Book: Демоны луны



Демоны луны

Эдогава Рампо

Демоны луны

…Не надо забывать, что картина должна быть всегда отражением глубокого ощущения и что глубокое означает странное, а странное означает неизвестное и неведомое. Для того чтобы произведение искусства было бессмертным, необходимо, чтобы оно вышло за пределы человеческого, туда, где отсутствуют здравый смысл и логика. Таким образом оно приближается ко сну и детской мечтательности…

Джорджо де Кирико

МИСТИФИКАЦИЯ ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ

Эдогава Рампо… Повторите это несколько раз — и слух ваш уловит нечто знакомое. Японский писатель Таро Хираи выбрал для литературного псевдонима иероглифы, созвучные с именем родоначальника мировой детективной литературы — Эдгара Аллана По. Шаг не только дерзкий, но и рискованный: имя гения — непосильное бремя для начинающего литератора; оно способно раздавить, уничтожить его. Но судьба распорядилась иначе: Эдогаве Рампо предстояло сыграть ту же роль в Японии, что Эдгару Аллану По — на Западе. Искра из чужого костра разожгла новый, не менее яркий огонь.

Однажды некий иностранец поинтересовался у знаменитого японского психолога Кандзи Хатано, не путают ли японцы Эдогаву Рампо с подлинным Эдгаром По. «Ну что вы! — возмущенно воскликнул ученый. — Рампо куда популярнее!..» Да, трудно переоценить значение Эдогавы Рампо, основоположника детективного жанра в Японии, для национальной литературы.

Чтобы лучше понять роль и место Рампо в контексте национальной культуры, позволим себе краткий исторический экскурс.

Первые произведения в духе детективной литературы появились в Японии еще в XVII веке. Наиболее значительное из них — сборник «Сопоставление дел под сенью сакуры в нашей стране» (1689 г.), принадлежащий классику японской литературы Ихаре Сайкаку. Однако написанный в жанре китайской судебной повести сборник при всей своей увлекательности носил подражательный характер и копировал сюжеты из книги китайского автора Гуй Ваньчжуна «Сопоставление дел под сенью дикой груши». Помимо Сайкаку, немало еще писателей пробовали себя на этом поприще, но без особого успеха, и интерес к жанру судебной повести постепенно угас.

С окончанием периода самоизоляции страны[1] в Японию бурным потоком хлынула западная культура, в том числе литература — и с конца XIX века начинается увлечение американскими, английскими и французскими детективными авторами. Переводные издания выходят десятками, огромными тиражами и с восторгом принимаются читательской публикой; но несмотря на то, что уже близится к завершению первая четверть нового века, национальной детективной литературы — в современном ее понимании — по-прежнему нет.

Надо заметить, что развитие современной литературы в Японии отставало от Запада, по меньшей мере, на пятьдесят лет. Не избежал подобной участи и детектив. Ученые были склонны объяснять это прискорбное обстоятельство отсутствием должной научно-технической базы (что, кстати, в полной мере относится и к научно-фантастической литературе), общей социальной неразвитостью Японии начала XX века, различиями в менталитете японцев и европейцев, бюрократичностью государственного аппарата, а также традиционной регламентированностью и ориентацией среднего японца на социальную группу — последнее почти исключало возможность инициативы частного расследования, составляющего стержень детективной литературы… Можно добавить еще ряд причин, но вряд ли стоит углубляться в детали. Во всяком случае, факт остается фактом: до 1923 года, когда появился первый рассказ Эдогавы Рампо «Медная монета», заложивший основы нового жанра, национальной детективной литературы в Японии не существовало. Попытки даже таких выдающихся писателей, как Акутагава Рюноскэ и Дзюнъитиро Танидзаки, остались (и для жанра, и для самих авторов) случайными эпизодами.

Но вот явился японский Эдгар По — и колесо истории повернулось.

Эдогава Рампо родился в 1894 году в небольшом городке Набари (префектура Миэ) в семье мелкого чиновника. Детство его прошло в городе Нагоя, но в возрасте 17 лет Эдогава отправляется в Токио продолжить образование. Он поступает в университет Васэда и заканчивает его по отделению экономики. Прежде чем стать писателем, Рампо успевает сменить несколько профессий: он подвизается в качестве торгового агента, клерка, редактора журнала, корреспондента газеты…

Эдогава Рампо работал в жанре детектива до конца своих дней. Он писал не только художественные произведения — ему принадлежит целый ряд теоретических работ: эссе, статей, исследований. Рампо ратовал за «чистоту» жанра, призывая не расширять рамки традиционного детектива до приключенческих и научно-фантастических произведений. В 1947 году по его инициативе был создан японский Клуб писателей детективного жанра, преобразованный в 1963 году в ассоциацию, первым председателем которой был избран сам Эдогава Рампо.

В 1954-м писатель учредил на свои средства литературную премию за лучший детективный роман, которая и сейчас вручается молодым авторам.

Скончался Рампо в 1965 году — от инсульта, в возрасте семидесяти одного года.

Казалось бы, биография самая заурядная. Родился, учился, женился — и трудился не покладая рук. Ни трагедий, ни драм, ни приключений. Лишь время от времени короткое путешествие то на горячие источники, то на север Японии. Для стороннего наблюдателя — монотонно бесцветное, однообразное существование. Но это не так: Рампо прожил ярчайшую жизнь — жизнь своих литературных героев. А их у него великое множество, ведь творческое наследие писателя насчитывает 25 томов!

В этой книге представлены произведения, главным образом, начального периода творчества Рампо, который исследователи полагают самым интересным в художественном отношении.

В творчестве Рампо отчетливо прослеживаются два непересекающихся направления, две струи — ирреальное и реальное, романтическое и рациональное. Мы постарались отразить в должной мере и в должных пропорциях эту его особенность, и, таким образом, произведения, вошедшие в подборку, распадаются на две группы.

Известно, что детективы делятся на научные и интуитивные. Первые раскрывают совершенное преступление позитивными средствами исследования материальных улик (в Европе это направление представлено романами О. Фримена, Ф. У. Крофтса), вторые основываются на догадке и интуитивном проникновении в психологию преступника (Агата Кристи, Г. К. Честертон, Э. К. Бентли и др.). Рампо одержимый приверженец интуитивного метода, и рассказ «Психологический тест» (1925), бесспорно, его программное произведение.

Сюжетный ход несколько неожидан: имя убийцы и мотив преступления раскрываются в первом же абзаце. Да и сама ситуация в общем-то не нова: кое-кому даже покажется, что сцену убийства старухи Рампо скопировал у Достоевского (о механизме культурного заимствования в Японии мы поговорим несколько позже). Но уже через пару страниц снисходительно позевывающий читатель, ожидавший утомительного перечисления подробностей преступления, поймает себя на том, что с неослабевающим интересом глотает сухие, бесстрастные, как протокол судебного заседания, строки. Ни один, даже искушенный в тонкостях жанра, знаток не догадается до самой развязки, каким образом хитроумный сыщик изобличит убийцу, не оставившего решительно никаких следов преступления.

Вдохновенный гимн интуитивному методу завершается эпизодом, напоминающим объяснение Раскольникова с Порфирием Петровичем, но и здесь Рампо верен себе: многочисленные аллюзии, реминисценции и прямые параллели с западной литературой для него только повод сказать нечто свое, глубоко индивидуальное и национальное. Кстати, сам психологический тест, предложенный немецким ученым Гуго Мюнстербергом, Рампо «препарирует» с такой изощренностью, столь изобретательно выявляет «слепые пятна» человеческой психики, что у читателя, по существу, не остается сомнений в превосходстве традиционного японского психологизма.

Ожесточенный спор Рампо с адептами научного детектива продолжается и в повести «Плод граната» (1934). Начальная сцена потрясает человека жуткой, патологической красотой.

