоном доброго экзаменатора, старающегося выдавить ответ из зашуганного первокурсника. — Так вот, язык — это, конечно, система, но в нем не все можно свести к логическим противопоставлениям, поэтому система эта гибкая… Знаешь, один специалист в области филологии как-то сказал мне: «Язык — это живое существо, очень мудрое, очень восприимчивое и иногда даже очень опасное». Она оказалась права, здесь, — Вита выдернула из кучи бумаг слегка помятое письмо и взмахнула им в воздухе, — его использовали как живое и восприимчивое существо, только так, как, наверное, язык еще никто никогда не использовал. Его сделали особенным существом.

— Так, и каким же образом? — осведомился Схимник, взяв письмо из ее пальцев, но Вита сразу забрала его обратно, тут же совершенно нелогично сунув его ему под нос.

— Нет, для «каким образом» еще рано! Ты ведь читал эти письма? Что в них?

— Бред, — честно ответил он.

— А точнее?

— Бессмысленный набор слов! И бессвязный, кстати.

— Да, слов, то есть, единиц языка, каждая из которых является носителем смысла, обладает семантикой, и, являясь обозначениями предметов и явлений внеязыковой действительности, отражает связи, существующие между предметами и явлениями самой действительности… Это понятно?

— Если будет непонятно — я тебе скажу, — ответил Схимник с легкой улыбкой, вдруг подумав, что Вита своей увлеченностью сейчас напоминает ему Свиридова, маленького врача из волжанской клиники, который на любой вопрос отвечал длиннющей витиеватой фразой, состоящей из множества терминов, слов высокого стиля и придаточных предложений. Потом он убрал улыбку с лица и сосредоточился.

— Хорошо, — Вита отвлеченно кивнула. — Далее… существует такое понятие, как образность, то есть способность языкового знака выразить неязыковое содержание посредством целостного наглядного представления образов. Грубо, очень грубо говоря, одно может представить совершенно другое, утратив при этом часть своего значения… А вот теперь давай перейдем к метафоре.

— Давай, — покладисто согласился Схимник.

— Ты знаешь, что это?

— Представляю.

— Наименование предмета или явления, перенесенного на другой предмет или явление на основании их сходства, пусть мельчайшего, пусть существующего только в воображении автора, — перенесенного, запомни, это важно. Дюбуа говорил, что метафора взрывает реальность, вызывает шок, высвечивая противоречивые стороны объекта, — очень удачное, по-моему, определение. Метафоры — они, в сущности, повсюду вокруг нас, без них не обходится язык ни одной научной теории — от математики до философии…

— И ты считаешь, что здесь, в этих письмах, есть метафоры? — спросил Схимник, поспешно возвращая Виту с тропинки отвлеченных рассуждений обратно на трассу сути.

— Да. вначале я подумала, что в каждое письмо были с какой-то целью, а может и без нее, выписаны метафоры, но не языковые, которые расшифровываются автоматически, легко, без широкого контекста, как, например, «озеро огней» или «мертвые слова», а художественные, авторские, которые воспринимаются только в широком контексте — без него они умирают, превращаются в бессмысленный набор слов или возвращаются к прямому значению. Если я скажу тебе: «протянулись полосы запекшейся крови и сукровицы», ты поймешь это буквально, а если скажу: «От шара, с трудом сияющего сквозь завесу облаков, мерно и далеко протянулись полосы запекшейся крови и сукровицы»[5] — ты поймешь, что речь идет о солнечных лучах… Собственно контекст для таких метафор — это ее содержимое, семантическая субстанция. А тут словно взяли несколько художественных метафор, порубили на куски и высыпали на бумагу… что-то угадывается, но общего смысла нет ни в одном…

— И что с того. Метафорами ведь нельзя убить — хоть рубленными, хоть какими. Так или иначе, это просто слова на бумаге, всего лишь слова.

— А я вначале и не думала списывать на них чью-то смерть. Мне казалось, что это какое-то послание, предупреждение — что-то в этом роде, и пыталась его расшифровать. Немного получилось, но только кусочки, и то нельзя было утверждать наверняка — слишком много вариантов и все расплывчатые. Потом я прочла папку Колодицкой и задумалась, а когда увидела Элину… — Вита судорожно сглотнула, — и то письмо… я ведь прочла его сразу же… после того, как… Но со мной ничего не произошло, понимаешь, и я подумала…

— Яд может испаряться при каких-то определенных условиях — температура, влажность…

— Костенко первая распечатала письмо Колодицкой, держала его в руках и с ней ничего не случилось. Я еще раз обдумала ход нашей беседы, и мне кажется, что тут она говорила правду.

— И ты погрешила на содержание? — скептически осведомился Схимник и вытащил из кучи на столе какую-то бумагу, которая у него была тут же отнята.

— Да! — вызывающе ответила Вита. — Я так подумала! После Наташки, знаешь, я вообще много о чем думала. Что если этот текст вынуждает что-то делать? Что-то, что заставляет человека желать смерти, и в стремлении к этому становиться совершенно безумным…

— Но почему именно метафоры-то?! — Схимник снова взял письмо. На этот раз Вита не забрала его, а только подтянула лист ближе и начала водить ногтем по строчкам.

— Вот… вот… вот… похоже, правда?.. на отдельные… особенно, если попытаться погрузить их в контекст, соответствующий одному из вариантов расшифровки…

Схимник пододвинулся ближе, и они склонились над листком, чуть ли не сталкиваясь головами, словно дети над интересной картинкой.

— А потом… это ведь одно из сильнейших языковых орудий, важнейших средств выражения эмоциональной реакции человека, его восприятия окружающего и движений души… Метафора забирает нас у формальной логики и уносит в мир ассоциаций, беспредельный по своей сути, где уже властвует логика воображения. Даже в самой бледной языковой метафоре содержится большой эмоциональный заряд, и метафоризированные слова имеют большее влияние на психику, чем слова прямого значения. Логика здравого смысла — для сознания, а воображение властвует и в подсознании, более восприимчивом и гибком, но, возможно, оказывающем на нас, на наш организм не меньшее влияние…

— И ты предположила, что кто-то владеет языком настолько виртуозно, что создает метафоры, влияющие на подсознание…

— Да, потому что ведь не все обладают живым воображением, чтобы понять любую метафору. Они предназначены только для глубинного понимания — на таком уровне, о котором ты можешь ничего не знать, то есть процесс идет без твоего ведома… о, Господи, у меня нет нужных знаний, чтобы утверждать все это наверняка… тут нужен, по крайней мере, профессор, причем несколько!.. Ладно. Только не отдельные метафоры, а… к тому моменту мне начало казаться, что в каждом письме я вижу развернутую метафорическую систему, и тогда проблема контекста не была такой уж важной, потому что части этой системы являются контекстом друг для друга. Но меня беспокоили ломаные синтаксические связи.

— Синтаксические связи, — сказал Схимник, потирая затылок, — они как-то всегда беспокоят.

Вита гневно вздернула голову.

— Если ты считаешь все это…

— Тихо, тихо, ничего я не считаю, извини, Вит, просто ты уже давно вышла за границы моих познаний в этой области — должен же я как-то участвовать.

Она взглянула на него с легким изумлением, в ее глазах плясали смешинки.

— Ого! Ты понял, что сейчас сделал? Ты назвал меня по имени. Осторожней, ты вступаешь на опасную тропу — поднимаешь жертву до своего уровня.

— Не отвлекайся, а кто из нас жертва, мы обсудим позже. Тебя беспокоили…

— Да, — глаза Виты снова потускнели, — а потом у Наташки случился тот… припадок — я тебе рассказывала. Когда она погружается в работу, ее мышление, восприятие меняются — она существует в мире, который для нее состоит из цвета — физические измерения, чувства, мысли — все, и что она там видит — объяснить невозможно. А в этот раз она, оказавшись в нашей действительности, какое-то время продолжала воспринимать ее по-своему… она пыталась описать мне ее нашим языком, но получался лишь бессмысленный набор слов… прилагательных цвета. Вот если бы у нее в тот момент были краски, тогда бы ей было проще. Но, видишь ли, то, что она говорила, для нее бессмысленным не было. Просто она говорила и думала на своем языке. А тот, кто писал эти письма, написал их на своем языке — он близок к нашему, но в нем совершенно другие правила.

— Язык, воспринимаемый подсознанием?

— Ну… наверное.

— Все равно. Во-первых, почему и каким образом он может оказывать такое воздействие? Во-вторых, куда все это потом девается — ведь эта твоя, — он хмыкнул, — метафора, получается, действует только на одного человека, а прочие читают себе на здоровье.

Вита кивнула с несчастным видом.

— Да, и это превращало в труху всю мою теорию. Могло быть, конечно, что он пишет индивидуальный текст — для каждого свой, но для этого, во-первых, нужно было досконально изучить каждого адресата, а во-вторых, ведь, по меньшей мере… ну пусть, двое — получили не свои письма — Измайлова — письмо Светки Матейко, а Людмила Ковальчук прочла письмо, адресованное ее сыну. И вот дальше-то… — она замолчала и неуверенно покосилась на Схимника.

— Дальше, я так понимаю, начинается то, что к науке отношения не имеет.

— Да. Понимаешь, с самого начала, когда я только прочла первое письмо, мне показалось, что я вижу что-то знакомое… ощущаю что-то, что уже доводилось ощутить раньше. Этот текст… содержание… что-то мне напоминало. Мне все время чудилось, что, даже несмотря на то, что я не в состоянии расшифровать его до конца, я смотрю не на что-то цельное. Я смотрю на остатки… обломки… что-то мертвое… словно что-то было и исчезло, оставив мне только оболочку, пустую клетку… не знаю… А потом я вдруг поняла, на что это похоже. Когда я впервые встретилась с Наташей, она показала мне одну из своих картин. Эта картина была живая, понимаешь?

Схимник кивнул, его лицо стало жестким и застывшим.

— Потом… я до сих пор точно не знаю, что произошло, но я ее разорвала. То, что я почувствовала в этот момент, описать невозможно, но когда я пришла в себя, у меня в руках были обрывки картины… мертвой, пустой… словно я держала труп. И эти письма — они такие же.

Схимник отклонился и оперся спиной о стену.

— Это невозможно.

— Но ведь картины возможны?

— Это… это совсем другое… Все эти чувства, смысл…всего лишь часть деятельности человеческого мозга…

— Тогда чего ты ждешь от Наташки? — с усмешкой спросила Вита. — Ты считаешь ее неким чудо-психиатром? Может и так, нам никогда не узнать что она делает на самом деле и что видит. Факт в том, что определенное качество исчезает у человека и появляется на картине! Оно не может исчезнуть вообще — закон сохранения…

— То картины… их видно… но ведь нельзя же увидеть смысл того, что написано…

— Ты просто не понимаешь сути, я объясню, — Вита потянулась и взяла листок со схемами. — В принципе, процесс одинаков, только… Наташка — понимаешь, она из людей нечто забирает. Он — дарит! Дарит себя!

— Что?

— Механизм образования метафоры — перенос из одной семантической сферы в другую: «предмет — человек», «физический мир — психический мир»…

— Перенос понятий…

— Да, мы воспринимаем реальность, и она становится частью нашего психического мира… грубо говоря. А он часть своего психического мира превращает в реальность… не понимаешь?

— Не понимаю, — раздраженно сказал Схимник, — это не совсем то слово!

— Проще говоря, он превращает метафоры в демонов… ну, пусть будет такое определение. Когда он пишет, он… как бы это сказать, скрещивает их с чем-то, чего в наших категориях мышления не существует… он вкладывает какую-то часть себя, вплетает ее в смысл, и она остается там, пока ты не увидишь это, не прочтешь до конца… и тогда это что-то исчезает и проникает в тебя… ты разрушаешь клетку и выпускаешь ее содержимое, понимая его. Это нечто… оно то ли как катализатор, то ли как ключ, как шприц… я не знаю механизма… только оно превращает смысл, который ты расшифровал где-то там… — она махнула ладонью себе за спину, — в реальность. Психическое становится физическим. Везде здесь, в каждом письме говорится о сладости смерти и о боли. Ты ощущаешь боль и хочешь умереть, потому что только так ты от нее избавишься.

— Знаешь, — сказал Схимник с сожалением, поднимаясь с кровати, — на своем веку я слышал много всякого…

— Он существует! — крикнула Вита нетерпеливо и с отчаяньем. — Это невозможно, но это так! Я не знаю, как его назвать — демон, келет… его невозможно назвать, понять, исчислить! Но Наташка его видела. Когда рисовала Лешко, она видела его. Он поглощает все, что есть в человеке — все, оставляя только боль. Я не знаю, что это за тварь, но насколько надо ненавидеть людей, чтобы превратить эту ненависть в какой-то заразный вирус, в болезнь, и сколько должно быть этой ненависти, что ее можно дарить без убытка! Да, я понимаю, насколько безумно это звучит… семантический демон — ха! Я ничего не могу доказать, это все сплошные домыслы… и у меня нет нужного образования, чтобы привести все это в более стройный и упорядоченный вид! Но я в это верю! Я чувствую, что права! Так или иначе, он создал свою систему, понять которую до конца можно только оказавшись внутри нее! Равно как и тебе, чтобы понять и поверить во все, что, как ты считаешь, я тут нагородила, нужно стать мной! — Вита потянулась к запечатанному конверту, адресованному ей самой, взяла его и начала им обмахиваться, как веером. — Вот теперь ты точно считаешь меня сумасшедшей, а?!

— Почему же, любая теория имеет право на существование, — Схимник потянулся. — Слова не плоть, из рифм одежд не ткать. Слова бессильны дать существованье, как нет в них также сил на то, чтоб убивать.[6]

Вита удивленно посмотрела на него, и он лениво улыбнулся.

— Все это объясняется гораздо проще и не так страшно.

— Ну конечно, яд! — Вита презрительно фыркнула. — Слушай, а ты кто по образованию?

Схимник пригладил волосы, поглядывая на конверт в ее руке слегка настороженно.

— Ну, скажем так… и медик.

— У-у, тогда понятно, чего ты так упираешься — ты даже не гуманитарий! Совершенный реалист! Как же ты мог в Наташку поверить — настолько, что все бросить?!

— Откровенно говоря, я еще толком не знаю, кто она для меня. Я верю в результат, а не в процесс.

— Значит, — произнесла Вита с какой-то тоской, — все это было зря. Все было совершенно напрасно. Ты ничего не понял. Видит бог, я старалась. Не может быть, чтобы я ошиблась. Я понимаю, что он делает, я почти понимаю, как он это делает, пойму и кто он такой…

— В любом случае, теперь я точно знаю, что это не Сканер, — сказал Схимник. Он встал и теперь смотрел на Виту с сожалением, которое к его лицу совершенно не подходило. — Ты смышленая девчонка, и теория у тебя замечательная, но единственное, на что она годна, это на сюжет для романа. Я старше тебя и намного больше видел. Реальная действительность гораздо хуже всяких заумных и фантастических теорий, страшных сюжетов и так далее, потому что на деле она слишком проста, и смерть в ней — штука привычная и обыденная, как грязная кастрюля или сломанная скамейка — не лучше и не значительней.

— Умирать всегда плохо, — шепнула Вита, пристально глядя на его слегка напрягшиеся руки. Схимник сделал шаг назад, поймал ее взгляд и, удерживая его, сказал:

— Умирать — да, плохо. Но гораздо хуже умирать, оставаясь в живых.

— Отпусти меня.

Он отступил еще на шаг, глаза оживились хитростью и иронией.

— Я все ждал, когда ж ты начнешь давить на жалость? Откровенно говоря, ожидал раньше. Ты стала терпеливей? Если б я не наблюдал за тобой, мог бы решить, что используешь фантазию, чтобы снова попытаться удрать. Но ты веришь в то, что говоришь, и это плохо.

— Где-то там и ты веришь, но в жизни не признаешься, потому что ты скептик, а я неважно объяснила, — Вита тоже встала, обошла Схимника и остановилась в дверях, продолжая небрежно обмахиваться конвертом, — использовала не те определения. Демоны — это, конечно, слишком…

— Отчего же, — глаза Схимника внимательно следили за колышущимся конвертом, — я знаю одного демона — вполне реального.

— Какого?

— Время. Он съедает все и его нельзя ни уничтожить, ни, — Схимник чуть заметно усмехнулся, но усмешка была безжизненной, — поймать. Его боятся все. Когда Баскаков смотрит на маятник своих дорогих кабинетных часов, то иногда просто сереет от страха… знает ли он об этом? Ты бы лучше положила это письмо. Он все еще может действовать.

— Ты о яде?! — Вита презрительно хлопнула конвертом о косяк и отвернулась. — И ты, и я знаем, что никакого яда там нет. Вернее есть, но это особенный яд, а?! Живой.

Она говорила еще что-то, но Схимник больше не слушал, уловив то, что она пыталась спрятать за нарочито громким голосом, — легкий шорох разрываемой бумаги.

— Дура, стой! — рявкнул он и одним стремительным прыжком покрыл расстояние до двери, но Вита, чьи пальцы не останавливались, судорожно выдергивая письмо из конверта, успела заскочить на кухню и захлопнуть за собой дверь. Схимник, не останавливаясь, ворвался следом, отброшенная им дверь грохнула о стену так, что выбила из нее клочки голубоватых обоев и чешуйки краски и повисла на одной петле. Вита уже стояла в дальнем углу, у стола, вскрытый конверт валялся на полу, и Схимник наступил на него, когда подбежал к ней и вырвал из ее пальцев исписанный лист, с которым Вита производила странные для непосвященного манипуляции, словно полотенцем торопливо протирая им ладони и запястья. Письмо он отшвырнул, и лист улетел куда-то под стол, а Виту с размаху усадил на табуретку, распахнул холодильник, из которого от сотрясения вывалилась вскрытая упаковка кефира, и на полу начала расползаться атласная лужа. Схимник выхватил из холодильника бутылку водки, в которой плескалась только треть, и пакет молока. Он открыл бутылку, одновременно оторвав зубами уголок пакета, и страшным голосом крикнул:

— Руки!!!

Вита машинально протянула руки, Схимник наклонил над ними бутылку, из которой плеснулось, и кухня начала заполняться резким запахом спирта. В губы ей ткнулся холодный пакет:

— Пей, живо! Руки три, будто моешь!

— Перестань! — Вита мотнула головой. — Ничего не будет!

— Пей! — он бросил пустую бутылку, схватил Виту за волосы, отогнул голову назад и, с силой разжав зубы, начал лить ей в рот молоко. Она глотала, захлебываясь, фыркая и пытаясь мотать головой. Наконец ей удалось оттолкнуть от себя пакет и, кашляя, выговорить:

— Да прекрати же! Нет никакого яда! Никогда не было! Ничего со мной не будет!

Схимник не слушал, оттягивал ей веки, заглядывая в глаза, щупал пульс, нажимал на какие-то точки, проверяя реакцию.

— Ты что-то чувствуешь?! Боль?! Дышать нормально?! Хорошо видишь?! Не слышишь какого-нибудь шума, звона?! Что?!

Его лицо было напряженным, лоб под углом рассекли глубокие морщины, серая радужка глаз потемнела почти до черноты. Крепкие пальцы больно впились ей в плечи, сжали. Вита с трудом подняла руку и вытерла испачканный молоком подбородок, от пальцев в нос ей ударил запах спирта, и она, сморщившись, чихнула.

— Я нормально себя чувствую. И буду себя чувствовать нормально. Если бы что-то было, я бы уже… оно сразу же действует. Прекрати меня трясти — мне больно. У меня синяки останутся от твоих пальцев.

Но он не отпустил ее.

— Прошло много времени — действие могло ослабнуть. Ты…

— Схимник, никакого яда нет.

Схимник молча смотрел на Виту, продолжая сжимать ее плечи. Прошло пять минут, после чего он вдруг размахнулся и резко ударил ее ладонью по лицу. Вскрикнув, она схватилась за щеку, которую словно ожгло огнем, из глаз сами собой брызнули слезы.

— Это тебе за глупость! — глухо сказал он, тяжело дыша. — Сумасшедшая девка!

Схимник отошел к окну, прижал к стеклу кулак и оперся на него лбом, глядя куда-то сквозь липы и аккуратно прорисованные и наполненные светом прямоугольники окон противоположного дома. Вита встала, прижимая ладонь к щеке и шмыгая носом. Она оглядела кухню, сейчас напоминавшую разгромленный молочный магазин, наклонилась и подняла пустую бутылку.

— Ты ничего не оставил. Себе ничего не оставил. Ты прикасался. Во что же ты, черт возьми, веришь?!

— Он просто выветрился, — Схимник медленно повернул голову и посмотрел на нее, растерянно и жалко стоящую посреди молочных и кефирных разводов, с мокрыми от молока волосами, прилипшими к щекам. — Прошло много времени. Ты ничего не доказала. Ни мне, ни себе.

Он наклонился и, словно дохлую крысу, поднял письмо, держа его за уголок, не глядя бросил на стол. Вита следила за его действиями с откровенным страхом и некой надеждой. Каким-то чудом письмо не намокло и не порвалось — лишь слегка смятое лежало оно на столешнице — лежало издевательски. Где-то за спиной включили музыку, и отчетливо слышалоь ритмичное буханье.

— Убери здесь и отправляйся спать, — Схимник направился к двери, старательно перешагивая через белые лужицы. — Ужинать, я думаю, ты уже не станешь.

Вита хмуро поставила пустую бутылку к остальным, столпившимся под раковиной, потом выдвинула ящик и начала рыться в нем в поисках ложки похолоднее.

— Не стоит, — сказал Схимник где-то уже в дверях комнаты. — Синяка не будет.

— Товарный вид?! — крикнула она уже с прежней злостью и швырнула найденную было ложку обратно в ящик. Но не получив ответа, начала старательно убирать кухню. Закончив, Вита ушла в ванную и вымыла голову. Зачесав мокрые волосы назад, она посмотрела в зеркало. «Ужас! — подумала она, изучая свое бледное исхудавшее лицо и жесткие, затравленные глаза, сейчас похожие на глаза изголодавшейся дворовой кошки. Где-то за стеной продолжала играть музыка, слышался чей-то смех, с улицы долетал шум редких машин, тут же вплелся донесшийся с Волги сердитый гудок — все это казалось далеким, непостижимо далеким. — А ведь я чувствую себя виноватой. Чувствую себя виноватой — почему? И перед кем?» Она потрогала щеку, краснота с которой уже начала сходить, тряхнула головой, отчего мокрые, потемневшие от воды пряди ссыпались ей на лицо, отбросила их набок и вышла из ванной.

Письмо так и лежало там, где его бросил Схимник — слегка смятая бумага выгнулась над поверхностью стола. Ветерок, проникавший через форточку, чуть шевелил его, и лист покачивался, словно в нетерпении, как подобравшийся паук-волк, и покачивались крупные кружевные буквы, в которых кто-то притаился, дожидаясь момента, когда его Увидят?

Вита, помедлив, подошла и сложила письмо вчетверо, на ощупь, не глядя, потом пошла в комнату, и Схимник, стоявший возле шкафчика, обернулся и посмотрел на нее. Только сейчас ей пришло в голову, что там, на кухне, она могла бы схитрить, сказать, что ей плохо, выдумать какие-то симптомы отравления, и, кто знает, может Схимник вызвал бы «скорую», ее могли бы отвезти в больницу и тогда… но теперь думать об этом было слишком поздно. Впрочем, еще неизвестно — удалось ли бы ей его обмануть. Она остановилась возле журнального столика, осторожно держа сложенное письмо за уголки, словно оно могло ее укусить.

— Если все дело в яде, как ты считаешь, зачем нужно такое странное содержание? Написали бы что-нибудь действительно соответствующее личности отправителя — да хоть какой угодно текст, хоть «перепишите это десять раз и вам будет счастье»! Зачем писать такое?

— Все никак не успокоишься?! — резко спросил Схимник, и Вита почувствовала, что он все еще зол. — Все… уже все ясно, не лезь ты в эту дрянь, порви и выбрось и это все выбрось — это чужой маразм, не больше! — он быстро подошел к ней и протянул руку. — Дай сюда! Если ты не можешь — это сделаю я! А если ты так уж боишься этих каракуль, то я прочту тебе их вслух, и ты убедишься в том, что всего лишь придумала замечательную филологическую сказку.

Он вырвал у нее письмо и начал его разворачивать, а Вита смотрела на него, как зачарованная, — такого поворота она не ожидала. Шелест бумаги сейчас звучал для нее, как скрежет открывающегося дверного замка. Если бы она знала, что так будет, она бы с самого начала… как хорошо, что он не верит, как же это замечательно! Схимник развернул лист, глянул на нее со снисходительной усмешкой, потом опустил глаза и…

Скорость взгляда очень велика, но Вита все же оказалась проворней — метнулась вперед, и лист протестующе шелестнул, отвернутый в сторону от глаз, уже почти вцепившихся в первую строчку.

— Нет, — тихо сказала она, крепко прижимая бумагу исписанной стороной к держащей ее руке. Схимник посмотрел на девушку с насмешливым удивлением.

— Да, дела обстоят хуже, чем я думал! Неужели ты не понимаешь, что проще всего было бы…

— Нет! — ее пальцы крепче прижали письмо к тыльной стороне его ладони. — Не надо, пожалуйста! Думай, что хочешь, говори, что хочешь, — стерплю! Только не надо! Я видела, как умирала Элина. Это страшная смерть! Я никому такой не пожелаю!

— Даже мне? — спросил он и слегка склонил голову набок, словно в таком ракурсе ход ее мыслей был ему более ясен.

— Никому.

Несколько секунд Схимник смотрел на Виту, потом сбросил ее руку и хотел было что-то сказать, но в этот момент квартира вдруг погрузилась в полный мрак, на кухне негодующе забормотал отключившийся холодильник, музыка за стеной резко смолкла и на мгновение наступила абсолютная тишина.

— Что это?! — испуганно пискнула Вита и тут же почувствовала, что Схимника рядом уже нет. Она качнулась в сторону, уронив письмо, тотчас же наткнулась на что-то, и в следующий момент раздался грохот.

— Какого черта ты делаешь?! Стой на месте! — шепнули из коридора — Схимник, прекрасно ориентировавшийся в темноте, сразу же, как погас свет, скользнул к входной двери и теперь стоял там, напряженно глядя на темную лестничную площадку через глазок. Две соседние двери открылись почти одновременно, выпуская возмущенных обитателей квартир, кто-то вышел на площадку с зажженной свечой, остановился посередине и начал монотонно материться усталым и пьяным голосом. Схимник чуть передвинулся, и тотчас его предплечье крепко стиснули холодные пальцы.

— Иди в комнату! — едва слышно приказал он, и не столько увидел, сколько почувствовал, как Вита в темноте отчаянно замотала головой.

— Нет! Мне страшно! — сказала она детским испуганным шепотом и вцепилась в него еще крепче. Раздался едва слышный железный щелчок.

— Это часом не твоя Наташа так возвращается?

— С ума сошел?! Она еле-еле с выключателем разбирается — наверняка думает, что свет…

— Тихо! Отцепись — ты мне мешаешь!

Вита поспешно убрала руку. В этот момент человек со свечой подошел вплотную к их двери и заглянул в глазок, и Схимник резко отклонился, прижав Виту к стене. При дрожащем свете, на мгновение проникшем в коридор, она увидела в его руке пистолет и испугалась еще больше — Схимник с самого начала не грешил на Наташу, он ждал кое-кого посерьезней.

Ян?

Если так сложится, то мне к тому моменту будет уже все равно.

Она вспомнила искаженное болью и яростью лицо, пролетевшее мимо на выезде из ростовских дворов и едва сдержалась, чтобы снова не вцепиться Схимнику в руку — знакомое зло было все же лучше зла неведомого. За дверью что-то шваркнуло, потом она вздрогнула от удара.

— Э! У вас тоже вырубили?!

— Леш, оставь людей в покое, — сказал женский голос. — Наверное авария или пацанье балуется.

— Дети, — пробурчал голос, удалясь от двери вместе с шаркающими шагами. — Цветы жизни, бля! Я бы им головки-то пообрывал! Я бы им…

Продолжения не последовало, потому что в тот же момент на площадке вспыхнул свет, и жильцы, удовлетворенно переговариваясь, разошлись по квартирам. Но двое людей в полутемном коридоре за одной из дверей еще несколько минут стояли в молчаливом напряжении. Наконец Схимник слегка расслабил мышцы, отвернулся от двери и опустил пистолет, вернув флажок предохранителя в прежнее положение, и Вита, шумно вздохнув, привалилась к стене.

— Не то, да?

— Не то. Что ты там опрокинула?

— Журнальный стол, — Вита еще раз посмотрела на дверь и двинулась в комнату. — Сейчас уберу, еще немного, — она неожиданно для самой себя зевнула, — поработаю и, наверное, лягу спать.

— Дело твое, — равнодушно сказал Схимник и ушел на кухню. Несколько минут он изучал темный двор через оконное стекло, потом взглянул на часы, показывавшие начало десятого, и закурил, открыв форточку. Музыкальное буханье за стеной возобновилось, этажом ниже громко работал телевизор, по соседству кто-то ругался. Дом жил, и Схимник подумал, что, вероятно, за эти несколько дней их квартира была здесь самой тихой. Он услышал, как в комнате Вита подняла опрокинутый столик, потом раздался шелест бумаг, скрипнуло кресло, и все стихло. Снисходительно улыбаясь, Схимник докурил сигарету до конца, щелчком отправил ее в долгий заоконный полет и, держа в руке пистолет, погасил свет и пошел в комнату, уже зная, что там увидит — Вита сидит в кресле и роется в своих записях, выискивая что-нибудь еще, что углубит и расширит ее теорию, придаст ей еще большую достоверность, привьет мифу плоть.

Вита действительно сидела в кресле, согнувшись и аккуратно, словно школьница, положив ладони на стол. Между ними лежало одно из писем, по которому она быстро бегала глазами, слегка приоткрыв рот и подобравшись, будто нашла что-то очень важное и удивительное.

— Не надоело тебе? — сухо спросил Схимник. Вита не ответила, только наклонила голову еще ниже, и на белый лист, исписанный черными кружевными буквами вдруг с легким шлепком упала темно-красная капля. Спокойно лежавшие руки подпрыгнули и поползли к краю стола, согнутые когтями пальцы, равнодушно ломая ногти, по-кошачьи скребли лакированную поверхность.

Прежде, чем он, мгновенно поняв, успел подскочить к Вите, она взвилась с кресла, издав жуткий нечеловеческий вибрирующий вопль и опрокинув стол. Письмо, уже ненужное, порхнуло в сторону, следом посыпались остальные бумаги и книги. В этот момент Схимник схватил ее за плечо, оказавшееся каменным — мышцы были напряжены настолько, что, казалось, еще немного, и лопнет туго обтянувшая их кожа. Вита повернула к нему лицо, и он с трудом сдержался, чтобы не отшатнуться назад. Знакомого миловидного лица больше не существовало — на него взглянуло кошмарное гримасничающее существо с распяленными подергивающимися губами и зубами, стиснутыми до хруста, сквозь которые пузырилась розоватая слюна. Из ноздрей тянулись две кровавые дорожки, сине-зеленые глаза выцвели до бледно-голубого, почти белого — безумные, агонизирующие со страшными сверкающими зрачками, и в них билась такая дикая боль, которая могла бы быть праматерью всей боли мира — существо словно заживо рвали на части. Вена на шее бешено пульсировала, прогоняя кровь к взбесившемуся сердцу, и кожа над ней подпрыгивала так, словно что-то пыталось вырваться наружу.

Понять, что произошло, было несложно — Вита собирала рассыпавшиеся бумаги и нечаянно заглянула не в то письмо и уже

…пока ты не увидишь это, не прочтешь до конца…

не смогла остановиться. Он не допускал даже мысли о том, что она сделала это специально — слишком хорошо запомнил тот страх, с каким Вита смотрела на письмо, ту отчаянную настойчивость, с какой она удержала его от чтения. Наверное, яд… да какой там к черту яд, кого он обманывает?!

Звериный вопль боли оборвался булькающим хрипом, Вита дернулась назад, вывернувшись из-под руки Схимника с такой легкостью, словно той и не было вовсе, с каким-то особым изяществом, словно в танце, провернулась на одной ноге, закинула голову назад, почти коснувшись затылком спины, и рухнула на пол, на груду рассыпавшихся бумаг, где забилась так, будто сквозь нее пропускали электрический ток. Ее ладони бестолково прыгали, колотя по телу там, где могли достать, из горла несся хриплый вой, сквозь который прорывались слова, выкрикиваемые еще узнаваемым голосом Виты, полным боли:

— … сними!.. скорей!.. не могу!.. сдери!.. больно!.. мама!.. мамочка!..

Схимник нагнулся к ней, еще не зная, что делать и как ей помочь. В любом случае ее нужно было обездвижить, пока она не навредила сама себе, и вывести из сознания. Его руки подрагивали, правая все еще сжимала пистолет. Он забыл об этом. Впервые в жизни он забыл об оружии. Но существо, извивавшееся на смятых бумагах, не забыло, его вдруг словно подбросило навстречу, и оно, бормоча что-то, вцепилось в правое запястье Схимника и потянуло его руку к своему лицу с силой, которой никак не могли обладать тонкие женские пальцы. Опомнившись, он попытался высвободить руку, но ничего не получилось. Такого Схимник еще никогда не видел — пальцы даже не ослабили своей хватки, хотя защемленный нерв должен был разжать их мгновенно, и ее рука спокойно продолжала выкручиваться вслед за его руками, зловеще хрустя суставами, потом она резко провернулась обратно, вернув руку Схимника в прежнее положение — как раз в тот момент, когда он уже хотел отпустить ее — еще чуть-чуть, и Вита с равнодушием зомби выломала бы себе запястье.

— Жжет! — изнеможенно шепнула она и качнулась вперед, сжимая его руку, так что дуло пистолета вдавилось в ее щеку под левым глазом. — Пожалуйста… не могу… — лицо исказилось гримасой боли, на мгновение обретя знакомые черты, но тут же стало бесноватым, лисьим, злобным, и слезы, стекавшие по нему, казались грубой подделкой. Существо стиснуло запястье Схимника так, что он вздрогнул от боли, резко двинуло головой и вдруг с каким-то собачьим проворством ухватило зубами ствол пистолета, так что дуло теперь смотрело внутрь него.

Схимник был готов выстрелить — в то короткое, почти неисчислимое мгновение, он даже щелкнул предохранителем, потому что ни одно живое существо ни должно жить с такой болью, которая глядела из блеклых подергивающихся в агонии глаз — от такой боли нужно избавлять немедленно и любой ценой. Но почти сразу же он увидел в их глубине затаенную издевку и удовлетворение и, сжав зубы, заставил себя надавить на нижнюю часть рукоятки пистолета, и в ладонь ему скользнула обойма. В стволе патрона не было, и теперь пистолет стал мертвым, совершенно бесполезным, и не вызывал соблазна ни у кого.

— Не отдам ее! — сказал он, отпустил пистолет и быстрым движением спрятал обойму в карман брюк. Секунду пистолет висел в воздухе, удерживаемый только стиснутыми зубами, потом брякнул об пол. Схимник вскочил и тотчас вскочило и то невыразимо ужасное, облаченное в полурасстегнутый кремовый халат, взвыло зло и обмануто, но сквозь этот чужой вой он услышал и знакомый голос, полный боли и мольбы. Руки с растопыренными пальцами протянулись к нему, вцепились в футболку, наполовину выдернув ее из-под ремня, и Схимник, чуть скользнув в сторону, наискось ударил Виту в нужное место на шее, уже не щадя, потому что щадить было нельзя, но она, вместо того, чтобы осесть на пол без сознания, лишь дернула челюстью, всхрипнув, и отбросила его с такой силой, что он пролетел через комнату и с грохотом врезался спиной в шкафчик. С трудом удержавшись на ногах, Схимник по-кошачьи отпрыгнул влево, и вновь протянутые руки Виты, которая почти мгновенно оказалась рядом, скаля зубы в веселом безумии, схватили лишь воздух. Шкафчик тоже устоял, но часть его содержимого посыпалась на пол, весело запорхали Наташины рисунки, тяжелая синяя ваза неуклюже кувыркнулась вниз и, не разбившись, глухо покатилась к балконной двери. Снизу в пол гневно застучали. Существо, кривляясь и бормоча, заметалось по комнате, то пытаясь его поймать, то швыряя в него подворачивавшимися под руку предметами, но сквозь бормотание то и дело прорывался тонкий задыхающийся вопль:

— Убей!.. больно!.. пожалуйста!.. убей!..

Странным было то, что Вита не пыталась воспользоваться ни близостью балкона, ни наличием ножей на кухне, но Схимник сразу же вспомнил то, что она совсем недавно рассказывала ему, по-детски увлеченно блестя глазами: «…то, о чем думаешь в последний момент или больше всего, то и используешь, как орудие самоубийства — такой можно сделать вывод, да и Наташка рассказывала…» Конечно, Вита боялась его и постоянно думала о том, что же он с ней сделает, поэтому теперь Схимник казался ей самым надежным и самым желанным оружием.

Улучив момент, он подхватил наручники, рассчитал движения вновь метнувшейся за ним девушки, легко перехватил ее руку на развороте и скользнул ей за спину, не выпустив руки и неожиданно зацепив ногой за щиколотку. Существо обладало только силой и равнодушием ко всей остальной боли, о каких-то приемах оно понятия не имело, и в следующее мгновение со стуком сунулось лицом в пол. Схимник тотчас навалился сверху, закручивая тонкие руки за спину и защелкивая на них наручники, а Вита, глухо воя, дергалась, стараясь перевернуться, приподнимаясь на пальцах ног и мышцах шеи, упираясь головой в пол, и слегка приподнимая при этом и самого Схимника, хотя он был много тяжелее ее. Ее запястья бешено выдирались из наручников, хрустели кости и из-под стали, сдиравшей кожу, текла кровь. Он ударил ее еще несколько раз, пережал сонную артерию и держал до тех пор, пока сопротивление не ослабло наполовину. Тогда Схимник выдернул из брюк ремень, перевернул ее, рывком передвинул к окну и накрепко притянул к батарее, потом метнулся к кровати и стащил с нее простыню, отчего подушка и одеяло полетели на пол. Этой простыней он быстро связал бешено дергающиеся ноги, второй же, снятой с кровати Наташи, он примотал Виту поверх своего ремня, и теперь она, спеленатая, словно мумия, могла лишь бессильно дергаться, звякая наручниками о железо. Батарея дрожала, ткань слегка потрескивала. Голова Виты бессильно свесилась, вяло покачиваясь, и она негромко хрипела — надорванные голосовые связки уже не работали.

Схимник схватил один из телефонов и набрал номер «скорой», но трубка отозвалась лишь короткими гудками. Он безрезультатно набирал номер снова и снова, судорожно вспоминая все, что рассказывала ему Вита. Теории, домыслы, нелепая фантазия… только все оказалось именно так, и он был готов поклясться, что сейчас из примотанного к батарее тела рвутся на волю сразу два существа… Вита и что-то еще… что-то злобное, ненавидящее и нечеловеческое, пожирающее ее заживо… а что потом — останется только дергающееся в агонии тело, начисто лишенное сознания — живущее до тех пор, пока выдерживает сердце. В любом случае то, что останется, уже нельзя будет назвать человеком. Схимник швырнул трубку на кровать, понимая, что единственное, что для Виты смогут сделать в больнице, — это продлить агонию, не более того.

Боль на семантическом уровне?

Он вернулся к подергивающемуся телу и осторожно приподнял свесившуюся голову, убрал с лица влажные волосы.

Идиот, ты должен был порвать это письмо к черту, все порвать и выкинуть! Что с того, что это казалось таким невозможным и глупым, ты ведь чуял в этом правду, ты ведь не стал читать и не собирался читать с самого начала… а теперь ты можешь спасти ее только убив…

Из прикушенной от невыносимой боли нижней губы Виты текла кровь, смешиваясь со слезами, глаза еще были закачены под веки, страшно сверкая слепыми белками, но уже подрагивали — полубессознательное состояние быстро таяло, хотя то, что сделал Схимник, могло бы надолго отключить взрослого крепкого мужика. Это было совершенно невозможно.

Раздался пронзительный дверной звонок, и он вздрогнул, вскочил, отыскав взглядом брошенный пистолет, а в дверь уже не только звонили, но и стучали — требовательно и зло, что-то кричали. Подхватив пистолет, он метнулся в коридор, на ходу вставляя обойму, приник к глазку, выругался про себя и вернулся в комнату. Соседи… а от соседей недалеко и до милиции. Ему-то милиция не страшна, но будет много возни, а сколько еще осталось времени — неизвестно. Не раздумывая долго, Схимник спрятал пистолет под подушку, быстро стянул с себя футболку и брюки и, оставшись в одних трусах, махнул ладонью по голове, окончательно растрепав волосы, и в таком виде подошел к входной двери. Распахнул ее и, держась за ручку, высунулся на площадку, слегка покачиваясь и зло кося из-под свисающих прядей волос на двух возмущенных полуодетых женщин и уже виденного им Леху — на этот раз тот был без свечи, но гораздо более пьян и зол.

— Хрена ломитесь?!!

Леха, оценив физическое превосходство выглянувшего из квартиры человека, перешел из злого состояния в задумчивое и молча качнулся назад, зато женщины визгливо заговорили разом, перебивая одна другую и почти крича, сообщая Схимнику, сколько сейчас времени, и какие звуки доносятся из его квартиры, и что там, по их мнению, творится, угрожая скорой и страшной милицейской расправой и ему, и всем, кто там сейчас с ним, и какой-то Марье Семеновне, которая «вечно пускает всяких бандюганов и шалав». Схимник только пьяно ухмылялся, мотал головой, раскачиваясь в дверях, отмахивался ладонью, хрипло увещевая, что «они больше не будут, всяко бывает, разошлись чуток, но все теперь будет тихо, зачем же, тетеньки, сразу ментов напускать». Говоря, он зло думал об уходящем времени, с трудом сдерживаясь, чтобы не захлопнуть дверь или не расшвырять соседей по их квартирам.

— Я слышал… баба кричала… может, лучше все-таки… мало ли что… — вступил в разговор Леха, не желая оставаться в стороне. Схимник качнулся вперед и хлопнул его по плечу так, что Леха чуть не упал.

— Слушай, мужик, ну… чо ты, не понимаешь, с чего баба кричать может… Ну, перестарались, бывает… понимаешь?.. А то зайди, чуть посидим… пока она отдыхает… по водочке…

Леха слегка оживился и неуверенно пробормотал:

— Оно конечно…

— Я те сейчас дам «конечно»! — взвилась одна из женщин, схватила Леху за шиворот и почти вбросила его в одну из распахнутых дверей, которая тут же захлопнулась, и из-за нее полетели уже звуки стандартной семейной ругани. Схимник, прижав руку к груди, поклонился оставшейся женщине, чуть не рухнув при этом на площадку.

— Нормально… все… путем… больше ни-ни… все, спим…

— Только звук услышу!.. — предупредила она и скрылась в своей квартире. Схимник захлопнул дверь, вернулся в комнату, быстро натянул слаксы и с футболкой в руке подошел к батарее. Вита уже снова смотрела на него, дергаясь с тупым монотонным упорством и беззвучно шевеля губами. Он опустился рядом и взял ее за подбородок, вглядываясь в безумные, широко раскрытые глаза, потом зачем-то начал краем футболки стирать с ее лица кровь. Схимник понимал, что существует только один человек, который может ей помочь, и ждал, надеясь поймать то мгновение, когда Вита сможет «пробиться» наружу. Наконец ее глаза вновь стали осмысленными, полными ужаса и боли, и она пробормотала сипло и торопливо:

— Почему… убей… пожалуйста… убей меня… больно… она холодная… будет… холодно… хочу… — каждое слово давалось ей с большим трудом, словно было усеяно шипами и раздирало ей горло, прорываясь к губам.

— Где она, Вита, скажи мне, где Чистова, я привезу ее или тебя к ней отвезу, мы успеем, слышишь? — торопливо проговорил он, надеясь, что Вита еще может его слышать. — Она вытащит это из тебя!.. ты говорила, она может… скажи мне, где она?! Где она?!

Вита мотнула головой, и ее губы запрыгали.

— Нет… пожалуйста убей… огонь… я… уже кости… обуглилась… не кончается… — по ее телу побежала крупная дрожь, голова задергалась, и Схимник бросил футболку и сжал ладонями ее пылающие щеки, чувствуя бешеное биение пульса. Не выдержит сердце, ох не выдержит!

— Ну потерпи, девочка, потерпи, я знаю, что больно… ну скажи мне, где она! Где она?! Где твоя Наташка?!.. все это только у тебя в голове, ничего на самом деле не происходит… скажи, куда мне ехать, я привезу ее и все пройдет, слышишь?!

— Да, — шепнула Вита, вдруг слегка расслабившись, — да… холодные… только ниже… на шею… быстрее… чтобы совсем холодно…

Схимник понял, что она имеет в виду, и, вздрогнув убрал руки. Ее лицо исказилось яростью, и глаза снова заагонизировали.

— Почему… почему… не могу… — она хрипло, без слез, зарыдала. Тогда он снова провел ладонью по ее лицу, и в раскаленные от боли глаза снова протекло немного жизни, но ее было меньше, все меньше, и Схимник вдруг отчетливо осознал, что ему придется ее убить — такое больше не могло продолжаться.

— Только… не развязывай… тогда… могу… убить… — просипела Вита и снова исчезла, сменившись хихикающим и гримасничающим кошмаром. От этих слов Схимника передернуло, и он вдруг вспомнил, как, скорчившись на баскаковском диванчике, трясся и мямлил в пьяном ужасе Сканер. Его захлестнула знакомая растворяющая ярость, и он схватил Виту за оттянутые назад плечи, словно собираясь силой вытрясти из нее из нее то, что

выпрыгнуло из письма?

убивало ее, и раздавить тут же, на усыпанном бумагами полу.

— Вернись немедленно, слышишь, вернись, не смей сбегать, скажи мне, где она, ты же сейчас умрешь, если я ее не найду, скажи мне, где она!!!

— Она… в… в… — челюсть Виты дернулась, и она зашипела от нового приступа боли и забилась, звякая наручниками. Схимник наклонился к ней, но тут в дверь снова позвонили, и он, выпустив Виту, обернулся. На этот раз звонок был другим — не гневным и требовательным, а осторожным, нервным и каким-то нерешительным, словно нажимавший кнопку звонка так и не понял до конца, стоило ли ему вообще это делать.

Схимник бесшумно, стеной проскользнул к входной двери, держа в руке пистолет. Минуту он стоял, прижавшись плечом к косяку, и вслушивался в шорох и едва слышное дыхание на лестничной площадке, потом мельком взглянул в глазок, тут же щелкнул замком и распахнул дверь, даже не потрудившись убрать пистолет. Тот, кто стоял на коврике перед дверью, уставился на него с ошарашенным ужасом и дернулся было назад, но Схимник схватил его, и человека словно всосало в полумрак коридора. Дверь за ним захлопнулась, пустив по подъезду гулкое эхо.

* * *

…больно, как же больно, кажется, что горит каждая клетка моего тела… пылающая кровь, легкие превращаются в пепел, волос давно нет… обугленный череп… все в огне… я вижу — мое тело сгорает — снова и снова, до бесконечности… неужели это никогда не кончится… я ненавижу свое тело… ненавижу… как больно… то чувствую боль, то сама становлюсь болью в чем-то, а то, что осталось от моего тела, где-то далеко… я им не управляю… это делает кто-то другой… я словно в ожившем костюме, и он горит… горит… это демон… я в нем… я растворяюсь в нем… я хочу умереть, чтоб не было больно… и он хочет, чтоб я умерла, но потому, что ненавидит… убейте меня, пожалуйста убейте меня!.. ты кажешься таким холодным… таким прекрасно холодным… дай мне своего холода… не уходи… ты правильно сделал, только не развязывай… он убьет тебя… я убью тебя… я… он…я…мы… горят глаза, испаряются… плохо вижу… не могу больше… пусть все кончится… кто я?.. да, вот так, ледяные руки… только не говори ничего… каждое слово, как бензин, вспыхивает… только горячее… слова горят… руки… так много лучше, только ниже, где шея… тебе не понадобится много усилий… заморозь меня… погаси… куда ты?!.. не уходи… да… когда это кончится…от меня уже остался один пепел… странно, что пепел еще живет, дышит и тянется к чужим рукам… какой толк?.. меня все меньше… не бросай меня так… но ее не зови… или она останется здесь… потеряется… куда я пропадаю?.. не помню, кто ты… и память сгорела?.. не уходи… горю… мама… кто?..

VI

Наташа была настолько ошарашена, когда вместо Виты на пороге квартиры вдруг жутким нереальным видением возник Схимник, что даже не пыталась кричать и сопротивляться, и, когда он уже с грохотом захлопнул за ней дверь, застыла в коридоре, прижавшись к стене, почти не дыша и впившись глазами в пистолет в руке повернувшегося к ней человека.

Она ушла из больницы после обеда, но долго бродила по городу, сидела в парке, потом в каком-то открытом кафе, все никак не решаясь вернуться домой. Наташа была почти уверена, что квартира пуста — Вита, оставив ключи у кого-нибудь из соседей, уехала — и, в принципе, правильно сделала. Сообщение о телефонном звонке, которое ей передала медсестра несколько дней назад, успокаивало мало, к тому же если Вита не появляется по причине болезни, то лучше было думать, что она уехала, чем настолько серьезно заболела. Несколько раз она собиралась позвонить ей, но так и не решилась — после всего, что случилось, Вите лучше было бы от нее отдохнуть, кроме того, до сегодняшнего дня Наташа чувствовала себя неважно — болела голова, ныл ушибленный машиной бок, по ночам мучили кошмары, и поэтому спала она очень мало, отчего днем ощущала себя совершенно разбитой. А еще… А еще была жажда. Голод. Холодный огонь. Дорога, теряющаяся в густой сладкой тьме, по которой так хотелось пойти. Вокруг были люди, постоянно были какие-то люди, множество Вселенных, в которые хотелось заглянуть, которые хотелось изменить, из которых хотелось извлекать нечто и запирать это в картинах, потому что

она всесильна

она должна приносить пользу, потому что ее дар должен использоваться, потому что

ты взойдешь на великую вершину, доселе никем не познанную, ты уже поднялась много выше, чем я…

она должна что-то понять

Ты дала нам силу. Скоро ты сможешь дать нам и жизнь…

и она уже очень близко. Мысли, мечты и желания затягивали, но Наташа старательно душила их и душила неволинское бормотание где-то в глубине ее сознания. Она обещала. Она не сдержала ни одного обещания, которые давала с тех пор, как все началось, и ей хотелось выполнить хотя бы это. Но был ли в этом смысл? Вита уехала, а сдерживать это обещание для себя…

Однажды ты можешь не вернуться, ты можешь просто исчезнуть…

…еще одна-две картины — и тебе конец, понимаешь?!

И рисовать ты будешь не ради мести или ради помощи кому-то, ты будешь рисовать только ради самого процесса. И я не знаю, что тогда с тобой будет и что ты тогда натворишь, мне страшно даже подумать об этом! Потому что я не знаю, кто ты сейчас!

Конечно, рисовать было больше нельзя. И не из-за того, что с ней происходит или произойдет в будущем, а из-за людей. Никто больше не должен погибнуть из-за нее. Она не должна допустить, чтобы стал явью тот страшный сон, в котором была Надя и множество молчаливо стоящих людей — живых и мертвых, упорно и безжалостно смотревших на нее, обвинявших ее в ее собственном существовании. Она не должна допустить появления новой Дороги. Картин больше не будет никогда — ни по каким причинам, ни за какую цену — пусть золото или чья-то жизнь, пусть даже дорогая и близкая. И Слава, и Вита правы. Другое дело сможет ли она это сделать, если она теперь уже не одна. И если теперь ее уже гораздо меньше?

Наташа выписалась раньше срока, который врачи сочли разумным, — ей не терпелось покинуть больницу, действовавшую на нее угнетающе. После нее улица казалась необычайно привлекательной и просторной, и людей здесь было намного больше. Наташа старательно отворачивалась от них. Заставляла себя вернуться домой. Называла себя малодушной тварью — ведь возможно Вита тяжело больна и нуждается в ее помощи. Но к чему себя обманывать. Вита уехала. Потому за день до своего телефонного звонка и принесла Наташе чистую одежду — чтобы потом та без помех могла вернуться домой самостоятельно.

Но все оказалось хуже. Все оказалось значительно хуже.

Схимник отвернулся от двери и посмотрел на нее. Полуголый, небритый, растрепанный, с диким воспаленным взглядом, с испачканными в крови руками он был страшен — куда как страшнее, чем тогда в Крыму, при мертвенном свете фар — добродушное, ленивое, в чем-то нереальное, даже какое-то сонное зло. Сейчас же он утратил ореол некой потусторонности и был просто человеком — сильным, безжалостным, смертельно опасным.

«Он убил ее, — глухо стукнуло в голове у Наташи. — Пытал, чтобы узнать, где я, а потом убил». Все — и картины, и собственная жизнь стали вдруг чужими, безразличными, и она начала бессильно оползать по стене, вывернув ладони, но Схимник протянул руку, поймал ее и грубо толкнул вперед.

— Пошли, быстро!

Наташа подчинилась, но, перешагнув через порог комнаты, застыла, ошеломленная царившим в ней разгромом. На фоне этого разгрома она не сразу заметила Виту, и только когда привязанное к батарее существо издало болезненное бормотание и звякнуло наручниками о батарею, Наташа повернула голову, и ее глаза расширились от ужаса.

— Витка!

Уронив сумку, она кинулась к подруге, но Схимник перехватил ее на полпути и дернул назад, тускло сказав:

— Не подходи к ней. Это может быть опасно.

— Что с ней?! Что ты с ней сделал?!!

Не ответив, Схимник подошел к окну, опустился рядом с Витой и положил ладонь ей на щеку, и Наташа с удивлением увидела, как та потянулась к этой ладони, задрожав от какого-то странного нетерпения.

— Ты видишь, она пришла. Сейчас все кончится, слышишь? — он повернул к ней напряженное усталое лицо. — У тебя здесь все, что нужно для работы, или требуется что-то еще?

— Работы? — тупо переспросила Наташа, с болью глядя на кривляющееся, извивающееся, окровавленное существо, в которое превратилась Вита. Оно было ей знакомо. Она уже видела его раньше. Конечно. Кошмарное, оскалившееся от боли, безумное создание, мечущееся в инвалидном кресле по тесной кухоньке, отчаянно жаждущее смерти. — Господи! Письмо! У нее было запечатанное письмо! Ты заставил ее прочесть!.. Хотел убедиться?!.. Ты ублюдок!

Она прыгнула на него в тот самый момент, когда он вскочил на ноги, — прыгнула, согнув пальцы, желая разодрать в кровь это широкое равнодушное лицо, вырвать глаза, вцепиться зубами в горло. Чудовище, насмешливое чудовище, разрушившее все, отнявшее у нее последнего дорогого человека. Но ее пальцы схватили лишь воздух — Схимник легко скользнул в сторону, а в следующее мгновение Наташа, подхваченная его сильными руками, отлетела назад и рухнула на разворошенную кровать Виты, взвыв от боли в ушибленном боку. Ее голова дернулась, перед глазами на короткий момент все пьяно закачалось, и где-то глубоко в глазницах настойчиво застучали крохотные молоточки.

— Времени мало! — глухо сказал Схимник, стоя над ней. — Принимайся за работу, иначе будет поздно! Она говорила, ты уже делала что-то подобное, и у тебя получилось. Да пошевеливайся же, я не знаю, сколько она еще выдержит! Ты понимаешь, что с ней?! Она же заживо горит!

— Нет, — шепнула Наташа, всхлипывая и с затравленной ненавистью глядя на него сквозь медные пряди рассыпавшихся волос. — Я знаю… хочешь убить двух зайцев. Для того и заставил ее… чтобы потом посмотреть, как я работаю, чтобы убедиться, что я не чья-то выдумка… а потом все равно убьешь ее…

— Больно! — прохрипело существо возле батарее, мучительно выгнув шею и содрогаясь. — Больно… погасите… больно-больно-больно-больно…

Схимник резко обернулся, потом Наташа услышала звонкий щелчок, и к ее носу прижалось холодное дуло пистолета.

— Вставай и работай!

— Я не могу! — застонала она, ужасаясь собственным словам. — Я обещала ей… больше никогда, даже ради нее… ни ради кого… я сорвусь окончательно… и все начнется заново… погибнут люди… много людей… Трижды я давала обещание людям, которые мне дороже всего на свете, дважды я его нарушала. Третьего раза не будет! — Наташа завыла по-волчьи от собственного бессилия. Больше всего на свете хотелось плюнуть на все обещания, на всех людей и броситься рисовать, если бы это действительно могло спасти Виту. Но здесь Схимник, и Вите все равно уже не жить, а она сама окончательно скатится в безумие

растворится

и начнет совершать нечто ужасное, и эти ужасы Схимник будет использовать в своих целях. Болезненное бормотание Виты вонзалось ей в мозг, и она чувствовала, что еще немного, и Схимник получит то, что хочет.

— Я не имею права, — прошептала она. — Больше не должно быть картин!

— Должно! — он убрал пистолет, схватил ее за шею и встряхнул, приподняв с кровати, и даже сквозь ужас и боль Наташа изумилась тому, насколько сейчас разнится его поведение с тем, как он обращался с ней в ту ночь в Крыму. Там он был пусть насмешливым и угрожающим, но сквозь все это проглядывала особая почтительность и легкая опаска. Вита говорила, что Схимник даже начал свою игру, чтобы заполучить Наташу для своих целей. Вита говорила, что она, Наташа, для него очень ценна. Но разве так обращаются с тем, что представляет ценность? — Пока ты здесь распускаешь сопли, она умирает! Она что, мало сделала для тебя?! Она даже не сдала тебя ни разу, не сдала мне! Кроме тебя ее вытащить некому… или тебе, мать твою, важно только, чтоб у тебя в башке ничего не перевернулось?! Черт, да ты понимаешь, что мне сейчас ее пристрелить придется?!

Наташа, не ответив, сползла с кровати, прихрамывая, сделала несколько шагов и рухнула на колени, не отрывая глаз от гримасничающего демона, который продолжал монотонно бормотать, страшно вращая бесцветными и словно дымящимися глазами:

— …больно-больно-больно…

Времени почти не оставалось, выбор нужно было делать немедленно. В прошлый раз она нарушила свое обещание из-за Славы, и получился кошмар. Что будет в этот раз — неизвестно. Если б дело было только в собственном безумии, Наташа бы даже не задумалась, но дело было еще и в людях.

Все эти люди так или иначе соприкоснулись с тобой — напрямую или через других людей. И теперь они больше не о т д е л ь н ы е, понимаешь? Они — ч а с т ь. Часть новой Дороги. Часть полотна. И этого никогда не случилось бы, если б ты не начала снова рисовать.

— Я убью тебя, — сказал сзади Схимник с каким-то мертвым спокойствием. Наташа отвлеченно кивнула.

— Вот и славно. Все кончится.

— Только вначале привезу Новикова. И твою мать. Убью их у тебя на глазах. Убью медленно.

Наташа ничего не ответила, покачиваясь, словно в трансе.

— А еще я выбью из твоего Новикова информацию о том, где твоя самая главная картина — та, с Дорогой. Я найду ее. Я ее уничтожу, и все твои демоны окажутся на свободе. Как тебе такой вариант?

Наташа с ужасом посмотрела на него.

— Ты не посмеешь! Ты не представляешь, что может произойти! Ты не посмеешь!

— Посмею! — сказал он и наклонился. Его глаза были очень близко — сверкающие, страшные, притягивающие своей глубинной темнотой, и, не выдержав, Наташа скользнула в него — всего лишь на мгновение, окунулась в чужой мрак, густой и холодный… и вынырнула, тяжело дыша и схватившись за горло, а Схимник отступил на шаг и зло прищурился. Она увидела, и он понял это.

— Ты сумасшедший! — выговорила она с трудом побелевшими губами. Схимник молча направился к окну, засовывая пистолет за пояс слаксов, и, когда он прошел мимо нее, Наташе показалось, что ее обдало промозглым холодом. — Ты никогда этого не получишь! Ты можешь убить всех нас, но ты никогда этого не получишь!

— Значит, ты выбрала? — равнодушно спросил он и опустился перед Витой на корточки, и та уставилась на него, как зачарованная, потянулась навстречу, дергая челюстью и разбрызгивая розоватую слюну. «Оружие, — тупо поняла Наташа, вспомнив все рассказы подруги и собственное «путешествие» внутри Кости Лешко. — Она выбрала его, как оружие». Она сглотнула, глядя на широкую спину Схимника, на которой багровела длинная вздувшаяся полоса, словно он с размаху обо что-то ударился. Чудовище! Почему они со Славой не добили его тогда, почему?! Ей отчетливо вспомнилось, как совсем недавно они с Витой сидели на балконе, греясь под весенним солнцем, пили пиво, болтали, смеялись… как давным-давно с Надей. Она не спасла Надю, забыла о ней, бросила, поглощенная своими картинами… а теперь ей придется дать умереть и Вите? Цена в эту жизнь за чьи-то чужие?!

— Вита, не бросай меня, пожалуйста… не бросай…

— Не надо драм, Наташ. Не брошу — ты ж знаешь.

— Ты не понимаешь, что картины… — произнесла она сквозь слезы, но Схимник, не обернувшись, перебил ее резким и сухим голосом:

— Да провались ты к черту со своими картинами! Провались ты к черту! Можешь убираться, если хочешь!

Наташа непонимающе уставилась на него, а он наклонился к Вите и как-то осторожно положил одну ладонь ей под подбородок, а другую просунул под затылок и на несколько секунд застыл так, и Наташа тоже застыла, словно откуда-то со стороны поняв, что сейчас он сломает ей шею. Потом он что-то сказал — сказал очень тихо, и Наташа не разобрала, что именно, вскочив одновременно со звуком его голоса и закричав:

— Нет! Стой!

— Продлить агонию еще на пару часов? — холодно спросил Схимник, не обернувшись и не убрав рук.

— Когда это произошло?!

— Примерно с полчаса.

— Мне нужна доска с кухни — большая разделочная доска, — сказала Наташа, отбрасывая волосы с лица. — Ватман не пойдет — рискованно, но у меня еще остался лист оргалита, масло тоже есть, но мне нужен скипидар на развод. И мне нужно больше света.

Схимник легко вскочил и, ни о чем не спрашивая, быстро прошел мимо, мельком глянув на нее, по привычке мгновенно впитав глазами все детали, и так же мельком удивившись мгновенно произошедшей с Наташей перемене. Растерянное, разбитое, жалкое создание исчезло — посреди комнаты стоял жесткий, уверенный в себе человек с глазами, горящими недобрым диковатым огнем, словно в предвкушении чего-то, человек, за секунду каким-то образом сменивший легкую привлекательность на красоту — угрюмую, пугающую, темную. Набросив пиджак на голое тело, Схимник выбежал из квартиры.

Вернулся он очень быстро, отдал Наташе скипидар, после чего, следуя ее указаниям, расставил по комнате три настольные лампы, всеми правдами и неправдами позаимствованные у соседей, и свет затопил болезненно хихикающего у батареи демона. Наташа приготовила все для работы и взглянула на Схимника, сидевшего на кровати с незажженной сигаретой в пальцах.

— Следи за нами, — сказала она. — Следи за нами и следи за картиной. Мне нужно вытащить только это… и ты должен будешь остановить меня, если я начну вытаскивать что-то еще.

Схимник кивнул, закурил и первой же затяжкой превратил половину сигареты в пепел.

— Как я смогу это понять?

— Откуда мне знать?! — холодно и отрешенно ответила Наташа, и Схимник понял, что она его уже почти не замечает, вся в предвкушении того, что ждало ее за блеклыми, раскаленными от боли глазами. — Но тебе придется смотреть в картину, поэтому постарайся держать себя в руках и не поддаваться ей… как в прошлый раз, иначе она утянет тебя и тогда ты можешь убить нас обеих. Впрочем, тебе-то что, правда?

Не ответив, он пересел так, чтобы видеть оргалитный лист, и Наташа отвернулась. В мозгу, в глазах и руке уже начал разгораться знакомый холодный огонь, и на этот раз она приняла его с радостью, а в следующее мгновение исчезла, нырнув в чужие, агонизирующие, ненавидящие глаза.

* * *

Опоздала! Опоздала! Она с отчаяньем снова и снова скользила вдоль дышащей черным жаром сферы и не находила ничего — ни единой щелки, кругом было только черное, беспросветное, горячее, яростное. Сфера упруго пульсировала, живя своей отвратительной жизнью, и где-то там внутри нее растворялось то, что некогда было Витой Кудрявцевой, и пахло горячей ненавистью, и в сером пространстве разливался звук — черный, манящий, обволакивающий, сладкий, уговаривающий, густой.

…жажда… сгорая в пепел, изнутри и снаружи, гореть сутки, годы, века — бесконечно сгорать, вечность боли — купаться в боли, дышать болью… лучше замерзнуть… замерзшая кровь искрится… погасить огонь… прохлада в горле, все кончится, вот он бокал из хрусталя боли иного цвета, наполненный смертью — ты знаешь вкус смерти? это прекраснейший вкус в мире — сладкий и холодный, и покойный, и умиротворяющий, и лучистый, и исцеляющий… гореть вечно, либо уснуть в холоде — не дыши, сердце замрет, кровь загустеет, да, да, лишь сбросить тело — уродливое, отравленное, пылающее, ненавистное… жидкий огонь… прочь, прочь… на волю, во тьму… тебе больно! тебе больно! огонь… ты огонь… выпей холод… все кончится… выпей холод… я теперь ты… я — ты…я…я…я…

Она шла, стараясь не слушать, с упорной надеждой искала прореху, но везде было упругое, везде черное, горячее, чужеродное, шептало, тянуло, горело, растворяло. Она попыталась проникнуть внутрь, но стоило ей прикоснуться к сфере, как ее вдруг охватила дикая, ни с чем не сравнимая боль, словно она окунулась в пламя. Черное набросилось на нее, поползло жадно, словно амеба, обволакивающая съедобную частицу, затягивая в себя, превращая в себя.

К нам…с нами… сгори с нами, замерзни с нами, пой с нами, стань нами… да…да, да, да…

Она закричала и отшатнулась, но темное тянулось за ней и тянуло ее, уговаривая, упрашивая, приказывая, сжигая. С трудом она вырвалась и отшатнулось, а черное жадное щупальце с разочарованным вздохом втянулось обратно в сферу, и та запульсировала в еще более бешеном ритме. Наташа посмотрела на свою руку — кожа до середины предплечья, куда успело доползти нечто, дымилась, стала черной и ломкой, боли больше не было, но руки она не чувствовала, словно та вдруг исчезла. Рука казалась до отвращения уродливой, и она…

Она ее ненавидела.

Нет, это моя рука, часть меня… не слушаю, не слушаю… это иллюзия… и боль тоже иллюзия…

Сжав зубы, Наташа внимательно посмотрела на свою изуродованную руку, ощущая взглядом черную ломкость кожи, темно-багровую мертвенность спекшейся плоти, зная, что цвета должны быть другими — тонкими и яркими, и нежными, и живыми, и легкими, и теплыми. В следующее мгновение она выдохнула и легко встряхнула рукой, и все мертвое ссыпалось с нее податливыми чешуйками пепла, на секунду застыло в воздухе струящимся облаком, все еще сохраняющим форму руки, потом закружилось по восходящей спирали и исчезло где-то в грязно-серой вышине, и Наташа знала, что там, в другом мире, на чистом оргалите появились первые мазки. Она сжала и снова разжала чистые тонкие пальцы с лакированными ногтями, улыбнулась с оттенком превосходства и снова заскользила вдоль сферы. Но вскоре ее опять охватило отчаянье, и, не выдержав, она крикнула, создав крик из многих цветов:

— Вита!!! Ты еще здесь?! Вита, это я! Ты должна меня помнить! Ты должна помнить свое имя! Вита! Вита!

Но ей никто не ответил, лишь смешок выпрыгнул из черного жара — скрежещущий, издевательский, неживой. Она облизнула спекшиеся губы.

— Вита! Пожалуйста, услышь! Ты должна быть! Ты существуешь! Помоги мне! Я не справлюсь без тебя, помоги мне! Ответь мне немедленно! Я могу быть здесь бесконечно долго, а ты будешь гореть, потому что там никто не даст тебе смерти! Ответь мне немедленно! Я знаю, что ты еще есть!

Тишина оказалась такой же густой, как и вместившее ее время, а Наташа прижимала ладони к локтям, вздрагивая от страха и отчаянной надежды.

— Вита, ответь мне! Ты должна!..

И было вдруг ей видение — вышел из черного жара человек из ослепительного струящегося пламени и остановился, прижимаясь спиной к пульсирующей сфере, не в силах оторваться от нее окончательно, и сказал на языке многих цветов:

— Зачем ты тут? Уходи, тебя мне не надо!

Человек был безлик, и голос исходил откуда-то из пылающего овала, где должен был быть рот, и в голосе было страдание.

— У меня не получается содрать эту дрянь с тебя! У нее нет уязвимых мест! Помоги мне, подскажи! Ты ведь всегда все знала, до всего догадывалась!

Пылающая человеческая фигура покачала головой.

— Нет, уже не спасти. Уходи, тебя нельзя быть здесь.

— Как же так… должен быть способ! Ты еще существуешь, ты еще жива — попробуй вырваться!

— Нет смысла спасать пепел. Вернись, и погасите меня, я не могу больше терпеть боль, не могу, не могу! — огненное видение задрожало. — Говорить не могу… быть здесь… сгораю…

— Витка! — Наташа едва сдержалась, чтобы не схватить пылающую руку. — Не уходи! Ты должна потерпеть еще! Должна помочь мне! Я не справлюсь одна! Не подчиняйся ему, не смиряйся — он только этого и хочет!

— Тебе не уговорить, — пылающие ладони разошлись в разные стороны. — Я только символ того, что ты хочешь увидеть. Да и разные мы насквозь — ты думаешь на языке цветов, я — на языке боли!

— Это черное — боль? Что для тебя боль? — спросила Наташа, вглядываясь в лицо из огня, лишенное черт, и оно задрожало в нетерпении.

— Боль — это состояние ума.

— Вита, пожалуйста!

Огненное существо заколебалось, на мгновение став прозрачным, а потом испустило страшный беззвучный крик, и Наташу обдало жаром, а затем на какой-то момент сквозь огонь бледным призраком проступило знакомое лицо, искаженное, подрагивающее в агонии.

— У всего есть система — даже у боли. А понять или разрушить систему можно только находясь внутри нее.

— Но я не могу попасть внутрь… она пускает меня только постепенно, сжигая… как?..

Лицо исчезло, и на Наташу снова смотрел огненный безликий овал, но в струящемся пламени ей почудилась усмешка.

— Жадность, — шепнуло существо и исчезло в черном пульсирующем жаре. Наташа застыла, а потом тоже улыбнулась. Конечно, это ведь было так просто. Потом она подумала о боли, которая ждет внутри, и ее передернуло. Она скользнула вплотную к сфере и вытянула руки ладонями вперед, словно хотела прижать их к черному.

— Посмотри на меня, — сказала она ей. — Ощути меня. Я много богаче. Я могу дать тебе много больше, чем она. Посмотри, сколько здесь пищи. Она ничто, а я состою из обрывков чужих Вселенных. Хочешь их?

Сфера дрогнула, и ее поверхность пошла рябью, потом на ней вспухли два бугорка, потянулись к Наташиным рукам, превратившись в две черные человеческие ладони, рвущиеся к ней изнутри, продавливающие упругую черноту.

Да… дай… к нам, с нами, сгори с нами, замерзни с нами, пой с нами, да, да, стань нами, стань…

— Хочешь получить все сразу? — Наташа сделала шаг назад. — Хочешь взять все сразу?

Черные ладони втянулись обратно, а поверхность сферы на их месте стала разжижаться, плескаться, истончаться, и вскоре в упругой округлости образовалось большое овальное отверстие, в котором плескалось и булькало нечто, похожее на расплавленную смолу. Наташа сделала еще несколько шагов, а потом бросилась вперед, вытянув руки, словно человек, прыгающий в бассейн. Возле самой сферы ее ноги оторвались от серой поверхности, и она, вытянувшись до кончиков пальцев ног, нырнула в булькающее черное и исчезла в нем…

…и оказалась в мире черного огня и боли — густом и растворяющем, она плыла сквозь эту сжигающую густоту, снова и снова выкрикивая собственное имя, и она была болью, и захлебывалась ею, и боль смешалась с ее кровью, и несколько раз ей казалось, что ее уже не существует, и она воскрешала себя снова и снова, продираясь сквозь чужую ненависть, не давая растворить себя, закутываясь в тонкую оболочку собственного мира, который проник сюда вместе с ней, — оболочку холодных цветов — синих, лиловых, лазурных, темно зеленых — цвета минора и холода, сгорающие снова и снова. Она плыла, и у нее уже почти не осталось сил, и когда ей уже начало казаться, что кроме черного и расплавленного больше ничего не существует вокруг, что она глупо попала в ловушку, что сейчас в том, ином мире, ее сердце остановится от боли, жидкий огонь вдруг кончился, и она оказалась в теплом цветном пространстве, которое приветствовало ее, подхватило, окунуло в себя и защищающе сомкнулось за ней, дрожа в чудовищном напряжении и все же не пуская густую черную массу. Здесь тоже была боль, но было и другое, и оно наполнило ее, и она смеялась, и плакала, и любила, и обманывала, и ненавидела, она дышала чужой привязанностью и чужим страхом, и чужие утраты, тщеславие и восхищение, и зависть, и жадность, и преданность протекали сквозь нее, отнимая боль и смывая пепел много раз сгоревшего тела, и она вновь ощутила себя живой и сильной. Чужие чувства кружились вокруг нее и пели, и среди них, словно легкие осенние листья, мелькали чьи-то образы: и светлые и сияющие, и бесцветные и невзрачные, и темные и мрачные; она видела множество лиц — чужих, знакомых, видела свое собственное лицо — то жалкое, то надменно-величественное, то прекрасное. Она была внутри Виты и она была ею.

…умница, старый дядя Женя правильно тебя воспитал…

…Разве тебе не хочется пожить нормальной, не придуманной жизнью, не мотаться туда-сюда, не врать, не втираться в доверие — просто пожить, а?..

…всем нам нужно умереть, чтобы понять, как нужно жить…

…это не неволинские картины, это намного хуже, это…

Ну как же это… девочка?..

Ты до сих пор жива только потому, что я существую! Ты жива, пока я жив!..

Наташа с трудом отделила себя от чужой сути и осмотрелась. Она находилась внутри чего-то тоже похожего на сферу, и его стенки прогибались и содрогались — чужое рвалось сюда, оно закончило обволакивать и теперь жаждало переварить, уничтожить.

— У меня мало сил, — произнесла она. — Мне нужно больше, мне нужно многое от тебя.

Бери, что хочешь. Что тебе надо?

— Мне нужна твоя ненависть. Злость. Ярость. Ложь. Горе. Боль, но иная. Тщеславие. Жестокость. Страсть — в ней тоже есть сила. Я не отниму их, я хочу взять их на время и использовать. Дай их мне.

Возьми. Но будь осторожна. Все здесь безумно, оно уже просачивается сюда, скоро меня не будет совсем.