…Полицейский, обходя участок, замечает в заброшенном доме красноватый отсвет. Движимый естественным любопытством, он подкрадывается к двери, и перед ним открывается чудовищная картина: при неверном свете свечи длинноволосый юнец вдохновенно срисовывает с натуры совершенно невообразимый предмет, отдаленно напоминающий перезревший, растрескавшийся плод граната. При ближайшем рассмотрении «гранат» оказывается головой трупа, чудовищно обезображенного кислотой. Неизвестно не только имя убийцы — неизвестна и личность изуродованного до неузнаваемости потерпевшего…

Далее пафос повествования несколько снижается и следует длинный обстоятельный рассказ усердного служаки полицейского, мнящего себя гениальным сыщиком. Он простоват и несколько напоминает бесхитростного доктора Ватсона. Тем не менее с помощью логических построений и материальных улик (!) ему удается изобличить настоящего преступника, затаившегося под маской добродетели. Однако… Однако не будем торопиться с выводами и предвосхищать события. Скажем лишь, что в повести — двойное, даже тройное дно. И завершается оно полным крахом научного метода исследования. Эдогава Рампо — великий мастер интриги, в этом он превзошел самого По. Если последний удовлетворялся максимум двойной «перестановкой» героев, то Эдогаве Рампо этого недостаточно: он столько раз меняет местами гипотетических преступника и жертву, что финал оказывается полной неожиданностью для обескураженного читателя (так же, как и в рассказе «Красная комната»). Особенно любит Рампо ссылаться на своих же героев и события, с ними происходящие, как на нечто реальное, тем самым усиливая эффект погруженности в вымышленную среду и достигая удивительной достоверности («Простая арифметика», «Психологический тест»).

Не менее любимый прием — ролевая множественность, несколько ипостасей одного героя; это прослеживается во многих произведениях Рампо.

Повесть «Дьявол» заслуживает того, чтобы о ней сказать отдельно. Главное ее действующее лицо — женщина, коварная, злобная и мстительная. Героини подобного типа столь часто встречаются в японской детективной литературе, что, пожалуй, иной неискушенный читатель может даже заподозрить японских представительниц слабого пола во врожденной склонности к злодейству. Однако исходить нужно совсем из обратного. Повесть «Дьявол» «выросла» из так называемых «докуфу-моно», или «рассказов о злодейках», а также из традиционного рассказа о привидениях, где носителями зла тоже выступали женщины, — в первом случае реально существовавшие авантюристки, во втором — неуспокоенные души, призраки умерших героинь. И это не случайно: в феодальной Японии не было существа более бесправного и забитого, чем женщина, и популярность мотива жестокой, изощренной женской мести в массовой литературе — своеобразный протест общества, реакция на несправедливость. Любопытно, что женщины-злодейки продолжают оставаться излюбленными персонажами и в современной японской детективной литературе, несмотря на стремительно возрастающую эмансипацию прекрасной половины человечества.

Повесть «Простая арифметика» (в оригинале «Кто?») стоит несколько особняком: и потому, что создана она позже, уже после войны, и потому, что в отличие от других повестей и новелл сборника написана прозрачным, простым языком, свободным от затейливости и нарочитой старомодности слога под XIX век, характерного для начального периода творчества Рампо. В ней не нагнетается атмосфера ужаса и зловещей тайны. Что это — качественно новый этап? Отход от прежних традиций? Нет. При внимательном изучении обнаруживается, что новшества носят чисто поверхностный, стилистический характер. Глубинный слой остается нетронутым — все тот же нескончаемый спор о «научном» и «интуитивном», заканчивающийся полным крахом научного метода, все те же излюбленные приемы — перевертыши, мистификации, ролевая множественность героев… Мало того, «Простая арифметика» связана с более ранним «Психологическим тестом» (а также с «Невероятным орудием преступления») еще и общим героем — любителем-детективом Когоро Акэти. На этом персонаже следует остановиться особо, ибо фигура Акэти — явление глубоко национальное и весьма любопытное.

Когоро Акэти — «проходной» персонаж целого ряда произведений Рампо, как, например, Шерлок Холмс у Конан Дойла. Между Акэти и главным героем, как правило, складываются такие же отношения, как между Холмсом и доктором Ватсоном. Однако на этом сходство кончается. В Акэти нет изысканности и светского лоска Дюпена, как нет и блистательной виртуозной игры ума Шерлока Холмса. Рампо чрезвычайно скупо описывает своего героя: самая яркая деталь, кочующая из произведения в произведение, это «вечно растрепанные волосы» и неизменная ироническая усмешка. Но это отнюдь не свидетельство творческой несостоятельности писателя. Не будет преувеличением сказать, что образ Акэти порожден японским обществом. Чтобы понять и принять подобный тезис, необходимо вернуться назад, к началу — к причинам столь позднего возникновения в Японии детективного жанра. Ибо истоки обоих явлений — одни и те же.

Итак, отсутствие должной научно-технической базы; как следствие этого — общая социальная неразвитость Японии начала XX века, бюрократичность государственного аппарата, традиционная регламентированность и ориентация среднего японца на социальную группу… Достаточно. Вполне достаточно, чтобы понять, откуда возник любитель-детектив Когоро Акэти. Какое же отношение имеет общественный прогресс к детективному персонажу? — спросите вы. Самое непосредственное. В контексте японского общества индивидуальность — сомнительное достоинство. Быть «среди всех» подразумевает «быть как все». Некая приземленность, неотличимость от прочих, доступность и близость делают Акэти особенно привлекательным для среднего японца. Иными словами, для рядового, массового читателя. Ведь глупо было бы отрицать, что в конечном итоге детективная литература — литература, конечно же, массовая.

Впрочем, что касается последнего пункта, то здесь творчество Рампо далеко не однозначно. Не будем забывать о второй — не менее мощной и самоценной — струе: о волшебном и ирреальном. Забавно, но факт: непревзойденный мистификатор, Рампо стал жертвой самомистификации длиною в жизнь.

Границы детективного жанра размыты, четких дефиниций здесь не существует. Наличие тайны — уже отличительный признак детективной литературы. И Рампо, ратуя за «чистоту» детективного жанра, до самых последних дней работал в совершенно ином направлении — в традиционном японском жанре «кайдан» (рассказов об ужасном), даже не подозревая об этом.

Обнаружив это под конец жизни, Рампо самолично разделил собственные произведения на «чистые» детективы и «рассказы об ужасном». Следуя его классификации, отнесем ко второй группе — романтического и ирреального — вошедшие в данную подборку новеллы «Путешественник с картиной» (1929), «Волшебные чары луны» (в оригинале «Доктор Мэра», 1931) и «Человек-кресло» (1925).

Романтическо-ирреальное у Эдогавы Рампо родилось не из западного готического романа, а из национального опыта средневековой литературы. В Японии традиция жанра «кайдан» уходит корнями в глубокую древность. На протяжении многих веков огромной популярностью пользовались (что было обусловлено характером народных верований) рассказы об оборотнях, привидениях, духах и прочих сверхъестественных явлениях. Жанр новеллы о чудесах полностью сложился в начале XVII века. Однако у Эдогавы Рампо волшебство носит прикладной характер. Оно не более чем средство художественного выражения, тонкий флер, приукрашивающий реальность. Главное для Рампо — запечатлеть «ужас души», свою собственную тоску и смятение. Недаром все чудовищные, жутковатые истории в его произведениях рассказаны от лица специально введенных персонажей, то ли существовавших в действительности, то ли пригрезившихся писателю.

Новелла «Путешественник с картиной» исполнена особого очарования, в ней ощущается изысканность, присущая японской куртуазной литературе.

В иной тональности выдержан рассказ «Волшебные чары луны» — невероятная, загадочная история о «зеркальных» самоубийствах. Эта новелла, в отличие от рассказа «Путешественник с картиной», лишена романтизма; вместо изысканности — жутковатая реалистичность традиционного «кайдана». Даже сам антураж — ночная тьма, луна, «зеркальный» пейзаж — напоминает средневековые волшебные повести.



Итак, заглянем в творческую мастерскую «волшебника» Рампо.

Ночь, тьма, луна, зловещие тени, картины с ожившими персонажами — это традиционное, то, что оттачивалось и совершенствовалось веками. Но по соседству с привычными атрибутами старины мы обнаружим совершенно неожиданные предметы — уже из нашего, XX века.

«Бинокли, отдаляющие и уменьшающие предмет до размера песчинки или, напротив, чудовищно увеличивающие его; микроскопы, способные превратить крохотного червячка в ужасающего дракона, — во всем этом есть что-то от черной магии», — читаем мы в рассказе «Путешественник с картиной». Да, бинокли, «эти орудия дьявола», приоткрывают Рампо — а заодно и его читателям — кусочек иного, потустороннего мира.

Кстати, страх перед линзами и всякого рода оптическими приборами писатель вынес из детства: маленького Рампо напугало и потрясло чудовищное, инфернальное видение, возникшее под увеличительном стеклом, с которым ему вздумалось поиграть во время болезни. С детских же лет, вероятно, запал ему в душу и сладкий ужас игры в прятки (рассказ «Человек-кресло»).

Не менее почитаемы Рампо куклы, особенно манекены («Путешественник с картиной», «Волшебные чары луны»), искусственные глаза («Плод граната», «Волшебные чары луны»), еще больше — зеркала, внушающие его героям просто «мистический ужас» («Волшебные чары луны», «Близнецы»). Тема зеркал — магистральная тема у Рампо. Рассказ «Ад зеркал» (1926) целиком посвящен кошмару отражений.

Примечательно, что тему зеркал Рампо трактует иначе, нежели средневековые волшебные новеллы. Магия зеркал и биноклей у Рампо физически ощутима, это — окошко, приоткрывающее красоту инфернального. Даже в самых рациональных произведениях нет-нет да и проскользнет — пусть косвенно, мимоходом — намек на существование иного мира. Как, скажем, в повести «Простая арифметика» всплывает вдруг, хотя и в юмористическом ключе, призрак «неотмщенной О-Кику» — утонувшей в колодце героини средневековой легенды. Или возникает (не совсем кстати) стеклянный глаз погибшего персонажа, который «хотел вымолвить что-то» (повесть «Плод граната»).

«Глубокое означает странное, а странное означает… неведомое». Джорджо де Кирико полагают предтечей сюрреализма в живописи. В Эдгаре По иные критики склонны видеть пророка, предвосхитившего сюрреалистическую литературу XX века с ее смешением действительного и ирреального. С не меньшим основанием можно искать аналогичные черты в творчестве Эдогавы Рампо, тем более что восприятие сюрреализма в Японии было подготовлено всей практикой дзэн-буддизма. Но это предмет отдельного исследования, и стоит ли разрушать магию Слова писателя подобными изысканиями? Предоставим ему самому сказать за себя.

Прежде чем перевернуть страницу и ввести читателя в волшебный, полный грез и загадок мир сновидений Рампо, скажем (как и было обещано в самом начале) об одном удивительном свойстве японской культуры. О преемственности и самобытности.

Феномен Рампо — явление для Японии не уникальное. Уникально оно для нас, европейцев, своей множественностью и повторяемостью. Вспоминая историю японской культуры — начиная с проникновения в страну в V веке н. э. китайской иероглифической письменности, — осознаешь, что для Японии характерна особая форма культурных заимствований. В этой стране чрезвычайно сильны защитные механизмы адаптации и выживаемости традиционного, национального, что в очередной раз блистательно подтвердил своим творчеством Эдогава Рампо, воплотив на практике излюбленную японцами формулу: «Заимствовав у других, наполнить собственным содержанием».

Г. Дуткина


Демоны луны

Путешественник с картиной

Ежели то, о чем я намереваюсь поведать, не было грезой, плодом воспаленного воображения или временным помрачением рассудка, значит, безумен не я, а тот незнакомец с картиной. А может быть, просто мне удалось увидеть сквозь волшебный кристалл сгустившейся атмосферы кусочек иного, потустороннего мира — как порой душевнобольному дано прозреть то, что нам, людям в здравом уме, невозможно увидеть; как в сновиденьях уносимся мы на призрачных крыльях в иные пределы…

Это произошло теплым пасмурным днем. Я возвращался тогда из Уодзу,[2] куда ездил с одной-единственной целью — полюбоваться на миражи. Правда, стоит мне помянуть мое приключение, как друзья начинают подтрунивать надо мной — мол, все это сказки и в Уодзу-то я никогда не бывал, — что неизменно повергает меня в смущение: в самом деле, как я могу доказать, что действительно оказался однажды в Уодзу? А может быть, они правы — и мне все это только приснилось… Но разве снятся такие сны? Сновиденья почти всегда лишены живых красок, как кадры в черно-белом кино; однако та сцена в вагоне, а в особенности сама картина, ослепительно яркая, горящая пурпуром и кармином, точно рубиновый глаз змеи, до сих пор не стерлись из моей памяти.

В тот день я впервые увидел мираж. Я думал, что это нечто вроде старинной гравюры — скажем, дворец морского дракона, выплывающий из тумана, — но то, что предстало моим глазам, настолько ошеломило меня, что я весь покрылся липкой испариной.

Под сенью сосен, окаймляющих побережье в Уодзу, собрались толпы людей; все с нетерпением всматривались в бескрайнюю даль. Мне еще не доводилось видеть такого странно-безмолвного моря. Угрюмого серого цвета, без признаков даже легчайшей ряби на совершенно невозмутимой поверхности, море это скорей походило на гигантскую, без конца и края, трясину. В его безбрежном просторе не видно было линии горизонта: воды и небеса сливались друг с другом в густой пепельно-сизой дымке. Но вдруг в этой пасмурной мгле — там, где, казалось, должно начинаться небо, — заскользил белый парус. Что касается самого миража, то впечатление было такое, словно на молочно-белую пленку брызнули капельку туши и спроецировали изображение на неохватный экран. Далекий, поросший соснами полуостров Ното, мгновенно приближенный искривленной линзой атмосферы, навис исполинским расплывчатым червем прямо над нами. Мираж походил на причудливое черное облако, однако в отличие от настоящего облака видение было ускользающе-неуловимым. Оно беспрестанно менялось, то принимая форму парящего в небе чудовища, то вдруг расплываясь в дрожащее фантасмагорическое создание, мрачной тенью повисавшее прямо перед глазами. Но именно эта неверность и зыбкость внушали зрителям зловещий, неподвластный разуму ужас.

Расплывчатый треугольник неудержимо увеличивался в размерах, громоздясь точно черная пирамида, — чтобы рассеяться без следа в мгновение ока, — и тут же вытягивался в длину, словно мчащийся поезд, который в следующее мгновение превращался в диковинный лес ветвей. Все эти метаморфозы происходили совершенно неуловимо для глаза: со стороны казалось, что мираж неподвижен, однако непостижимым образом в небе всплывала уже совершенно иная картина. Не знаю, можно ли под влиянием колдовства миражей временно повредиться в рассудке, однако, полюбовавшись в течение двух часов на перемены в небе, я покинул Уодзу в престранном состоянии духа.

На токийский поезд я сел в шесть часов вечера. В силу удивительного стечения обстоятельств (а может, для этой местности то было обыденное явление) мой вагон второго класса был пуст, как церковь после службы; лишь в самом конце вагона сидел один-единственный пассажир.

Паровоз запыхтел и с лязганьем потащил состав вдоль унылого моря по песчаному берегу, минуя обрывистые утесы. Через плотную дымку, окутавшую похожее на трясину море, смутно просвечивал густо-кровавый закат. И над этим мрачным покоем безмолвно скользил большой белый парус.

День был душный, ни малейшего дуновения ветерка; даже легкие сквозняки, врывавшиеся в открытые окна вагона, не приносили прохлады. За окном тянулось безбрежное серое море; в глазах мелькали полоски коротких туннелей да проносились мимо столбы снегозащитных заграждений.

Когда поезд промчался над кручей Оясирадзу, спустились сумерки. Сидевший в дальнем конце тускло освещенного вагона пассажир вдруг поднялся и начал бережно заворачивать в кусок черного атласа прислоненный к окну довольно большой плоский предмет. Отчего-то я почувствовал под ложечкой неприятный холодок.

Несомненно, это была картина, но до сих пор она стояла лицом к стеклу с какой-то определенной, хотя и совершенно непонятной мне целью. На короткий миг мне удалось увидеть ее — и меня ослепили вызывающе яркие, необычайно живые краски.