Разноцветные горячие волны всплескивались одна за другой и прокатывались сквозь нее, наполняя потребованным, и за секунды она проживала дни и месяцы чужой жизни, и чувствовала, что может все, и черное, теснившееся там, за гибкими стенами, стало казаться ей жалким, затухающим, лишенным силы. Она выпрямилась и засмеялась, и смех этот принадлежал многим, и ее стало много, и кто-то выходил и становился рядом, не отделяясь от нее полностью, торжествующий, счастливый, живой.

Да, да, снова охотиться, ловить, вырывать, резать, переносить, запирать…

— Выпусти меня! — потребовала она, и цветное пространство раскололось, и внутрь жадно хлынула темнота и застыла перед ней в нерешительности, пульсируя и переливаясь, и напевая растерянно:

С нами? Сгоришь с нами? Станешь нами?

— Жалкий демон! — сказала она ему. — Это ты станешь мной, дряхлая иллюзия! На кого ты замахнулся, кого ты пожелал?! Глупая жадная грязь!

Темное вздыбилось гигантским горячим валом, на мгновение в нем мелькнуло чье-то уродливое, искаженное ненавистью лицо, а потом вал ударился в нее, и она вцепилась в него руками, и глазами, и всей собой, и теми, кто был рядом, и потащила, бьющееся, сопротивляющее, кричащее в предсмертном ужасе на непонятном ей языке, сминая его, раздирая, срывая и принимая в себя, и выбрасывая в серую пустоту, где оно исчезало, переносясь куда-то. Сопротивление постепенно ослабло, а потом и вовсе исчезло, превратившись в агонизирующую дрожь, и кошмарная амеба начала сдираться со своих стиснутых в бесформенную плотную массу пленников, съеживаясь, выворачиваясь, словно апельсинная шкурка, затухающим шепотом упрямо напевая о прохладной сладости смерти, а Наташа продолжала втягивать ее в себя, и в конце концов она сорвалась и пролетела сквозь нее, на мгновение превратив в себя, умирающую, кричащую, пылающую, ненавидящую, обманутую, побежденную, и исчезла в пустоте, где-то далеко отсюда.

Но Наташа осталась.

Встревоженная, она закрыла глаза и попыталась вернуться, но открыла их не в ярко освещенной комнатке, а снова здесь, в цветном мире чужих чувств, наливавшемся свежестью и жизнью, и струились звуки-цвета, и что-то, чья форма определялась цветом, кружилось вокруг нее в светлом радостном танце, и благодарность окутывала ее, оплетала, погружала, ласкала… Это было бесконечно приятно, но

Я всесильна, я могу все, я владею всем, повелеваю всем, никто не может меня победить…

я бог?

нужно было вернуться, обязательно нужно. Она знала это, но понимала, что не хочет возвращаться, потому что здесь осталось еще много дел, здесь можно было еще охотиться и охотиться, здесь можно было поймать многих, и другие уговаривали ее и упрашивали, и были очень убедительны, и противиться им и отказывать совсем не хотелось.

Ты ведь не изуродуешь ее, ничего ей не сделаешь, потому что заберешь все плохое, абсолютно все, ведь ты видишь все, ты поймаешь все…

Наташа огляделась и без труда отыскала то, что ей так всегда хотелось забрать у Виты, то, что всегда ее так восхищало и раздражало — это притворство, это особое многогранное искрящееся искусство лжи. Она потянулась к нему и уже в последний момент, уже почти схватив, через силу выкрикнула имя из многих цветов. И где-то там, в другом мире, человек услышал ее и понял, и остановил, и восхитительная реальность цветов исчезла.

VII

Они вздохнули одновременно, их взгляды разошлись, словно сцепленные ладони, и они превратились в двух отдельных существ, каждая по-своему осознавая свое возвращение и анализируя свои ощущения.

Наташа отвернулась от законченной картины, даже не взглянув на нее. Ее еще колотило и мысленно она все еще была далеко отсюда, но реальность воспринимала нормально, воздух был воздухом, тепло было теплом, звук был звуком, а когда рядом прозвучал знакомый голос, ненависть оказалась ненавистью.

— Все?!

Она резко вскинула голову и взглянула на Схимника, который стоял рядом и смотрел, но не на нее, а на Виту, которая ошеломленно моргала, обвиснув на простынных веревках, и пыталась сообразить, где она и что с ней. У Схимника было лицо человека, заглянувшего в собственный холодильник и обнаружившего там чью-то отрезанную голову. Наташе в глаза сразу же бросилось полотенце, которое он сжимал в одной руке, — почти на треть пропитанное кровью, казавшейся совсем свежей, и только сейчас она почувствовала на губах соленое, провела пальцами по носу и скривилась, глядя на ярко-красное. Такое уже было в тот раз, когда она рисовала Костю Лешко, и в тот раз ее это напугало до полусмерти, но теперь Наташа отнеслась к этому достаточно равнодушно, хотя крови, судя по пятнам на полотенце, вытекло гораздо больше, чем тогда. Кровь — это ерунда, кровь восстанавливается, зато она кое-что выиграла в этой битве, и немного крови за это — право же невысокая плата.

— Да, все, — сказала она, удивившись тому, как тускло и незначительно звучит в этом мире ее голос. Наташа взглянула на еще не пришедшую толком в себя подругу с равнодушием и даже некоторым раздражением, а секунду спустя изумилась этим чувствам, и торопливо побрела к окну, вернее, попыталась это сделать — ноги слушались плохо, и все кости ломило, будто она заболела гриппом, и это почему-то тоже казалось очень важным, хотя пока и не было ясно, почему. Ее память еще хранила воспоминания о мгновениях страшной боли, и сейчас она уже нашла в себе способность удивиться и тому, что Вита, испытывавшая эту боль больше получаса, все еще жива, и тому, что она в таком состоянии еще и умудрилась в чем-то ей помочь. Объяснить это можно было только ее отчаянным желанием выжить — в отличие от нее самой Вита не относилась к собственной жизни с небрежным равнодушием, хорошо зная ей цену.

Схимник подошел к Вите намного раньше, чем Наташа, и та остановилась на полпути, наблюдая, как он, швырнув полотенце на пол, опустился рядом с батареей и принялся торопливо развязывать простыни.

— Прошло? — спросил он, и тонкая ткань трещала под его руками. Вита, тяжело дыша, кивнула. Ее глаза все еще были расширены, хотя боли уже не существовало, волосы прилипли к мокрым от пота и слез щекам, подбородок и шея в красных разводах — то ли переусердствовавший любитель томатного сока, то ли подгулявший вампир, и Схимник слегка улыбнулся, и Вита улыбнулась в ответ — с трудом, будто давным-давно разучилась это делать.

— Господи… как же это хорошо… ничего не чувствовать! — хрипло пробормотала она, захлебываясь словами. — Мне казалось, я не вытерплю, умру!..

— Ну, ведь вытерпела же! — сказал Схимник с усмешкой. — Русская баба все вытерпит! Как тебя угораздило?!

Вита мотнула головой, вид у нее был смущенный и раздосадованный.

— Сама не знаю! Как дура попалась! Я собирала бумаги с пола и просто… как-то зацепилась глазами за первую строчку, а дальше… — губы у нее дернулись, и в глазах снова появился ужас. — Наверное, больнее и страшнее мне уже никогда не будет… хотя, никогда не знаешь наперед. Господи, но какой он сильный! Если б ты только знал, какой он сильный!

— Ничего особенного, — хмуро сказала Наташа, скрестив руки на груди. Задумавшись, она расслышала только последнюю фразу, и ее смутно раздражало, что она вот так оставлена без внимания. Обе головы мгновенно повернулись к ней, и Вита с нескрываемым ужасом прошептала:

— Значит… все-таки ты?!

— А ты думала! Сам он с тебя ссыпался что ли? — произнесла Наташа с нескрываемой иронией, которой тут же испугалась, и глаза ее стали несчастными, но и Вита, и Схимник успели уловить то мгновение, когда они были другими — жесткими, осознанно мудрыми и какими-то хищными, словно из них выглянул кто-то другой — злой и намного старше ее — то ли на несколько десятков лет, то ли на пару веков.

— Зачем ты ей позволил?! — Вита хотела крикнуть, но голоса не было, и получился только надрывный шепот. — Неужели ты ни слова не понял из того, что я тебе рассказала?! Как ты мог ей позволить?! А ты?! Какого черта ты это сделала?! Ты же мне обещала!

— Парень оказался чертовски убедительным, — сказала Наташа с кривой усмешкой и подошла ближе. — Очень уж ему хотелось посмотреть, как я работаю, — все для этого приготовил!

— Теперь все, что мы делали, полетело к черту! — пробормотала Вита и мотнула головой, потом взглянула на Схимника. — Ну зачем?!

— А что мне было делать?! — ответил он с неожиданной злостью, потом, прищурившись, положил ладонь на ее шею, нащупывая пульс, нахмурился и сказал уже ровным голосом: — Все еще хреново. Как ты себя чувствуешь?

— Ты знаешь, еще не поняла. Руки болят сильно. Наручники-то снимешь?

— Да, конечно, — сказал Схимник с несвойственной для него поспешностью, наклонился, чтобы снять наручники, настороженно глядя в сторону Наташи, лицо которой теперь было растерянным и даже испуганным, и она словно прислушивалась к чему-то внутри себя. «Да нет, не прислушивается, — вдруг подумал он. — Приглядывается». Схимник отложил наручники, и Вита со страдальческим стоном повела руками.

— Ох, наверное, я плечо вывихнула. Поможешь мне встать?.. а то я что-то… — она, тяжело вздохнув, склонила голову и прижалась лбом к его плечу, покачнулась. Схимник резко обернулся и подхватил ее.

— Ты что?..

Он отвлекся от Наташи всего на мгновение, но той, давно выжидавшей момента и стоявшей достаточно близко, этого хватило. Она гибко скользнула вперед, выдернула пистолет у него из-за пояса и отскочила прежде, чем он, повернувшись, успел схватить ее. В то же мгновение Вита вывернулась из-под его руки и метнулась в другую сторону так стремительно, что его пальцы сомкнулись только на спинке халата. Тонкая ткань затрещала, Вита рванулась, оставшиеся застегнутыми пуговицы брызнули в стороны, и халат остался в пальцах Схимника, а Вита в одних трусиках отскочила к Наташе, машинально закрываясь руками. Схимник тоже вскочил, но Наташа, сняв пистолет с предохранителя, быстро передернула затвор, и он остался стоять, с усмешкой глядя в ее суженные, злые, твердые глаза, снова казавшиеся невероятно старыми. Ситуацию он оценил сразу — Наташины руки не дрожали, и, хотя пистолет она держала неумело, но с такого расстояния не промахнулась бы. А еще хуже было то, что сейчас перед ним стояло не растерянное или негодующее существо, не человек в состоянии аффекта, а нечто холодное и спокойное, как он сам, — то, что знало свою цель и видело ее, не отвлекаясь на все прочее.

— Стой на месте, гад, — спокойно сказала она. — Стой, не подходи. Я знаю, как с ним обращаться, — она мне показала.

— Извини, Схимник, — сказала Вита, поспешно натягивая брюки и свитер и морщась от боли в руках, — никак нельзя недооценить способность мужчины недооценить женщину.

— Выстрел услышат, — заметил он, внимательно наблюдая за Наташей. Ее губы раздвинулись в отрешенной и какой-то внутренней улыбке.

— Думаешь, меня это волнует? Нет. Вот тебя это волнует, правда? Каково это быть по другую сторону, а? Страшно? Я хочу, чтоб тебе было страшно. Такие равнодушные твари привыкли давить людей, как тараканов, вот и их надо…

— Не болтай с ним! — перебила ее Вита, перекинув через плечо ремень сумки, подходя к Наташе и шаря глазами по комнате, в которой сейчас трудно было что-либо отыскать. Она остановила Наташу не только потому, что та могла отвлечься и сыграть этим на руку Схимнику, но и потому, что интонация, с которой она выговаривала слова, напугала ее. Вита уже поняла, что, нарисовав ее сегодня, Наташа очень дорого за это заплатила, хотя теперь эта Наташа вряд ли сожалеет о такой плате.

— Ты посмотри только — он смеется над нами! — голос Наташи стал раскаляться. — Надо было убить его еще тогда, надо было…

Вита обернулась, уловив в ее голосе нечто особенное, нисходящее, финальное, и едва успела подбить ее руку вверх и в сторону, когда Наташа, слегка оскалившись, нажала на курок. Грохнул выстрел, жалобно звякнуло пробитое окно. Схимник, пригнувшись, скользнул в сторону, как-то забавно пританцовывая, и Наташа, легко оттолкнув Виту, мгновенно повернулась, ловя его дулом пистолета, но сделать это было сложно. Он не приближался, но и не стоял на месте, и она бестолково мотала стволом туда-сюда, пытаясь его поймать.

— Ты сдурела?!! — вскрикнула Вита и снова вцепилась в ее руки, пытаясь отнять пистолет. Снова раздался выстрел, и Вита, повернувшись, с ужасом увидела, что Схимник, скривившись, валится на колени, прижав ладонь к правому боку, и из-под нее, влажно блестя, ползло ярко-красное и, просачиваясь, капало с сомкнутых пальцев. Ахнув, она дернулась вперед, потом назад, словно сломанная игрушка, затем повернулась и неожиданно для себя самой ударила Наташу по лицу, отчего ее собственная рука пострадала куда как больше, чем Наташина челюсть.

— Дура! — крикнула она и снова вцепилась в пистолет, и на этот раз Наташа выпустила его и попятилась, прижимая ко рту ладони. — Бери сумку, уходим, быстро!

— Что я наделала?!! — жалобно забормотала Наташа своим прежним голосом. — Господи, что я наделала!

Схимник вскочил, чуть пошатнувшись, кровь из-под его пальцев потекла сильнее, и Вита отшатнулась назад, судорожно вытирая пистолет о подол свитера, и налетела на Наташу, которая как раз нагнулась за своей сумкой. Обе они чуть не упали, но Наташа, успев схватить сумку, тут же рванулась к кровати.

— Куда?!.. — Вита вцепилась в ее рукав, а Схимник уже скользил навстречу ей — легко, словно и не был ранен.

— Телефон!..

— К черту телефон! Стой на месте! — крикнула Вита Схимнику, продолжая пятиться и тянуть за собой Наташу, которая все-таки изловчилась и телефон свой схватила. Схимник остановился и качнулся в сторону, ухватившись за ручку кресла, вдруг страшно побледнев и сжав губы, но взгляд его не изменился, оставшись темным, тяжелым, прикованным к двум перепуганным и растерянным девушкам.

— Что же ты? — сказал он с усмешкой и сделал еще шаг вперед. — Давай уж, в голову.

— Картину забери, Витка! — крикнула Наташа, уже стоявшая в дверном проеме. — Картину… только не смажь!

— Чтоб ты провалился! — Вита отшвырнула пистолет, и тот, брякнув о пол, улетел под шкаф. Она метнулась вперед, схватила еще не просохшую картину, отскочила прежде, чем Схимник успел ее схватить, и помчалась, не оглядываясь, в коридор. Наташа как раз открывала замок, и Вита, распахнув дверь, бедром вытолкнула ее на лестничную площадку, где из приоткрытых дверей торчали головы испуганных соседей, которые на этот раз уже не решались идти выяснять, что происходит. Наташа врезалась в перила, отскочила и пулей полетела вниз по лестнице, Вита выскочила на площадку, перехватила картину одной рукой и захлопнула за собой дверь, успев увидеть в полутемном коридоре бледное, искаженное яростью лицо.

— Да что ж это опять такое?! — крикнула ей вслед какая-то женщина.

— Учения! — выдохнула Вита, ссыпаясь по ступенькам.

На улице уже долетал откуда-то из-за угла вой милицейской сирены, и они, не сговариваясь, побежали в противоположную сторону так быстро, как только могли, безошибочно летя сквозь ночную тьму, словно вспугнутые кошки, забыв о боли и не замечая холода и редкого дождя.

Они пробежали почти четверть города, когда Вита вдруг резко остановилась и опустилась прямо на бордюр в каком-то закутке за железными коробками ларьков, наглухо запертыми на ночь. Наташа, сдирая с себя плащ, повалилась рядом, шумно дыша и напряженно оглядываясь.

— Простудишься, — выговорила Вита, задыхаясь и стараясь утихомирить бешено колотящееся сердце.

— Ты тоже не одета! — огрызнулась Наташа, отняла у нее картину и старательно укрыла свое произведение плащом. — Черт, где были наши головы?! У него остался мой киевский рисунок… ну да черт с ним! Но мы же оставили там все деньги! У нас же теперь совершенно ничего нет!

— Я посмотрю — может у меня что и осталось, — хрипло сказала Вита. — И ты посмотри, только поживее!

Согнувшись, они при свете зажигалок порылись в своих кошельках, после чего растерянно посмотрели друг на друга.

— Ну… на автобус хватит, — пробормотала Наташа. — Только ходит ли он в такое время… автобус?..

— Сейчас придумаю, — сказала Вита и в подтверждение этого схватилась за голову. — Сейчас, сейчас…

— Почему мы не забрали деньги?!

— Потому что он их забрал раньше! Может, ты бы попробовала его обыскать?!

— Надо было дать мне убить его! — голос Наташи снова стал жестким, чужим. — Зачем ты влезла?! Никаких проблем бы не было, а теперь что — опять бегать, как зайцы?! Он же все время кого-то из нас находит! Почему ты мне помешала?! Может, у тебя с ним что-то было?!..

— Обалдела?! — зло спросила Вита, застегивая сумку и ежась. — Ты вообще соображаешь, что говоришь?!

— Вообще-то не очень, — Наташин голос снова зазвучал как обычно. — Просто… я подумала, что может быть… ты…

— Переспала с ним, чтобы потом попытаться удрать, и мне понравилось? — холодно спросила Вита, вставая. — Нет, мне, знаешь, как-то было не до этого. А если б что-то и было, то это не твоего ума дело, ясно?! Вставай, нам нужно хотя бы побыстрей до Волжска добраться, а лучше до Казани.

— Вит, прости, я совсем не то…

— Наташ, пошли, времени у нас совсем нет! Пошли, я не обидчивая, роскошь сейчас обижаться!

Спустя двадцать минут они, промокшие и усталые, уютно устроившись на заднем сиденье попутки, тихо переговаривались. Поглядывая в сторону шофера, поглощенного мокрой дорогой и песней Гарика Сукачева, в такт которой он постукивал пальцами по рулю, девушки хмуро перебирали горстку колец, серег и цепочек. Они сняли с себя все украшения, только Вита оставила на мизинце кольцо с божьей коровкой.

— Не густо, — наконец сказала Вита, — но на то, что я думаю, хватит. Хорошо все же, что мы, бабы, так любим навешивать на себя всякие недешевые побрякушки.

— Куда же мы поедем? — спросила Наташа, бережно придерживая картину. Вита неопределенно пожала плечами.

— Нам сейчас нужны деньги. Вот за ними и поедем. Я знаю только одно место, где могу их достать, ехать туда неблизко, но должно хватить. И есть у меня одна замечательная мысль.

— Они найдут нас, — Наташа отпустила картину и принялась дрожащими пальцами заплетать мокрые волосы в косу. — Господи, Витка, они ведь все равно нас найдут!

— Вот и славно, — негромко ответила Вита, напряженно о чем-то думая. — Пусть находят. Их будет ждать большой сюрприз. Они меня здорово провели кое в чем, так пусть попробуют на вкус собственную наживку. Как ты себя… ощущаешь?

— Странно. Я не могу объяснить, просто… — она мотнула головой.

— Зря ты это сделала, — тихо сказала Вита, не глядя на нее. — Конечно… я очень тебе благодарна, но все же зря. Ты потом расскажешь мне, что ты… видела.

— Хорошо. А ты что-нибудь помнишь?

— Только боль, — на лице Виты на мгновение появился ужас. — Теперь я знаю, что чувствовал… — она не договорила и отвернулась. Наташа шмыгнула носом и свирепо сказала:

— Но этот… каков ублюдок, а! На тебе поэкспериментировал! И письма проверил, и меня в работе, сука! Как он смог заставить тебя прочесть?!

— О чем ты? — недоуменно спросила Вита. — Меня никто не заставлял, я прочла письмо случайно и открыла по дурости — он мне даже за это дал по физиономии, разозлился как черт! Нет, Схимник здесь не при чем. Что ж, по крайней мере, я теперь знаю больше, чем раньше. И я знаю, насколько сильно ненавидит тот, кто эти письма написал.

— Ненавидит? Кого?

— Нас. Он ненавидит всех нас.

— Но за что? — Наташа вытащила сигарету и начала нервно мять ее в пальцах, вспоминая то, что видела. Вита провела ладонью по шее и поморщилась.

— За наши тела, я полагаю.

Несколько минут они молчали, рассеянно слушая музыку, потом Наташа осторожно спросила:

— Он выживет, как ты думаешь?

— Еще как! — Вита усмехнулась. — Насколько я успела заметить, он всегда выживает, всегда выкручивается. Боюсь, что кто-то из нас с ним еще встретится.

— Ты восхищаешься им? — изумленно произнесла Наташа, скорее утверждая, чем задавая вопрос, и Вита насмешливо фыркнула.

— Я восхищаюсь совершенством. Схимник — редкостная сволочь, однако, как ни нелепо это звучит, в чем-то мы с ним родственны.

— Каким же это образом?

Вита отвернулась, глядя на летящий за окном мокрый лес, потом рассеянно ответила, думая уже о другом.

— На семантическом уровне.

Часть 2

ОХОТА НА ЛИС

Измученный голодом не ведает жалости

Хитопадеша

I

Едва дверь за мрачным широкоплечим парнем закрылась, лежавший на кровати человек открыл глаза и посмотрел на чистенький белый потолок, бормоча про себя: «Один, и два, и три, и четыре…». У него не было часов, и ему таким образом приходилось отсчитывать время до следующей проверки, оставляя десять-пятнадцать минут в запасе. Его никто не навещал, кроме охранников или, вернее сказать, надзирателей, медсестры и толстенького врача, и Новиков давным-давно выучил расписание этих визитов. Время между визитами целиком принадлежало ему, и он использовал его старательно, с толком и без остатка, как используют в пустыне драгоценную воду. Отсчет он вел автоматически и уже привык делать это так, что он не мешал течению мыслей, как не мешала этому и негромко игравшая для терапии спокойная музыка. Иногда он жадно смотрел в окно, стараясь становиться так, чтобы его не было видно с улицы, ловил каждое дуновение ветра, а если с ветром в палату залетали сухой листок, птичье перышко, пушистый зонтик одуванчика, он с тщательностью скупца собирал их и прятал под матрас, где никто не мог бы их найти, а потом смотрел на них — это пока было все, что он мог получить от жизни там, снаружи. Однажды медсестра забыла закрыть форточку, не придав значения легкому дождику за окном, а потом хлынул косой весенний ливень. Для Славы это был праздник. Он добрался до окна и долго стоял возле него, закинув голову, блаженно улыбаясь и вдыхая пахнущий озоном воздух, а крупные, свежие капли шлепали его по лицу и стекали на грудь и за шиворот. В тот день он чуть не попался, юркнул в постель в самый последний момент, но, к счастью, вошедший охранник не заметил его мокрых волос. Позже он смущенным шепотом рассказал обо всем врачу — единственному кроме Схимника человеку, бывшему в курсе истинного положения дела. Свиридов, выслушав его, отчего-то смутился сам, обозвал себя нехорошим латинским словом и ушел, а на следующее утро медсестра принесла в палату вазочку с несколькими тополиными ветками, листья на которых были еще мокрыми от дождя, шедшего всю ночь. Листья пахли грозой и рассветом, они были гладкими, блестящими и яркими, и казалось, что в палату принесли самый настоящий кусок того, заоконного. В тот день он долго смотрел на них, вспоминая другие тополиные листья, шелестящие под соленым ветром, и запах водорослей и мокрой гальки, и тонкий аромат розовых пушков альбиции, и тяжелый — полыни, и дикую гвоздику, и горячую степь, изрытую норками сонных длиннолапых тарантулов, и шторма, и теплую огромную луну, и августовскую морскую воду, в которой от малейшего движения рождается сонм голубых искр, и особую густую тишину, и льнущие к вершинам деревьев звезды, и нежные руки, и родные карие глаза. В тот день он был особенно счастлив, и в тот день ему было особенно больно.

Если он не смотрел в окно, то ходил — осторожно, чтобы не услышали охранники. Вначале ходить было трудно, ноги не слушались, казалось, что из них вынули все кости, и много раз он падал, но всякий раз ему везло — музыка заглушала звук падения. Свиридов во время своих визитов помогал ему, говорил, что и как ему нужно делать, успокаивал, а если Слава спрашивал его о чем-то, отвечал длинными запутанными фразами, распухшими от терминов. Первое время он приходил в отчаянье от собственного бессилия, ему казалось, что все это уже безнадежно, и он проводил долгие часы, разглядывая потолок. Потом он заставил себя сползти с кровати и сделать несколько шагов. На третьем он снова упал, разбил себе губу и чуть не выбил зуб. Боль разозлила его, он подполз к кровати, встал, цепляясь за нее, и снова пошел. С тех пор он ходил каждый день. Постепенно к нему вернулась способность свободно передвигаться, он мог ходить достаточно быстро, но походка стала другой — он приволакивал ноги, а на правую ощутимо прихрамывал.

Ранение оставило после себя и другие неприятные последствия: его зрение ухудшилось, иногда было трудно говорить, дрожали руки, и то и дело накатывали мучительные головные боли. Он спросил у Свиридова, пройдет ли это, и маленький врач, помявшись, ответил, что, вероятней всего, последствия останутся навсегда, разве что, возможно, станут менее ярко выраженными.

— Не унывайте, в любом случае вам невероятно повезло, — добавил он. — Выжить с такой раной теоретически возможно лишь на несколько процентов от ста. Ваши жизненные функции вполне приемлемы, ну а к этому вам придется привыкнуть, равно как и к тому, что извлечь пулю из вашей головы мы не сможем никогда.

Тогда он молча кивнул, соглашаясь, но пока что еще не мог представить себе, как сможет привыкнуть ко всему этому, особенно к тому, что где-то внутри его головы сидит чужеродный кусок металла, и забудет ли, как этот кусок металла входил к нему в череп. А сейчас, бродя по палате, он, снова подумав об этом, хмуро улыбнулся. Есть ли смысл привыкать к этому, если жить все равно осталось недолго? Прожив несколько месяцев в гуще событий совершенно нереальных, он гораздо лучше, чем раньше, научился оценивать реальность. Живым ему из больницы не выйти. Была только одна надежда — нелепая, глупая — на человека, который не так давно чуть его не убил — но ее было так мало и становилась меньше с каждым днем, потому что этот человек не появлялся уже почти два месяца. В последний раз он зашел в начале марта, рано утром, — усталый, промокший, с расцарапанным лицом, но от него исходил азарт волка, напавшего на след раненого лося. Дав Славе несколько указаний насчет того, как ему себя вести и что следует делать, он сказал, что уезжает из города и скоро все встанет на свои места.

— Нашли?! — спросил Новиков тогда, дернувшись, и слова снова начали превращаться в малоразборчивую кашу, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы внятно произнести: — То есть, ты нашел?!

— Почти, — Схимник усмехнулся. — Меня к ней отведут. Ты ведь не знаешь — твоя подружка наняла себе помощницу. Такой славный хитрый чертенок. Когда ты с ней познакомишься, она тебе понравится, даже несмотря на то, что ты такой принципиально морально устойчивый.

— Это она тебя так отделала? За сколько ж она тебе Наташку продала? Или ты проще — ножичек к горлу?

Схимник тихо засмеялся, дотронувшись до ссадины на лбу.

— Еще проще. Я дал ей сбежать, а она теперь полетит к Чистовой на всех парусах, я знаю это точно. Было чертовски забавно наблюдать, какими кретинами после этого выглядели все наши.

— Зачем тебе Наташка? — он внимательно посмотрел на него, пытаясь понять до того, как получит какой-то ответ. — Хочешь кому-то продать подороже или сам на ней зарабатывать.

Схимник, слегка нахмурившись, потер ладонью чисто выбритую щеку, глядя куда-то мимо Новикова. Потом он произнес одно короткое предложение. Слава закрыл глаза и долго молчал, потом спросил:

— Но почему?

Схимник не ответил, взглянул на часы и начал расстегивать куртку, а Слава смотрел на него, стараясь понять, но не мог — лицо Схимника было непроницаемым, бесстрастным.

— Это для нее очень дорогая цена, — наконец сказал он.

— За жизнь и свободу — не очень.

— Ты многого не знаешь.

— Того, что я знаю, мне достаточно.

— Ты сошел с ума!

— Давно, — Схимник неожиданно подмигнул ему, и его рука вынырнула из-за пазухи, сжимая какой-то узкий блестящий предмет. Он настороженно оглянулся на плотно закрытую дверь. — Мне пора. Какое-то время тут вряд ли будут перемены. Я оставлю своего человека, он будет обо всем мне сообщать, ну и, конечно, Свиридов будет за тобой наблюдать, а уж он свое дело знает, главное ты не засветись и не натвори глупостей. Но на всякий случай… ствола я тебе, конечно, оставить не могу, но вот это может пригодиться, — он передвинул пальцы на предмете, раздался щелчок, и выскочило узкое хищное лезвие. — С этим все же спокойней. У тебя хватит ума не воткнуть его себе в горло или не попытаться героически сбежать?

Новиков усмехнулся, оценив иронию. Схимник наклонился, отвернул край матраса с правой стороны, быстрым движением вспорол его, сложил нож и спрятал его так, чтоб до него можно было легко и быстро дотянуться. Потом встал, застегивая куртку, и Слава, криво улыбнувшись, слегка поднял руку и качнул ладонью. Лицо Схимника неожиданно стало очень серьезным и даже злым.

— Чертова куча парадоксов, а?! — глухо сказал он и вышел из палаты.

С тех пор он и не возвращался больше, но нож остался, и то, что под рукой всегда есть какое-никакое оружие, придавало относительное, пусть и в чем-то фальшивое спокойствие, хотя с другой стороны и больше теперь приходилось тревожиться — ведь если нож найдут… Теперь, всякий раз, когда медсестра перестилала постель, ему с большим трудом удавалось сохранять «бессознательное» состояние, но медсестра то ли по собственной инициативе, то ли по приказу свыше ни разу не тронула и не сдвинула матрас. Охранники же к постели вообще не прикасались, они лишь бегло оглядывали Новикова и палату, то и дело уныло ругаясь — постоянное сидение в больнице им давно опостылело. Он доставал нож всего лишь один раз, долго держал его в руке, привыкая к рукоятке и к тому, как с едва слышным сухим щелчком выскакивает лезвие, смотрел на него, потом спрятал обратно и больше не прикасался.

Сейчас он, привычно выждав положенный отрезок времени, встал и начал старательно ходить по палате, потом принялся делать предписанные Свиридовым упражнения, постоянно поглядывая на дверь, прислушиваясь и не забывая вести отсчет. За окном небо уже пробили серебряные точки звезд, город постепенно тонул в ночной темноте, суетливо зажигая спасительные фонари, и окна в соседних домах оживали, вспыхивали, словно чьи-то открывающиеся глаза; и стихало надрывное воронье карканье, с утра до вечера доносившееся в палату даже сквозь музыку от огромных тополей возле больницы, постоянно облепленных сварливыми птицами. Новиков снова подумал о женщине, которая была в этой темноте где-то очень далеко отсюда, он думал о ней постоянно, хотя и пытался запретить себе это делать — становилось только хуже, и безнадежность и близость к смерти ощущались особенно остро, но кроме воспоминаний у него ничего не осталось. Воспоминания, нож в матрасе, горстка птичьих перышек и сухих листьев, обновлявшаяся через каждое утро зелень в вазе, да немного надежды — на данный момент это были все его сокровища, и он уже хорошо научился ценить их. Сжав зубы, он выполнял упражнения монотонно и упрямо, так же упрямо считая оставшееся у него время и прислушиваясь к тому, что происходит за дверью.

Там, с другой стороны, не прислушивались, в свою очередь, что происходит в палате — за дверью плескалась негромко музыка, и этого было вполне довольно. Один из охранников, сняв наушники, с грубоватой игривостью говорил по сотовому телефону, второй, старательно вписывая буквы в клеточки кроссворда, посматривал на него с возрастающей свирепостью — телефон у них был один на двоих. Бон, зевая, бесцельно слонялся туда-сюда по коридору и думал о том, что пора бы уже поехать домой, поесть и немного поспать. Но недавние события останавливали его, да и возложенной на него задаче он придавал большое значение. Чтобы отвлечься, он принялся фантазировать, как будет проводить время с Оксаной, к которой намеревался съездить при первой же возможности, и вскоре дофантазировался до такой степени, что ощутил острую потребность отправиться к дежурной сестре и как следует ее прижать, благо обычно она против не была, а он, в конце концов, не железный.

— Ну, давай, давай, дела у меня, — сказал охранник и отключил телефон, довольно ухмыляясь.

— Трубу дай! — зло буркнул коллега, отнял у него телефон и сунул в карман. — Запарил уже своими козами!

— Жрать охота! — тоскливо сказал тот, проигнорировав замечание. — Берш, жрать-то мы будем сегодня?

— Вон, у него спроси, — Берш равнодушно кивнул в сторону курсирующего вдоль стены Бона и снова уткнулся в кроссворд. — Слушай, ты не знаешь — священное животное в Индии — шесть букв?

— Слушай, тебе не надоело еще всякую хрень у меня спрашивать?! — тот все же задумался, придерживая наушники. — Так в Индии слоны одни, кто еще? Ну и змеи какие-то. Они ж то-же животные?

— А называются как, знаешь?

— А чо я, в Индии был что ли? А вон, медицинский дед идет, у него спроси. У них же эта… эмблема — змея с рюмкой, может знает. Вот охота ему допоздна тут торчать — давно б уже свалил, к кому-нибудь под теплый бок.

— Так не просто ж так, за бабки. Мы ж тоже тут сидим, — рассудительно сказал Берш, глядя на приближающегося маленького врача. Коллега пожал плечами.

— Ну, мы другое дело, — он вернул на место наушники и потерял к происходящему всякий интерес. Берш подождал, пока Свиридов подойдет вплотную, потом развернулся на стуле и перегородил доступ к двери.

— Э, ты ж недавно заходил уже!

— Молодой человек! — Свиридов раздраженно ткнул в его сторону очками, будто это была рапира. — Во-первых, я уже неоднократно просил вас не фамильярничать, вы мне во внуки годитесь! Во-вторых, вам бы уже следовало понять, что больной, которого вы… м-м… опекаете, нуждается в постоянном и серьезном медицинском наблюдении, поскольку я оцениваю его состояние, как тяжелое и крайне нестабильное…

— Да он уж который месяц так состоит, а ничего не происходит! — буркнул охранник, но ноги все же убрал. — Слушай, дед, а ты не знаешь… — он заглянул в кроссворд, — священное животное в Индии, шесть букв?

Врач надел очки, сразу став гораздо серьезней и сердитей.

— Насколько мне известно, в индуизме священной считается корова, поскольку…

— Погоди, — ручка Берша запрыгала по клеткам. — Ты глянь, подходит! И откуда ты все знаешь, а?!

— Вот что, — свирепо сказал Свиридов, — когда приедет ваш начальник… тот очень серьезный молодой человек с красивым перстнем, я ему все расскажу о вашем поведении! Виктору Валентиновичу некогда, а у него для вашего воспитания время найдется, поскольку он, несмотря на своеобразное чувство юмора, ценит элементарную вежливость и уважение!

— Слушай, дед, — Берш насторожился, — ты это… ладно?.. вы, то есть. Ну, мы ж шутим. Да вы идите, раз надо, что я — не понимаю что ли?

Свиридов изумленно посмотрел на него. За пятьдесят два года своей жизни он еще не разу не видел, чтобы сильный взрослый парень так испугался. Пожав плечами, он закрыл за собой дверь палаты. Бон, остановившийся неподалеку, похлопал себя ладонью по лбу и зло сказал:

— Борзеешь ты, а отымеют всех, урод!

— Да пошли вы! — буркнул тот и снова уткнулся в кроссворд. Бон продолжил мерить шагами коридор, надеясь что в этот раз Свиридов не задержится — пока он в палате, отлучаться никак нельзя. Из всех охранников он единственный не заходил с туда с проверкой — видеть человека, которому он прострелил голову, было отчего-то неприятно.

На лестнице раздались чьи-то быстрые тяжелые шаги, и он настороженно повернул голову и тут же застыл, вытянувшись, как на строевом смотре. Берш, проследив за его взглядом, поспешно скомкал газету и засунул в карман, второй охранник содрал с себя наушники и выключил плеер, и оба они вскочили.

— Без происшествий, надеюсь? — отрывисто спросил Баскаков, подойдя, и они кивнули.

— Все в порядке, Виктор Ва…

Не дослушав, он толкнул дверь и вошел в палату. Дверь за ним закрылась, и оттуда донеслось приглушенное бормотание голосов. Бон хмуро посмотрел на дверь, старательно соображая, потом сказал:

— Если хотите, можете сгонять на перекур или пожрать, пока я постою. Пока он там, уж точно ничего не будет — на лестнице наверняка народ топчется.

— Да ты что, Валентиныч же порвет!

— Он там точно опять минут на двадцать застрянет, успеете. Валите, чтоб я потом смог уехать. Если что — мои проблемы.

— Ну смотри.

Бон подождал, пока они не начали спускаться по лестнице, потом подошел вплотную к двери, старательно прислушиваясь. Баскаков сквозь музыку раздраженно задавал вопросы о состоянии больного, Свиридов отвечал длинно и подробно, но в его ответах Бон не понимал почти ни слова. Он нетерпеливо переступил с ноги на ногу, а потом быстро отскочил в сторону, и едва он это сделал, как дверь распахнулась, и из палаты быстро вышел Свиридов.