Я украдкой взглянул на обладателя странной картины и поразился еще сильнее: попутчик мой выглядел куда более странно. Он был облачен в старомодную, чрезвычайно тесную черную пиджачную пару — такой фасон можно встретить разве только на старых выцветших фотографиях наших отцов, — но костюм идеально сидел на длинной сутулой фигуре незнакомца. Лицо его было бледным, изможденным, лишь глаза сверкали каким-то диковатым блеском, тем не менее он казался человеком вполне достойным и даже незаурядным.

Разделенные аккуратным пробором волосы поблескивали черным маслянистым глянцем, и на вид я дал ему лет сорок, однако, вглядевшись попристальней в покрытое мелкой сеткой морщин лицо, тут же накинул еще десятка два. Несоответствие глянцевито-черных волос и бесчисленных тонких морщин неприятно поразило меня.

Завернув картину, он вдруг обернулся ко мне. Я не успел отвести глаза, и наши взгляды встретились. Он как-то криво и несколько смущенно улыбнулся. Я машинально поклонился в ответ.

Поезд пролетел мимо нескольких полустанков, а мы, каждый в своем углу, все поглядывали друг на друга и всякий раз с неловким чувством отводили глаза. За окном чернела ночь. Я приник к стеклу, но не смог разглядеть ни единого огонька — только далеко в море мерцали фонарики одиноких рыбачьих суденышек. И в этой безбрежной ночи мчался вперед, громыхая на стыках колесами, наш полутемный длинный вагон — единственный островок жизни в океане тьмы. Казалось, во всем белом свете остались лишь мы — я и мой странный попутчик. Ни один пассажир не подсел к нам, и, что особенно удивительно, ни разу не прошел кондуктор или мальчишка-разносчик.

В голову мне полезли всякие страшные мысли: а что если мой попутчик — это злой чужеземный волшебник? Известно, что ужас, если ничто не отвлекает внимания, все растет и растет и наконец завладевает всем твоим существом. Измученный этим томительным чувством, я резко поднялся и решительным шагом направился в дальний конец вагона, где сидел незнакомец. Казалось, страх магнитом притягивает меня к нему. Я уселся напротив и впился глазами в его бледное, изборожденное морщинами лицо, испытывая странное ощущение нереальности происходящего. От волнения у меня даже перехватило дыхание.

Незнакомец следил за каждым моим движением, а когда я уселся, сверля его взглядом, он, точно и ждал того, показал на завернутый в черный атлас предмет.

— Хотите взглянуть? — спросил он без предисловий.

Подобная прямолинейность смутила меня, и я не нашел, что ответить.

— Но ведь вы, конечно, сгораете от любопытства, — констатировал он, видя мое замешательство.

— Д-да… Пожалуй… Если вы будете столь любезны, — неожиданно для себя пробормотал я, завороженный его загадочными интонациями, хотя до этой минуты даже не помышлял о картине.

— С большим удовольствием покажу вам ее, — улыбнулся он и прибавил: — Я давно уже жду, когда вы об этом попросите… — Бережно, ловкими движениями своих длинных пальцев он развернул ткань и прислонил картину к окну, на сей раз изображением ко мне.

Взглянув на нее, я невольно зажмурился. Я и сейчас не смог бы назвать причину, но отчего-то я испытал сильнейшее потрясение. Огромным усилием воли я заставил себя открыть глаза — и увидел настоящее чудо. Мне, пожалуй, не хватит уменья объяснить странную красоту картины.

Это была тонкая ручная работа в технике «осиэ».[3] На заднем плане тянулась длинная анфилада комнат, изображенных в параллельной перспективе, как на декорациях театра Кабуки; комнатки с новенькими татами[4] и решетчатым потолком были написаны темперой, с преобладанием ярко-синих тонов. В левом углу на переднем плане художник тушью изобразил окно, а перед ним — с полным пренебрежением к законам проекции — черный письменный стол.

В центре — две довольно большие, сантиметров в тридцать, человеческие фигуры.

Собственно, только они были выполнены в технике «осиэ» и разительно выделялись на общем фоне. Убеленный сединами старец, одетый по-европейски — в старомодный черный костюм, — церемонно сидел у стола. Меня изумило его несомненное сходство с владельцем картины. А к нему с невыразимой пленительной грацией прильнула юная девушка, почти девочка, лет семнадцати-восемнадцати, совершеннейшая красавица.

Причесанная в традиционном стиле, она была одета в роскошное, переливающееся всеми оттенками алого и пурпурного кимоно с длинными рукавами, перехваченное изысканным черным атласным оби.[5] Их поза напоминала любовную сцену из классического спектакля.

Контраст между старцем и юной красавицей был ошеломляющий, однако не это поразило меня. В сравнении с аляповатой небрежностью фона куклы отличались такой изысканностью и изощренностью мастерства, что у меня захватило дух. На их лицах из белого шелка я мог различить каждую черточку, вплоть до мельчайших морщинок; волосы юной прелестницы были самыми настоящими, причем каждый волосок мастер вшил отдельно и собрал в прическу по всем правилам; то же самое можно было сказать и о старце. А на его черном бархатном костюме я разглядел даже стежки ровных швов и крохотные, с просяное зернышко, пуговки. Мало того — я увидел припухлость маленькой груди девушки, соблазнительную округлость ее бедер, шелковистость алого крепа нижнего кимоно, розоватый отлив обнаженного тела, видневшегося из-под одежд. Пальчики девушки увенчивались крошечными, блестевшими, как перламутровые ракушки, ноготками… Все было таким натуральным, что возьми я увеличительное стекло, то, наверное, обнаружил бы поры и нежный пушок на коже.

Картина, похоже, была очень старой, так как краска местами осыпалась и одежды на куклах слегка поблекли от времени, но, как ни странно, во всем сохранялась ядовитая яркость, а две человеческие фигуры выглядели непостижимо живыми: еще миг — и они заговорят.

Мне не раз доводилось видеть на представлениях, как оживают куклы в руках умелого кукловода, но старца и девушку, в отличие от театральных кукол, оживавших только на краткий миг, переполняла подлинная, непреходящая жизнь.

Незнакомец, подметив мое изумление, с удовлетворением усмехнулся.

— Ну что, теперь догадались, любезный?

Он осторожно открыл маленьким ключиком висевший у него на плече черный кожаный футляр и извлек оттуда подержанный старомодный бинокль.

— Взгляните-ка на эту картину в бинокль. Нет-нет, так слишком близко. Отступите немного…

Предложение было поистине необычным, но, охваченный любопытством, я послушно поднялся и отошел шагов на шесть. Мой собеседник, видимо, для того чтобы я мог лучше рассмотреть картину, взял ее в руки и поднес к свету. Вспоминая сейчас эту сцену, не могу не признать, что она отдавала безумием.

Бинокль был весьма старый, явно европейского образца, с причудливой формы окулярами: такие бинокли украшали витрины оптических магазинов в пору моего детства. От долгого употребления черная кожа местами протерлась, и показалась желтая латунная основа. Словом, это был такой же атрибут старых добрых времен, как и потертый костюм незнакомца.

Я повертел его в руках, с интересом разглядывая диковинную вещицу, затем поднес к глазам. Но тут незнакомец испустил такой дикий вопль, что я невольно вздрогнул, едва не выронив бинокль из рук.

— Остановитесь! Так нельзя! Никогда не смотрите в бинокль с другого конца, слышите, никогда! — Лицо незнакомца покрылось смертельной бледностью, глаза вылезли из орбит, руки тряслись.

Меня поразила его безумная выходка: я не видел большого греха в этой ошибке. Озадаченно пробормотав извинения, я перевернул бинокль, нетерпеливо навел на резкость — и из радужного ореола выплыла неправдоподобно большая, в натуральную величину, фигура красавицы.

Эффект был потрясающий. Дабы читателю стало понятно, скажу лишь, что подобное ощущение возникает, когда смотришь на всплывающих со дна моря ныряльщиц за жемчугом. Под толстым слоем голубоватой воды тело кажется неясным, расплывчатым; оно колышется, словно морская трава. Но постепенно, по мере того как ныряльщица поднимается на поверхность, облик ее становится все яснее, все четче — и вот происходит мгновенное чудесное превращение: вынырнув, белый оборотень преображается в человека.



Так вот, линзы бинокля приоткрыли мне совершенно особый, непостижимый мир, в котором жили своей загадочной жизнью прелестная девушка со старинной прической и старик в старомодном европейском костюме. Я испытал неловкость, подсмотрев по воле волшебника их сокровенную тайну, однако все смотрел и смотрел, как зачарованный, и не мог оторвать глаз.

Девушка сидела на том же месте, но теперь — я ясно видел это сквозь окуляры бинокля — тело ее словно наполнилось жизненной силой: белоснежная кожа светилась персиковым румянцем, грудь волновалась под тонкой пурпурно-алой тканью; мне казалось, я даже слышу биение сердца!

Рассмотрев красавицу с головы до ног, я перевел бинокль на седовласого старца, восторженно обнимавшего свою возлюбленную, годившуюся ему в дочери. На первый взгляд казалось, что он так и лучится счастьем, но на его изборожденном морщинами лице, увеличенном линзами бинокля, лежала печать затаенной горечи и отчаяния. Чем дольше я смотрел на него, тем явственней проступало выражение щемящей тоски.

Ужас пронзил меня. Не в силах смотреть на это, я оторвался от окуляров и безумным взором обвел унылый вагон. Ничто не переменилось: за окном по-прежнему чернела мгла, и все так же монотонно постукивали колеса на стыках рельсов. Я чувствовал себя так, словно очнулся от ночного кошмара.

— Вы плохо выглядите, — заметил незнакомец, вглядываясь в меня.

— Кружится голова… Здесь очень душно, — нервно откликнулся я, пытаясь скрыть свое замешательство.

Но он, точно не слыша, нагнулся ко мне и, воздев длинный палец, таинственно проговорил:

— Они настоящие, ясно?

Глаза его странно расширились. Он шепотом предложил:

— Хотите узнать их историю?

Вагон качало, колеса лязгали, и я, подумав, что ослышался, переспросил. Мой собеседник утвердительно кивнул:

— Да, историю их жизни. Точнее сказать, жизни этого старика.

— Вы… Вы хотите сказать, его юности? — Вопрос мой, впрочем, тоже был за гранью разумного.

— В ту пору ему исполнилось двадцать пять…

Я ждал продолжения, словно речь шла о живых людях, и незнакомец, заметив мое нетерпение, просиял.

Вот та невероятная история, что я от него услышал.

— Я помню все до мельчайших подробностей, — начал он свое повествование. — Я прекрасно помню тот день, когда мой брат превратился в это, — он ткнул пальцем в картину. — Вернее, вечер двадцать седьмого апреля тысяча восемьсот девяносто шестого года… Мы с братом жили тогда в родительском доме, в Нихонбаси, — это почти центр Токио. Отец был торговцем мануфактурой и держал лавку.

Незадолго до этого случая в парке Асакуса выстроили знаменитую двенадцатиярусную башню. И вот мой братец взял за привычку каждый день любоваться с нее видом на Токио. Должен заметить, что брат мой вообще отличался некоторой чудаковатостью: он был страстный охотник до всего новомодного и иностранного… Этот бинокль он приобрел в одной антикварной лавке — в китайском квартале Иокогамы — за огромные по тем временам деньги. Прежде он якобы принадлежал какому-то чужеземному капитану…

Говоря «мой братец», незнакомец указывал на картину, словно бы рядом с нами сидел живой человек. Я понял, что он не отделяет своего реально существовавшего брата от старика на картине. Мало того, он обращался к картине как к реальному человеку. Но что самое удивительное, и сам я ни на мгновенье не подвергал эту связь сомнению. Видно, оба мы существовали в тот вечер в ином, фантастическом мире.

— Вам доводилось когда-нибудь подниматься на эту башню? Нет? Ах, как жаль. Чудесное здание. Можно было только дивиться — что за кудесник его построил. По слухам, проектировал башню какой-то итальянский архитектор. Должен сказать, что в те времена в парке Асакуса много было любопытных аттракционов: человек-паук, танец с мечами, балансирование на мяче, уличные фокусники, а также кинетоскоп… Да, и еще Лабиринт криптомерий, где легко можно было заблудиться в хитросплетениях зеленых проходов. А в центре парка возвышалась гигантская башня, сложенная из кирпича. Поистине, то было удивительное сооружение — высотой более восьмидесяти метров, — увенчанное восьмигранной крышей, походившей на китайскую шляпу. Из любой точки города, где бы вы ни находились, было видно это красное чудище. Жаль, что башню разрушило Великое землетрясение…[6]

Итак, весной мой брат приобрел бинокль. События начали разворачиваться вскоре после того. Брат стал каким-то странным. Отец всерьез беспокоился, что он повредился в рассудке; я, как вы понимаете, тоже переживал за своего горячо любимого брата. Он почти ничего не ел, больше отмалчивался и, запершись у себя, часами предавался раздумьям. Брат похудел, щеки ввалились, лицо у него приобрело нездоровый оттенок, и только глаза лихорадочно блестели.

Каждый день он до самого вечера не появлялся дома, точно ходил на службу. Сколько мы ни пытали его, брат не говорил нам, где бывает. Матушка со слезами умоляла открыть, что его гложет, но толку так и не добилась. Это продолжалось около месяца.

Вконец отчаявшись, я решил выследить, где пропадает мой братец. Матушка тоже просила меня об этом.

…День был унылый, пасмурный, как сегодня. И вот вскоре после обеда по уже укоренившейся привычке брат куда-то собрался: надел щегольский черный костюм и вышел, прихватив бинокль. Он шагал туда, где останавливалась конка. Я крался следом, стараясь не попасться ему на глаза. Неожиданно брат на ходу вскочил в конку, следовавшую в направлении парка Асакуса. Дожидаться следующего вагона было бессмысленно; я нанял рикшу (благо матушка дала мне немного денег) и велел держаться за конкой, в которую сел мой брат. Рикша попался быстроногий, и мы мчались, не теряя вагон из виду.

Братец сошел. Я тоже отпустил рикшу и, соблюдая осторожность, тенью последовал за братом. И как вы думаете, куда мы пришли? К храму богини Каннон в парке Асакуса. Брат миновал ворота, не останавливаясь, прошел мимо храма, мимо павильончиков с аттракционами, теснившихся за храмовыми постройками, и, проталкиваясь сквозь толпу, подошел к той самой двенадцатиярусной башне. Уплатив за вход, он скрылся в ее недрах, а я буквально остолбенел от изумления: мы и представить себе не могли, что именно здесь пропадает мой брат! В ту пору я был совсем юн и, конечно, сообразил, что его околдовал злой дух башни.

Сам я только раз поднимался на башню, да и то вместе с отцом: отчего-то она вызывала у меня непонятное отвращение; но, поскольку именно там скрылся брат, я без колебаний устремился следом.

…Я поднимался по узкой каменной лестнице, на один виток отставая от брата. Внутри было мрачно и сыро, как в склепе. Шла война с Китаем, и на стенах висели жутковатые, изображавшие батальные сцены картины, написанные маслом, — тогда еще довольно большая редкость. Словно залитые брызжущей кровью, полотна зловеще алели в тусклом свете, сочившемся через оконца. Спиральная, как раковина улитки, лестница виток за витком вела вверх. Под самой крышей была открытая площадка, огороженная перилами. Выйдя из сумрака на яркий свет, я невольно зажмурился.

Облака плыли прямо над головой; казалось, я могу достать их рукой. Внизу беспорядочно лепились друг к другу крыши домов, вдали темнел форт, за ним виднелся Токийский залив. Прямо под собой я увидел маленький, как кукольный домик, храм: среди крохотных коробочек-павильонов сновали человечки, у которых сверху различимы были лишь ноги и головы.

Несколько посетителей, негромко переговариваясь, восхищенно любовались раскинувшимся видом. Брат стоял поодаль и, не отрываясь, смотрел в бинокль на храм Каннон. Поразительной красоты было зрелище! Фигура брата в черном бархатном одеянии отчетливо вырисовывалась на фоне серых облаков: он стоял задумчивый, отрешенный от всего земного, словно святой на картине европейского живописца. Я не решался окликнуть его…


Демоны луны

Однако, памятуя матушкин наказ, я все же осмелился приблизиться и робко спросить: «Братец, куда ты смотришь?» Брат резко обернулся, и на лице его промелькнуло неприязненное выражение. Он не ответил. Но я не унимался: «Братец, ты ведешь себя очень странно. Отец и матушка просто места себе не находят от беспокойства, все гадают, что с тобой происходит. А ты, оказывается, ходишь сюда! Зачем, брат? Братец, ради всего святого, откройся мне, мне-то можешь довериться, правда?»