— Плохие симптомы, — пробормотал он, совершенно не заметив Бона, и двинулся в сторону лестницы. — На пенсию, определенно на пенсию, иначе все это завершится инфарктом. Почему все спрашивают с меня, в конце концов существует Олег Семенович, пускай к нему и… — бормотание стихло на лестнице, и Бон хотел было опять прильнуть к двери, но на лестнице снова раздались чьи-то шаги, и он дернулся в сторону. Определенно наступил час пик. Когда идущий поднялся на последнюю ступеньку и свернул в коридор, Бон и испугался, и расстроился. По правилам человека следовало остановить, но он прекрасно знал, что остановить его не сможет. Все же он сказал с официальной обреченностью:

— Ян Станиславович, туда сейчас не…

— Прэтш![7] — рявкнул Ян, явно не собираясь останавливаться, и Бон благоразумно освободил дорогу — пусть сами разбираются. Ян вошел в палату, дернув за собой дверь, но Бон успел просунуть ладонь за косяк и осторожно придержать дверь за ручку, чтобы она не открылась слишком уж подозрительно. Он все же получил ощутимый удар по пальцам и скривился, а потом, встав поудобней, начал слушать.

Ян, не доходя до кровати, остановился и поправил очки, и Баскаков, пристально разглядывавший лежавшего на кровати человека, обернулся.

— Ну что?

— Все в порядке, — ответил Ян и засунул руки в карманы брюк, — неполадки устранили, беспокоиться больше не о чем, сегодня же могу возвращаться. Только с каких это пор я должен выполнять чужие обязанности? Следует ли это понимать, как… — он намеренно не закончил фразу, предоставив это сделать Баскакову. Тот неопределенно кивнул.

— Возможно, возможно… Новости есть?

— Похоже, мы напали на его след, хотя я не уверен… если дело касается его, я никогда ни в чем не уверен, особенно в последнее время, — Ян вытащил из кармана правую руку и зло посмотрел на рассекавший запястье аккуратный шрам. — А девки…вы же понимаете, искать на таком огромном пространстве…

— Думаешь, безнадежное дело? — хмуро спросил Баскаков. Ян пожал плечами.

— Мы можем найти их завтра, а можем искать всю жизнь. Человеческий фактор — штука непредсказуемая. Кстати, со мной приехало сопровождение Схимника, но от них никакого толку. Он развязался с ними так, что виноваты получились, в принципе, они, хотя наверняка он очень ловко создал для этого условия, а потом они только и говорили с ним, что по телефону и, якобы, нигде за ним не успевали, хотя, думаю, там, куда они ехали, его и изначально не было.

— Кто знает, может все действительно так и складывалось, — задумчиво произнес Баскаков.

— Вы опять начинаете его оправдывать?! — Ян вскинул в воздух правую ладонь, словно отдавая нацистский салют. — Даже после этого?! В Ростове они были почти у нас в руках, мы бы взяли девку, если бы не он! Не верите мне — поговорите с парнями, которые там были!

— Не ори — забыл, где находишься?! Я одно знаю точно — в последнее время вы только и делали, что норовили вцепиться друг другу в глотки!

— А я вам говорю, что его кто-то перекупил!

— Да, его? — холодно осведомился Баскаков. — А может, тебя?

Ян задохнулся, потом по его тонким губам медленно расползлась кривая ухмылка.

— Не доверяете мне — пошлите Сергеева, а я…

— Ладно, поговорим в другом месте, — раздраженно оборвал его Виктор Валентинович и снова повернулся к кровати. Ян проследил за его взглядом и выражением лица и спросил:

— Я так понимаю, без изменений? Что врач говорит?

— Много чего, да все без толку.

— Я, конечно, понимаю, что в своем нынешнем положении не могу делать никаких предложений, — вкрадчиво заговорил Ян, — но вы же понимаете, что вот это невозможно прятать до бесконечности, даже в собственной больнице. Проку от него никакого — фактически, это труп. Я не сомневаюсь, что после Ростова Чистова уже считает его мертвым, а виртуальные предложения на нее не действовали и не подействуют. На него идут средства, за ним закреплены люди, а для поисков, между прочим, людей не хватает. Надо что-то решать. Вам следует определиться — что сейчас важнее.

Баскаков хмуро смотрел на лежащего на постели худого человека с бледным лицом и аккуратно постриженной медсестрой каштановой бородой.

— Да, ты прав, — сказал он, — слишком долго все это тянется. Пусть паренек еще недельку поскучает под приятную музычку, а потом, думаю, ему станет хуже.

— Почему еще недельку?

— Потом объясню. Идем, поедешь со мной, — Баскаков запахнул плащ, и они с Яном вышли из палаты. Бон с каменным лицом стоял возле стены, и Баскаков недовольно покосился на него.

— Где остальные?

— На этаже, вот сейчас подойдут.

— Что, сразу обоим приспичило? — Баскаков хмыкнул и в сопровождении Яна, шедшего чуть впереди со свободно опущенными руками, направился к лестнице. Бон выждал нужное количество времени, потирая ушибленную руку, после чего достал телефон и набрал номер Схимника.

Виктор Валентинович всю дорогу мрачно молчал, просматривая какие-то бумаги. Ян молчал обиженно и возмущенно, что-то рассчитывая в своей записной книжке, хотя обычно он сидел, откинувшись на спинку сидения и полузакрыв глаза, наслаждаясь поездкой в роскошной машине. Шофер и телохранитель молчали равнодушно и привычно, занимаясь каждый своим делом. Несколько раз у Баскакова настойчиво звонил телефон, но тот, не глядя на номер, механически говорил в трубку:

— Позже, я занят.

Только когда вальяжный «фантом», поблескивая под фонарями лакированными черными боками, неторопливо свернул на очередную улицу, и за тополями потянулось длинное серое здание, Баскаков оторвался от бумаг и взглянул в окно, и Ян, встрепенувшись, сделал то же самое. К одному из безликих магазинчиков в здании вела узенькая лесенка без перил, закрытая досками, возле которой лежала горка строительного мусора, закрашенные белым окна слепо смотрели на вечернюю улицу. Вывески над магазинчиком не было.

— Что здесь теперь будет? — спросил Ян, провожая взглядом удаляющийся магазинчик. Баскаков отвернулся.

— Парфюмерно-косметический. После того, что в нем случилось, немного нашлось охотников сюда вселяться — народ оброс предрассудками, как… Ты, кстати, знаешь, что никого из этой конторы так и не нашли — все разбежались, как тараканы, почти на следующий же день — предупредили, видать. Все дела вел Гунько, а где он информацию по командировкам держал — черт его знает!

— Думаете, он сам с лестницы свалился?

— Похоже. Он последний месяц пил по черному, да еще как раз с сеанса в бардаке уходил — прямо на лестнице в том бардаке и ухнул — сердце отказало. Можно сказать, многопрофильная смерть — сразу по двум причинам.

— Надо же, такое совпадение — в ту же ночь, как и «Пандору»… — Ян скептически ухмыльнулся. — А не мог ли ему помочь тот, кто и народ в магазинчике покрошил так оригинально?

— Нет, — твердо и уверенно сказал Баскаков, вызвав этим у подчиненного косой взгляд.

— Вы ведь знаете, кто их, да? Я, конечно, соразмеряю…

— Ян, — произнес Баскаков с нехорошей ласковостью, — тебе твоя работа нравится?

— Пжэпрaшам![8] — пробормотал Ян и снова занялся своей записной книжкой.

— Ты ведь из Саратова, верно? — вдруг спросил Виктор Валентинович, и Ян удивленно поднял глаза, потом, сообразив, ухмыльнулся:

— Ах, это… Ну, так национальность от места рождения не зависит, а родной язык свое всегда возьмет.

— Похвально, — рассеянно заметил Баскаков и больше за всю дорогу не произнес ни слова.

В доме он провел Яна в «кабинет», тем самым дав понять, насколько сегодня ценно его присутствие, оставил его в объятиях роскошного монументального кресла, на которое Ян опустился с привычной осторожностью, предварительно сняв пиджак, а сам поднялся на второй этаж и пошел по коридору, потирая ноющий висок. Дойдя до нужной двери, он резко распахнул ее, и сидевший в кресле перед телевизором человек в сером френче обернулся и посмотрел на Виктора Валентиновича со смущением и некоторой вороватостью, словно тот застал его за каким-то непристойным занятием.

— Здравствуй, Виктор. Что-то случилось?

— Нет, ничего, — сказал Баскаков, закрывая за собой дверь, — но тебе сейчас придется поработать.

Выслушав его, Сканер удрученно покачал головой.

— Нет, Виктор, очевидно, ты забыл, что именно представляют из себя мои способности. Я не умею читать мысли. Я вижу несколько другие… вещи.

— Я не прошу тебя читать мысли, болван! Ты должен всего лишь понять, какие эмоции сейчас в нем преобладают, а уж вывод я сам сделаю. Дай мне картинку — как ты говорил… что-то вроде эмоциональной пленки момента? Я прошу тебя узнать не что он думает, а как он думает, понял?! Мы же уже экспериментировали — ты лучше любого детектора лжи!

— Хорошо, — покорно согласился Сканер, — я сделаю все, что ты скажешь.

Ян, измотанный длительными переездами, в ожидании хозяина успел слегка задремать, сняв очки, откинувшись на гнутую спинку кресла и сдавив пальцами головы резных фигурок летящих гарпий, подпиравших подлокотники, но едва до ручки двери снаружи дотронулись, как он тут же открыл глаза и выпрямился в кресле. Вошел Баскаков в сопровождении Сканера, который, увидев Яна, на мгновение нерешительно остановился, потом прошел к столу и сел на изящный хрупкий стул напротив Яна, тогда как Баскаков опустился в свое любимое пышное барокковское кресло.

— Добрый вечер, Кирилл Васильевич, — с вежливым равнодушием произнес Ян, и только чуткое натренированное ухо смогло бы уловить в приветствии презрительную насмешку и легкую настороженность. В ответ последовал вялый кивок, после чего Сканер уставился на Яна неподвижным стеклянным взглядом. Баскаков деловито начал расспрашивать Яна о проделанной за сегодняшний день работе. Отвечая, Ян слегка повернул голову, чтобы смотреть на него, и тогда Сканер, на мгновение оживившись, переставил свой стул так, чтобы взгляд Яна не ускользал от него, сел и снова застыл. Некоторое время Ян раздраженно терпел, но потом, воспользовавшись паузой в беседе, все же сказал:

— В чем дело, Кирилл Васильевич? У меня с лицом что-то не так или я вам настолько симпатичен?

Сканер беспомощно взглянул на Баскакова, и тот буркнул:

— А чего ты вдруг затрепыхался? Смотрит человек и пусть его. Или стеснительный?

Ян недоуменно пожал плечами и продолжил разговор. Через некоторое время Сканер встал, аккуратно одернув свой френч.

— Я могу идти?

— Да, — Баскаков тоже поднялся. — Ян, перемещайся в приемную, я сейчас подойду.

Он подождал, пока все выйдут из «кабинета», тщательно закрыл дверь и вместе со Сканером отправился к лестнице. Шедший в «приемную» Ян обернулся дважды, и взгляд его был настороженным и злым. Он почувствовал, что его проверяли, но каким образом это было сделано — не понимал.

Вернувшись в свою комнату, Сканер сразу же сел за стол, пододвинул к себе чистый лист бумаги и начал торопливо покрывать его буквами, цифрами и стрелками. Баскаков стоял за его спиной, вполуха прислушиваясь к бормочущему телевизору.

— Вот, — наконец произнес Сканер и протянул лист Виктору Валентиновичу. Взяв его, тот покачал головой.

— Господи, ну ты тут и накарябал! — он прищурился, водя по бумаге указательным пальцем. Сканер чуть повернулся и ласково улыбнулся пустому пространству перед собой, словно оттуда кто-то тоже улыбался ему.

— Я знаю, — прошептал он, отвечая не Баскакову, а тому, невидимому, потом встрепенулся, словно проснувшись. — Ты ведь хочешь знать, не переметнулся ли он на чью-то сторону, в том числе и на свою собственную? Ты сейчас и сам поймешь, но я скажу — нет. Я не вижу признаков, я не вижу мути, есть злость, есть что-то похожее на обиду и что-то похожее на растерянность, но он спокоен… и я видел удовольствие… он ждет чего-то… он ждет смерти… под всем этим он ждет чьей-то смерти… но не твоей…

— Я знаю, чьей, — задумчиво сказал Баскаков. — Нет, они мне точно все завалят, два пса на один кусок мяса. Да, я сделал ошибку, взяв их обоих… но ведь до сих пор они уживались… Старею.

— … хорошо управляет собой… хороший контроль… — продолжал отвлеченно бормотать Сканер, — все опасное, свое — на дне, но сложено специально, сам сложил… хорошо укрыто… но там все гной… гниль… туда я не смотрел…

— Так-так, — Баскаков сложил листок. — А теперь скажи, почему ты так боишься Схимника?

Сканер дернулся, жалобно сморщившись, и съежился на стуле.

— Он меня ненавидит! Хочет меня убить! Особенно тогда… в последний раз… я чуть-чуть заглянул, а он меня сразу выгнал… но я видел… — Сканер замолчал, шумно дыша, на его лице выступили крупные капли пота. — Он не понял… но я видел… вы ударили его тогда, и я видел… плеснулось, но он сразу же все спрятал… скомкал… закрыл пустотой… замаскировал…

Баскаков вдруг вздрогнул, вспомнив тот пустой, лишенный каких-либо эмоций взгляд Схимника, и загадочный этой пустотой, как беззрачковые глаза греческих статуй.

— Что ты видел?

— Я видел себя, — он широко раскрыл глаза — в них воскресал старый ужас. — За доли секунды… миллион картин… как я умираю… как многие умирают…

— Ты ведь, кажется, не можешь читать мысли?

— Он не думал. Он желал. Он так живет. Это не мысль, это качество, часть его природы. Там, где ненависть. Где эгоизм. Где упрямство. А еще… еще…

— Что еще ты видел?

Сканер заговорил, захлебываясь словами, отчаянно барахтаясь в воспоминаниях собственных видений. Сидя на стуле, он по-детски поджал ноги, ухватился за сиденье и слегка раскачивался, сам того не замечая, что для Баскакова придавало рассказу еще большую нелепость. Он слушал и думал, что из четверых не верит никому. Двое его уже предали, с другими двоими ничего не было ясно, кроме того, что они постоянно пытаются порвать друг друга. Если уж выбирать из этих двоих, а выбирать придется, он бы предпочел Схимника — до сих пор от него было больше пользы, хотя и промахи участились. Схимник в последнее время стал излишне самостоятелен, но он и знал куда как больше Яна, а Яна посвящать во все не хотелось — интеллигентный «аналитик» был для этого слишком умен и мог самостоятельно докопаться до сути. Баскаков был уверен, что хорошо знает Схимника — тот попал к нему с отличной репутацией, с крепкими рекомендациями и хорошо справлялся со своими обязанностями. Еще в первые дни своей работы он уберег его от снайперской пули, месяц спустя мастерски вывел весь баскаковский кортеж из мощной засады, организованной строптивым партнером, спевшимся с одним из «заместителей» Баскакова. Тогда они потеряли лишь двоих, засада же была перебита полностью. Именно после этого Схимник и пошел на повышение, заняв место того самого «заместителя», который был уволен тихо и быстро самим преемником. Нет, все, что говорил Сканер, было, конечно же, бредом, Сканер все же еще не выздоровел окончательно, кроме того, Схимника невзлюбил с самого начала, а после инцидента в «Пандоре» — тем более. Только вот если принять во внимание «наблюдения» Сканера, все слишком хорошо укладывалось на свои места. А это было очень плохо. Мало того, тогда получалось, что Баскаков где-то что-то упустил, и Схимник каким-то образом узнал больше, чем ему было положено. Но в любом случае без самого Схимника в этом не разобраться.

— Ладно, — наконец сказал он, — я подумаю. А тебе советую лечь спать — выглядишь ты паршиво.

— Послушай, Виктор, — Сканер замялся и встал, одергивая свой френч, — могу я тебя кое о чем попросить? Я понимаю, что…

— Чего тебе надо?

— Понимаешь… столько времени прошло, а я… понимаешь, я все время один…

— Господи, бабу тебе что ли надо?! — Баскаков от души расхохотался. — Что, мозоли натер? Что ж ты раньше-то молчал?!

— Я думал…

— Это ж совсем другое дело. Тоже, считай, терапия. Сколько тебе — одну, две, десять?

— Одну, что ты, — Сканер махнул рукой, потом его глаза загорелись и губы запрыгали. — Только она должна быть высокая… блондинка, длинные волосы… синее белье… шелк… и чтобы я мог… мог все делать, что хочу, понимаешь?..

Баскаков слегка поморщился.

— Девочку для битья, что ли хочешь? Ладно, тебя отвезут завтра куда надо, там таких навалом — сам выберешь. Только учти, без глупостей, — он сунул руки в карманы плаща, — у меня прощения просить можно только один раз, ясно?

Голова Сканера часто-часто запрыгала. Баскаков усмехнулся и вышел из комнаты, и едва дверь за ним закрылась, Сканер опустился на пол, потирая вспотевшие ладони и виновато глядя в сторону.

— Ты сама виновата, — сказал он плаксивым голосом. — Сама… я просил столько раз… смеешься… всегда смеешься… Волосы, — Сканер снова начал слегка покачиваться, и его пальцы похрустывали, сминая друг друга. — Держать волосы… да… горячая… сладкая… сядь сюда… ну сядь… Почему ты опять смеешься?! Сколько еще раз мне просить прощения?! Я устал терпеть, я устал от всего, устал, устал… — он навзничь повалился на пол, раскинув руки, — но я скоро настану… потому что я терпеливый… и скоро он пожалеет… если бы он мог сейчас в меня заглянуть, он бы… — Сканер оборвал фразу и тихо засмеялся тонким, квохчущим смехом, и в ярко освещенной пустоте видел ответную белозубую улыбку, и золотистую тяжелую косу, и стройную, обнаженную женскую фигуру, которая тоже покачивалась, зазывала, дразнила. Конечно же она не умерла, все это было шуткой, обидной, злой шуткой. Он приподнялся, подполз к столику возле кресла, где лежал пульт дистанционного управления, и веселая песенка из «Гусарской баллады» наполнила комнату, а Сканер, все еще хихикая, перебрался в кресло, покосился на дверь, его пальцы заползли под френч и начали расстегивать пуговицу брюк.

Баскаков, отойдя недалеко, резко остановился, когда из-за плотно закрытой двери Сканера долетели слабые звуки известной песенки — верно тот сделал телевизор погромче. Ему вдруг пришло в голову, что в последнее время его окружают одни сумасшедшие. Литератор сумасшедший. Сканеру врачи вряд ли помогут. Схимник — туповатый любитель крови, хоть и отличный стратег и надежный охранник. Ян мыслит трезво, но он садист, пусть это и способствует качеству его «допросной» работы. А сам он, Баскаков, спустил уже столько средств, чтобы поймать девчонку, тоже, в сущности, сумасшедшую. Как бы самому не свихнуться в таком окружении. Но что поделать, если только сумасшедшие обладают настоящими, неординарными талантами? Ничего, справится. Надо будет просто потом отдохнуть, хорошо отдохнуть… взять жену, дочь, уехать подальше… к Апеннинам, в Сан-Марино, крошечное государство из девяти городов, древние дворцы, крепости, музеи старинного оружия, заповедник средневековья… он ни разу не был там, давно собирался, но все дела, дела… Он вздохнул, отвернулся и быстро зашагал к лестнице.

Дверь в комнату Литератора ему открыла средних лет женщина, крепкая и массивная, с тяжелым невыразительным лицом и копной рыжих химических кудряшек. Молодых смешливых медсестер здесь больше не было. Женщина молча кивнула ему и, не дожидаясь приказа, ушла в маленькую комнатку и закрыла за собой дверь.

Литератор не спал. Он сидел за компьютером и с помощью «мыши» управлял на экране монитора побоищем каких-то жутких клыкастых тварей, которые вполне реалистично и кроваво рубили друг друга на куски, из колонок летела динамичная музыка, перемежавшаяся ревом, предсмертными воплями, уханьем и смачными сырыми звуками ударов. С того памятного дня он только и делал, что играл в компьютерные игры, совершенно забросив свои любимые книги. «Интернета» у него больше не было, кроме неразговорчивой медсестры к нему никто не заходил, и больше он не написал ни одного письма, а с самим Баскаковым упорно не разговаривал, как тот ни пытался завязать беседу, как ни делал все, чтобы вернуть его расположение, — убрал медсестер, убрал ненавистные Литератору зеркала, но тот не реагировал и ни разу больше не посмотрел в его сторону. Он утратил интерес ко всему, кроме еды и двигающихся на экране монитора цветных фигурок.

Опускаясь в кресло напротив второго компьютера, Виктор Валентинович подумал, что с каждым днем Литератор выглядит все хуже. Удивительно было, что он вообще все еще жил, — сроки, поставленные врачом, давно истекли, и одному богу было известно, какие силы удерживали в этом мире изъеденную ненавистью душу и изуродованное тело. «Ты умен, — зло подумал он, — ты очень масштабно меня обманул, потому что я забросил тебя, недооценил, но и ты меня недооцениваешь. Что у меня получилось однажды, получится и снова. Ты знаешь, в чем я сильнее тебя, Юра? В том, что мне на тебя, в сущности, наплевать!» Он не стал включать второй компьютер, а устало откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Литератор продолжал играть, всецело поглощенный битвой, а Баскаков все также молча сидел в прежнем положении — казалось, он заснул. Через некоторое время Литератор украдкой начал нерешительно поглядывать в его сторону, теряя контроль над сражением, и Баскаков ощущал этот вороватый взгляд кожей век и улыбался про себя. Вскоре нерешительность Литератора переросла в тревогу. Баскаков услышал, как на той стороне кресло несколько раз дернулось с легким жужжанием, потом раздался легкий шлепающий звук. Он открыл глаза и увидел, что Литератор встревоженно стучит ладонью по столешнице, желая привлечь его внимание. Заметив его взгляд, он ткнул рукой в сторону компьютера, требуя, чтобы Баскаков включил его, но вместо этого Виктор Валентинович облокотился локтями о стол, легонько провел ладонью по груди в области сердца, чуть скривился и закрыл лицо руками. Кресло снова зажужжало, и через несколько секунд в руку Баскакова вцепились крепкие тонкие пальцы и начали нетерпеливо, встревоженно дергать ее. Он убрал ладони от лица и тускло взглянул на него. Литератор снова ткнул в сторону компьютера, потом его пальцы заплясали в воздухе. Баскаков мотнул головой.

— Уйди, — хрипло сказал он. — Иди себе, играй в песочек. Я просто пришел отдохнуть, только здесь я и могу отдохнуть. Я устал. Оставь меня, дай посидеть спокойно.

Литератор напряженно вглядывался в его шевелящиеся губы. Когда Баскаков закончил говорить, он вздрогнул, кресло дернулось назад, потом аккуратно объехало стол, и Литератор, чуть согнувшись, сам включил компьютер, после чего вернулся за свой, и игровая какофония в колонках мгновенно оборвалась. Баскаков неохотно взглянул на монитор, потом включил нужную программу, и почти сразу же на экран выпрыгнули слова.

Что случилось?!

Баскаков занес руки над клавиатурой, словно раздумывая, отвечать или нет, но потом все же отстучал:

Ничего не случилось, Юра. С чего ты взял. Я просто устал.

Неправда. Ты очень плохо выглядишь. Ты заболел? У тебя неприятности?

Теперь-то какая разница? Хочешь узнать, чтобы порадоваться? Впрочем, все это уже неважно. Я зашел попрощаться — на всякий случай, потому что когда все произойдет, я уже могу не успеть это сделать.

Он не видел, но ощутил, как Литератор на том конце стола дернулся и как его лицо исказилось ужасом. Клавиши торопливо защелкали.

Что случилось, что случилось что случилось что случилось что случилось что случилось что случилось что случилось что случилось…

Баскаков поспешно нажал на клавишу, прервав поток испуганных слов и некоторое время сидел молча, давая Литератору повариться в соку собственных переживаний, потом неторопливо написал:

Ты ведь знаешь, чем я занимаюсь, Юра? Я занимаюсь серьезными делами, я работаю с очень серьезными людьми. У нас не прощают ошибок, не прощают никому, понимаешь?

Ты никогда не совершал ошибок!

Все совершают ошибки. Я не исключение. Я составил план, на который очень рассчитывал, это был хороший план, но вы со Сканером все разрушили, и теперь у меня из-за этого очень большие неприятности. Так что можешь порадоваться. Если я, как ты считаешь, все это время тебя обманывал, то скоро ты будешь отомщен.

Что с тобой будет?

А ты разве не догадываешься? Ладно, Юра. Я сделал все, что мог, а если что делал и неправильно — бог мне судья. Ты извини, долго не могу здесь сидеть. Я страшно хочу спать.

Баскаков оттолкнулся ногой от стола и чуть отъехал в сторону вместе с креслом, наблюдая за Литератором из-под полузакрытых век. На лице того был ужас, пальцы плясали по столу, и он видел, что глаза Литератора уже влажно поблескивают. Надо было сделать это давным-давно, это оказалось намного легче, чем он рассчитывал. Как же плохо иметь слабые места!

— Ты знаешь, наверное, я даже не буду прятаться, — рассеянно сказал он, словно разговаривая сам собой. — Какой смысл? Да и не в том я возрасте, чтобы в норах отсиживаться. Надоело… ждать чего-то всю жизнь, прятаться за спины мускулистых идиотов, все время думать — когда, кто, где, чем… Надоело.

Литератор дернул головой и снова застучал по столу, махнул рукой, требуя, чтобы Виктор Валентинович вернулся за компьютер.

— Я вижу — пиши, — сказал он и закинул руки за голову, глядя, как на экране появляются слова.

Мои письма могут тебе помочь? Скажи — я напишу тебе письма. Сколько тебе надо?

Баскаков покачал головой.

— Нет, убийствами тут ничего не решишь. Ничего. Мне нужно другое.

Пожалуйста, вернись к компьютеру. Мне сегодня трудно читать по губам.

Ты мне не поможешь, Юра. Спасибо, что предложил, значит, я тебе еще не совсем безразличен. Что ж, все это будет стоить того…

Что тебе поможет?

Ничего.

Уедь! Спрячься!

Я же сказал — это бессмысленно.

Наступила долгая тишина, нарушаемая лишь хриплым болезненным дыханием Литератора. Баскаков терпеливо ждал, глядя на потолок, обшитый панелями из резного дуба. Наконец он услышал, как нажимают на клавиши, и перевел глаза на монитор.

Твой план опирался на Чистову?

Да.

Если ты ее найдешь, ты еще можешь успеть реализовать свой план?

Не знаю. Вряд ли. Слишком мало времени. Да и где мне ее искать? Страна большая.

Где ее видели последний раз?

В Ростове-на-Дону.

Правильно. Потому что там живет одна из ее клиенток.

Жила, — поправил Баскаков и почувствовал, что от Литератора исходит невольное удовлетворение.

Она может прятаться у кого-нибудь из других своих клиентов. Она ведь пытается за ними наблюдать. Контролировать изменения, правильно? И от кого еще, кроме них, ей получить помощь?

А что толку? Я все равно не знаю ни их, ни их адресов.

Посиди.

Литератор защелкал кнопками «мыши», внимательно поглядывая в сторону Баскакова, и вскоре раздалось едва слышное жужжание принтера, втягивавшего в себя лист бумаги. Вскоре Литератор подъехал к Виктору Валентиновичу и протянул ему аккуратно распечатанный список, и заглянув в него, тот едва сдержался, чтобы как следует не двинуть Литератора в челюсть. Как так?! После их ссоры высококлассный программист буквально вывернул «винчестер» Литераторского компьютера наизнанку, а также все дискеты, найденные в старательно обысканной комнате, но нигде не было ничего похожего на этот список. Программиста надо уволить к чертовой матери!

Литератор, слегка улыбнувшись, вернулся на место.

Конечно, я не знаю, кто из них еще жив, и остановить своих людей уже не могу. Попытайся — может тебе повезет.

Насколько эта информация надежна? Кто тебе ее дал?

Ты бы удивился, если б узнал. Но ты не узнаешь. Да и все равно человека этого больше нет. А информация очень надежная. За жизнь всегда платят очень надежной информацией. Особенно, если это не только твоя жизнь.

Спасибо, Юра. Ты… я даже не знаю… Я представляю, чего тебе стоило отдать мне этот список. Возможно, это мне поможет, если успею. Я сейчас же отправлю людей и сразу же вернусь, хорошо!

Ты обещаешь?

Баскаков резко встал, подошел к Литератору и, стоя перед ним, осторожно положил ладони на его плечи.

— Я вернусь, Юра. Я очень долго ждал, чтобы ты позволил мне вернуться, — он быстро провел ладонью по правому глазу и снова опустил ее на плечо Литератора. — Может, тебе чего-то хочется?

Пальцы запрыгали по клавишам, и Баскаков чуть наклонился.

Я бы хотел погулять, ты знаешь. И я бы хотел получить последние исследования по лексикологии и семантике.

— Ты все получишь.

И еще, — Литератор слегка замялся, — если ты найдешь эту Чистову, ты приведешь ее ко мне? Я бы хотел на нее посмотреть и поговорить с ней.

— Зачем?

Мне любопытно. Я хочу понять, кто она и чем владеет. Я хочу понять, в чем мы схожи и в чем наши различия. Я — специалист по системам, я программист и филолог, а это редкое сочетание. Я смог соединить логичное и алогичное, систему и хаос, действительность и фантазии. Еще никогда, благодаря мне, филология не поднималась на такую сияющую высоту. Я хочу узнать, на какую же высоту она подняла свое изобразительное искусство.

— Хорошо, ты ее получишь, — сказал Баскаков, превозмогая отвращение погладил Литератора по голове, стукнул в дверь комнатки медсестры и вышел из покоев обезумевшего от счастья существа, крепко держа в руках драгоценный лист бумаги.

Оказавшись в «кабинете», он, прижав руку к груди, повалился в свое любимое кресло, и несколько минут сидел, восстанавливая дыхание, впитывая глазами красоту бесценных вещей. Потом бросил список на малахитовый столик, встал, подошел к низкому шкафчику и достал из него темную пузатую бутылку, открыл и отхлебнул немного прямо из горлышка, что позволял себе крайне редко. Потом вылил на ладонь немного темно-коричневой жидкости и протер ею пальцы, следя, чтобы ни капли не попало на мозаичный пол, и поставил бутылку на место. Забрал список и с сожалением покинул «кабинет».

Ян в «приемной» уже откровенно боролся с зевотой, и взглянув на него, Баскаков позвонил и приказал, чтобы принесли чашку крепкого кофе, после чего опустился в глубокое кресло и закурил. Он не произнес ни слова, пока в «приемной» не появилась заспанная женщина с кофе, пока Ян не выпил его, в перерывах между глотками с тоской поглядывая в кружку, и не приобрел относительно бодрый вид. Тогда Баскаков протянул ему список и объяснил, что ему нужно. Ян кивнул, вынул ручку, просмотрел все адреса, тут же сделал несколько пометок, задумался, потом постучал ручкой по названию одного из городов.

— Вот этот, кстати, по направлению подходит, если… У Схимника есть эта информация?

— Точно не знаю. Исходи из того, что есть.

Ян удивленно посмотрел на него, потом пожал плечами.

— Ладно. Просто та трасса из Нижнекамска… так, так… — он снова ткнул ручкой — на этот раз в фамилию. — Надо же, а мы-то считали, что эта сучка в Москву смылась! Да, мастерски уберег папаша! Только что это за адрес: улица Энгельса, в одном из соседних домов от дома, в котором в квартире 118 живет некая Карина Конвисар… все остальные адреса точные.

— Не думаю, что для тебя это большая проблема, — заметил Баскаков, вытягивая из пачки новую сигарету. Ян кивнул.

— Конечно, только… — он легко постучал себя ручкой по лбу. — Карина Конвисар… Конвисар…

— Затейливая фамилия, редкая.

— Да, редкая, только не в этом дело, — Ян нахмурился, — где-то я это сочетание имени и фамилии видел, несколько месяцев назад… точно видел… имя не знаю… а фамилию точно… в отчетах, да. Я точно помню, я ее запомнил.

— С чего вдруг?

— Это девичья фамилия моей бабки… по материнской линии, — сердито сказал Ян. — Потому и запомнил. Виктор Валентинович, могу я снова получить доступ к отчетам по работе «Пандоры»?

— Конечно, — Баскаков отошел к столу, на котором стоял компьютер. Включив его, он опустился в кресло, несколько раз щелкнул клавишами, вытащил из кармана записную книжку, снова защелкал клавишами, потом встал и кивком подозвал Яна. Тот сел на его место и начал рыться в папках.

— Вот за что мне Гунько всегда нравился, так это за аккуратность, — довольно заметил он. — Все разложено, систематизировано, по фирмам, по фамилиям — одно удовольствие работать. Так, так… вот она, Карина Аркадьевна Конвисар, единоличная владелица центра развлечений «Яшма», ранее принадлежавшего ее мужу, убитому в девяносто восьмом — заказное, нераскрытое. Имеет сына, девяносто седьмого года рождения. Сама же семидесятого года. Вот он и адресок.

— Да, да, теперь я припоминаю, — задумчиво произнес Баскаков, — был такой заказ, и мы тогда думали с него тоже пользу получить…

— Да. «Яшмой» в девяносто девятом занимались Кудрявцева, Одинцов, Сазонов и Пашков. Но дело завалилось. Причины изложены достаточно ясно и убедительно.

— Ну, что ж, адреса у тебя есть — засылай людей и выбирай, куда сам поедешь.

— Последний адрес мне кажется наиболее реальным. Но что тут еще есть… — задумчиво пробормотал Ян, щелкая кнопкой «мыши». — Ага. Так, так… — он достал свою записную книжку, полистал, отчеркнул ногтем какую-то строчку, потом взглянул на монитор и слегка улыбнулся. — Ну надо же, какое милое совпадение!

— Что такое?

— Этот город удобен не только для Чистовой, но и для Кудрявцевой тоже. Фомин, упокой его Господи, отследил тогда несколько адресов ее сетевых контактеров — всего несколько, большую часть писем, в том числе и от Чистовой, она держала дома. Вот, среди прочих, числится и Екатеринбург, адресовано «Ленуле».

Баскаков презрительно поморщился.

— И что с того?

— Кудрявцева работала в Екатеринбурге по документам Елены Логиновой. Возможно, у нее там до сих пор сохранились контакты, что правилами, между прочим, запрещено. Кстати, Конвисар в то время была женщина отнюдь не бедная. Что если ребята не завалились, а специально завалили заказ? Тогда Кудрявцева может попытаться спрятаться у нее, получить деньги. У Чистовой тоже в этом городе интерес. Схимника видели на трассе в соответствующем направлении, а он их след хорошо держит, — последнее предложение Ян произнес с откровенной досадой. — Так что, в принципе, мне этот город по душе.

— Тогда поезжай туда. И как можно быстрее.

— Самолетом придется.

— Хоть звездолетом! Кудрявцеву можете там оставить, — Баскаков сделал ударение на последнем слове, — а Чистову и Схимника привезешь ко мне.

— А если он откажется.

— Заставь.

Лицо Яна окаменело.

— Виктор Валентинович, вы нас обоих хорошо знаете, — мрачно сказал он. — Если я начну его заставлять, то либо привезу мертвым, либо сам не приеду.

— Это твои проблемы, Ян. Он мне нужен живым, ясно?! Вот, — Баскаков пододвинул к себе листок бумаги, быстро написал на нем цифру и протянул его Яну. Тот взглянул на него, слегка улыбнулся, покачал головой и спрятал листок.

— Такая сумма наводит на размышления.

— Вот и поразмышляй по дороге. И не резвитесь там особо, мне и так Ростова хватило!

Ян с видом несправедливо обвиненного пожал плечами и вышел из «приемной». Уже спускаясь по лестнице, он достал листок и еще раз посмотрел на жирно и крупно выписанные цифры, снова улыбнулся и торопливо побежал вниз по ступенькам.

II

Поезд неторопливо вползал в огромный город, и пассажиры суетились, переговаривались, смеялись, ругались, волокли сумки и чемоданы, поглядывая в окна. Весь плацкартный вагон был охвачен кутерьмой прибывания, и только две девушки, сидевшие на нижней полке, тесно придвинувшись друг к другу, не двигались, не суетились — торопиться им было ни к чему, и не было у них ни сумок, ни чемоданов, у одной из девушек не было даже пальто, и она ежилась, предвкушая встречу с холодной екатеринбургской весной, и, поглядывая в окно, изредка едва заметно кивала, узнавая знакомые места и словно здороваясь с ними, тогда как ее соседка с гладко зачесанными медно-рыжими волосами, прижимавшая к груди большой пакет, смотрела на город с восторгом первооткрывателя.

— Я и не думала, Вит, что он такой огромный, — наконец сказала она. — Как бы мне хотелось его посмотреть… У нас будет время?

Вита пожала плечами.

— Не знаю, возможно. А посмотреть есть на что — здесь очень много красивых мест. Мне тогда в Историческом сквере нравилось… и на Городском пруду или на Верх-Исетском, особенно ночью… Исеть не такая, как Волга, — она засунула ладони в рукава свитера и сгорбилась. — Она совсем другая… Ну, и, конечно, много красивых зданий — и двухвековой давности, и современных. Конечно, наверное, многое изменилось — я с девяносто девятого так здесь и не была. Если повезет, задержимся здесь надолго, здесь нас не найдут, не должны найти. Никто не знает, куда на самом деле отец отправил твою Светку Матейко, и уж тем более никто не может знать про Карину.

— Мы сразу же к ней пойдем, не к Светке?