Брат упорно молчал, но я тоже не отступал, и он наконец сдался. Однако ответ его поверг меня в еще большую растерянность, ибо история оказалась совершенно немыслимой.

…Примерно с месяц назад брат поднялся на башню полюбоваться в бинокль храмом Каннон, и среди моря лиц он вдруг увидел девушку. Она была так прекрасна, так божественно хороша, что брат мой, равнодушный к женскому полу, едва не лишился чувств. Придя в себя, он стал лихорадочно крутить окуляры, но красавица словно испарилась, он так и не смог отыскать ее в толпе.

С тех пор брат лишился покоя. Образ прекрасной незнакомки неотступно преследовал его, и, будучи от природы человеком скрытным, он таял от старомодных любовных мук. Современная молодежь, вероятно, посмеялась бы над подобным чудачеством, но в те времена люди были иными — и нередко мужчины сгорали от страсти к красавицам, с которыми им и побеседовать-то не довелось…

И вот, одержимый безумной надеждой отыскать незнакомку среди людских толпищ, осаждающих храм Каннон, брат, слабея от голода и тоски, изо дня в день все поднимался и поднимался на башню. Да, непостижимое чувство — любовь…

Окончив рассказ, брат с отчаянием приник к окулярам. Глаза его болезненно сверкали. Я горячо сочувствовал ему, сердце мое обливалось кровью при мысли, что поиски его обречены на неудачу: ведь с равным успехом можно искать иголку в стоге сена. Но у меня не хватало духу помешать ему, и со слезами на глазах смотрел я на трагическую фигуру брата. Но вдруг… О, мне никогда не забыть пронзительной красоты той минуты! Прошло уже столько лет, но стоит закрыть глаза, как я снова вижу эту картину… Как я уже говорил, брат точно парил в серых, пасмурных облаках. И вот красочным фейерверком в небо взмыл рой воздушных шаров — красных, синих, лиловых… Это было невероятное зрелище — словно знамение свыше, — и от странного предчувствия у меня защемило сердце. Я перевесился через перила — взглянуть, что случилось. Оказалось, что торговец шарами, зазевавшись, отпустил в воздух разом весь свой товар. Причина была самая заурядная, но странное чувство не покидало меня… И тут — тут мой брат, покраснев от волнения, схватил меня за руку.

«Скорее! Мы опоздаем! — кричал он, сбегая по лестнице. — Это она! Я нашел ее!»

Брат тащил меня к храму.

«Я видел ее в гостиной, в доме с новенькими татами. Теперь я знаю, где найти ее!»

Ориентиром нам служила большая сосна, росшая позади храма, рядом с ней, похоже, и был дом, где скрывалась красавица. Но сколько мы там ни ходили, к великому разочарованию брата, девушки не нашли. Сосна стояла на месте, но поблизости не было ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего тот дом. Я убежден, что брату просто-напросто померещилось, но он впал в такое уныние, что для очистки совести я принялся обшаривать все окрестные чайные домики, разумеется, безуспешно.

Когда я вернулся туда, где оставил убитого горем брата, его на месте не оказалось. Я поспешил вернуться к сосне и, пробегая мимо лотков и палаток, заметил один павильончик, который еще не закрылся. Приглядевшись, я увидел подле него брата, прильнувшего к глазку кинетоскопа.

«Братец, ты что?» — я тронул его за плечо.

Он обернулся. Лицо его я помню и поныне.

Взгляд у него был отсутствующий, устремленный в невидимое далёко. Глаза мечтательно сверкали, даже голос звучал словно из другого мира.

«Она там… Внутри!» — выдохнул он.

Я сразу понял, о чем идет речь, и приник к глазку. Перед моими глазами всплыло прелестное лицо дочери зеленщика, О-Сити — бессмертной героини любовной драмы Кабуки.[7] На картине — ибо это была картина в технике «осиэ» — художник запечатлел сцену свидания: очаровательная О-Сити нежно прильнула к своему возлюбленному Китидза в покоях храма Китидзёдзи.

Без сомнения, то было творение гениального мастера. Особенно ему удалась О-Сити: от девушки невозможно было оторвать глаз, чудное лицо ее дышало жизнью. Даже мне показалось, что она живая, так что я нисколько не удивился странным речам брата:

«Я понимаю, что это всего только кукла, сделанная из шелка, но я не могу отказаться от нее. О, как бы я желал быть на месте ее возлюбленного и поговорить с ней хоть раз!»

Брат стоял в каком-то оцепенении. Я догадался, что картину он разглядел с башни — через полуоткрытую крышу павильончика.

Сгущались сумерки, толпы посетителей редели. Возле павильона с кинетоскопом слонялись только мальчишки, которым явно не хотелось уходить. Однако потом и они куда-то исчезли.

Небо хмурилось весь день, но сейчас облака, набухшие влагой, висели совсем низко, усугубляя мрачное чувство. Где-то вдалеке слышалось угрожающее ворчание грома. А брат все стоял как потерянный, отрешенно глядя куда-то вдаль. Так прошло довольно много времени.

Тьма спустилась на землю; над павильоном, где выступали акробаты, зажглись яркие газовые огни вывески. Вдруг брат, точно очнувшись от забытья, схватил меня за руку:

«Я придумал! Сделай то, что я скажу: переверни бинокль и посмотри на меня с другого конца!»

То была странная просьба. Но сколько я ни добивался объяснений, брат упрямо твердил:

«Не спрашивай, делай, как я велю».

Надо заметить, что я всегда питал отвращение ко всякого рода оптическим приборам. Все эти бинокли, отдаляющие и уменьшающие предмет до размера песчинки или, напротив, чудовищно увеличивающие его; микроскопы, способные превратить крохотного червяка в ужасающего дракона, — во всем этом есть что-то от черной магии. А потому я редко брал драгоценный бинокль брата. Он почему-то казался мне орудием дьявола…

И уж, конечно, смотреть в него на задворках безлюдного храма в ночной час было совсем уже дико и страшно, но ослушаться я не посмел. Когда я поднес бинокль к глазам, фигура стоявшего рядом брата мгновенно уменьшилась до полуметра, однако я отчетливо различал ее в темноте. Потом, продолжая быстро уменьшаться, — может быть, оттого, что он отошел назад? — брат превратился в красивую куклу, которая воспарила в воздух… и растаяла в ночной мгле.

Ужас объял меня. Я бросил бинокль и заметался из стороны в сторону, в отчаянии призывая брата: «Где ты? Братец! Отзовись!»

Но все было тщетно. Я его не нашел. Да, мой друг, брат исчез из этого мира… С той поры я стал еще больше бояться биноклей — этих дьявольских штучек. И особенно того самого, что вы держали в руках. Не знаю, как там все прочие, но этот приносит несчастье: стоит взглянуть в него с другого конца — и навлечешь на себя неисчислимые беды. Теперь вам, надеюсь, понятно, почему я так грубо остановил вас?..

Но вот что случилось дальше: устав от бесплодных поисков, я вернулся к павильончику с кинетоскопом. И вдруг меня осенила неожиданная догадка: а что, если брат воспользовался магическими чарами бинокля и, обратившись в куклу, переселился на картину?

Я упросил закрывшего павильончик хозяина дать мне взглянуть на храм Китидзёдзи — и что же? Как я и предчувствовал, в неверном свете масляного светильника я увидел брата, сидевшего на месте Китидза. С выражением высшего блаженства он обнимал красавицу О-Сити…

Удивительно, но мне не было грустно, напротив, я до слез радовался тому, что заветная мечта брата сбылась.

Сговорившись с владельцем о покупке картины (странно, он так и не увидел подмены — не заметил, что вместо Китидза рядом с О-Сити сидит мой брат, облаченный в европейское платье), я прибежал домой и от начала до конца рассказал обо всем матушке. Но ни матушка, ни отец не поверили мне, решив, что я не в себе. Правда, забавно?.. — И мой попутчик захохотал, как над удачной остротой. Почему-то мне тоже стало очень смешно.

— Я так и не смог убедить их, что человек способен жить на картине. Но ведь сам факт исчезновения брата из этого мира лишь подтверждает мою правоту! Отец, например, до сих пор убежден, что брат просто сбежал из дома.

И все же, невзирая на возражения, я упросил матушку дать мне нужную сумму и приобрел картину. После этого я отправился с ней из Хаконэ в Камакуру. Не мог же я лишить дорогого брата свадебного путешествия. Вот почему всегда, садясь в поезд, я прислоняю картину лицом к стеклу: пусть брат и его возлюбленная наслаждаются пейзажем.

…Ах, как был счастлив мой брат! И О-Сити с восторгом принимала его поклонение. Они выглядели как настоящие молодожены: прижавшись друг к другу и стыдливо краснея, всё не могли наговориться.

Потом отец свернул дело в Токио и перебрался в родные места, в городок Тояма. И вот уже тридцать лет я живу там. Но несколько дней назад мне пришла в голову мысль — показать брату преобразившийся Токио, и потому я вновь путешествую вместе с ними…

Лишь одно обстоятельство омрачает счастье моего брата: годы не старят девушку — ведь она, при всей ее неувядающей красоте, только кукла, сделанная из шелка. Брат же, как попал на картину, так и остался живым человеком из плоти и крови и потому неотвратимо дряхлеет — как я. Увы! — мой двадцатипятилетний красавец брат превратился в немощного старика, лицо его избороздили уродливые морщины. Вот почему такое отчаяние сквозит в его взоре. Немало уж лет прошло… Бедный мой брат!..

Незнакомец вздохнул и взглянул на картину.

— О-о, я совсем заболтался. Но я вижу, вы верите мне. Вы ведь не станете утверждать, как некоторые другие, что я сумасшедший? Кажется, мой рассказ произвел на вас впечатление… Наверное, брат устал. Да и неловко им перед чужим человеком… Пусть они отдохнут. — Мой собеседник стал заботливо заворачивать картину в черный атлас.

И тут мне почудилось, что лица у кукол и в самом деле слегка растерянные и смущенные, и я мог даже поклясться, что они на прощанье приветливо улыбнулись мне.

Мой попутчик надолго погрузился в молчание. Молчал и я. Поезд с грохотом несся вперед, в ночь. Но вот минут через десять он стал замедлять ход, за окнами промелькнули тусклые огоньки. Через мгновенье поезд остановился на каком-то крохотном полустанке в горах. В окно я увидел дежурного, одиноко стоявшего на платформе.

— Разрешите откланяться… — незнакомец поднялся. — Я выхожу. Сегодня я заночую здесь, у родственников.

Он взял картину под мышку и поспешил к дверям. Выглянув из окна, я увидел его худую фигуру — в этот миг он был совершенно неотличим от старика на картине. Остановившись у турникета, он протянул дежурному свой билет. В следующее мгновение тьма поглотила его…

Волшебные чары луны

1

Обдумывая сюжет очередного рассказа, я имею обыкновение бесцельно бродить по улицам, и если в это время я нахожусь в Токио, то маршруты моих прогулок известны и неизменны: это, конечно же, парк Асакуса, Сад ста цветов, Императорский музей в Уэно, зоосад, паром на Сумидагаве, зал для соревнований по сумо[8] в Рёгоку (его круглый купол напоминает мне старое здание Панорамы). Вот и сейчас я только что возвратился из Рёгоку, с представления «Бал привидений». Я прошел по памятному еще с детских лет Лабиринту, и меня охватила щемящая сладкая грусть…

Но речь пойдет не об этом. Однажды от меня настойчиво требовали рукопись, а потому дома мне не сиделось. Я неделю слонялся по Токио и вот как-то забрел в парк Уэно…

Вечерело, и время близилось к закрытию. Посетители почти все разошлись. Музей опустел.

Я заметил, что на любом представлении токийцы, не дожидаясь, когда опустится занавес, спешат получить свою обувь.[9] Это неизменно коробит меня.

То же самое происходило и в зоологическом саду. Посетители отчего-то все разом заторопились домой. Ворота еще не были заперты, но зоосад обезлюдел. Я в задумчивости стоял перед клеткой с обезьянами, наслаждаясь непривычной здесь тишиной. Даже обезьяны угомонились и сидели притихшие и унылые — заскучали, когда рассеялись толпы дразнивших их зевак. Вдруг я почувствовал, что за спиной у меня кто-то стоит, и испуганно вздрогнул.

Обернувшись, я увидел длинноволосого юношу с очень бледным лицом; явно не видевший утюга костюм висел на нем мешком. Юноша был похож на бродягу.

Корча уморительные рожи, он принялся забавляться с обезьянами. Было видно, что он здесь не редкий гость и большой любитель таких развлечений. Достав приманку, он заставлял обезьян выделывать разные трюки, а натешившись вволю, бросал им подачку. Обезьяны вели себя так уморительно, что я хохотал от души.

— Почему обезьяны не могут не обезьянничать? — неожиданно спросил он, подбрасывая и снова ловя шкурку от мандарина. Обезьяна в клетке в точности повторяла его движения — подбрасывала и снова ловила шкурку.

Я улыбнулся, а он добавил:

— Если вдуматься, страшная эта привычка. Да, наказал Бог обезьян…

«Ого, да он, похоже, философ», — подумал я.

— Когда передразнивает обезьяна, это забавно. Но если такое делает человек… А ведь боги и человека наделили тем же инстинктом. Даже подумать жутко. Вам часом не доводилось слышать историю о путешественнике, встретившемся в горах с обезьяной?

Я понял, что незнакомец любит поговорить; язык у него развязывался все больше. Сам я довольно застенчив и не очень охотно вступаю в беседы с незнакомыми мне людьми, но к этому человеку я невольно почувствовал интерес: философский тон бледнолицего нечесаного бродяги возбудил во мне любопытство.

Я покачал головой:

— Нет, не слышал. А что за история?

— Как-то однажды, — начал он, — один горожанин повстречался в горах с большой обезьяной. Обезьяна, дурачась, вырвала у него меч и давай им размахивать. Путешественник растерялся: жизнь его висела на волоске, ведь он остался совсем безоружным…

Я невольно фыркнул: в сгустившихся сумерках странный субъект рассказывает диковинную историю — ничего себе сцена!

— Горожанин попытался вернуть меч, но куда там… Обезьяна забралась на дерево. Однако малый оказался не промах и быстро сообразил, как провести нахальную обезьяну. Он подобрал валявшийся под ногами сук и принялся махать им, точно настоящим мечом. Обезьяна, как и положено обезьяне, стала его передразнивать. Этого путешественник и добивался. Тогда он сделал следующий ход: притворился, будто водит палкой по горлу. И обезьяна сама перерезала себе глотку. Свела счеты с жизнью, ха-ха-ха! Кровь хлещет фонтаном, а она все пилит и пилит. Так и издохла… А малый еще с добычей вернулся. В общем, в накладе не остался, ха-ха!

Надо заметить, что смех у моего собеседника был жутковатый. Я скептически улыбнулся, но незнакомец, оборвав смех, сказал:

— Я не придумал ни слова. Обезьяны не могут иначе. Такой уж над ними зловещий рок. Проверим?

Он подобрал с земли палку и протянул ее обезьяне, а сам сделал вид, что водит тростью по горлу.

И что же? Видно, он хорошо изучил обезьян, ибо его пророчество оправдалось. Обезьяна усердно пыталась перепилить себе глотку.

— Ну что? — торжествующе спросил он. — Видали? А если бы вместо палки у нее оказался нож? Да она бы давно издохла!

Зоосад совсем обезлюдел, вокруг не было ни души. Под кронами раскидистых деревьев залегли зловещие тени.

У меня мурашки поползли по спине: что-то жутковатое было в моем бледнолицем знакомце.

— Поняли, как это страшно? А ведь инстинкт подражания так же фатален для человека. И человек не в силах его побороть… Социолог Тард,[10] например, все наши поступки считал подражанием.