— Я не уверена, стоит ли нам вообще ходить к Светке. Разве что посмотреть, на что она теперь похожа, и узнать, не получала ли она писем. Надеюсь, наши предупреждения дошли до ее мотылькового сознания.

— У Светки наверняка есть деньги, и она-то уж мне точно не откажет, — задумчиво произнесла Наташа, и Вита покосилась на нее насмешливо.

— Ах, ну да, как же истинный жрец откажет своему богу.

— Прекрати! — Наташа сердито-смущенно покраснела. — Все равно ведь она запасной вариант. А ты уверена, что эта Карина ссудит тебе денег?

— Нет, не уверена. Но надеюсь. Мы часто переписывались, и она не раз звала меня приехать. Кроме того, она может себе это позволить.

— Ты на нее работала?

— Не на нее. Против нее, — мрачно сказала Вита, глядя в окно. — Она была моим заданием, как и многие.

— Я не понимаю, — Наташа удивленно посмотрела на нее. — Если ты работала против нее, как же ты теперь можешь…

— Мужу Карины принадлежал центр развлечений «Яшма», здоровенный комплекс — дискотеки, бары, ресторан, казино… ну, понимаешь, да? Дела шли очень хорошо, все было в порядке — в местном порядке, опять же, понимаешь? А потом появился левый серьезный дядя, возжелавший «Яшму» перекупить. Ему отказали. Ну и стандартный вариант — хозяину пуля в голову. Он был за рулем, а в машине — Карина с годовалым сыном, уже не помню, куда и зачем они ехали. В общем, их машина столкнулась вначале с машиной охраны, а потом ее вынесло на встречную, а там — рейсовый автобус. Карине-то ничего, а вот ее сын… нет, жизнь ему спасли — глухому, парализованному, — Вита начала водить пальцем по запотевшему стеклу, выписывая какие-то загадочные иероглифы. — В общем, «Яшма» перешла к Карине, и теперь она начала получать предложения. Но только к ней и к «Яшме» было уже не так-то просто подобраться. И тогда приехали мы. Не буду рассказывать, что мы делали и как — это долго, неинтересно и не очень-то красиво. В общем, когда я оказалась совсем близко, то поняла, что не смогу… Она собиралась продать бoльшую часть «Яшмы», за нее давали хорошие деньги, ей эти деньги были очень нужны, на ребенка шли огромные суммы, постоянные операции…а наш заказчик теперь уже хотел просто отнять «Яшму»… Женька быстро просекал такие вещи, он вскоре популярно объяснил мне что и как… и вот эти «что и как» оказались очень хреновыми, — Вита покачала головой, — крайне. Он даже вычислил три варианта, от кого мог исходить заказ, он был… чертовски умен. После этого я поехала к Карине и все ей рассказала. Ни о коллегах, ни о «Пандоре», конечно, ни слова, но расклад дала. Откровенно говоря, я не ожидала, что она меня отпустит. Но она отпустила. Карина из тех редких людей, которых деньги не портят… ну, почти не портят. Женька, конечно, когда узнал, орал так, что Исеть чуть из берегов не вышла, но он понял… В общем, я поговорила с Кариной еще раз, мы здесь все замазали, тихо свернулись и уехали, дома представили убедительный отчет, а тут уж потом был окончательно вычислен заказчик и наказан так, что это никак не связалось с «Пандорой». Карина все сделала как надо, а Женька нас мастерски прикрыл и отмазал. До сих пор не могу понять, почему он не выгнал меня после этого случая. Потом я решилась отправить Карине письмо — просто так… с тех пор мы очень мило переписывались. И не нужно, Наташ, на меня так смотреть. То, что я сделала, может и было чертовски благородно, но это было и чертовски глупо — я подставила себя и подставила людей. Больше я так никогда не делала. Когда выбираешь определенный образ жизни, то следует выполнять и определенные правила. Если ты взялся за работу — будь любезен ее выполнить качественно. Кстати, как меня зовут? — вдруг резко спросила Вита, и Наташа быстро ответила:

— Лена.

— Очень хорошо.

Поезд дернулся, наконец остановившись, и пассажиры с усталой радостью повалили на перрон. Наташа и Вита вышли последними, и их мгновенно подхватила, закружила полноводная шумная река людских тел и объемистых сумок. Наташа поспешно вцепилась в руку Виты и страдальчески охнула, когда ей в бок въехал чей-то локоть, в свою очередь Вита рядом зло огрызнулась на кого-то, дернула Наташу и молча показала глазами на здание вокзала — говорить в таком шуме было бессмысленно. Потом она решительно и быстро зашагала вперед, ловко и умело лавируя среди людей, и Наташа послушно двинулась следом, крепко прижимая к себе пакет. Вымокшие под холодным дождем и изрядно потрепанные, они все же кое-как добрались до здания вокзала.

— Постой здесь, мне надо позвонить, — сказала Вита и умчалась, прежде чем Наташа успела что-то сказать. В панике она огляделась, прижимая к себе пакет обеими руками, потом схватилась за сумку, проверила ее содержимое, потом снова начала беспомощно озираться. Но вскоре беспомощность исчезла с ее лица, и в глазах загорелся злой голодный огонь. Вокруг было столько людей, столько Вселенных, столько сладких темных тайн, а у нее даже не было ни кистей, ни красок, ни карандаша, ни бумаги — ничего, и так хотелось… хотелось… Рядом с ней остановилась какая-то женщина с ласковыми глазами, начала что-то говорить, и Наташа, не слушая слов, уставилась в ласковую светло-зеленую глубь, потом досадливо дернула головой и сказала:

— Воровка. И паршивая, к тому же. Ты мне не интересна.

Женщина отшатнулась, ее всосало в толпу, и Наташа тут же о ней забыла. Через несколько минут ее тронули за локоть.

— Пошли, — сказала Вита, — нас ждут.

Они снова вышли под дождь, и торопливо шагая рядом с Витой, втянувшей мокрую голову в плечи, Наташа спросила:

— Мы не на метро?

— Нет, на трамвай. Двадцать седьмой, кажется… или тридцать второй…

— Может все-таки возьмешь мое пальто?

— Не надо — вон же остановка, рядом.

Только оказавшись в трамвае, Вита слегка взбодрилась, чуть отогревшись, и, вцепившись в поручень и покачиваясь рядом с Наташей, весело показывала на знакомые места, дробящиеся в мокром стекле.

— Там Оперный театр… а вон Уральский университет — видишь, здоровенное здание с колоннами?.. вон там, если к реке спуститься, такой парк с фонтаном… вон цирк — видишь… жалко, до Дворца Спорта не доедем…

Наташа кивала, сердито поглядывая на двух мужчин по соседству, слишком громко обсуждавших предстоящий футбольный матч пермского «Динамо» и екатеринбургского «Уралмаша» — из-за них Виту было плохо слышно. А та, не договорив, вдруг уже двинулась к дверям.

— Все, нам выходить.

Хотя они ехали достаточно долго, Наташе, не обращавшей внимания на трамвайную толчею и жадно впитывавшей заоконный сумеречный пейзаж огромного города с длиннющими многоэтажками, старинными классическими домами, ступенчатыми водоемами и сосновыми рощами, показалось, что прошло всего лишь несколько минут, и она последовала за Витой очень неохотно.

Они прошли, точнее пробежали две улицы, — дождь и ветер усиливались, пока наконец не занырнули под козырек какого-то приземистого здания с тремя толстыми колоннами, на котором зазывно переливалась светящаяся надпись «Две ящерки» и тут же искрились зеленым и сами ящерки, хвостатые и глазастые.

— А где же «Яшма»? — разочарованно спросила Наташа, предвкушавшая увидеть некое гигантское сооружение из стекла и бетона, смесь дворца из «Тысячи и одной ночи» и современного небоскреба.

— «Яшма» давно продана, нам сюда, идем.

Еще в вестибюле они окунулись в жесткий грохот музыки. Вита что-то сказала одному из охранников, тот кивнул и отвел их в большой зал, где сдал с рук на руки высокой светловолосой девице в коротком зеленом платье. Пока она разговаривала с Витой, Наташа оглядела зал, в оформлении которого преобладали темно-зеленые цвета, а пол и небольшая сцена для выступлений отливали малахитом. Зал был полон на две трети, кто-то танцевал, кто-то сидел за столиками, а на сценических столбах, в нескольких метрах от пола, вниз головой и завив ноги вокруг гладких стержней, под музыку сползали две полуобнаженные танцовщицы, ухитряясь при этом еще и извиваться, и Наташа изумленно уставилась на них, пытаясь понять, как у них это получается, и смотрела до тех пор, пока Вита не потянула ее к лестнице, обегавшей зал по периметру и поднимавшейся на несколько ярусов вверх. Темно-зеленые ступеньки и площадки были прозрачными, и, поднимаясь, Наташа смотрела не столько вперед, сколько себе под ноги.

Прорвавшись сквозь серьезную систему охраны, преграждавшей путь в кабинет владелицы «Двух ящерок», Вита и Наташа, конвоируемые все той же скучающей девицей, открыли тяжелую дверь кабинета. Карина Конвисар, стоявшая возле шкафа с какими-то папками, обернулась — невысокая, чуть полноватая женщина возрастом слегка за тридцать, черноволосая и черноглазая, в элегантном жемчужном брючном костюме. Ее лицо отличалось своеобразной красотой, в которой было что-то воинственное, но взгляд был усталым и слегка рассеянным. Увидев вошедших, она всплеснула руками и вместо приветствия воскликнула:

— На кого похожа! Ты так и шла без пальто?! Ко Дню Победы снег обещают… ненормальная! Лариса! Лариса!

— Я здесь, — сообщила стоявшая за их спинами девица, хотя Карина и так прекрасно ее видела.

— Посмотри внимательно на этих красавиц, спустись в кухню и скажи, что следует принести, бегом! И пусть пришлют два полотенца! Нет, четыре! Ветром, Лариса!

Лариса тут же исчезла. Карина стремительно подошла к Вите, резко наклонилась, пристально взглянув ей в глаза, потом чуть повернулась и проделала то же самое с Наташей, которая невольно дернула головой, словно женщина собиралась ее боднуть.

— Приехала наконец! — сказала Карина Наташе, тут же повернулась и обняла Виту — быстро и вскользь, тут же начав отряхивать свой костюм. — Совершенно мокрая, невозможно! И девочка тоже мокрая! Как зовут девочку?

— Аня, — ответила Наташа, слегка ошеломленная, и Карина усмехнулась уголком рта.

— Аня, так Аня. Лен, почему не предупредила, прислали бы машину! С погодой какой-то кошмар творится… Девочка, сними пальто, с него течет! Пол испортишь… Снимайте обе обувь, сейчас же!.. господи, что это за обувь?!.. Лариса! Лариса!

— Здесь я! — сердито сказала Лариса, неожиданно появляясь из бесшумно раскрывшейся двери с охапкой полотенец в руках. — Все принесут через десять минут, а с горячим просили подождать, много заказов.

— Пусть поторопятся! Лена, где ваши вещи?!

— На нас, — ответила Вита, принимая полотенца у Ларисы, тут же скрывшейся за дверью. Карина поджала губы.

— Так-так. Ладно, об этом потом. Раздевайтесь, живо, у меня тепло. Одним полотенцем вытереться, в другое замотаться и на диван, обе! — Карина отошла к окну и начала подстраивать кондиционер. Наташа неуверенно поглядела на Виту, но та кивнула — мол, делай, что сказано, — уже стягивая с себя джинсы. — Еще не хватало воспаления легких… Лариса! Лариса!

Дверь отворилась, впустив Ларису, уже с дымящейся сигаретой.

— Неужели каждый раз, как только я…

— Возьми эти тряпки, пусть их высушат, и найди им пока одежду, прикинь по росту.

— А где я ее сейчас возьму?! Посетителей раздевать?!

— Это уж твоя забота!

— Так может для начала, Карина Петровна, вы сами…

— Я тебя, мерзавка, уволю! — Карина схватила со стола увесистую тетрадь и запустила ее в Ларису. Та с привычной ловкостью отдернула голову, тетрадь ударилась о чуть прикрывшуюся дверь и шлепнулась на пол.

— В который раз уволите — в шестнадцатый?! — она с невозмутимым видом вошла, подняла тетрадь, бросила ее на кресло, сгребла мокрую одежду в охапку и исчезла за дверью. Наташа покосилась на Виту, но та смотрела как ни в чем не бывало, явно не удивленная и не шокированная происшедшим.

— Наглая беспринципная девка! — сказала Карина уже спокойным голосом. — Но я бы без нее не справлялась, спокойно могу оставлять на нее все дела — я ведь часто в разъездах, ты ж знаешь. Через пару недель у Вальки опять операция, говорят, есть шанс вернуть слух.

— Дай бог, — Вита наклонила голову, вытирая мокрые волосы. Дверь снова отворилась. На этот раз вошли две девушки с тяжелыми подносами. Карина сделала им знак поставить подносы на столик возле дивана, но Вита поспешно сказала:

— Погоди, Карин, мне бы поговорить с тобой надо. Где бы Аня могла… Ань, ты не против?

— Конечно нет, — поспешно сказала Наташа. Карина свела ладони, и ее сверкающие полированные ногти задумчиво постучали друг о друга.

— Куда… а хочешь, Анна, можешь на дискотеку пока спуститься. Там неплохо, — она усмехнулась, — так люди говорят.

— С удовольствием, только, — Наташа похлопала по полотенцу, в которое была закутана, и тут же пожалела об этом.

— Лариса! Лариса!

— Вы думаете, у меня мотор привешен, что ли?! — сердито сказала Лариса, тут же появляясь из дверей, словно послушный джинн. Правым ухом она прижимала к плечу трубку сотового телефона, а в руках держала аккуратно сложенную одежду и две пары туфель. — Вот, это — на тебя, а это — на тебя, — она проворно раздала вещи Вите и Наташе, словно опытный крупье — карты, и тут же исчезла. Наташа быстро оделась, поглядывая на терпеливо стоящих официанток. Брюки и легкая кофточка были красивыми, явно очень дорогими и чуть теплыми, словно их действительно только что с кого-то сняли.

— Только… за ней бы надо приглядеть, — негромко произнесла Вита. Карина кивнула.

— Это можно. Лариса! Лариса!

— Ась? — сказала Лариса, просовывая голову в приоткрывшуюся дверь.

— Позови Сережу.

— Которого?

— Любого.

Лариса исчезла, и через несколько секунд в кабинет вошел серьезный молодой человек в черных брюках и зеленой рубашке.

— Сергей, отведи эту мадемуазель в зал, усади за хороший столик и пригляди, чтоб никто к ней не лез, если она сама того не захочет.

— Сделаем, — молодой человек кивнул, открыл дверь пошире и чопорно сказал: — Прошу вас.

Наташа оглянулась на Виту, та ободряюще подмигнула, и она вышла, следом за ней двинулся Сергей, а за ним — одна из официанток с подносом. Вторая девушка быстро и аккуратно сервировала зеленый прозрачный столик и тоже исчезла. Вита непринужденно потянулась и пододвинула к себе тарелку, дышавшую ароматным сытным паром. Лицо Карины, едва закрылась дверь, изменилось, стало отрешенным, с прохолодцей.

— Эта девочка… Аня, больна чем-то? Глаза у нее странные.

— Просто она давно ничего не ела, — Вита зачерпнула ложкой горячую красноватую жидкость, в которой плавали кусочки грибов, оливки и ломтик лимона, и с аппетитом проглотила. — М-м, похоже Олег Леонидыч переехал сюда из «Яшмы» вместе со своими кулинарными изысками. Грибная солянка все та же.

— А ты, как я посмотрю, все та же нахалка, — заметила Карина, втыкая в уголок пухлогубого рта длинную коричневую сигарету. — Потом можешь спуститься поздороваться с ним.

— Это исключено, — сказала Вита с сожалением, быстро поглощая солянку. — И вообще, нежелательно, чтобы кто-нибудь узнал о моем визите.

— Вот мы и подошли к сути дела, — Карина села за стол, глядя на циферблат часов на тонкой малахитовой колонке, вокруг которой в бесконечном движении плыли золотистые сюрреалистические фигурки, вращаясь вокруг своей оси и едва слышно нежно позвякивая, потом чуть передвинула стоящую возле часов фотографию. — Насколько я понимаю, ты приехала не ради моих прекрасных глаз. А ведь могла приехать просто так, раньше, я не раз тебя звала.

— Я не могла, — сказала Вита, отставляя тарелку из-под солянки и подтягивая к себе бараньи котлетки с гарниром. — Слишком опасно, и ты, Карина, прекрасно это понимаешь.

— Выпей коньяку, простудишься, — Карина нажала на столе какую-то кнопку, и лампа под потолком, стилизованная под старинный фонарь, погасла, теперь свет горел только под полусферическим абажуром на длинной гнутой ножке, стоявшим на столе. — Теперь, значит, стало не опасно?

— Я приехала за помощью, Карина, — Вита звякнула бутылкой о рюмку, наливая коньяк, — но я пойму, если ты мне откажешь. Просто сунуться мне больше было некуда.

— Что, проблемы с новым заданием? — с тонкой усмешкой спросила Карина. Вита покачала головой.

— И да, и нет. А задания мне больше дать не могут, потому что некому.

Карина внимательно посмотрела на ее лицо, потом у нее вырвалось слово, совершенно не подходившее воспитанной женщине.

— Это ты точно подметила, — сказала Вита, наливая себе вторую рюмку. — Ох, одурею сейчас, только не могу — до костей промерзла — что в автобусе, что в поезде.

— Ничего, за тобой присмотрят, — Карина пересела из-за стола на кожаный диван рядом с Витой и налила коньяку и себе. — Ленуля, что же случилось?

— Я тебе одно могу сказать — за нами гоняется толпа очень злых и страшных дяденек, которые уже многим кровь пустили, вот почему я и не могу у тебя задерживаться. Не думаю, что они найдут нас в этом городе, но всякое может случиться.

— Короче говоря, тебе нужны деньги? Сколько?

Нахмурившись, Вита назвала сумму, потом добавила:

— И еще мне нужна машина. Не для понтов, плевать, какая, хоть «запорожец», если возьмет хорошую скорость и не сломается через двадцать метров. Я понимаю, что у тебя у самой проблемы, поэтому если…

— Это немалые деньги, — перебила ее Карина, — и, насколько я могу судить о твоем положении, никакого гаранта ты мне дать не можешь.

— Верно. Не могу.

— В этот раз ты на редкость откровенна с самого начала, — заметила Карина, встала и отошла к стене, где висела большая картина — фантазия на тему «Уральских сказов» Бажова, подсвеченная изнутри. — Видать, тебя действительно крепко прижали. Тебе эти деньги нужны, чтобы отдать какой-то долг?

— Нет. Чтобы выжить.

— Тебе и этой девочке?

— Она удивительный человек, — сказала Вита с легкой улыбкой, — и очень несчастный.

— Удивительные люди всегда несчастны, — Карина обернулась и жестко посмотрела на нее. — Ты ставишь меня в дурацкое положение, Лена. Я не могу тебе верить… и не верить тоже не могу.

— Я верну… как только получится, но вряд ли это будет скоро.

— Кошмар, на кого ты похожа, — вдруг резко сменила тему Карина, и Вита поняла, что она тщательно обдумывает ее слова. — Худая, бледная, прическа… ногти… господи, что за ногти! Кури, или ты бросила, — она кивнула на пачку сигарет на столе.

— Не люблю ментоловые.

— Лариса! Лариса!

Дверь приоткрылась, и Лариса, не заглядывая, сказала в щель:

— Я здесь.

— Принеси свои сигареты.

— Я за них заплатила между прочим! — голова Ларисы просунулась в кабинет, посмотрев на Виту раздраженно и с легким оттенком ревности.

— Возьмешь в баре другую пачку!

Лариса исчезла на несколько секунд, вернулась, сердито бросила на диван начатую пачку и снова исчезла. Вита закурила, с наслаждением вздохнула и по-хозяйски забралась на диван с ногами, свернувшись клубочком, чем вызвала у Карины добродушную усмешку.

— Хорошо, ты получишь деньги, но не сегодня, — сказала она. — Утром у меня много платежей, мне нужна наличка. Зайдешь за деньгами завтра вечером. А машина… дай мне свой паспорт. Вы уже где-то остановились?

Вита отдала ей паспорт и неопределенно покрутила в воздухе пальцами с зажатой в них сигаретой, затейливо закрутив струйку дыма, потом сказала, упредив предложение Карины.

— Мы найдем, где переночевать, ты лучше этого не касайся, так для всех безопасней.

— А сюда надолго?

— Если повезет, то да.

— Послушай… — Карина снова села на диван, — один мой знакомый, у него ресторанчик на Павлодарской, он собирается выгнать одного из своих администраторов, так я тебя порекомендую… и твою удивительную Аню устроим. Все может наладиться, конечно, при условии, если ты будешь вести себя разумно.

— Поглядим, — рассеянно ответила Вита, — мой внутренний голос мне подсказывает, что все это так просто не закончится. Эх… безотраден путь мой! Каждый божий день — глушь лесов да холод-голод деревень![9] Так хочется отдохнуть, так надоело бегать…

— Да ты просто рассыпаешься, — заметила Карина, — никогда тебя такой не видела. Ничего, выкрутишься. Задумывалась ли ты когда-нибудь, что если б ты не отказалась тогда от денег, которые я тебе предлагала, здесь бы тебя и похоронили? И не денег мне было бы жалко — просто за последние шесть лет у меня сформировались своеобразные понятия о благородстве.

Вита усмехнулась и ничего не ответила. Карина встала и, сказав «Посиди», вышла из кабинета, закрыв за собой дверь, из-за которой почти сразу раздалось «Лариса! Лариса!», потом послышалось сердитое ворчание светловолосого «джинна». Вита допила свой коньяк, прикусила ломтик лимона, после чего, ожидающе поглядывая на закрытую дверь, принялась бродить по кабинету. Тронула мохнатый перистый лист большой вашингтонии, знакомой ей еще по «Яшме», внимательно рассмотрела четыре круглые матовые темно-зеленые вазы, выстроенные по размеру на стеклянной полке, потом потянулась было к серебристому телевизору, чтобы включить его, но тут вошла Карина, и она обернулась.

— Ну, что, пожалуй, мы все выяснили, так что я пойду.

— Еще пятнадцать минут посидишь — вам привезут пальто. Молчи, — сказала Карина, увидев, что Вита уже собирается возражать, и ткнула в ее сторону указательным пальцем, на котором взблеснул изумрудный перстенек, — я могу себе это позволить, кроме того, мне в том магазине все равно крепко должны. Так что же это за удивительная девочка с тобой?

«Удивительная девочка» тем временем сидела внизу, за столиком, и под слегка насмешливым взглядом охранника жадно поглощала принесенную еду, с трудом удерживая себя от того, чтобы вылизывать тарелки. Она не знала и не пыталась разобраться, что же это были за блюда, только чувствовала, что ест что-то горячее и необыкновенно вкусное. Вокруг ели, смеялись, говорили, танцевали, освещение менялось — зал то погружался в полумрак, пробитый точками сигаретных огоньков, то дробился в прыгающих разноцветных лучах, превращавших танцующих в странные дергающиеся призрачные фигуры, то ярко вспыхивал, обнажая лица и движения. Менялась музыка, менялись танцоры на сцене. Пустые тарелки и вазочки улетели, подхваченные невидимой рукой, и Наташа, откинувшись на полукруглую спинку стула, курила и пила какое-то густое сладкое вино, сытая, умиротворенная, отогревшаяся, немного сонная и довольная, улыбалась плещущемуся вокруг людскому морю. Думать о том, что будет, когда они с Витой выйдут из «Двух ящерок» не хотелось, сейчас ей было просто хорошо. Она попробовала втянуть в разговор охранника, но тот отделывался короткими лаконичными ответами, и она замолчала, глядя на сцену. В зал снова втек полумрак, и на сцене выстраивалось какое-то подобие хора, облаченного в монашеские черные балахоны с капюшонами, только одна фигура, вероятно солист, стояла в белом балахоне. Головы всех были склонены, лица спрятались в тенях, за свисающими складками, и Наташа не могла понять, мужчины это были или женщины. Но когда откуда-то полилась неторопливая музыка, и стоявшие запели, то оказалось, что это женщины. В зале была великолепная акустика, и высокие чистые голоса наполнили его целиком, притихший, застывший. К изумлению Наташи пели на латыни, и она даже моргнула — настолько нереальной казалась здесь подобная песня. А когда музыка вдруг всплеснулась коротким барабанным громом, зал на мгновение погрузился в полный мрак, но тотчас же по обеим сторонам сцены вспыхнул живой огонь — большие факелы в руках двух молчаливых фигур в черном, и одновременно с этим поющие сдернули с себя балахоны резким слаженным движением, и те, взметнувшись, мягко улеглись на пол. Женщины оказались все как на подбор — высокие, стройные, темноволосые, только у солистки были светлые волосы, и одета она была во что-то черное, полупрозрачное и длинное, тогда как хор теперь оказался в белом. Из глубины сцены подул ветер, и одежды развевались, и распущенные волосы плыли над плечами, и по лицам прыгали тени от мечущегося пламени факелов, и голоса текли в зал, но уже не нежно-неземные, а сильные, глубокие, в песню просочились угроза и страсть. Эффект был поразительным, и Наташа, не выдержав, глубоко вздохнула и всплеснула руками, и охранник глянул на нее снисходительно и добродушно. А она смотрела, до боли стиснув пальцы и чуть приоткрыв рот, она не понимала ни слова, но это и не нужно было — песня летела сквозь нее, наполняя восхищением и странной смутной тревогой. Она подумала, как бы прекрасно было нарисовать этот хор — и лица, и хищные тени на них, и отблеск пламени в горящих глазах, и развевающиеся одежды, и силу чистых голосов… нарисовать снаружи…

…нарисовать пустыми и заполнить…

В голове у нее на мгновение вдруг все словно озарилось, и кто-то засмеялся где-то очень глубоко, но свет тут же погас, и она вздрогнула — сейчас ей казалось, что все девушки на сцене смотрят только на нее, поют только ей, и ей было страшно и неуютно на перехлесте горящих загадочных взглядов… особенно солистки с ее особенным выделяющимся вибрирующим грудным голосом… чем-то она напоминала Надю… она была очень похожа на Надю… может, это и есть Надя — та, из сна… и сейчас протечет кровь, прорастут из кожи острые стеклянные осколки, охрипнет, съежится сильный голос…

И огонь — ах, этот огонь! Так хочется сгореть в нем, правда?

Наташа резко потянула к себе полукруглый бокал на длинной витой ножке, чуть не опрокинув его, а когда на ее плечо опустилась чья-то рука, она едва удержалась, чтобы не закричать.

— Ты что? — удивленно спросила Вита и протянула ей длинное коричневое пальто. — Уже поела, да?

Не дожидаясь ответа, она повернулась к охраннику.

— Большое спасибо, Сергей. Карина Петровна просила вас зайти.

Охранник кивнул и ушел, а Вита опустилась на его место. Ее лицо было усталым, но взгляд остался бодрым, только чуть замаслился от выпитого коньяка.

— Тебе нравится? — осторожно спросила Наташа, кивнув на сцену.

— Да, оригинально. Только немного странно, правда? — Вита нахмурилась, вспомнив «представления» в «Черном бриллианте». — Латынь — здесь… Язык, на котором разговаривают с богом.

— Они разговаривают не с богом, — глухо сказала Наташа. — Они… а впрочем, — она вдруг хищно и недобро улыбнулась, — впрочем…

Ее взгляд метнулся в сторону, она вздрогнула и застыла, потом провела рукой по лицу, словно сметая паутину, и резко встала.

— Ты куда? — окликнула ее Вита.

Не ответив, Наташа направилась к одному из дальних столиков, у стены, за которым сидела веселая хохочущая компания, молодая и уже изрядно пьяная. Чуть помедлив, она подошла к одной из девушек, сидящей к ней спиной, хорошо и дорого одетой, и положила ладонь ей на плечо — так, как это только что сделала Вита. Коротко стриженая светловолосая голова повернулась, на Наташу глянули огромные кукольные глаза, и в них появился ужас. Бокал с коктейлем выскользнул из пальцев девушки и упал набок, залив стол, и все сидевшие за ним мгновенно замолчали.

— Здравствуй, Света, — негромко сказала Наташа, не убирая руки, и Светочка Матейко медленно поднялась под ее рукой, не сводя с Наташи широко раскрытых глаз. Теперь в них было некое соборное благоговение, но ужас остался — ужас первобытного человека, увидевшего молнию. Потом на ее губах блеснула улыбка, в огромных синих глазах растеклись обожание и щенячий восторг, Света крепко вцепилась в руку Наташи и затараторила:

— Господи-господи, Наташа, неужели это ты, как я рада, ты здесь, откуда ты здесь, я так рада тебя видеть, какая ты стала, а помнишь «Сердолик», а «Гнездо»? — весело было тогда, правда? так хорошо, что ты приехала, я ведь никому, никому… садись к нам, Наташ, у нас классно, я тебя познакомлю, так откуда ты, ты по делам, ты ко мне, садись сюда…

— Нет, — сказала Наташа, вклинившись наконец-то в бесконечный поток слов, — сесть я не могу, я не одна. Пойдем, мне нужно поговорить с тобой.

Света послушно кивнула, отмахнулась от недовольно загудевшего стола и направилась вслед за Наташей через зал. Вита, увидев Матейко, посмотрела на Наташу свирепо, но тут же мгновенно надела на лицо маску вежливого удивления.

— Познакомься, Лен, это Света, — Наташа с невозмутимым видом села на свое место. Вита сдержанно улыбнулась и кивнула.

— Для друзей — Сметанчик, — весело сказала Света, — конечно, смешное прозвище, но, по-моему, очень милое. Раз ты с Наташей, то можешь называть меня так — я совсем не против. Послушай, а мы никогда раньше не встречались, — между ее изящно прорисованных бровей залегла складка, — давно?

— Да нет, я тебя впервые вижу, — равнодушно ответила Вита. Матейко кивнула с облегчением человека, освобожденного от трудной работы, так и не узнав в Вите веселую болтушку, остановившую ее в феврале на волгоградской улице и назвавшуюся Раей Володарской — ничего этого она уже не помнила, впрочем, ее память теперь с трудом удерживала в себе и события двухнедельной давности. Только одно она держала с прежней четкостью — воспоминание о временах «жречества» и воспоминание о собственной полубезумной агрессии, от которой избавила ее Наташа, и обожание в глазах Сметанчика начало окутываться легким ореолом фанатизма, и смотрела она только на Наташу, и Наташа видела это и понимала, и Вита с тревогой чувствовала, что той это нравится. Не выдержав, она двинула Наташу под столом ногой и когда та негодующе посмотрела на нее, быстро постучала ногтем по своим часам. Наташа недовольно скривила губы, потом взглянула на Свету, лицо ее стало озадаченным, и ладонь проехалась по лбу.

— Что с нашим вопросом? — осведомилась она.

— Завтра вечером, — Вита покосилась на Свету-Сметанчика, и та тут же предложила с гостеприимной осторожностью:

— Может, пойдем к нам?

Наташа покосилась на отрешенное лицо подруги и покачала головой.

— Нет, Света, мы очень устали. Нам нужно где-то переночевать — поможешь?! — последнее слово невольно прозвучало как приказ, и голова Светы чуть склонилась покорно, и Наташа нахмурилась, вспомнив вдруг, как далеко и давно отсюда Светочка, так же покорно склонив красиво причесанную голову, под застывшими чужими взглядами медленно выливала на нее бокал шампанского, подчиняясь ее, Наташиному приказу. Вспоминать об этом было неприятно, но в то же время в этом было что-то особенное, привкус сладости, особого удовольствия, которое дает только власть. Наташа уловила насмешливо-тревожный блеск в глазах Виты, потом что-то еще, что понять не успела, — Вита прищурилась и отвернулась к сцене, где две пары искусно и зажигательно выплясывали латиноамериканский танец.

— Конечно, это просто, живи у меня, — Света виновато покосилась на Виту, — то есть, живите. Я недавно переехала, хорошая квартира… Игорь в Питер укатил на две недели, да и наплевать, в принципе… Ты хочешь поехать сейчас?

— Да, — резко ответила Наташа, но тут же добавила смягчившимся голосом: — Если можно.

— Вот и чудненько. Я пойду позвоню извозчикам, — Матейко недовольно скривила пухлые кукольные губы, — а то машины так и нет до сих пор — папа говорит, нельзя пока, что-то про регистрацию — опасно… — она пожала плечами, и в ее глазах мелькнул неясный призрак застарелого, уже почти забытого страха, тут же растворившийся в прежней глуповатой невыразительности. Она широко и восхищенно улыбнулась Наташе, отцепила от пояса сотовый телефон, сверкнув кольцами и расписными ногтями, и ушла, изящно покачивая аккуратными бедрами.

— Не смотри так, — Наташа закурила, нервно озираясь, и сигарета слегка подрагивала в ее пальцах, насколько я понимаю, ты свою Карину о ночлеге не просила, денег у нас пока нет, а я не собираюсь ночевать на вокзале или в подворотне!

— А я не по этому поводу, — Вита разгладила воротник лежащего у нее на коленях пальто. — Поосторожней. Маленькая дурочка по-прежнему тебя боготворит, и даже один жрец — это уже слишком много.

— Не говори ерунды! Она просто мне благодарна. Каждый ведь по-своему выказывает свою благодарность — один боготворит, другой говорит гадости…

— Послушай, — Вита сверкнула на нее глазами, — я ценю то, что ты для меня сделала, и я знаю, чего тебе это стоило, но я не собираюсь воздвигать тебе алтарь и отбивать земные поклоны! Не получится из меня жреца!

— Да, зато из тебя получается отличный поводок! — Наташа вдруг бессильно осела на стуле, и ее ладони проехались по гладко зачесанным волосам от висков к затылку. — Господи, Вита, что я говорю?.. Ты… может, я много выпила… я устала, этот свет, люди, шум… слишком много…

— Сейчас поедем домой, — мягко сказала Вита, кладя руку ей на плечо.

— Домой? У нас нет дома, давно нет…

Но тут вернулась Света, уже в пальто внакидку, и Наташа замолчала, возвращая лицу прежнее выражение. Света весело кивнула, помахала ладонями в знак того, что можно идти, и они встали из-за столика. Вита надела свое пальто, и Сметанчик посмотрела на нее с легким оттенком неудовольствия.

— У тебя такое же, как у меня, — отметила она, дотронувшись до воротника пальто Виты, — и кофточка у меня такая есть. В «Каравелле» одеваешься, да?

Вита неопределенно тряхнула головой, и они направились к выходу. У самых дверей их нагнал серьезный Сергей, распахнул перед ними створку и вышел вместе с ними на улицу, под дождь, идя вплотную, словно был частью компании.

— А ты чего? — рассеянно спросила Вита, и он слегка улыбнулся.

— Карина Петровна приказала проследить, чтобы все было в порядке.

Такси еще не было, и они остановились у обочины. Дождь, сеявшийся с низкого неба, усилился, и Матейко раскрыла зонтик, взяла Наташу под руку, спрятав ее от дождя и что-то быстро ей рассказывая. Вите под зонтиком места не осталось, и она встала рядом, съежившись и засунув руки в карманы, но тут раздался щелчок, и над ней раскрылся зонтик охранника — она не заметила, что он нес его, и слегка улыбнулась.

— Слушай, друг Сергей, а черный ход у вас тут есть?

— А как же, — ответил Сергей с оттенком снисходительности, — два целых.

— А где?

Он быстро объяснил, время от времени поглядывая то на часы, то в сторону дверей «Двух ящерок». Вита, внимательно слушавшая, кивнула.

— Хорошее у вас заведение.

— Да, — деловито ответил охранник, — хорошо платят.

В этот момент к обочине подкатило такси. Света, повинуясь небрежному и усталому жесту Наташи, уселась на переднее сиденье, сама Наташа с Витой расположились на заднем. Сергей захлопнул за ними дверцу и слегка помахал ладонью на прощанье с таким серьезным видом, словно принимал парад на трибуне Мавзолея.

Всю дорогу Наташа сидела молча, съежившись, поглядывая на Виту болезненным взглядом раненого животного. Матейко тарахтела не переставая, ее разговор не требовал ответов, это был своеобразный бессвязный монолог, и подруги не вслушивались в него, занятые своими мыслями и отмечая лишь наличие звука. Вита то смотрела в окно, стараясь сориентироваться, то оглядывалась назад, разглядывая ехавшие следом машины — это уже вошло у нее в привычку, став почти бессознательным рефлексом.

Квартира, в которой жила Матейко, оказалась трехкомнатной, просторной, и в ней царил такой же беспорядок, как и в Светочкиной голове. Обстановка в ней была дорогая, но бестолковая, расположенная кое-как, без удобства, словно мебель только что привезли и бросили стоять, как получилось. Книги отсутствовали вовсе, зато было много новомодной техники, большая видеотека, а в гостиной, над диваном, висел огромный плакат с изображением голой девицы с налитыми дынеобразными грудями, раскинувшейся в романтической позе.

Света, проворно двигаясь и ни на минуту не замолкая, застелила диван и пухлое раскладное кресло, потом принесла две шикарные ночные рубашки. Вита, рассматривавшая названия фильмов на видеокассетах, спросила:

— А что, Света, не получала ли ты с марта месяца каких-нибудь писем?

— Писем? — недоуменно переспросила Матейко, остановившись посреди комнаты. — Да нет вроде… С чего вдруг, у меня же телефон.

Наташа и Вита переглянулись с легким ужасом, сообразив, что Света уже совершенно забыла о предупреждении, и одновременно подумав о том, кто из остальных Наташиных клиентов еще о нем помнит, и о том, что уже давно не делали проверку.

— Я сейчас отзвонюсь, — быстро сказала Наташа, доставая записную книжку, — Светка, где у тебя телефон?.. нет, лучше сотовый дай, потом сочтемся.

— Какие вопросы, счеты, что ты?! — воскликнула Света возмущенно и протянула ей телефон. Наташа взяла его и быстро вышла из комнаты. Матейко с рассеянным удивлением посмотрела ей вслед.

— А чего случилось?

— Пока ничего. А ты, дорогой мой Сметанчик, запомни хорошенько — никаких писем не читай, от кого бы они ни были, ясно? — мрачно сказала Вита, прикладывая к себе ночную рубашку. Света пожала плечами, небрежно кивнула в знак согласия и включила телевизор.

— Хочешь, киношку поставь…

Вита резко развернулась в ее сторону, схватила Матейко за отвороты тонкого халатика и встряхнула так, что жалобно затрещали нитки.

— Ты меня не поняла, Света! — зло сказала она сквозь зубы. — Я хочу, чтобы ты врезала это в свой мозг накрепко, а не забыла через пять минут! Это не шуточки, не милая просьба типа «Дайте закурить», это очень серьезно! Не! Читай! Никаких! Писем! — размеренно выделила Вита каждое слово, словно разговаривала с глухим или умственно отсталым. — Потому что если ты, кукла, прочтешь не то письмо, тебя больше не будет! Только вначале тебе будет очень, очень больно! Ты даже не представляешь себе, насколько! Тебе ясно?! Ясно?!

Света испуганно пискнула, и ее голова подтверждающе прыгнула вверх-вниз. Она вцепилась в руки Виты, силясь оттолкнуть ее от себя, но у нее ничего не получилось.

— Повтори! — Вита снова ее встряхнула.

— Писем… не читать…писем… пусти!.. — длинные ногти царапнули запястья Виты, и она разжала пальцы, потом разгладила на Матейко смятый халатик.

— Вот и славно. Ну, не расстраивайся, Сметанчик, — сказала Вита и погладила дрожащую Матейко по волосам, подумав, что та выглядит, как перепуганный пятилетний ребенок. В сущности, Света и была ребенком — без целей, без принципов, без ответственности и серьезных мыслей, без тревог и трудностей — веселый мотылек, беззаботно перепархивающий со дня на день. Ее кормили, одевали и развлекали — большего ей и не было нужно. С той поры, как Вита видела ее в Волгограде, с ней явно стало хуже, но «перемены», судя по всему, закончились, процесс, запущенный Наташей, завершился, и «рана» затянулась. Волчонок стал бабочкой. — Ну, не сердись, Светик. Просто мы с Наташей не хотим, чтобы кто-то сделал тебе плохо. Ты ведь помнишь, почему тебя из Волгограда увезли?

— Помню, — сказала Света, хотя это было ложью.

— О чем я тебя попросила?

— Не читать письма. У меня с памятью все в порядке! — ее голос стал сердитым, но на Виту она по-прежнему смотрела с опаской. — А ты с Наташей… она и тебя тоже, да? Тоже изменила? Что у тебя было?

— О таких вещах лучше не говорить, — сказала Вита с кривой усмешкой.

— Ты не представляешь, что она для меня значит! — синие глаза благоговейно заблестели. — Ты даже не представляешь, что она для меня сделала, что она мне дала! Я жила в каком-то кошмаре, а теперь — ты видишь, как я живу теперь?!

— Вижу, — глухо сказала Вита, отошла к креслу и достала из своей сумки сигарету. — А что, Светик, нет ли у тебя кофейку?

— Сейчас сделаю, — голос Матейко уже снова был дружелюбно-восторженным. — Кури где хочешь — у нас апартаменты для курящих. Только больше не делай так, ладно? Ты меня напугала. Могла бы просто сказать… — не договорив, Света вышла из комнаты. Вита прислушалась к приглушенному голосу Наташи, доносившемуся из соседней комнаты, потом зажгла сигарету и вышла на лоджию. Открыла окно и, облокотившись на перила, начала рассматривать темнеющую рядом с домом мокрую сосновую рощу, за которой тянулась трасса, а дальше, не видимая отсюда, катила свои воды закованная в бетон Исеть. Дым от ее сигареты, клубясь, вытягивался в ночь, намокал под холодным дождем, таял, и все казалось незначительным в сравнении с собственной усталостью.

Сзади раздались тихие шаги, потом щелкнула зажигалка.

— Кто? — спросила Вита, продолжая смотреть на сосны. Она не обернулась. Когда проживаешь с человеком многие беды, не обязательно видеть его лицо и слышать его голос, чтобы понять, что что-то случилось.

— Тафтай. Георгий Филиппович. Менеджер, в фирме работал по…

— Город.

— Суздаль.

Вита вздохнула и выругалась с усталым отчаянием. Наташина рука с сигаретой дернулась, рассыпав пепел и искры.

— Сказали только, что несчастный случай. А что и как было — не знаю. Может, это действительно несчастный случай? Настоящий?!

— Хотелось бы верить, — Вита покачала головой, — но на общем фоне не получается. Мне уж теперь кажется, что настоящих несчастных случаев и самоубийств вовсе не существует. Господи, Наташка, что же мы натворили! Две самоуверенные дуры! Где-то там, внизу, нам уже приготовлена пара хороших раскаленных сковородок.

— Да, — глухо сказала Наташа, — да. Всем нам. Ты знаешь, Вита, я уже не успеваю за всем этим. Так странно. Мой мир — мои картины, а теперь меня словно впихнули в какой-то плохой боевик. Я не успеваю за ним. Люди…для меня даже один человек — это очень много, а их десятки, они гоняются за нами, все время кто-то умирает, и я… меня это трогает все меньше… Нас теперь волнуют разные жизни… мы с тобой по-разному ценим людей, по разным критериям. Словно мы персонажи двух романов, действие которые развивается параллельно и лишь изредка пересекается, а тогда получается третий роман. Меня все время куда-то гонят, а я хочу остановиться. Я должна находиться на месте. И ты знаешь… я постоянно вспоминаю Крым… как я могла превратить то, чем владею, в какое-то ремесленничество — в нем не осталось тайны, не осталось ничего… это ведь практически просто охота, восхождение на вершину, но это не творчество, и это больше не стремление кому-то помочь, это стремление утолить свой голод, накормить свой огонь, а чья-то жизнь… она начинает терять свою цену, и это страшно. Во что я скоро превращусь — даже не представляю.

Вита, повернув голову, слушала ее, смотрела на нее и пыталась представить себе, каково это будет для Наташи принадлежать человеку, для которого она будет просто орудием для достижения какой-то цели, и для него никакого значения не имеет то, что она видит, и что чувствует, и тайна, и образы, и Вселенные внутри, людей, и война с самой собой — ничего. И в этот момент она в очередной раз ощутила свою второстепенность. Она не имела значения. Значение имела Наташа. А Вита была обязана хранить ее, потому что кроме нее это сделать некому. Герой и спутник героя. Пусть у героя вместо меча кисть и у спутника героя вместо щита высококачественная лживая улыбка. А ведь ветряные мельницы-то действительно оказались чудовищами.

— Вот, Лена, возьми, — сказала Света, появляясь на балконном пороге с дымящейся чашкой кофе. — Наташ, тебе сделать?

— Да, конечно, — холодно ответила Наташа. Света радостно кивнула и бегом умчалась на кухню.

— Она начинает меня раздражать, — пробормотала Наташа, глядя ей вслед.

— Она тебя обожает. Будь с ней помягче и постарайся продумать, как себя с ней вести. В конце концов, никто, кроме тебя, не виноват в том, что с ней случилось. Только ты можешь вылечить ее от этого…жречества.

Глаза Наташи затуманились, заволоклись мечтательной дымкой.

— Я бы могла ее снова нарисовать… могла бы найти то, что…

— Ты опять? — холодно произнесла Вита. — Аб инкунабулис?[10]

Наташа, не поняв, пожала плечами, выбросила недокуренную сигарету в дождь и отвернулась.

— Пойду спать, иначе мы сейчас опять… — не договорив, она махнула рукой и ушла в комнату. Света, услужливо улыбаясь, принесла ей кофе, и Наташа, обжигаясь, торопливо выпила его, потом быстро переоделась. Рубашка Светы оказалась ей узка и коротка, она сильно стесняла движения, резала в груди и в плечах, но Наташа не стала ее снимать — прикосновение дорогого хорошего материала к коже было восхитительным. Она выключила верхний свет и нырнула под одеяло.

Вита и Света долго не ложились, курили на балконе, говорили о чем-то, смеялись приглушенно за закрытой дверью, и повернув голову, она видела их темные силуэты за задернутой шторой. Вспугнутый кофе сон не возвращался, и Наташа просто лежала с закрытыми глазами. Вначале она вспоминала лицо погибшего в Суздале человека — картину она помнила хорошо, а вот лицо позабылось — лица не имели значения. Потом подумала о Славе, и сразу стало больно, за болью пришла ненависть, и слезы, порожденные болью, превратились в слезы бессильной ярости, и кто-то внутри глотнул этой ярости, и проснулся, и зашептал настойчиво. Слушать его было очень приятно, слушать его было необходимо, но Наташа сжала зубы и снова представила себя гигантским водяным валом. Волна обрушилась на шепот, смяла его, растворила и растеклась отчаянием и безнадежностью. Неужели теперь такова будет ее жизнь до самого конца? Снова и снова воевать с собой, снова и снова убивать себя, снова и снова лишать себя воздуха. Только и будет, что дороги, и города мимо, и чужие лица, и боль, и бессилие, и вечный голод, и вечная вина. Сколько она выдержит — десять лет или один день? Схоронить себя, не умерев. Что взято против воли, останется навсегда, а что отнято — никогда не вернуть. Ей казалось, что быть творцом — благо, но это оказалось проклятием. Как громко смеются боги, и сколько крови в их смехе!

Неожиданно все исчезло, и Наташа погрузилась в странный покой, густой, как мед, утешающий, умиротворяющий. Она снова услышала шелест дождя за окном, снова услышала голоса на балконе, смешок Виты, Наташиной и чужой волей безжалостно выдранной из собственной жизни. Умирали не те, кому следовало умереть. Умирали не те…

Думаю, когда ты начнешь рисовать, ты и не вспомнишь о своей мести, не вспомнишь о Славе, обо мне, обо всех, кто уже умер…

А разве это важно?

Наташа улыбнулась в полумраке, и кто-то внутри улыбнулся вместе с ней, и улыбки их были темными, и тьмы становилось все больше.

III

— Ты уверена, что не сможешь пойти? — снова спросила Вита, причесываясь и поглядывая на Наташу, которая лежала на диване и рассеянно смотрела в экран телевизора. — Ты ведь так хотела посмотреть город.

Наташа покачала головой, тут же охнула и прижала ладони к вискам.

— Нет. Голова просто раскалывается — и таблетка не спасла. Наверное, посижу еще немного и опять лягу спать. Ты надолго?

— Вряд ли. Я и сама не в лучшем физическом состоянии. Просто есть пара небольших дел, а вечером поеду к Карине, заберу деньги. Света, присмотришь за ней, хорошо? Я возьму телефон — если что, сразу звоните.

Матейко, усиленно кому-то названивавшая, весело кивнула.

— Возьми мой зонтик, обещали дождь. И один из ключей на тумбочке возьми. У меня их много — я почему-то постоянно теряю ключи.

— Хорошо, — Вита вышла из комнаты и вернулась уже в пальто и с сумкой через плечо. — Все, дамы, разрешите откланяться. Смотрите, не открывайте дверь кому попало. Я скоро.

— Не теряйся, — тускло сказала Наташа, с болезненным вздохом опуская голову на подушку. Но едва хлопнула входная дверь, как ее глаза, только что затуманенные и несчастные, мгновенно ожили, широко раскрывшись, и из них выглянуло нечто осознанно хитрое и довольное. Наташа села на диване, расстегнула заколку, и спутанные волосы рассыпались по ее плечам, часть прядей свесилась на глаза, придав выражению ее лица недобрую затаенность.

— Тебе разве сегодня не надо на работу? — спросила она Свету. Та мгновенно положила трубку и удивленно переспросила:

— На работу? Я не работаю — зачем это? У меня все есть.

— Чем же ты занимаешься?

— Да так, — Света неопределенно пожала плечами, — хожу… в разные места. Летом буду поступать в Институт международных отношений.

— А почему ты хочешь поступать именно туда, — с удивлением спросила Наташа — Матейко в ее сознании как-то не укладывалась не только в образ студентки Института международных отношений, но и студентки вообще. Света закинула ногу за ногу и потянулась — хорошенькая, беззаботная.

— Так хочет папа.

— А ты сама этого хочешь?

— Конечно, — она рассеянно улыбнулась Наташе. — Там много людей. Я люблю, когда вокруг много людей, я так долго жила в одиночестве, и теперь мне хочется общаться круглые сутки. Если бы не ты, я бы…

— Да, — хмуро сказала Наташа, — если бы не я… Хотя… ты ведь теперь счастлива?

— Еще бы!

— А что еще-то? — пробормотала Наташа в пространство и встала. — Мне нужны деньги.

Не задавая вопросов, Света вскочила, убежала куда-то и через несколько минут вернулась с красивым дорогим кошельком, и Наташа слегка улыбнулась — во власти действительно было очень много очарования. Света протянула ей кошелек, Наташа открыла его и не сдержала удивленный возглас.

— Это слишком много, — она вытащила несколько купюр и вернула кошелек. Света приняла его, негодующе глядя на ее руку.

— Это же копейки! На них и пяти минут нигде не просидишь!

— Ничего, — Наташа спрятала деньги в свою сумочку и начала одеваться, и Света дернула поясок своего халата, не выказав никакого удивления по поводу того, что человек, только что умиравший от головной боли, вдруг так резко выздоровел и собрался на прогулку.

— Куда мы пойдем? Я могу показать тебе столько прикольных мест…

— Я пойду одна.

— Почему? — обиженно спросила Света, остановившись посреди комнаты в распахнутом халатике. — Я бы могла…

— Нет, ты останешься дома, потому что я иду по делу. Ненадолго, — она улыбнулась обиженной растерянности в глазах Матейко. — А ты посидишь дома. Если позвонит Ви… если позвонит Лена, скажешь ей, что я сплю, поняла?

— Да.

— Вот и умница. Скажи мне, где ближайший магазин канцтоваров и дай мне какую-нибудь шляпу, берет — неважно…

Выйдя из подъезда, Наташа на минуту остановилась и, обернувшись, растерянно посмотрела на длинный девятиэтажный дом, походивший на гигантскую расческу с четырьмя зубцами и рукояткой. Для чего она покинула его, для чего собирается куда-то идти и ее ли это желание?

Мы есть ты, и это твоя воля.

Ее воля… какая у нее воля? За нее все делают другие. Вначале Слава, теперь Вита — оберегают ее, рискуют ради нее. А что делает она? Только принимает их помощь, отсиживается за их спинами. Где бы она была после Крыма, если бы не Слава? Где бы она была после Ростова, если бы не Вита? Она, обладающая таким великим, могущественным даром, по сути дела не совершила и десятой доли того, что совершили простые люди. Ей вдруг отчего-то вспомнились слова Андрея Неволина, записанные его женой: «Беспрестанный отдых есть верный путь к ничтожеству», — и ее сердце протестующе стукнуло. К ничтожеству?! Никогда! Отвернувшись от дома, Наташа быстро пошла к дороге, повторяя про себя успокаивающее заклинание: «На всякий случай. На всякий случай».

То же самое она повторяла, возвращаясь — уже с тяжелым пакетом. Во дворе Наташа мимоходом глянула на часы и удивилась — ей казалось, что она отсутствовала недолго, но на деле прошло больше часа. Она попыталась понять, куда делось все это время, но не смогла, и ей стало страшно. Неужели ее осталось настолько мало?

Когда Наташа уже подходила к подъезду, позади громко взвыла сигнализация какой-то машины. Испуганно вздрогнув, она обернулась, чуть не выронив пакет, и увидела, как с капота стоящей неподалеку «октавы» раздраженно спрыгивает огромный пушистый кот. Потом ее взгляд скользнул правее, и Наташа поспешно юркнула в подъезд, но тут же остановилась и осторожно выглянула в приоткрытую дверь.

Вита шла со стороны сосновой рощи и еще была довольно далеко от «рукоятки» дома. Она не заметила Наташу и, судя по всему, не очень торопилась, а на углу и вовсе остановилась, закурила, глядя куда-то в сторону реки, и холодный ветер трепал ее короткие волосы. Она казалась очень маленькой и очень одинокой, и Наташа почему-то долго смотрела на нее, точно старалась запомнить. Потом, спохватившись, побежала к лифту, на ходу расстегивая пальто и сдергивая берет, из-под которого обрадовано высыпались медные вьющиеся пряди.

Когда в замке входной двери скрежетнул ключ, Наташа едва-едва успела затолкать свой пакет в одежный шкаф, кое-как натянуть на себя один из Светочкиных халатиков, жалобно потрескивавший в плечах и груди при малейшем движении, приказать самой Светочке молчать об ее прогулке и нырнуть под плед. Вита, взлохмаченная и раскрасневшаяся от ветра, вошла в комнату и плюхнулась в кресло прямо в пальто. На ее лице и волосах блестели бисеринки влаги.

— А тут, как я погляжу, все такое же болото. Как голова?

— Вроде бы отпустило. Дождь идет? — невинно осведомилась Наташа.

— Да, только начался. Боюсь, как бы действительно не пошел снег — очень холодно, — Вита распахнула пальто и закинула ногу за ногу. — Я покорнейше извиняюсь, господа, за вульгарность, но нет ли чего-нибудь пожрать?

— Что-то было, — рассеянно ответила Света и ушла на кухню. Вита посмотрела на часы, потом встала и начала снимать пальто. Наташа сделала телевизор погромче и спросила:

— Где была?

— Так… ходила, смотрела, изучала обстановку… на тот случай, если нам повезет и мы тут задержимся.

— Здесь? Но Вита, я не могу так долго, мне ведь нужно и своих проведать.

— Нельзя, Наташ. Пока нельзя. Помнишь, я тебе говорила, что Схимник, возможно, за мной в Крым катался, когда я тебя еще до Ростова искала? Он может и там ждать.

— Послушай, — Наташа приподнялась на локте и посмотрела на Виту с раздраженным любопытством, — ты мне так ни разу и не рассказала, что было, пока я в больнице лежала.

— Ты о чем? — с неожиданной холодностью спросила Вита, останавливаясь посреди комнаты.

— Ты после Зеленодольска стала какая-то другая.

— Еще бы! После этого письмишка…

— Не в этом дело! Ты что-то от меня скрываешь. И раньше ты чего-то не договаривала, но… теперь ты как будто узнала что-то особенное, что меня касается. Тебе Схимник что-то рассказал?

— Рассказал мне?! — Вита рассмеялась. — Милая моя, Схимник не рассказывает, Схимник исключительно спрашивает! Да к батарее приковывает, чтоб собеседник был повнимательнее.

— Почему ты не дала мне убить эту скотину?! — жестко спросила Наташа, внимательно вглядываясь в сине-зеленые глаза, которые смотрели на нее с холодной усмешкой, но сквозь усмешку просвечивало беспокойство и даже какая-то растерянность. Вита пожала плечами и отвернулась.

— Ни к чему это. Ни к чему в крови мараться. Схимник и без тебя своей смертью не помрет, а убивать… хочешь стать такой же, как он? Такой же, как все они?

— После «Пандоры» мне странно слышать от тебя такие рассуждения.

Вита вздрогнула, и в ее глазах загорелась тяжелая ярость.

— Ты в «Пандору» не лезь! Ты ничего об этом не знаешь!

— Так просвети меня! Потому что ты только командуешь, но ничего не объясняешь, а я имею такое же право знать, как и ты! Не больно-то честно, Вита.

Вита устало пожала плечами и засунула ладони в задние карманы брюк.

— Ладно, ты права. Я расскажу тебе, но не сейчас, потому что, во-первых, мне пока не до этого, а во-вторых…

— Что во-вторых?!

— Во-вторых, тебе это очень не понравится.

Не только слова, но и сам голос Виты прозвучали так странно, что Наташа на мгновение почувствовала, как сердце сжали холодные кольца зловещего предчувствия чего-то ужасного. Но тут же вновь вернулась прежняя злость.

— Почему ты все время все за меня решаешь?!

— Потому что ты сама отнюдь не всегда в состоянии принимать правильные решения. Или тебе напомнить пару-тройку обстоятельств?!

— А-а, опять, язык боли, — произнесла Наташа, живо вспомнив то, что Вита сказала ей в зеленодольской больнице. — Что ж, насчет правильных решений, оставив Схимника в живых, ты совершила очень большую ошибку. Конечно, я понимаю, что он однажды тебе жизнь спас…

Вита с усмешкой подняла четыре растопыренных пальца.

— … пусть так, но ведь ты же прекрасно понимаешь, с какой целью он это сделал!

— Разумеется, Наташа, я, может, и дурочка, но не сентиментальная — слишком давно живу. Я прекрасно знаю, что Схимник — парень на редкость практичный и целеустремленный. А ты не задумывалась над тем, насколько далеко нам бы удалось удрать, оставь мы труп в той квартире?! Соседи нас в лицо очень хорошо знали. Стрельнуть разок — это одно, а мужик с дырой в башке — совсем другое. Словили бы нас по быстрому, поскучали бы чуток на нарах, а потом приехали бы за нами добрые дяденьки, и отправились бы мы — ты на цепь, а я — на три метра под землю. А так все проблемы ему остались, а мы теперь далеко, праздничные и нарядные!

— В твоем изложении конечно все очень красиво смотрится! — язвительно сказала Наташа, понимая, однако, что Вита, в принципе, права. — Слушай, я не хочу с тобой опять ссориться, я прекрасно помню, что ты для меня сде…

— Я тоже помню, что ты для меня сделала! — перебила ее Вита, бросая пальто на одно кресло и с размаху плюхаясь в другое. — Только давай не будем наново заниматься фимиамо-курением! Классные мы тетки, только бываем глупые до отвращения! Ты вот вчера так красочно говорила на балкончике — ты в романе, я в романе… а ты не задумывалась, что в этих наших романах нет ни одного положительного персонажа? Включая и нас самих? Света! Света! — вдруг громко и весело закричала она, подражая Карине Конвисар, и Света примчалась из кухни так же стремительно, как и «джинн» Лариса, держа кухонное полотенце. — Света, может тебе помочь, так ты скажи, а то есть уже хочется до невозможности! Ты ведь не хочешь, чтобы я ударилась в каннибализм?! Наташка — первый кандидат — ты уж больно тощая для меню.

— Так все готово уже, разве вы не слышали, как я звала? — удивилась Света. — Или вам сюда принести?

После обеда Наташа хотела было продолжить разговор, но Вита заснула, тем самым избежав дальнейших расспросов, и проспала до вечера. Спала она неспокойно, дрожала во сне, и Наташа, решив, что подруга замерзла, укрыла ее одеялом. Когда она уже отходила от разложенного кресла, Вита вдруг отчетливо произнесла:

— Не отдавай меня.

Наташа резко обернулась, но Вита крепко спала, и дыхание ее было глубоким и ровным, и теперь она слегка улыбалась, словно перенеслась в какое-то очень хорошее место. Наташа вернулась на диван и остаток времени просидела неподвижно, подтянув ноги к груди и обхватив колени руками, — двигался только ее взгляд, перемещаясь по кольцевому маршруту: платяной шкаф, циферблат настенных часов, лицо Виты, экран телевизора, платяной шкаф… и по такому же кругу метались ее мысли. Чего она ждет? Или кого? Одиночества? Или особой встречи? Прогулки в себе? Поиск чего-то особенного в себе? Военные действия против самой себя? Сколько ее осталось? Сколько не ее появилось? А может, и лучше будет, когда ее не останется вовсе, а появится… кто появится?

Новый жилец?

Келет нельзя обмануть. Они всегда находят дорогу. А нам с тобой и навечно не разойтись.

Наташа начала слегка раскачиваться, скорость ее взгляда возросла — шкаф, циферблат, Вита, экран… ключ в замке дверцы, черные острия стрелок, закрытые глаза, светящееся пятно… Света убежала по каким-то своим бессмысленным и бесполезным делам. Вита скоро должна уйти. Она наверняка не возьмет ее с собой, да она, Наташа, и не пойдет. Она должна остаться одна. Хотя… Света может остаться с ней. Она не будет против. Свету можно попробовать разобрать — слой за слоем, счистить все плохое, заглянуть на самое дно…

Он был проницательнее, но ты — сильнее. То есть, Неволин знал, что и как вытаскивать, причем вытаскивать без ущерба для того, что останется, и его натуры почти не менялись, потому что он видел, что за чем идет и что может вылезти наверх. По этому принципу, может, и натуры отбирал — не все, но большую их часть. Иначе гонения должны были начаться гораздо раньше. Но он был слабее. А у тебя больше сил, но ты дерешь без просчета, наугад — что увидела, то и выдернула, вырубила. Если Неволин в какой-то степени был хирургом, то ты — мясник. Ты очень сильна, очень… Но ты — мясник.

Время шло. Чужие высветленные ресницы дрожали во сне. Ее темный силуэт отражался в полированной дверце шкафа. На экране телевизора что-то происходило. Телефон звонил много раз, но она не подходила. А когда в дверной замок вставили ключ, Наташа едва не вскрикнула — настолько неожиданно громким прозвучал этот слабый скрежещущий звук. В комнату стремительно вошла Света в длинном кожаном плаще терракотового цвета. Ее недавняя аккуратная прическа торчала во все стороны беспорядочными лакированными прядями — свидетельство того, что на улице поднялся нешуточный ветер.

— О, да здесь сонное царство! — весело сказала она, и Вита мгновенно вскинулась, сбросив одеяло, дико посмотрела на часы, потом, слегка успокоившись, — на Матейко.

— Здесь никто не спит, — произнесла она хриплым со сна голосом. — А ты почему это не стучишься, когда входишь в палату царственных особ?!

— Ты такая занятная!.. — сказала Матейко с простодушным детским смехом и ушла в другую комнату. Вита мрачно посмотрела ей вслед.

— Занятная… Что бы подумала бедная Сметанчик, узнай она, что думает солидарно с матерым убийцей?

— Вряд ли она смогла бы оценить такую иронию, — заметила Наташа. — Скорее всего, она уже не помнит, как тебя зовут. А он, значит, занятной тебя считает?

— Ага. С исследовательской точки зрения. Он изучает, видишь ли! Только, я тебя прошу, не начинай все сначала! И кстати, — Вита глянула в окно, потом опять на часы, — мне пора уходить. Светик, я позаимствую еще раз твои ключи?!

— Не вопрос! — отозвалась Матейко и появилась в дверях комнаты, завязывая пояс халата, на этот раз длинного, бледно-желтого, украшенного сюрреалистическими птицами. Вита оценивающе поглядела на халат, потом отвернулась, рассеянно пробормотав: «Так-так, придется надевать дареное», — и начала быстро натягивать одежду, внимательно посматривая в сторону Наташи, наблюдавшей за ней с сонным и спокойным видом. Что-то Виту в этом спокойствии настораживало, но она так и не смогла понять, что именно, и списала свои подозрения на износившиеся нервы. Причесавшись и подкрасившись, она надела пальто и уже взялась было за ручку входной двери, но, не выдержав, все же вернулась в комнату и осторожно спросила:

— Наташ… ты, вообще, как?

— Здоровье мое хорошо, — ответила Наташа скрипучим голосом и слегка сощурилась. — Или ты имеешь в виду что-то другое?

— Да нет, — Вита пожала плечами. — Ладно, не ждите меня — я буду поздно.

— Ты главное будь, а мы уж как-нибудь, — сказала Наташа своим обычным голосом и помахала ей рукой. Вита фыркнула, сделала реверанс и вышла. Через секунду хлопнула входная дверь, и Наташа тихонько выдохнула, отвернувшись, чтобы Света не увидела ее возбужденно заблестевших глаз.

Она не стала сразу же кидаться к шкафу, а выждала минут пятнадцать. Все это время Света, уютно устроившись в кресле, что-то говорила ей, но Наташа не слушала ее, лишь изредка вставляя в разговор какую-нибудь короткую фразу, даже не задумываясь — к месту она или нет. Наконец она встала и, оборвав Свету, произнесла, стараясь, чтобы ее голос прозвучал как можно добродушней:

— Свет, я хочу кое о чем подумать… ты не против, если я часик побуду в этой комнате одна?

— Конечно, — покладисто сказала Света, вставая. — Я все равно собиралась принять ванну. Я дверь не запираю, так что если тебе что нужно — заходи и спрашивай — я не стеснительная.

Она вышла, услужливо прикрыв дверь в комнату, и вскоре из ванной донесся шум льющейся воды, долетели слабые звуки включенного магнитофона. Наташа повернулась и стремительно бросилась к шкафу.

Она разложила на полу все свои приобретения и на мгновение застыла, скривив губы в презрении к самой себе. То, что она собиралась делать, было плохо. Подло. И опасно. Но остановиться было уже нельзя. Это было возможно раньше, но после последней картины склон, по которому скатывалась ее воля, стал отвесным. Она познала тьму, и большей части ее сознания хотелось окунаться в эту тьму снова и снова. Она ощутила собственную силу, и ей хотелось увеличить ее и понять, до каких же границ простираются ее способности.

Скоро ты сможешь дать нам и жизнь…

Нет, остановиться было нельзя, дорога позади нее ссыпалась в пустоту и теперь вела только в одном направлении — вперед. Наташа отстраненно подумала, что возможно, если бы Слава был сейчас с ней, ей бы удалось сдержаться. Но Славы не было. Вите она вреда не нанесет ни в коем случае. А остальное… остальное уже почти не имело значения. Значение имели картины, образы, цвета и голодный огонь, требующий насыщения. Может и ее самой уже совсем не осталось? Наташа испуганно глянула на себя в зеркало. Нет. Она себя осознавала. Может, и не было тех голосов, может, это все-таки была галлюцинация?

Да, думай так. Так оно и легче. И зло всегда совершать проще, если называть его добром. Легче удовлетвориться названиями, чем докапываться до сути. Правда?

Она это подумала или не она?

Наташа склонилась над красками, выбрала кисть, посмотрела на тонкий волосяной хвостик, дотронулась подушечкой указательного пальца до остро отточенного грифеля карандаша, потом слегка надавила, и на подушечке осталось маленькое серое углубление. Пальцы правой руки задрожали нетерпеливо словно сами по себе, живя некой отдельной жизнью.

Пронзительный дверной звонок заставил Наташу уронить карандаш и испуганно вскочить. Вначале она подумала, что вернулась Вита и сейчас она будет поймана с поличным, но тут же вспомнила, что у Виты есть ключ и испугалась еще больше, а Света уже прошлепала задниками тапочек мимо ее двери, направляясь в прихожую и что-то весело напевая себе под нос.

«Не открывай!» — хотела было крикнуть Наташа, но вместо этого прижалась к двери, вздрагивая всем телом. В конце концов, Вита сказала, что здесь их найти никак не могут, по крайней мере настолько быстро, — просто пришел кто-нибудь из знакомых Светы, которых, как она уже убедилась, у Матейко было полным-полно. Она услышала щелчок открываемого дверного замка, потом неразборчивый мужской голос. Света что-то ответила, и почти сразу же хлопнула закрывшаяся входная дверь. Наташа прислушалась, потом, не выдержав, выглянула в коридор, но отсюда прихожей не было видно, и она крикнула:

— Свет, кто приходил?

— Да никто, — отозвалась Матейко из прихожей, — телеграмму принесли.

— А-а, — облегченно протянула Наташа и повернулась к двери, рассеянно вслушиваясь в едва различимый шелест рвущейся бумаги. Он уже прекратился, когда Наташа сделала несколько шагов в комнату и вдруг остановилась, как вкопанная, и недоуменно нахмурилась. Рвущаяся бумага… конверт? Сама она уже давным-давно не получала никаких телеграмм, но разве их сейчас разносят в конвертах?

— Света, подожди, не читай! — крикнула Наташа, снова выйдя в коридор. Но на этот раз Матейко ей не ответила, и Наташа, резко сорвавшись с места, кинулась в прихожую, охваченная внезапно вспыхнувшим предчувствием беды, казавшимся особенно острым на фоне веселой музыки, льющейся из ванной. На повороте ее занесло, и Наташа, не удержав равновесия, стукнулась бедром об угол, но боли не заметила. Светочка, бедный глупый мотылек, они же говорили ей, предупреждали — совсем недавно… но ведь мотылек помнит так мало… Пусть только это будет ошибкой! Пусть только со Светой все будет в порядке!

Света сидела на корточках возле стены, прижавшись к ней спиной, и держала в руках исписанный лист, поднеся его так близко к лицу, что почти касалась бумаги носом, хотя в прихожей ярко горел свет, и при этом свете Наташа с ужасом увидела, как с бешеной скоростью бегают ее глаза, чиркая взглядом по строчкам, как пляшут губы, беззвучно повторяя слова, и как падают с подбородка яркие капли, расписывая желтый шелк халата страшными алыми кляксами. На полу валялся надорванный конверт.

— Светка, брось!!! Не читай!!! — с отчаянием крикнула Наташа и наклонилась, чтобы отнять письмо, но Света вдруг с ловкостью и гибкостью животного, почуявшего опасность, дернулась в сторону, вскочила и отпрыгнула назад, ни на мгновение не оторвав взгляда от строчек, потом повернулась и побежала в глубь квартиры. Наташа погналась за ней, но Матейко оказалась на удивление проворной, словно летя над полом.

— Брось письмо! — кричала Наташа на ходу. — Остановись! Брось его! Я тебе приказываю! Брось, я приказываю!

Но Матейко остановилась только в дверях кухни — остановилась резко и так же резко дернулась назад, запрокинув голову, словно с размаха налетела на невидимое препятствие, и оно отбросило ее. У Светы вырвался тонкий задыхающийся вой боли, письмо выскользнуло из ее пальцев и порхнуло на пол, выполнив свое предназначение. Ее качнуло вправо, она споткнулась, потеряла равновесие, несильно стукнулась затылком о дверной косяк и упала на четвереньки, мотая головой и пачкая кровью светлый пол.

— Больно-о-о! — выла она. — Мне больно, больно, бо-о-ольно!..

Наташа наклонилась и попыталась поднять ее, но Света, встряхнувшись, вдруг оттолкнула ее с такой силой, что та отлетела в другой конец коридора, ударилась о стену и рухнула на пол, на мгновение почти потеряв сознание. Пытаясь заставить себя встать, она сквозь звенящий рой белых точек увидела, как Света вскочила и завертелась волчком, воя и хлопая себя ладонями, пытаясь сбить невидимый огонь. Каждая мышца ее лица словно сокращалась сама по себе, и лицо казалось водоворотом множества ломаных выражений — от глубочайшего изумления до страшных гримас мучительной боли. Потом ее взгляд упал на распахнутую дверь ванной, и в нем загорелась дикая безумная надежда.

— Нет, не ходи! — взвизгнула Наташа, поняв, что сейчас произойдет, и приподнялась на локте, но Света уже исчезла в ванной. Наташа заставила себя встать и, прихрамывая, побежала к распахнутой двери. Громко плеснула вода. Наташа влетела в ванную комнату и только-только успела вцепиться в магнитофон, который Света, стоя в наполненной водой круглой ванне, тянула к себе из ниши, поблескивающей черным кафелем. Света зашипела, с ненавистью глянув на нее суженными, воспаленными от боли глазами, в которых уже кривлялся и торжествующе хихикал знакомый безумный демон. Она с силой дернула магнитофон на себя, раздался хруст, и серебристая ручка осталась у нее в пальцах, а Наташе достался магнитофон, который она, пошатнувшись, тут же и уронила. Магнитофон ударился о блестящий пол, в нем что-то хрустнуло, и веселая песенка, лившаяся из динамиков, зазвучала в два раза громче, отчего все происходящее стало еще более кошмарным. Света, хрипло дыша, отшвырнула бесполезную ручку, скрежещущим голосом произнесла что-то неразборчивое и плашмя плюхнулась в ванну, расплескав воду во все стороны, и подол ее длинного халата всплыл и заколыхался на поверхности, и казалось, что нарисованные на нем птицы лениво полетели куда-то. В прозрачном заклубилось призрачное бледно-розовое облачко, руки оперлись о гладкие стенки ванны, удерживая тело под водой.

Наташа дернулась, чтобы вытащить ее, но тут же остановилась. Она понимала, что с Матейко в ее нынешнем состоянии ей в одиночку никак не справиться, так что пусть поплавает — все равно сразу не утонет. Она повернулась, выдернула магнитофонный провод из розетки и из гнезда, выждала еще чуть-чуть, а потом резко схватила Свету за руки. Та, уже полузадохшаяся, от неожиданности поддалась, и Наташа быстро свела ей руки за спиной и начала проворно обматывать запястья проводом, накрепко затягивая. Света забилась, ее голова вынырнула на поверхность, бешено вращая покрасневшими глазами, но было поздно — провод надежно стянул руки, и разорвать его она не могла, а Наташа уже вязала поверх него длинное полотенце. Покончив с руками, она сдернула с вешалки еще несколько полотенец, сорвав при этом и саму вешалку, и поймала Матейко за голую ногу.

Через несколько минут Наташа, насквозь мокрая, с усилием выволокла связанную Свету из ванной, держа ее подмышки. Матейко извивалась, хрипела и кашляла, разбрызгивая воду, намокший халат облепил ее тело, подол волокся по полу, оставляя широкий влажный след. Маленькая и хрупкая, она почему-то оказалась невероятно тяжелой, и втащив ее в комнату и кое-как взгромоздив на диван, Наташа повалилась рядом, стараясь отдышаться.

— Что ж ты наделала, Света… — пробормотала она, сама не слыша своих слов. — Тебя же предупреждали… что ж ты?.. Ничего… это все ерунда… сейчас я… — она сползла с дивана, попыталась встать, но тут же поняла, что не сможет, опустилась и на четвереньках поползла туда, где на полу лежали рисовальные принадлежности. — …сейчас все сделаю… я знаю, что надо делать… ты только не кричи… ты не кричи, ладно?..

Ответом ей были болезненный хрип и надрывный кашель — если Света и собиралась кричать, то сейчас она этого сделать никак не могла. Поспешно готовясь к работе, Наташа отрешенно отметила, что сейчас не ощущает ни страха, ни даже неуверенности, как это было перед тем, когда она собиралась рисовать Виту. Сомневаться тут было не в чем. Рисовать тайком, только потому, что так ей хочется, наверное действительно было подло и плохо. Но это — совсем другое дело, это можно, это необходимо. Пусть тьмы и прибавится — в конце концов это не так уж и страшно. Сейчас она его поймает, это несложно, у нее теперь большой опыт, и она теперь сильнее, а Сметанчик потом пусть думает, что ей всего-навсего приснился кошмар. Немного боли на двоих и много, много очарования…

Наташа включила стоявший в комнате музыкальный центр — на тот случай, если Света вздумает кричать. Затыкать ей рот она решилась — Света могла задохнуться, кровь из носа у нее продолжала течь с интенсивностью, которая Наташу встревожила — возможно, у Матейко были проблемы с давлением, сказавшиеся именно сейчас. Она усадила Свету так, чтобы ее голова была наклонена немного вперед, подперла ее со всех сторон подушками, проверила, крепко ли та связана, и, пошатываясь, отошла к стулу, который уже по привычке использовала вместо мольберта. Света, подергиваясь, пристально смотрела на нее сквозь свисающие пряди потемневших от воды волос, прожигая болью и ненавистью. Ее симпатичное кукольное лицо исказилось до неузнаваемости, огромные синие глаза выцвели, став странно бледными, какими-то пыльными, роскошный халат превратился в мокрую грязную тряпку. Зубы Матейко то со скрипом проезжались друг по другу, то впивались в губы, превращая их в лохмотья, возможно, будь руки у нее свободны, она бы разодрала себя на куски, лишь бы избавиться от боли, от безостановочно, снова и снова пожирающего ее пламени. Наташа знала, что сейчас чувствовала Света, и, перед тем, как «уйти», глубоко вздохнула, подготовив себя к тому, что вскоре ей предстоит почувствовать то же самое.

Оказавшись «внутри», она не смогла удержаться от улыбки, увидев уже знакомое черное, пульсирующее, горячее, и улыбка была холодной, и в ней слились многие темные оттенки. Сфера еще не была целой, но за это короткое время черное поглотило бoльшую часть того, что являлось Светланой Матейко. Наташа еще могла видеть ее суть — скомканную, сжатую, искрящуюся, вяло сопротивляющуюся, словно засыпающая на горячем песке рыба. Это был не рассудительный философ и поэт Костя, не упрямая и многогранная Вита — Сметанчик с сознанием бабочки являлась легкой добычей, она не могла сражаться, она могла только гореть, быстро и покорно.

Наташа, все еще улыбаясь — на этот раз сознанию собственного превосходства над чужим глупым демоном, потянулась туда, где черный слой обрывался неровным пульсирующим краем, легко отделила его от добычи, закусив губы от сильной обжигающей боли, и начала упрямо, методично сдирать черное, с холодной усмешкой исследователя слушая чужой расплавленный крик из многих цветов. Но когда она уже наполовину освободила измученные, втиснутые друг в друга создания, что-то произошло. Пространство вокруг заполнилось странным прозрачным звуком, словно кто-то огромный неторопливо выдыхал воздух, и звук выдоха становился все сильнее и сильнее, пока не достиг мощности штормового ветра, хотя никакого ветра здесь не было, и чем интенсивнее становился звук, тем больше в нем было черноты и странного равнодушия. Безжалостный жар под ее пальцами сменился сильным теплом, и температура все падала и падала, и в конце концов Наташины пальцы сомкнулись на пустоте — им больше нечего было удерживать. Демон исчезал, истончался, таял, как туман под солнцем, и вместе с ним таяли и цветные существа, распадаясь на крохотные облачка и вихри, дробясь, пропадая без следа. Умолкли сладкий шепчущий голос и жуткий расплавленный крик, умолкли тонкие цветные голоса, полные боли, — все исчезло, оставив беззвучную, равнодушную, безжизненную пустоту, и Наташа, застывшая в изумлении, знала, что не она тому виной. Она ничего не понимала. А через мгновение из этого мира исчезла и она…

…и Света по-прежнему смотрела на нее широко раскрытыми глазами, но смотрела, не видя, а словно насквозь. Только голова ее теперь склонилась набок, так что правая щека прижималась к плечу, и сама Матейко слегка завалилась на подушки в странной неудобной позе, неловко согнув длинные, облепленные мокрым халатом и стянутые полотенцем ноги. Наташа дернула головой, ее взгляд скользнул на незаконченную картину — бессмысленное, нелепое в своей незавершенности нагромождение мазков, потом она снова взглянула на Свету, на ее искусанные губы, сложившиеся в покойно-блаженную улыбку. Матейко смотрела сквозь нее и улыбалась сквозь нее, она словно хотела дать Наташе понять, до чего же хорошо, когда все заканчивается. Голова Наташи снова судорожно дернулась, нижняя челюсть прыгнула вниз-вверх, клацнув зубами. За ее спиной в музыкальном центре громко играла какая-то музыка, сквозь закручивающуюся по нарастающей спираль электронных звуков прокатывался легкий плеск волн… морских волн… Наташа съежилась и, уронив кисть, закрыла уши ладонями. У нее вырвался жалобный скулеж.

Я видела это… уже видела… когда далеко — это неважно, но я видела, я даже касалась… как это могло случиться, если…

…хуже всего были не обилие крови, не распоротое горло… а застывшая на его губах улыбка совершенного, неземного наслаждения и счастья…

…Ольга Измайлова, с умиротворенным плеском переворачивающаяся в ванне лицом вниз…

— Ты что это, Света? — сказала она и, пошатываясь, пошла к дивану, растопырив руки. — Ты что же это делаешь?! Света, мне же так неудобно! Неужели ты не можешь еще чуть-чуть потерпеть?!

Наташа опустилась на корточки рядом с диваном. Вблизи блестящая от крови улыбка оказалась еще страшнее и нереальнее, и, не выдержав, Наташа истерично взвизгнула:

— Прекрати улыбаться! Что тут смешного?! А ну!..

Ее правая ладонь взлетела в воздух, но тут же упала — сознание Наташи прояснилось, и она с плачем уткнулась лицом в подушку, задыхаясь и впиваясь в ткань ногтями. Вблизи все оказалось слишком, отрезвляюще настоящим, и глаза Светы уже были слегка мутноватыми и словно уходили куда-то вглубь черепа, кожа приобрела неживой сероватый оттенок, и сейчас Матейко как никогда походила на куклу — пустую, искалеченную, брошенную; на диване сидел предмет — человека там больше не было, и даже не нужно было пытаться нащупать пульс, пытаться что-то сделать, потому что было поздно. Как это могло случиться, как?! Что она сделала неправильно, ведь все получалось так хорошо?! Ведь в случае с Витой все казалось безнадежным, невозможным, но она-то ведь справилась, а по сравнении с той тварью это был так, пустяк, как ей показалось. Кем она себя возомнила?! Решила, что теперь ей подвластно все, и в своем тщеславии тут же наделала ошибок, потому Света и погибла. Она убила ее. Отец спрятал ее здесь, но она нашла и убила.

Наташа подняла голову, стараясь не смотреть на Свету, прижала ладонь ко рту и взглянула на часы. С того момента, как она начала рисовать, прошло около получаса, хотя ей казалось, что все это время заключалось лишь в нескольких минутах. С трудом она встала и выключила музыкальный центр, и тотчас на нее мягкой душащей периной навалилась тишина, и Наташа особенно остро ощутила, что теперь она в квартире одна. Где-то за темным окном, в сосновой роще едва слышно шумел ветер. Наташа повернулась и, как во сне, побрела на кухню. Она не знала, зачем туда идет, но знала что у нее все же есть какая-то определенная цель. На пороге комнаты она вдруг застыла — ей показалось, что она слышит за дверью чьи-то шелестящие шаги и звон ключей. Но тут же поняла, что это всего лишь едва слышно звенят раскаленные спирали в лампочках люстры.

На кухне Наташа выпила немного воды, потом, вдруг ощутив острый голод, открыла холодильник, достала кусок сыра, нетерпеливо содрала с него полиэтиленовую упаковку и начала жадно есть, откусывая огромные куски и глотая их торопливо, почти не жуя. Это было дико — в комнате, на диване, сидит мертвый человек, весь в крови, а она стоит на кухне и ест сыр. Как только Наташа подумала об этом, ее пальцы разжались, уронив недоеденный кусок, а сама она метнулась к раковине, и ее стошнило. Открыв кран, Наташа плеснула водой себе в лицо, тихо всхлипывая. Только бы Вита поскорее вернулась! Неважно, что она подумает, что скажет, что сделает — только бы поскорее вернулась.

Слегка успокоившись, Наташа выбрала среди многочисленных разнообразных кухонных ножей самый острый, несколько секунд разглядывала в блестящей стальной поверхности свои глаза, потом вернулась в комнату и осторожно разрезала «веревки», стягивавшие тело Матейко, — она затянула мокрые узлы с такой силой, что развязать их было невозможно. Когда Наташа перерезала провод на руках, тело Светы, еще гибкое, с неживой медлительностью заскользило набок и неудобно улеглось поперек дивана, умостив голову с влажными, но уже начавшими распушаться волосами у Наташи на плече. Вскрикнув, она уронила нож, затем, сжав губы и дрожа, отодвинула от себя Свету, ровно уложила ее на диван, а под голову подсунула одну из подушек. Потом ушла в другую комнату и вернулась с большим покрывалом, которым укрыла Матейко до плеч, отошла на шаг, и ее затрясло еще сильнее — на мгновение вдруг показалось, несмотря на кровь, что Света жива — привольно раскинулась на диване после ванны и рассеянно смотрит в потолок. Если бы не кровь, не губы… Наташа вспомнила, как совсем недавно Света, хорошенькая, беззаботная, живая, сидела в кресле напротив, поджав под себя ноги, и звонко смеялась над какими-то своими глуповатыми шутками, встряхивая светловолосой головой… как давным-давно, в Крыму, ворвалась к ней в дом, веселая и мокрая от осеннего дождя… Бедный маленький мотылек, никогда в жизни никому не сделавший ничего плохого, так веривший в ее силу и так жестоко за это поплатившийся. Она всхлипнула, наклонилась и заботливо поправила покрывало. От движения из-под него вывалилась тонкая Светина рука с узкой багровой полосой на запястье, с длинными блестящими ногтями. Один был сломан, и Наташа почему-то особенно долго смотрела на него. Потом резким движением убрала руку обратно под покрывало. Рука была теплой, и от прикосновения к этому уже удаляющемуся теплу у нее снова поползли слезы и горло сдавило так, что она начала задыхаться.

— Прости меня, — пробормотала Наташа, заикаясь, холодно смотрящим в потолок неподвижным глазам. — Пожалуйста, прости меня. Я не хотела, чтобы так… я никогда не хотела… ты думала, что я бог, а я не бог… я никто… я просто хотела, чтобы тебе было лучше… я и подумать не могла, что так будет… и то шампанское — это ведь была просто шутка, просто шутка, понимаешь… прости меня, Светик, прости… Я не понимаю, почему у меня не получилось, я не понимаю, почему так вышло… прости меня, Светик, пожалуйста…

Но Света не отвечала, она не прощала, а все так же равнодушно смотрела в потолок и в конце концов ее взгляд стал невыносим, и хотя мертвые глаза смотрели в потолок, Наташе начало казаться, что они неотрывно смотрят на нее. Не выдержав, она попыталась закрыть веки Светы, но у нее ничего не получилось, и тогда она дернула вверх покрывало, и глаза Матейко исчезли под бархатистой светло-синей тканью.

Потом Наташа долго сидела рядом, безвольно свесив руки. В пальцах одной дымилась сигарета, и, когда эта рука то и дело вздрагивала, неровные столбики пепла падали на чистый блестящий паркет. Рядом с ее ногами лежал нож, весело поблескивая под ярким электрическим светом. Погруженная в свои мысли, она не замечала времени, не слышала, как звонил телефон, а он звонил три раза — пронзительно, настойчиво, долго, но звук доносился до нее издалека, из другого мира, и Наташе казалось, что это все тот же звук раскалившихся лампочек люстры.

Через какое-то время она очнулась, но не от какого-либо звука, а от вновь внезапно нахлынувшего чувства опасности. Наташа привстала, вслушиваясь в тишину, нарушаемую только шелестящим тиканьем часов, и тотчас входную дверь снаружи кто-то дернул — она отчетливо услышала это и неожиданно ловким и быстрым движением подхватила с пола нож и выскользнула в коридор. В дверь кто-то толкнулся, потом ее снова дернули, несильно постучали несколько раз. Наташа бесшумно пробежала длинный коридор и застыла возле косяка, прижавшись к стене. Ее верхняя губа вздернулась по-волчьи, и зубы чуть поблескивали в полумраке, и нож в ее руке поблескивал в ответ так же хищно. Она не сомневалась, что это пришел кто-то из тех, кто принес Свете «телеграмму», и сейчас ей хотелось только одного — убить его — хотелось без всяких мыслей о последствиях, убить здесь, без всяких картин — так, чтобы почувствовать, как лезвие входит в тело, так, чтобы услышать крик боли и ужаса, так, чтобы ощутить чужую кровь на своих руках — только так и не иначе.

Дверь снова дрогнула под ударом чьего-то тела, потом в тишине громко заскрежетал открываемый замок, и Наташа плотнее вжалась в стену, сжимая в пальцах рукоятку ножа.

III

Вита, хмуро глядя перед собой, захлопнула дверь квартиры Матейко. В ту секунду, как щелкнул замок, вышедшей на площадку девушке исполнилось двадцать шесть лет, но она вспомнила об этом уже когда, ежась под холодным порывистым ветром, подходила к приземистому зданию «Двух ящерок», а вспомнив, криво улыбнулась. Это был не лучший ее день рождения, но, если подумать, у нее бывали дни рождения и похуже этого, а посему расстраиваться Вита не стала. Кроме того, существовали дела поважнее, и тот факт, что она стала старше на год, тут же соскользнул куда-то вглубь памяти, откуда его можно было извлечь в более подходящее для этого время.

Когда она открыла дверь кабинета, Карина, сидевшая за столом, подняла голову и сняла очки.

— В том, что касается денег, ты пунктуальна, — заметила она, сгребая со стола документы и пряча их в ящик. Вита расстегнула пальто и плюхнулась на диван, забросив ногу на ногу.

— Не язви, Карина, я сегодня к иронии невосприимчива.

— Что так? — Карина пересела на диван и тщательно поправила свой пурпурный пиджак. — И где твоя странная девочка? Почему ты сегодня оставила ее дома?

— У нее разболелась голова — вы подаете слишком крепкое вино, — сказала Вита, доставая сигарету. Карина фыркнула.

— Грубо говоря, ты не захотела брать ее с собой. Впрочем, это ваши личные дела. Вот, держи, — она протянула Вите бумажный сверток, ее паспорт и ключи от машины, легко и приятно звякнувшие, когда Вита приняла их. — Синяя «восьмерка», недалеко от входа припаркована, номер в документах записан. Извини, «ягуары» кончились.

— Ничего, я создание неприхотливое, — Вита, закусив губу, начала запихивать сверток в сумку. Неожиданно в глазах у нее защипало, и она испугалась, что сейчас разревется.

— Только не благодари! — сердито сказала хозяйка «Двух ящерок», уловив ее настроение. — Я покривлю душой, если скажу, что даю тебе деньги от чистого сердца. Учти, что я наивно рассчитываю на возвращение хоть какой-то их части. И мне до сих пор хочется одолжить ремень у кого-нибудь из моих мальчишек и хорошенько тебя выдрать — порку ты заслужила не в меньшей степени, чем деньги! Может, мне стоит тебя удочерить? Тогда я смогу с полным правом пороть тебя каждый день.

— Бог ты мой, — вздохнула Вита, — что-то слишком много народу жаждет меня отлупить в последнее время. Записывайся, Карина, в очередь!

Она откинулась на спинку дивана и рассеянно улыбнулась. Неопределенная тревога, сопровождавшая ее всю дорогу до диско-бара, исчезла, сменившись расслабленным удовлетворением. Ее взгляд упал на золотистые фигурки, плывущие вокруг колонки настольных часов, и Вита снова вспомнила, что у нее сегодня день рождения и слегка улыбнулась. В конце концов, разве она не заслужила немного приятного отдыха? Вита почти по-детски пожалела, что нельзя было сказать про день рождения Карине — по паспорту, который та ей только что вернула, Вита отпраздновала свой день рождения полтора месяца назад. У Карины хорошая память на такие вещи.

— Если хочешь, Лариска проводит тебя вниз, посидишь, повеселишься, — предложила Карина, помахивая в воздухе очками. — По глазам вижу, что тебе нужно развеяться. С удовольствием бы сама с тобой развеялась… могли бы и в картишки перекинуться, но, уж извини, дел навалилось… В другой раз.

— Ну… не знаю, — неуверенно произнесла Вита, недовольно подумав о Наташе, встревожившей ее сегодня своим непривычным спокойствием. Она уже убедилась, что под спокойствием Чистовой, равно как и под совершенно искренним дружелюбием, может скрываться нечто прямо противоположное и весьма опасное… словно чудовище, скрывающееся в глубине спокойной мутной воды. Пусть Наташа и не виновата в этом, пусть она даже и не может этого знать и предвидеть, но это факт, от которого никуда не денешься. За Наташей следовало наблюдать — наблюдать тщательно. — Нет, думаю, я лучше…

— Не жеманничай! — Карина сделала снисходительную гримасу. — Пользуйся, пока предлагают, и оцени — ты ведь знаешь, как я отношусь к халяве! Лариса! Лариса!

Через несколько минут дверь отворилась, и в кабинет просунулась светловолосая голова.

— Как, по-вашему, в таких условиях я могу…

— Зайди сюда — что за дурацкая привычка говорить с порога! Чем ты занимаешься?

— Тем, чем вы и сказали.

— Понятно, значит ничем, — мгновенно сделала вывод Карина. — Сейчас возьмешь вина…

— Какого? — сердито спросила Лариса, поигрывая золотистой зажигалкой в тон своему золотистому же платью. — У нас много марок вина.

— Хорошего.

— У нас много марок хорошего вина. И, кстати, столики все заняты. Прикажете кому-то дать пинка?

— Помолчи! Отведешь Лену на свою вышку, поразвлекаешь. Можешь пить вместе с ней, только в разумных пределах, чтобы мозги не развинтились. Но учти, это первый и последний раз, когда я разрешаю тебе пить на работе.

На лице Ларисы появилось недоверие и подозрение — она пыталась сообразить, какой в этом предложении кроется подвох. Но не найдя его, щелкнула пальцами.

— Ага, я знаю, какое вино… — она оборвала фразу и тут же возмутилась, но уже как-то добродушно: — Развлекать… что я — клоун что ли?! Карина Петровна, у меня дел выше крыши! Можно ведь и кого-нибудь из охраны снарядить — все равно ведь двое там торчат!

— Конечно можно, — с опасной покладистостью согласилась Карина. — Я всегда смогу найти себе другую помощницу.

Лариса возвела глаза к потолку, потом буркнула Вите:

— Ладно, пошли уж! А вы, Карина Петровна, пример деспотизма в его ярчайшем проявлении!

— А как же, — с усмешкой заметила Конвиссар, снова садясь за стол, — иначе меня б тут и не было. А теперь выметайтесь отсюда и не мешайте мне работать!

Вита еще раз поблагодарила Карину, распрощалась с ней и вслед за Ларисой вышла из кабинета, раздумывая над тем, что такое «вышка».

— Слушай, ты занимайся своими делами, я все равно собиралась домой, — сказала она. Лариса недоуменно посмотрела на нее, закуривая на ходу.

— Ты из-за нашего разговора что ли? Брось, мы всегда так общаемся. Карине Петровне нравится, когда я с ней пререкаюсь, кроме того, она не любит покорных овечек — считает, что я обязана исполнять приказы, но должна при этом высказывать собственное мнение. Пойдем, я только рада буду свалить все на младших и немного отдохнуть, а то летаю из угла в угол!

«Вышкой» оказался столик на площадке верхнего яруса лестницы, откуда открывался великолепный вид на зал и сцену. На площадке двух других ярусов тоже располагались столики, за которыми сидели посетители, но этот, единственный на обегающей зал по периметру площадке, был, похоже, доступен лишь служебному персоналу. За столиком сидели двое серьезных молодых людей в черных брюках и форменных темно-зеленых рубашках и зорко поглядывали вниз, причем один из них совмещал наблюдение за залом с изучением книги Фармера, которую он при виде Ларисы спрятал с ловкостью фокусника. Лариса что-то сказала охранникам, потом принялась куда-то звонить, зажимая пальцем свободное ухо, а Вита тем временем уютно устроилась в одном из кресел и начала с интересом разглядывать танцующих и сидящих за столиками там, внизу, — то поверх низкой ажурной балюстрады, то сквозь зеленый прозрачный пол, под которым люди и предметы частично утрачивали четкость очертаний, и казалось, что она смотрит в некий удивительный подводный мир. На сцене десяток девушек танцевал какой-то ирландский танец, и вслушиваясь в задорные звуки скрипок, Вита чуть постукивала ногой и покошачьи жмурилась, наслаждаясь обстановкой. Лариса села рядом, начала что-то говорить, и Вита кивала, не особенно вникая в смысл ее слов. Она подумала, что надо бы позвонить Наташе и сказать, что задерживается, и даже достала телефон, но, посмотрев на него, тут же спрятала обратно. «У меня день рождения, — сказала она себе. — Имею я право на день рождения?» А потом и вовсе перестала об этом думать — принесли вино, и оно шелково полилось в бокал, загораясь темно-красным, превращаясь в чуть покачивающийся жидкий драгоценный рубин, бросая на пальцы, охватывающие витую ножку бокала, красные отсветы, — густое, мягкое, сладкое, чуть терпкое. Вита медленно пила его, чуть улыбаясь собственным ощущениям, и ела сверточки зажаренной до хруста куриной кожи, нафаршированной смесью курятины, жареного лука и моркови, яиц, сыра и майонеза, изо всех сил стараясь соблюдать приличия, вместо того, чтобы наброситься на еду, смести все с тарелки в один присест, глотая почти не жуя, и поскорее попросить добавки. Лариса ела мало, а говорила много — в основном о своих любовниках, это была ее излюбленная тема, и Ларису нисколько не волновало ни то, что Вита — человек ей совершенно незнакомый, ни то, что рядом сидят двое мужчин, с интересом вслушивающихся в ее рассказ и, как следствие, уже не так часто, как положено, бороздящих зал профессиональными взглядами.

Только через полтора часа Вита заставила себя встать и с нескрываемым сожалением ответить «нет» на вопрос Ларисы не хочет ли она что-нибудь еще. Попрощавшись, она неторопливо пошла по площадке, скользя пальцами по тонким перилам и с любопытством поглядывая в зал. На сцене в данный момент трое чернокожих молодых людей, блестящих от пота, от души наяривали на средних размеров цилиндрических барабанах, в которые ударяли то колотушками, то ладонью, то пальцами, то даже локтями, делая это настолько быстро, что уловить чередование движений можно было с большим трудом. Несколько полуголых девушек — не негритянок, в отличие от музыкантов, но смуглых и черноволосых, метались в неистовой пляске, хлопая в ладоши и время от времени что-то выкрикивая, а в глубине сцены кто-то пел низким голосом на странном гортанном языке, и свет метался им в такт, выхватывая из полумрака то закинутые головы, то стремительно двигающиеся ноги, то извивающиеся тела, то взблескивал на зубах, то на влажной коже. Из зала с удовольствием подхлопывали, многие пытались подражать танцующим, но мало кто успевал за бешеным ритмом. Глядя на сцену, Вита пожалела, что забыла спросить у Карины, кто ставит ей представления. Ей было тепло и весело, она пошла еще медленнее, и ее пальцы, до сих пор лениво скользившие по перилам, подпрыгнули и побежали по ним, едва касаясь, словно ножки ленивого насекомого.

Когда Вита подошла к лестнице, грохот барабанов на мгновение умолк, словно куда-то провалившись, на то же мгновение свет вспыхнул ярче, дав Вите возможность четко увидеть весь зал, тут же снова обрушилась музыка, упал полумрак, а Вита пригнувшись, змеей скользнула прочь от лестницы, пробежала несколько метров и опустилась на корточки, впившись пальцами в балясины, и, приоткрыв рот, уставилась вниз, в дальний конец зала, где был выход. Там стояло несколько только что вошедших мужчин, оглядываясь по сторонам и переговариваясь. Вита была уверена, что они не успели ее заметить, свет вспыхнул всего на секунду, и как раз в эту секунду они только-только вошли в зал. Счастье, что в эту секунду их заметила она — инстинктивно ждала, что кто-то все-таки появится. Здесь было не так уж высоко, чтобы Вита, мгновенно протрезвев от ужаса, не могла их узнать — двоих из них. Одним был угрюмый бывший однодворник Лебанидзе, лицо другого она видела только однажды и всего лишь несколько секунд, но запомнила навсегда — и черты, и жуткое выражение боли и бешеной ярости. Ян… кажется, так назвал его Схимник?

Если бы тебя нашел он, то сейчас ты бы уже разлагалась где-нибудь в окрестном лесу или в реке — то, что от тебя осталось…

В ее памяти мгновенно всплыло все, что говорил о нем Схимник. Лицо его тогда было странным и очень серьезным. Он опасался Яна, опасался с расчетливостью человека, трезво оценивающего предел своих возможностей. Чуть передвинувшись, Вита торопливо поискала взглядом в зале знакомого широколицего человека, но не нашла. Впрочем, это еще ни о чем не говорило — Схимник мог быть и снаружи, мог вообще наблюдать за всем откуда-нибудь со стороны — после своей выходки в Ростове он вряд ли бы составил компанию Яну. Но, скорее всего, его вообще не было в городе. Возможно и то, что он был уже мертв, во что верилось с большим трудом. А может он просто тихо выследил ее и сейчас уже находится в квартире Матейко, может, уже забрал Наташу и увез — ведь прошло больше двух часов с тех пор, как Вита захлопнула за собой дверь Светиной квартиры. Подумав об этом, Вита дернулась, но тут зал на мгновение снова ярко осветился, и она застыла, глядя, как внизу девушка в форменном темно-зеленом платье ведет прибывшую компанию к свободному столику. «Как они нас нашли?! — тупо стучало у нее в мозгу. — Они не могли нас найти! Никак не могли!»

Зал опять погрузился в полумрак, и Вита, пригнувшись и путаясь в длинном пальто, быстро побежала вдоль стены, пока не наткнулась на какую-то нишу, в которую тут же и забилась — подальше от света и поближе к возможности подумать. О том, чтобы выйти через зал, нечего было и мечтать, даже на нижний этаж спускаться было опасно. В нише за ее спиной оказалась дверь. Вита подергала ее, но дверь была заперта.

— Ты что тут делаешь?! Я думала, ты уже ушла.

Она, вздрогнув, повернула голову и увидела Ларису, которая стояла рядом, пощелкивая зажигалкой и глядя на Виту без особого дружелюбия.

— Если ты собираешься дожидаться Карину Петровну, то тебе придется ждать очень долго.

— Карину Петровну… Послушай-ка, встань сюда, — Вита неожиданно дернула Ларису за руку, и от неожиданности та шагнула в сторону, закрыв нишу от взглядов.

— Ты что, напилась что ли? — зло спросила она, выдергивая руку.

— Да нет… просто, понимаешь, там в зале один мой бывший — не хочу, чтобы он меня видел. Вовремя заметила, а то бы он…

— Мне казалось, ты не местная, — холодно произнесла Лариса. Вита пожала плечами.

— Куда только людей не заносит. У вас тут есть другой выход?

— Допустим, — лаконично ответила Лариса и плотно сжала губы.

— Тебе не составит труда показать, где он? — Вита покосилась в сторону перил. — Если этот урод меня увидит, это может кончиться очень плохо. Он совершенно ненормальный.

— Не нужно было находить себе ненормального, — холодно заметила Лариса, но на ее лице все же появился отблеск любопытства, и она чуть отошла от ниши и повернула голову. — Который?

— Вон за тем столиком, — показала Вита, продолжая старательно прятаться за Ларису. — Блондин в очках, видишь?

Лариса пожала плечами.

— Симпатичный. Выглядит вполне нормальным. А, может, это с тобой что-то не так? Может, ты ему деньги должна? Ты и у Карины Петровны, я смотрю, огребла, она тебе даже машину пригнала. Кто ты вообще такая?!

Этот переход от ее недавнего благодушно-откровеннического настроения был настолько резок, что Вита даже слегка растерялась. Эта Лариса вполне могла сейчас спуститься к Яну и показать на нее пальцем. Какого черта она показала ей Яна, где ее мастерство игры? Ей вдруг пришла в голову мысль: а не вытащила ли Наташа из нее вместе с чужим демоном часть того, что ей вытаскивать не полагалось?

— Ты, я смотрю, проницательная девушка, тебя не обманешь, — сказала она со злой усмешкой. — Ладно, это не мой бывший, я вообще его почти не знаю, но я знаю, что если он меня увидит, то прихлопнет без лирических отступлений. Тебе, конечно, наплевать на меня, и, врать не буду, мне на тебя тоже, но я не хочу подставлять Карину, я не знаю, что этому козлу известно, он может дров наломать. Кроме того, если меня в вашем чудесном городе закопают, как я смогу вернуть деньги?

Лариса закурила, слегка улыбнувшись и пристально глядя ей в глаза, и Вита с облегчением поняла, что взяла правильный тон.

— Я могу сказать мальчикам, чтобы они его выкинули. Прецедент создать легко.

— Он не один.

— А мальчики тоже не одни. Их много. Кроме того, можно и органы пригласить. Внутренние.

— Тогда он поймет, что я здесь. Нет, мне нужно просто уйти.

Лариса еще раз посмотрела на Яна — уже осторожней и пожала плечами.

— Тебе все равно придется спуститься. Все выходы на первом этаже. Не полезешь же ты в окно? А одна из дверей сразу за лестницей — можешь проскочить.

— Заметит.

— Ты не знаешь — он и те, кто с ним, не голубые? — вдруг неожиданно спросила Лариса, и Вита посмотрела на нее с легким ошеломлением.

— Не знаю… вряд ли…

— Хорошо, — Лариса отошла в сторону, нажимая кнопки телефона, произнесла в трубку несколько коротких фраз, засмеялась, отключила телефон и вернулась к нише.

— Вот и все. Я им сказала сейчас пустить амазонский танец.

— И что же?

— Ничего. И на девчонках, которые его танцуют, тоже ничего, кроме шлемов, цепочек и бутафорских мечей, которыми много не прикроешь. А там — здоровые молодые мужики… покажи мне мужика, который бы на голую женскую натуру не отвлекся, если, конечно, не гей?!..

— Не покажу, логично, — согласилась Вита. — А машина… кто-нибудь может ее перегнать от центрального входа — куда-нибудь не очень далеко?

— Ключи! — приказала ей Лариса, выхватила ключи и быстро ушла. Она вернулась буквально через несколько секунд, схватила Виту за руку и потащила за собой. — Быстрей! Там уже началось! Через квартал будет твоя машина стоять, возле гастронома.

Они быстро спустились вниз и пошли, лавируя между танцующими. Вита старалась не смотреть в ту сторону, где сидели Ян и Лебанидзе, — ей казалось, что они могут почувствовать ее взгляд и тотчас же обернутся и увидят ее. На сцену она глянула только один раз и тут же согласилась с Ларисой, что зрелище пышногрудых и длинноногих девиц, которые, практически в чем мать родила, устроили под музыку нечто вроде артистично поставленного дружелюбного побоища, мало кого из представителей мужского пола может оставить равнодушным. Их никто не остановил, и до нужной двери они добрались благополучно. Лариса открыла ее своим ключом и втолкнула Виту в полутемный коридорчик с несколькими дверями, в котором пахло специями, жареным мясом, чьими-то духами и слегка хлоркой.

— Туда, — резко сказала Лариса и махнула рукой вперед, где коридорчик упирался в двустворчатую железную дверь. — Только не обольщайся, что я это делаю из женской солидарности! Я это делаю для того, чтобы из-за тебя, залетной, в жопе не оказаться! Мне мое место дорого! Я не знаю, что сделала бы Карина, если б узнала, что я…

— А чего ты оправдываешься? — с усмешкой перебила ее Вита. — Боишься, что о тебе хорошо подумают? Ладно, и на том спасибо. Постарайся, если тебе не сложно, приглядывать за той компанией и дай мне номер своего сотового. Я через какое-то время позвоню, и ты мне скажешь — ушли они или еще нет.

— С какой стати я должна это делать?!

— Ну, уж закончи то, что начала. Если они не уйдут, то, возможно, придется возвращаться и уводить их, но сейчас мне обязательно нужно оказаться в другом месте.

Лариса с явной неохотой сказала ей номер, потом молча посмотрела на нее. В полумраке Вита не видела ее глаз, но чувствовала, насколько мрачен был их взгляд.

— Карину не подставь, — наконец сказала она, повернулась и резко вышла. Вита застегнула пальто, с трудом отодвинула засов на тяжелой двери, открыла ее и выскользнула в холодный мокрый ветер. Оглядевшись и никого не увидев, она подняла воротник, быстро перебежала через дорогу и торопливо пошла к видневшимся неподалеку дежурным огням гастронома. Сделала она это вовремя — спустя несколько секунд из-за угла диско-бара выехала невзрачная, заляпанная грязью машина, медленно скользнула светом фар по закрытой двери, постояла немного, словно в задумчивости, и так же неторопливо скрылась за следующим углом здания.

Лариса, то и дело бросая любопытные взгляды на симпатичного блондина в изящных очках, которого показала Вита, вернулась на свое место. Никто из компании уходить не собирался, вели они себя спокойно, и, скорее всего, не заметили, как она вывела странную знакомую своей хозяйки. Она не ошиблась. Все подчиненные Яна, расплывшись в довольных ухмылках, смотрели на сцену, комментируя друг другу «амазонский танец», и даже сам Ян, покусывая тонкие губы, на какой-то момент загляделся, несмотря на то, что в свободное время довольно часто посещал волжанский «Черный бриллиант», где видел представления куда как похлеще. Но потом он опомнился и снова начал задумчиво смотреть по сторонам. Надежда у него была только на это заведение и его владелицу, поскольку Света Матейко, действительно жившая раньше по указанному адресу, месяц назад переехала неизвестно куда.

— Ян Станиславыч, мы тут надолго? — с надеждой спросил Калмык, поблескивая в полумраке раскосыми распалившимися глазами. — А может нам все по быстрому провернуть, зато потом… — он мечтательно прищелкнул языком. — Может, нам эту бабу сразу тряхнуть…

— Идиот, — негромко и равнодушно сказал Ян, не глядя на него. — Тебя за эту бабу самого так тряхнут, так трахнут… что сразу два кулака можно будет засунуть. У нее здесь охрана не слабая и домой она вряд ли одна ездит. Здесь тебе, друг степей, не Волжанск, скромней надо быть. Наше дело — девку срисовать, которая возле этой Конвиссар должна отираться. Надеюсь, ты ее не позабыл?

— Я не забываю тех, кто мне стволы в морду сует! — огрызнулся Калмык, потирая жесткий черный ежик волос на своей круглой голове, и сидевший рядом с ним мрачный здоровяк одобрительно покивал. — Как только мы ее…

— Я, Станиславыч, что-то не вижу логики во всей этой затее, — с ехидной усмешкой заметил темноволосый парень с открытым добродушным лицом, покосившись на Калмыка с легким презрением. — Эта баба могла уже триста раз сюда приехать до нас и столько же раз уехать. С чего ты взял, что она появится здесь именно сейчас? Или у тебя есть твердые основания?

— Милтшечь! Розумавачь — то моя троска![12]

— Ты, Станиславыч, по нормальному, по-русски болтай, я твоего дурацкого языка не понимаю! — заметил собеседник, и Ян ухмыльнулся со злым превосходством.

— Я чувствую, что она появится, и все!

— Может, еще на картах раскинем?! Кстати, диско-бар — это казенный дом считается или как?

— Дрозд, ты начинаешь мне надоедать, — ласково сказал Ян. Парень пожал плечами.

— А кто тебе не надоедает, ты скажи! — буркнул он, благосклонно оглядывая официантку, расставлявшую на столе заказ. — Ладно, мое дело десятое, все равно не я в ответе.

Ян равнодушно отвернулся, снова начав разглядывать танцующих. «Амазонский танец» закончился, зазвучала какая-то стандартная зарубежная песенка, и теперь почти все пространство между полукруглым рядом столиков, отведенное для танцев, было заполнено людьми. Столик с точки зрения полного обзора был расположен достаточно неудачно — танцующие почти окружали его, да и свет постоянно прыгал, превращая всех находившихся в зале в однотипные призрачные дергающиеся фигуры, но Ян все же ухитрился в на мгновение образовавшееся между двигающимися людьми крошечное пространство увидеть человека, который вошел в зал и сразу же скрылся, скользнув за спину стоявшей рядом с входом небольшой компании. Ян ухмыльнулся. Он не был удивлен — он ждал этого человека, и был доволен, что вошедший не успел его заметить.

— Ба, какие люди! Вот и одна из птичек припорхнула! — негромко сказал он. Его тихий голос почти потонул в грохоте музыки, но, тем не менее, все остальные услышали его и вопросительно повернули головы. Тотчас же запищал телефон, который Ян положил на стол, и, взяв его, он весело сказал в трубку:

— Да, знаю. Приготовьтесь, — он нажал на кнопку и повернулся к остальным. — Ну-ка, приведите сюда этого парня.

— Которого? — спросил Лебанидзе, и, увидев, помрачнел. — Шутите, Ян Станиславыч? Он не пойдет, и хрен мы что сделаем, только огребем по высшему разряду.

— Пойдет как миленький, — Ян машинально потер шрам на запястье, и его лицо стало жестким, полностью утратив беззащитное интеллигентное выражение, и изящные очки, ранее добавлявшие этой маске книжной хрупкости, стали смотреться на нем совершенно нелепо. Он кивнул двоим парням, сидевшим отдельно за соседним столиком, потом сказал: — Ты и Дрозд. Не волновайтесь — пойдет, если не дурак, а он до сих пор был далеко не дурак… теперь-то я знаю.

— Ободрил! — скептически заметил Дрозд, уходя.

Ян не ошибся. Через несколько минут ушедшие вернулись и вместе с ними к столу подсел темноволосый человек в серых джинсах и расстегнутой короткой куртке, из-под которой виднелась черная футболка. Выражение его лица было насмешливым, но глаза смотрели пронзительно и недобро.

— Ну, привет, — Ян протянул ему руку со шрамом от его ножа, и Схимник, чуть прикрыв веки, отчего его лицо стало еще более насмешливым, как ни в чем ни бывало, пожал ее.

— Здорово. Отдыхаете?

— Как и ты. Вот, собираемся бабенок снять — присоединишься? Хата есть, большая — все уместимся.

— Не знаю, — Схимник закурил и отвернулся, с интересом глядя на сцену, — я предпочитаю полное уединение. Не люблю групповуху. Каким ветром?

— Горячее сердечное чувство привело, — Ян поправил очки. — И сдается мне, тебя тоже. Причем к той же женщине, а?! — он усмехнулся и легко подтолкнул Схимника кулаком в бок. Тот, приподняв брови, посмотрел на него с легкой усмешкой, потом отвернулся, и на мгновение его лицо исказилось в легкой гримасе боли, тут же соскользнувшей в никуда, и он так же, как и Ян, начал обшаривать взглядом зал. Сидевшие за столом настороженно наблюдали за обоими.

— Паршиво выглядишь, — заметил Ян, постукивая пальцами по столу в такт музыке. — Может, посидишь пока в машине — там хоть лечь можно, отдохнешь.

— Нет, спасибо, мне и здесь неплохо.

— А если я очень попрошу? — в голосе Яна появились жесткие нотки. Схимник усмехнулся.

— Ну попробуй. Не дури, Ян, здесь народу много. Учитывай местоположение — длань Валентиныча сюда не достанет. Раз пересеклись дорожки, будем пока вместе действовать, а там поглядим. Только, сдается мне, что зря сидим. Они здесь не появятся.

— Появятся. Иначе б тебя здесь не было, — Ян пододвинулся к нему, снизив голос до доверительного шепота. — Слушай, мне плевать на твои методы — всякое бывает, может, тогда и оба погорячились… Ты мне скажи только, зачем ты Гунько грохнул? Ценный был старичок, хоть и придурковат местами.

— О чем ты? — равнодушно спросил Схимник. — Гунько божьей волей сковырнулся, я на это не претендую.

— Ладно кокетничать! — Ян широко улыбнулся. — Меня хоть в городе и не было, но я все равно в тот же день узнал, а узнав, звоночек сделал очень хорошему врачу — странной мне, видишь ли, эта смерть показалась. Так вот, ничего лишнего в организме у Гунько не нашлось, вроде все естественно… только вот прокол у него был на вене, под языком. Откуда, спрашивается?

— Рыбки неосторожно покушал. Я-то тут при чем?

— Ага, славную рыбку, с иголочкой, с поршнем… И, кстати, не думаю, что шаловливых Сему с Чалым ялтинские замочили. Думаю, что это ты им подмахнул — и «шлагбаум» Чалому, а уж Сема — вообще твой почерк. И чего ты, Схимник, так любишь именно глотки резать? Грязное это дело.

— Решил теперь все на меня вешать? Может, и расстрел императорской семьи мне припишешь?!

— Т-ш-ш, не горячись. Мы одинаково воспитаны, Схимник. Думай, Схимник, думай, пока время есть. Валентиныч всего не знает, и этого тоже. Я на тебя обиды не держу — сам лопухнулся. Мы еще можем быть друг другу приятны и взаимовыгодны. Ты учти, что отсюда мы при любом исходе в Волжанск вернемся — вместе. А там тебя Баскаков ждет не дождется.

— Мне твои шарады уже вот где! — раздраженно сказал Схимник и чиркнул себя ребром ладони по горлу. — Мне главное девок изловить. А что ты, что Валентиныч из кожи вон лезете, чтобы каждый раз все дело испортить! Ему бы определиться, что он хочет, а то сначала на дело отправляет, а потом начинает высвистывать из-за всякой ерунды, истерики по телефону закатывает. Нет уж, я работу до конца доведу, а ты — или помогай или не путайся под ногами!

— Хочешь сказать, ты на нашей стороне?

— Здесь нет наших сторон, Ян. Есть только сторона Валентиныча. И никак иначе, — лицо Схимника стало сонным, и Ян понял, что продолжения не будет. Тем не менее, он спросил:

— Методы методами, но ты хоть точно знаешь, что они придут?

— А хрен их разберет, сучек этих! — Схимник потер щеку. — Они ж ненормальные обе. Ни в чем я не уверен, просто решил проверить кое-что. Не появятся — в другое место поедем, а здесь придется кого-нибудь оставить.

Ян слегка улыбнулся и налил в свой стакан немного минеральной воды.

— Что ж, посмотрим. Ну, за обновленное сотрудничество, — он залпом выпил воду, а Схимник — коньяк, услужливо пододвинутый ему Дроздом. Они усмехнулись, отвернувшись друг от друга, и в усмешке каждого была особая фальшь, понятная только им.

IV

За ней никто не ехал. Она смотрела в зеркало обзора. Смотрела постоянно, почти не глядя, куда направляет машину, и несколько раз ее чуть не вынесло на встречную полосу — Вита вовремя спохватывалась и выравнивала машину. Ночные огни улетали назад — казалось, им не будет конца, и ночи не будет конца, и всему… Она металась по екатеринбургским улицам, петляя, как заяц, и никто не ехал за ней, никто… Сжимала руль дрожащими пальцами левой руки, а пальцы правой беспрерывно нажимали кнопку за кнопкой на телефоне, но ответом были длинные бесконечные безнадежные гудки. Никто не снимал трубку в квартире Матейко, никто… Где они, что с ними? Неужели опоздала?! Нет…может, заснули, ушли куда-нибудь? Почему сразу предполагать худшее?

Она остановила машину, не доезжая до дома Светы, и дальше пошла пешком, втянув голову в плечи, и ветер бился ей в лицо, выбивая из глаз слезы, цеплялся за волосы, раздирая аккуратно уложенные пряди. Ее начало трясти, едва Вита вылезла из машины, и словно издалека она чувствовала, что у нее вот-вот начнется истерика. Под конец, когда показался подъезд, она не выдержала и побежала, и на бегу вскинула голову и увидела высоко над собой светящийся прямоугольник, плотно закрытый темно-синими шторами. Кто-то в квартире был. Только вот кто?

Уже когда Вита оказалась в подъезде, что-то с ней произошло. Позже она списала все на нервный срыв — в этом не было ничего удивительного. Но срыв это был, или нет, тем не менее, на несколько минут все вокруг заволоклось звенящим ватным туманом, и она, собиравшаяся тихо подняться на пару этажей, дабы произвести разведку, вдруг повела себя совершенно бестолково. Она вызвала лифт, но тут же, вместо того, чтобы ждать его, с грохотом понеслась вверх по ступенькам. Добежав до двери квартиры Матейко, она толкнулась в нее, потом дернула за ручку и несколько раз со всей силы грохнула в дверь кулаком, совершенно забыв о том, что у нее есть ключ, потом дернула дверь еще раз…

… и очнулась, стоя на площадке и сжимая в руках короткий кухонный нож. который, уходя, прихватила у Светы на всякий случай. Она тупо посмотрела на блестящее, тщательно вымытое лезвие, потом дернула головой и прижала ухо к двери. В квартире была тишина, и Вита скорее почувствовала, чем услышала, как кто-то осторожными шагами направился к двери, и машинально спрятала руку с ножом за спину. Человек за дверью остановился, и снова наступила глубокая тишина, и несколько минут они так и стояли по разные стороны двери, прислушиваясь друг к другу.

Страх исчез, а вместе с ним — и злость, сменившись странным усталым равнодушием. Вита подняла руку к звонку, потом беззвучно выругалась в собственный адрес, пошарила в сумочке и достала ключ, переложив нож в левую руку, вставила ключ в замок, повернула, дернула дверь, и замок, открывшись, слабо щелкнул. Она отскочила назад, толкнула дверь и, оскалившись, подняла руку со своим жалким оружием, и свет от коридорной лампы, блеснув на лезвии ее ножа, отразился в широком и куда как более длинном лезвии другого ножа, направленного ей в шею, сверкнул на оскаленных зубах державшего его человека и вспыхнул в его неестественно расширенных глазах, и…

— Наташка, — выдохнула Вита, опуская руку, и Наташа эхом отозвалась:

— Витка!

Она уронила нож и отступила на шаг, и на ее лице мелькнул какой-то вороватый испуг, и она чуть сощурилась и втянула голову в плечи, словно ждала удара, потом испуг сменился дикой радостью, и она снова шагнула вперед, протянула руки.

— Витка! Ты пришла! Слава богу! Витка!

— Что?.. — пробормотала Вита, захлопнула за собой дверь и тоже бросила нож на пол. В следующую секунду они обнимались, как друзья, не видевшиеся много лет.

— А я думала… — заикаясь, сказала Наташа, — я думала…

— Почему вы к телефону не подходили?.. — плачуще спросила Вита, мешая слова с дробным стуком зубов. — Почему?..

Слегка успокоившись, они отодвинулись друг от друга, и только сейчас Вита заметила, насколько кошмарно выглядит подруга: волосы всклокочены, руки, лицо и светлый халат в кровавых пятнах, на подоле чешуйки сигаретного пепла, в глазах диковатый полубезумный блеск.

— Что случилось? — спросила Вита, и Наташа вскинула перед собой руки, словно защищаясь, и отступила еще дальше по коридору. Вита шагнула следом за ней. Под ее ногой что-то шелестнуло, она опустила глаза и увидела смятый вскрытый конверт.

— Нет, — сказала она твердо, словно слово могло заставить конверт исчезнуть. — Нет, как это?.. Света? Нет?!

— Я, — пробормотала Наташа, отступая еще дальше. — Я, я…

— Она же запомнила! — плачуще выкрикнула Вита, идя следом за ней. — Она же все запомнила… Как ты допустила?! Где ты была?!

Дверь ванной была распахнута настежь, и Вита увидела царящий в ней разгром, еще не успевшие подсохнуть влажные пятна на паркете, и, с трудом передвигая вдруг сразу отяжелевшие ноги, вошла в комнату, а Наташа пятилась перед ней, продолжая закрываться руками.

— Телеграмма, — скрипуче произнесла она. — Света сказала… телеграмма… а я не успела…

Вита остановилась на пороге комнаты и уставилась на разбросанные по полу краски и листы, на незаконченную картину, стоявшую на стуле. Это ее настолько ошеломило, что она даже не сразу заметила длинный холмик на диване под покрывалом, а, заметив, подошла и остановилась возле него, безвольно свесив руки.

— Я хотела… — сказала Наташа позади нее. — Я пыталась… но я что-то сделала неправильно! Я убила ее, я! Я сделала неправильно… я убила!..

Она опустилась на пол и начала раскачиваться, закрыв лицо ладонями и до боли вжимая их в кожу, впиваясь в нее ногтями, а Вита молча стояла и смотрела на диван. Потом протянула руку, откинула покрывало и глубоко вздохнула.

— Господи, откуда столько крови? Она до ножа добралась?

— Нет, — прошептала Наташа и в двух словах рассказала ей, что произошло. По окончании ее рассказа Вита опустилась на корточки, с неожиданно холодной внимательностью глядя на мертвое лицо.

— Прекрати, — сказала она наконец. — Ты ни в чем не виновата. Ты просто не успела. По-моему, у нее сердце не выдержало. Давление… отсюда и кровь… Это сердце, Наташ. Ты ничего не могла сделать.

— Откуда ты можешь это знать?!

— Я помню, — прошептала Вита, и ее передернуло. — Ты и со мной едва успела. Просто… я здорова, а она, наверное, давно болела. Перестань. Ты все сделала правильно. Ты ни в чем не виновата. Бедный Сметанчик. Господи, уж ее-то, ее… Сволочи! Почему я не могу добраться до вас, сволочи! Почему так?!!.. Ребенок же, совсем ребенок!

— Отпусти меня! — Наташа отняла ладони от лица, и на ее висках и щеках остались полукруглые лунки от ногтей. — Отпусти меня к ним! Они получат свои картины! Они все получат!..

— Молчи!

— … это никогда не кончится! Неужели ты не понимаешь?! Это никогда не кончится! Они будут убивать всех, всех — даже тех, на кого мы просто посмотрели… всех!

— Молчи!

— Я хочу посмотреть им в глаза! Я хочу, чтобы они сдохли! Я знаю, как… я знаю, знаю!

— Молчи! Ты не имеешь права идти к ним!

— Да?! А почему и они вместе со мной не имеют права?! — Наташа ткнула пальцем в сторону дивана. — Почему они не имеют права жить?! Только из-за того, что я существую?! Вита, я всегда старалась тебя слушаться, но… так больше не может…

— Молчи! — Вита вцепилась пальцами в обивку дивана, чувствуя, что еще немного и она начнет истерически визжать. — Молчи! Молчи!

Она сжала зубы, пытаясь успокоиться, потом потянулась и дотронулась до руки Светы, уже начавшей холодеть.

— Еще не поздно, — пробормотала она. — Пальто… кофта… да… волосы… но сколько крови, господи… куда ее девать… нет, я не смогу, не смогу… как я это сделаю, как?..

Встав, она расстегнула сумку и достала телефон.

— Наташ, я позвоню… а ты пока пойди убери в ванной и вытри пол, чтоб никаких следов. А письмо с конвертом порви и спусти в унитаз.

— Что ты собираешься делать?

— Не знаю… пока не знаю. Иди.

Как только Наташа вышла из комнаты, Вита набрала номер Ларисы, и через несколько секунд ее захлестнуло еще большее отчаяние.

— Сидят, — сказала Лариса где-то вдалеке. — И уходить, вроде, не собираются, заказали много. К ним еще мужик какой-то подсел… минут десять назад.

— Что за мужик?

— Ну, как… ну мужик в полном смысле этого слова, понимаешь меня? — в трубке раздался смешок. — Хорош экземплярчик! Я бы от такого не отказалась, хоть сейчас в…

— Перстень у него есть?

— Ты думаешь, я отсюда вижу?! Блестит что-то… подожди, я спущусь, — на несколько минут в трубке ничего не было слышно кроме грохота музыки, потом Лариса сказала:

— Есть… что-то типа индейской пирамиды. Хороших денег, по-моему, стоит, а так по прикиду не скажешь, что крутой. Тоже твой знакомый? Одолжишь?

— Черт, еще лучше! — выдохнула Вита. — Его-то откуда принесло?! Ларис, я перезвоню, ладно?

Она бросила телефон в сумку, и в этот момент в комнату вошла Наташа, чей внешний вид после уборки пришел в еще больший беспорядок. Она бросила взгляд на диван, передернула плечами, потом перевела глаза на Виту, и неприкрытое глухое отчаяние на ее лице на мгновение заставило Наташу забыть о том, что произошло.

— Ты что?!

— Одевайся, — хрипло сказала Вита и тоже посмотрела на диван — с каким-то странным страхом, потом начала яростно тереть лоб ладонями. — Умывайся, причесывайся и одевайся — линять надо!

Наташа поспешно сбросила мокрый грязный халат и начала натягивать одежду.

— Кто-то из них здесь, да? — спросила она, не глядя на Виту. — В городе? Кто?

— Все, кто был тогда в Ростове. Они в заведении Карины сидят.

— Карины?! Как же так?! Ты ведь сказала — никто не знает про нее! Как они нашли, да еще и так быстро?!

— Не знаю! — Вита запустила пальцы в свои короткие волосы. — Не понимаю! Ничего не понимаю! Этого быть не может! Поживее, Наташ. Если они знают про Карину, то могут знать и про эту квартиру. Вряд ли они зашли в «Две ящерки» случайно.

— Я пойду к ним, — решительно сказала Наташа. — Я пойду, а ты уезжай. Хватит!

— А ты думаешь — это что-то изменит? — Вита подняла на нее глаза, и Наташа увидела в них животный страх. — Думаешь, ты этим кого-то спасешь? Поздно уже — все одной веревочкой повязаны. Потянут за тебя — все равно всех вытащат.

— Что же делать?

— То же, что и обычно — бежать.

В машине они не разговаривали. Вита о чем-то напряженно думала, Наташа, прижимая к себе пакет с картиной, смотрела назад, пытаясь понять, за какими именно из летящих следом огней фар скрывается опасность. Она чувствовала себя очень странно — испуганной и в то же время довольной, и раздраженной, и равнодушной, и возбужденной, и злой, и презирающей, и…

Она чувствовала себя многими.

— Только не сейчас, — пробормотала она глухо. — Не сейчас…

Вита услышала ее слова, но ничего не сказала, даже не повернула головы. Ей было не до этого.

Когда машина остановилась возле автовокзала, Наташа удивленно спросила:

— Почему сюда? Разве мы поедем на автобусе?

— Ты поедешь, — сказала Вита, открывая дверцу. — Выходи.

— Подожди, а ты?

— Я на машине. Порознь поедем — так лучше. Пойдем.

В здании Вита почти силой затолкала ее в женский туалет, приказав никуда не выходить, а сама побежала к кассам, и, дожидаясь ее, Наташа стояла перед зеркалом и расчесывала волосы, на проборе уже снова нежно засеребрившиеся сединой. Все двигалось по кругу — снова и снова закрашивать седину, снова и снова убегать, снова и снова бояться, и ненавидеть, и желать смерти, и воевать с собой, и сознавать собственное бессилие, и жаждать… жаждать… Она смотрела в собственные глаза — два входа в глубочайшую пещеру, в которой таилось что-то жуткое и необычайно привлекательное, и постепенно начала забывать, где находится, и мысли и желания скользили сквозь ее мозг — все более странные, все более чужие…

…деньги, Вита оставила себе все деньги, но мне тоже нужны деньги, много денег, что-бы никогда…

…так давно не была с мужчиной, с настоящим сильным, неутомимым, опытным мужчиной… неважно, кто он будет… хороший секс — вот что главное, вот, что необходимо…

…все могу, все, я выше всех, а что эти людишки, там, внизу… ничтожества, глупая серая масса… все могу с ними сделать…

…никогда это зеркало не отражало лица красивей… так жаль, что нельзя увидеть себя всю…

…лучше ножом, когда кровь на руках… живая, горячая… когда ее чувствуешь, и близко глаза, которые гаснут, гаснут…

…страшно, страшно… убежать, спрятаться, забиться куда-нибудь, бросить все… смотрят в спину, смотрят отовсюду, идут, уже идут…

— Что ты делаешь?

Вздрогнув, Наташа уронила расческу в раковину и резко обернулась, и Вита, взглянув ей в глаза, невольно отшатнулась — на мгновение ей показалось, что на нее посмотрели многие люди, хотя перед ней стоял всего один человек.

— Что-то интересное увидела, а? — спросила Наташа с презрительной усмешкой, и голос ее был совершенно незнакомым, словно и говорил кто-то другой. — Что-то особенное? — ее голос дрогнул и обрел иные тембр и звучание. — Кто ты есть, чтобы указывать мне?! Кто ты?!.. — глаза Наташи сощурились, и в них загорелось раздражение. — Тесно. Становится слишком тесно.

— Чистова! — зло сказала Вита, и Наташа облизнула губы и отвернулась от нее, цепляясь дрожащими пальцами за край раковины.

— Ты взяла билет?

— Да. Автобус через двадцать минут, пойдем, я посажу тебя и поеду.

— Нет! Я не хочу! Я не хочу ехать! Я не хочу больше быть! Ты видишь, что творится?! Я не заслужила того, чтобы быть! Господи, зачем только я нашла твой адрес?! Уезжай одна…

— Не заслужила?! — Вита схватила ее за руки и встряхнула. — А как же Дорога?! Ведь все остальное — только из-за нее! Ты не при чем!.. Только сейчас не раскисай! Мы должны жить и будем жить, слышишь? Мы выживем! Как угодно, с какой угодно совестью, но выживем! Мы люди! Мы ни в чем не виноваты! Так сложилось… не наша это вина. Мы будем жить — так или иначе!

— Ты не представляешь, чем это все может кончиться!

— А мне наплевать! Сейчас — мне наплевать! Ты мне обязана не меньше, чем я тебе, так что слушайся меня и делай, как я говорю! Идем!

Автобус уже был наполовину полон. Они остановились возле дверей, и Вита, оглядевшись, быстрым движением сунула в Наташину сумку часть полученных от Карины денег.

— Ну, давай, иди. Куда потом ехать — решишь сама. Про клиентов забудь и про Крым тоже — тебя там найдут. И постарайся держать себя в руках. Созвонимся через неделю — не раньше.

— Но ты ведь тоже уедешь? — с отчаяньем спросила Наташа. — Ты ведь здесь не останешься?!

— Ну конечно нет.

Ей послышалась фальшь в голосе Виты, и она попыталась заглянуть ей в глаза, но та, словно невзначай, отвернулась. Двигатель автобуса заурчал, и она толкнула Наташу.

— Все, залезай!

Наташа поднялась по ступенькам и быстро прошла, почти пробежала по салону. Ее место было рядом с окном, и, сев, она сразу же прильнула к стеклу. Вита снаружи улыбалась ей, то и дело поглядывая на часы. Через пять минут дверь автобуса закрылась, и он дрогнул, трогаясь с места. Вита, уплывая назад, в темноту, замахала ей рукой, и Наташа, прижав ладонь к холодному стеклу, смотрела на нее, пока маленькая фигурка с растрепанными волосами не исчезла из вида.

* * *

Когда автобус скрылся за поворотом, она почувствовала себя особенно одинокой, беспомощной, никому не нужной. В чем-то Наташа была права. Все оказывалось бессмысленным. Что бы они ни делали, ничего не выходило. А Наташе становится все хуже. Вита снова вспомнила странный взгляд подруги, ее голос, непонятные слова и вздрогнула. Что-то жуткое происходило с Чистовой, что-то, чего она не в силах понять и не в силах предотвратить.

… я как губка, которой собирают грязную воду, и часть грязи остается…. Во мне слишком много тьмы. Уже больше, чем меня самой.

«Там и часть моего демона, — хмуро подумала Вита. — Там и моя часть. Все постарались. Все хороши».

Пока она шла к машине, план, начавший намечаться еще в квартире, сложился окончательно, стал выпуклым, и эта выпуклая законченность оказалась настолько кошмарной и бредовой, что Вита ужаснулась, она даже не представляла себе, как заставит себя этот план осуществить. Он был замечателен, но только своим безжалостным безумством. Да вот только и у безумства есть своя логика… Иногда безумная логика оказывается самой разумной, надо только уметь найти правильную — кто ей это говорил?

Вопреки тому, что она только что обещала Наташе, Вита направила машину не к выезду из города, а обратно — к дому Матейко. По дороге она снова позвонила Ларисе.

— Можешь быть спокойна — они тут надолго обосновались, — раздраженно сказали в трубке. — Тебя явно не ждут. Отдыхают по полной — уже коз каких-то подсадили. Вот как раз тот, что мне приглянулся, какую-то лапает…Так что не звони больше — я и так ни хрена нигде успеваю!

— Погоди, — ведя машину одной рукой, Вита начала быстро говорить, нервно поглядывая в зеркало обзора. Когда она закончила, в трубке некоторое время грохотала музыка, а потом Лариса начала ругаться. Ругалась она умело, изощренно и красочно, что выдавало в ней человека образованного.

— Тебя мать не роняла?! — перешла она наконец на относительно литературный язык. — Я и для своих такого не сделаю, а тебя вообще первый раз в жизни вижу! Это ж подсудное дело — ты соображаешь?! И приказать я такого не могу — только Карина Пе…

— Я ей скажу, и она прикажет — просто я не хочу, чтобы она высовывалась.

— Ага, а мне значит можно — вот вам Лариса, ешьте ее и запивайте!..

— Я подъезжаю, — сказала Вита, со страхом глядя на вырастающую впереди полуосвещенную многоэтажную громаду. — Я перезвоню.

На этот раз она подогнала машину вплотную к подъезду и несколько минут сидела, напряженно оглядывая то двор между «зубцами» дома, то темнеющую неподалеку сосновую рощу, в которой метался ветер. У дальнего подъезда прогуливался мужчина, рядом с которым, вздернув хвост, деловито трусил шотландский терьер, а в центре двора на скамейке какая-то парочка, невзирая на холодную погоду, мужественно пила пиво и обнималась. Потом, глубоко вздохнув, Вита вылезла из машины и пошла к подъезду. Ключи она забрала, но машину запирать не стала.

Когда она села обратно за руль, лицо ее было белым, искривившиеся губы дрожали. Захлопнув дверцу, она до боли сжала пальцами руль и посмотрела на себя в зеркало, проверила тщательно наложенный макияж, поправила прядь в аккуратной прическе, потом попробовала улыбнуться, но улыбка получилась похожей на болезненную гримасу. Она сжала зубы, потом попробовала еще раз, и теперь получилось немного лучше. На большом пальце Вита заметила пятно серебристого лака и соскребла его ногтем, потом посмотрела вправо и быстро отвернулась. «Восьмерка» отъехала от дома, и уже на выезде к трассе Вита быстро набрала номер и коротко сказала:

— Все, еду.

В этот раз она вела машину так осторожно, как никогда в жизни не водила. Больше всего Вита сейчас боялась, что ее остановят. Но ее никто не остановил. Не таясь, она подъехала к центральному входу «Двух ящерок», припарковалась, проверила, заперта ли рядом пассажирская дверца, потом вылезла из машины и на этот раз тщательно заперла ее. Сердце уже стучало где-то в ушах, ноги предательски дрожали, и Вита изо всех сил постаралась придать лицу выражение безмятежной радости. Хлопнули дверцы стоявшей неподалеку машины, и к Вите резво кинулись двое выскочивших из нее мужчин, но тут же резко затормозили, потому что Вита почти мгновенно оказалась в компании четверых парней, казавшихся близнецами из-за темных волос и абсолютно одинаковой одежды.

— Наконец-то, — сказал один из них с плохо сыгранным раздражением. — Пошли, тебя ждут давно. Чего долго так?

— Да машина что-то… — неопределенно отозвалась Вита. — Сереж, не посмотришь? То ли там колесо, то ли что-то еще — не разбираюсь я в этом железе!

Двое парней переглянулись, поскольку оба носили имя «Сережа», потом один из них сказал:

— Нет проблем. Сейчас гляну.

Ключей от машины он не попросил, и Вита ему предлагать их не стала, а повернулась и в сопровождении двоих охранников пошла к колоннам, а двое остались возле машины. Один из кинувшихся было к Вите мужчин ругнулся и вытащил телефон.

* * *

— Хорош! — негромко сказал Ян, когда Дрозд потянулся, чтобы налить себе коньяка, и тот, кивнув, убрал руку. Сидевшая рядом с ним девушка засмеялась.

— Он что — ваш папа?

— Типа того, солнышко, — с улыбкой ответил Ян. — Режим у нас, скоро сборы — нельзя. Но на вас это не распространяется. Хочешь еще шампанского? — спросил он у прижимавшейся к нему блондинки, и та кивнула. Он потянулся за бутылкой, внимательно глядя на Схимника, который, равно как и Калмык, уже взасос целовавшийся с одной из девушек, не особенно церемонился, а уже усадил себе на колени пухлогубую брюнетку в коротком платье с многочисленными разрезами. Он с легкой улыбкой коротко отвечал на какие-то ее вопросы, а его левая ладонь лежала на ее груди, и пальцы мягко перекатывались, то сжимая ее, то отпуская, а в пальцах правой руки дымилась сигарета. Но, в отличие от Калмыка, он не забывал оглядывать зал, и коньяк в его рюмке убывал очень медленно. Почувствовав взгляд Яна, он посмотрел на него и ухмыльнулся.

— Во всяком случае, вечер не пропадает даром, — сказал он. Ян пожал плечами.

— Поглядим. Вечер, можно сказать, только начинается.

— Дохлый номер, — отозвался Схимник равнодушно. Брюнетка потянулась и запустила пальцы в его волосы, но он недовольно убрал ее руку.

— Перестань.

— Тебе так не нравится?

— Нет.

— А так?.. — ее пальцы переползли ему на шею, погладили, потом скользнули на грудь, и девушка прижалась к нему еще сильнее. — Чего ты так напряжен? Расслабься. Может, уйдем отсюда? Возьмем чего-нибудь… мужа еще дня четыре дома не будет.

— Ай-ай-ай, Юлечка, как нехорошо, — Схимник засмеялся, потом наклонился и легко куснул ее за мочку уха. — Успеется. Уйдем, конечно уйдем, но попозже. Так что не заводи раньше времени.

— Ладно. Тогда, может, потанцуем?

— Под такое? — Схимник изобразил на лице комический ужас, вслушиваясь в ритмичное буханье, среди которого голос певца почти терялся, отчего, впрочем, судя по тем словам, что можно было разобрать, песня только выигрывала. — Упаси меня господь! Под такое не умею. Лучше вы потанцуйте, а я еще посмотрю. Мне нравится, как ты двигаешься.

— Ну, смотри, — брюнетка встала. — Девчонки, пошли, разомнемся.

Девушки ушли, и вместе с ними ушел и Калмык, которого его подруга вытащила из-за стола почти силой.

— Все нормально, — сказал он, уходя, совершенно трезвым голосом, и, пошатываясь, исчез среди танцующих. Ян не стал его останавливать — из центра зала у Калмыка была возможность увидеть то, что они здесь могут и упустить. Кабан проводил Калмыка недовольным взглядом. Ему девушки не досталось, и он тосковал.

— Без толку сидим, — рассеянно сказал Схимник и затушил сигарету в пепельнице, и светлые глаза Яна сощурились.

— У меня складывается впечатление, будто ты хочешь, чтобы мы ушли.

— Вы-то можете хоть до зари сидеть, — равнодушно ответил Схимник, разглядывая танцующих, — а вот я бы с этой кобылкой ушел хоть сейчас. Уже пригласила. Как ты думаешь, что лучше — на ваши рожи смотреть, или с ней в мягкой постельке?.. Хоть на час, но я бы с удовольствием отъехал.

Ян понимающе улыбнулся.

— Уж прости, друже, я, конечно, не до такой степени садист, но нет. Тебе отсюда только одна дорога и только в моей компании. Ты сам виноват. Только ты.

— Ну и хрен с тобой, — Схимник подцепил на вилку кусок мяса. — Ты, кстати, местные удобства не посещал еще? Просторно там?

Лебанидзе не сдержался и хихикнул, но опасливо — шрам от перстня Схимника, полученный Кутузовым еще в марте, виднелся на его левой скуле достаточно отчетливо. В этот момент едва слышно заиграл лежавший на столе телефон. Ян схватил его и, зажав одно ухо, буркнул:

— Да. Да ну?! — его лицо осветилось широкой улыбкой. — Хорошо. Нет, ждите, — он сунул телефон в карман и подмигнул Схимнику.

— Ну, и кто оказался прав? Пришла.

— Которая? — спросил Схимник, быстро стрельнув глазами в сторону двери.

— Не Чистова, но и эта тоже сойдет. Жаль, она не одна, но без нас теперь ей отсюда не выйти — мои у всех дверей. Ты бы не мог не таращиться на дверь так откровенно — она ведь тебя в лицо хорошо знает.

— В этой-то толпе… — Схимник хмыкнул, но от двери отвернулся, все же продолжая поглядывать в ту сторону уголком глаза. В какое-то мгновение его губы слегка дернулись, он опустил руку и скользнул ладонью по правому боку, быстро посмотрел на нее, нахмурился, смел со стола салфетку, вытер ладонь, а салфетку смял в тугой комочек и бросил в пепельницу. Ян не обратил на это внимания, но Дрозд заметил и удивленно посмотрел сначала на салфетку, потом на невозмутимое лицо Схимника, уже разглядывавшего танцующих.

Дверь отворилась и вошла Вита в сопровождении двух парней в форменной одежде местной охраны. Она была хорошо одета, тщательно причесана и выглядела вполне довольной жизнью, весело и звонко смеялась и что-то говорила одному из охранников, опираясь на его руку и идя не очень верной, слегка раскачивающейся походкой. Тот улыбался, и при слабом свете по губам Виты скользила ответная улыбка — простая и безмятежная улыбка человека, находящегося в очень хорошем настроении. Искоса глядя на нее, Схимник вспомнил, как это лицо было и другим — бесноватым, лисьим, злобным, с пузырящейся на искусанных губах розовой слюной. Хуже того безумного лица могло быть только мертвое лицо. Схимник взглянул на Яна — тот смотрел на Виту в упор, и его тонкие губы влажно блестели.

— Она и вправду славненькая, — негромко сказал он. — Сколько ей… четвертак?.. а так — прям пионерка. Рожают же таких, а?! Мы с ней долго будем общаться, она мне на все ответит… и за все. Ты знаешь, Дрозд, чем мне окрестности Екатеринбурга понравились?

— Откуда мне знать? — отозвался Дрозд, глядя, как на сцене три девушки выделывают на столбах головокружительные номера.

— Тем, что там очень густые леса, — Ян снова улыбнулся. Дрозд повернулся, его передернуло, но он улыбнулся в ответ и ничего не сказал. Схимник насмешливо фыркнул и сунул в рот сигарету, глядя, как охранники усадили Виту за один из столиков, за которым уже сидела какая-то компания, и через несколько секунд Вита уже смеялась вместе с ней и пила, причем Схимник с раздражением заметил, что пила она водку. Охранники прогуливались неподалеку, поглядывая в ее сторону.

— Опасается, — заметил Ян. — Ничего, теперь уже не уйдет. Брать будем на улице, а пока займемся досугом — вон девочки возвращаются.

Вита не смотрела в их сторону открыто. Все, что ей было нужно, она увидела еще у входа, и теперь делала вид, что никого из них не заметила. Она не знала, насколько хорошо у нее это получалось, но старалась изо всех сил. Дважды ее приглашали танцевать, и она танцевала безмятежно, бросая взгляд на страшную компанию только во время разворота, вскользь, прячась за партнером, — уловить такой взгляд было невозможно. Несколько минут компания сидела в одиночестве, потом к ней подсели девушки, о которых, скорее всего, говорила Лариса. Одна из них, красивая и хорошо одетая брюнетка, опустилась на колени к Схимнику, и тот, бросив недокуренную сигарету в пепельницу, обнял ее и по-хозяйски поцеловал. Эта сцена уплыла из поля зрения Виты почти сразу же, а когда она снова скользнула взглядом по столику, Схимник все еще целовал свою брюнетку — жестко, уверенно и жадно, запустив пальцы в ее пышную прическу. Мгновение — и перед Витой снова были чьи-то двигающиеся спины.

«Мне ни за что не заставить его сыграть моими картами!» — с отчаяньем подумала она. Но назад дороги нет, а Схимник там — и уверен в себе, как никогда, — ничего его не берет! И с остальными уже отношения наладил! Наверняка давно заметил ее, а виду не подает, может, уже составляет очередной план. Еще и развлекаться успевает! К ее страху примешалась глухая досада, и, не закончив танца, Вита вернулась к столику, и тщательно удерживаемая на лице удовлетворенная улыбка ехала перед ней, словно заградительный щит. Она села, ей налили, и она выпила, не почувствовав вкуса. Первоначальная паника начала отступать, но страх не уменьшался, и за этот короткий отрезок времени Вита так и не поняла, кого боится больше — Схимника, жутковатого Яна, сейчас казавшегося воплощением обаятельного добродушия, или «пацанов», бравших исключительно количеством. Она снова покосилась на далекий столик. Никто не смотрел в ее сторону. Схимник о чем-то говорил со своей девушкой, смеялся, глядя на нее, и казался как никогда обыденным…

…и тень отбрасываю, и, кстати, нравлюсь многим — вот что действительно жутко, да?

Неужели она не заглядывала ему в глаза, не видела, как там пусто, как там холодно… конечно, не видела и не видела, как он спит, как ему снится что-то… но и как он…

Вита посмотрела на свои подрагивающие пальцы с неожиданной яростью. Нужно было начинать, но она никак не могла заставить себя, а время шло, и чем дольше она сидела, тем больше погружалась в какое-то странное покорное отупение. «Все, хватит!» — наконец сказала она себе.

Схимник закурил новую сигарету и посмотрел на Виту поверх головы сидящей у него на коленях девушки, а Вита по-прежнему вела себя совершенно беззаботно и весело, очевидно считая себя в полной безопасности. Он еще не знал, что будет делать дальше, и чувствовал, как все сидящие за столиком наблюдают за ним, особенно Ян, чей взгляд был почти осязаемым.

— Пьет, — сказал он негромко. — Хорошо. Может, ей бутылочку шампанского прислать? — Ян усмехнулся собственной шутке. Схимник отвернулся, поглаживая теплое бедро Юли, потом снова поднял голову и взглянул на далекий столик.

«Посмотри на меня, — мысленно сказал он. — Увидь меня».

И Вита словно услышала — вдруг повернула голову, небрежно обмахнула взглядом зал, скользнув и по их столику, чуть задержавшись на его лице с рассеянным любопытством неу