И молодой человек пустился в пространные рассуждения. Подробностей я сейчас уже не упомню, но все сводилось к тому, как опасен инстинкт подражания. И еще: столь же странный, мистический ужас внушали юноше зеркала.

— Вам не становится страшно, когда вы смотритесь в зеркало? — спрашивал он. — По-моему, нет ничего кошмарнее. Как, вы не понимаете почему? Да ведь в зеркале — ваш двойник, подражающий вашим движениям, как обезьяна!

Зоосад закрывался. Сторож поторопил нас, и мы направились к воротам, однако, вместо того чтобы расстаться, побрели в окутанный ночной мглой парк Уэно.

— А я вас знаю, — сообщил мой попутчик. — Вы — Эдогава, сочинитель детективных историй.

Тропинка вилась среди темных деревьев, и от его неожиданного признания я почему-то снова вздрогнул. Не скрою, мне действительно стало страшно, но в то же время жгучее любопытство снедало меня.

— Мне нравятся ваши романы. Хотя должен вам честно сказать, что в последнее время стало несколько скучновато. Может быть, раньше было в новинку, но я просто не мог оторваться, — не церемонясь, заявил молодой человек.

Мне пришлась по душе подобная откровенность.

— Взгляните-ка, вот и луна!

Мысли юноши перескакивали с предмета на предмет, и у меня даже закралось сомненье, не сумасшедший ли он.

— Нынче четырнадцатое — почти самое полнолуние. Ах, вот он, «луны струящийся свет»! Волшебный и удивительный… Я где-то читал о его колдовских чарах. В самом деле, смотрите, как все изменилось вокруг: совсем другой пейзаж, нежели днем, при солнечном свете! Да и вы… Там, в зоосаде, у вас были совершенно иные черты!

Он так пристально всматривался в меня, что мне сделалось не по себе. Я тоже взглянул на юношу да так и похолодел: лицо его с запавшими глазами и черной дырою рта было невыразимо зловещим.

— Есть некая связь между луной и зеркалом. Луна, отражающаяся в воде, воспета поэтами. Не случайно родились такие слова: «Ах, если б луна стала зеркалом…» Да, несомненно, у зеркала и луны много общего. Взгляните!

Я посмотрел туда, куда указывал молодой человек: в туманной дымке передо мной расстилался залитый сверкающим серебром пруд Синобадзу, казавшийся чуть ли не вдвое больше, чем при дневном свете.

— То, что мы видим при солнце, есть истинный лик вещей, а свет луны являет нам их отражения. Вам это не приходило в голову?

Мой собеседник и сам был похож на отражение в зеркале — во тьме фигура его приобретала зыбкие, смутные очертания, лицо неясно белело.

— Ведь вы ищете сюжет для нового рассказа? — неожиданно спросил он. — У меня есть весьма подходящий для вас. История эта приключилась на самом деле, я не придумал ни слова. Ну так что? Рассказать?

Мне действительно был нужен сюжет. Но я и так буквально сгорал от любопытства, предчувствуя нечто захватывающее. А потому с радостью согласился:

— Куда же мы пойдем? Может быть, выпьем в каком-нибудь ресторанчике, а заодно побеседуем?

Но он покачал головой:

— Пожалуй, не стоит. Вообще-то я не из стеснительных. Только не надо об этом говорить при электрическом свете. Лучше останемся здесь. Посидим под волшебной луной, полюбуемся прудом… Я не утомлю вас слишком долгим рассказом.

Я одобрил эту затею, и мы уселись на одном из огромных камней, разбросанных у пруда.

2

— Помните, у Конан Дойла есть повесть «Долина ужаса»? — спросил он. — Дело там, кажется, происходит в каком-то горном ущелье. Но «долины ужаса» бывают не только в горах. Я, например, знавал одно такое местечко в самом центре города, в квартале Маруноути.[11] Представьте себе расселину меж двух каменных зданий, разделенных лишь узенькою полоской земли. Ущелье, сотворенное цивилизацией… Это куда страшнее, чем обычные горы. Унылые бетонные стены более безжизненны, чем голые скалы, — ни единого пятнышка земли, ни одного цветочка. Не на чем остановиться глазу. И так круглый год. Серая щель, прорубленная топором исполина. Если смотреть со дна, небо вверху кажется узенькой ленточкой. Луна и солнце заглядывают туда лишь на короткий миг, все остальное время там царство мрака. Из этой дыры даже днем видны звезды, и в ней постоянно гуляет леденящий пронзительный ветер…

В таком месте я прожил до самого Великого землетрясения. Здание выходило на улицу S. Фасад был нарядным и ярким, но стоило только зайти за дом, как ты попадал в мертвое царство — щель меж голых безжизненных стен, разделенных пространством в несколько метров. В стенах зияли провалы окон.

Помещения в этом доме сдавались и под жилье, однако по большей части там размещались разные офисы, и оживленно в здании бывало лишь днем; вечером все конторские служащие спешили домой. Наступала тоскливая тишина, особенно тягостная после дневной суеты. Казалось, вот-вот заухают совы — как в настоящем горном ущелье. Словом, жуть брала.

Я служил там посыльным; днем работал, а ночевал в подвале того же здания. Помимо меня, в доме было еще пять жильцов, но я с ними не общался. Я любил живопись и одиночество и, если выдавалась минутка, уединившись, малевал что-нибудь на холсте. В иные дни я рта не раскрывал, молчал с утра до ночи.

История, которую я собираюсь вам рассказать, произошла в том самом «ущелье», я потому так подробно и описываю его.

Надо сказать, что задняя стена соседнего дома была совершенно неотличима от задней стены нашего здания. Странное, пугающее сходство… Оно было настолько полным, что я всерьез подозреваю здесь злой умысел архитектора.

Оба дома пятиэтажные, одинаковой высоты. И передний фасад, и торцы, и цвет, и отделка — все было совершенно различно, и только задние стены, образовывавшие то «ущелье», совпадали во всех деталях: формой крыш, мышиным оттенком окраски, конфигурацией окон, ровно по четыре на этаже, — словом, зеркальные отражения друг друга. Казалось, даже трещины в бетоне — и те симметричны.

С той стороны в комнатах лишь на мгновенье (хотя, возможно, я несколько сгущаю краски) появлялся солнечный луч, потому охотников до них находилось немного; а особенно неудобные помещения пятого этажа пустовали весь год, и в свободное время я частенько поднимался туда с мольбертом и красками. Но всякий раз, видя противоположную стену, не мог побороть неприятного ощущения: меня угнетало мрачное предчувствие беды. И опасения мои оправдались в самом скором времени…

В северном крыле здания, на пятом этаже, трижды через короткие промежутки случилось самоубийство.

Первым повесился пожилой торговый агент, занимавшийся сбытом парфюмерных изделий. С самой первой минуты, когда он только пришел снять помещение для конторы, маклер этот показался нам человеком нервным и впечатлительным. Он совершенно не походил на торговца, вечно витал в облаках, и вид у него всегда был какой-то отсутствующий, меланхоличный. Не успел я подумать, что он-то уж непременно снимет комнату, выходящую окнами на проклятое ущелье, и точно! — узнаю, что торговец облюбовал помещение в самой безлюдной части — в северном крыле, на пятом этаже: двойной номер, мрачнее некуда, а стало быть, очень дешевый. Покончил он с собой ровно через неделю. Торговый агент не был обременен семьей и жил бобылем, так что в одной из комнат он сделал спальню: поставил дешевенькую кровать и ночевал один-одинешенек в своей мрачной пещере, отгородившись от мира.

И вот в одну прекрасную лунную ночь он повесился на выступающей за окном балке, через которую был перекинут электрический кабель. Набросил на балку веревку и сунул голову в петлю. Рано утром дворник, подметавший дорожку между домами, увидел болтавшиеся у себя над головой ноги удавленника и поднял тревогу.

Однако так и не удалось выяснить, почему маклер покончил с собой. Полиция провела расследование, но ничего достойного внимания не обнаружила. Дела у покойного шли неплохо, его не тяготили долги, а по причине холостяцкого положения о семейной драме не могло быть и речи — впрочем, как и о крахе любовных иллюзий. В итоге все стали склоняться к мысли, что тут виноваты темные силы и природная склонность торговца к хандре. На первый раз тем и успокоились. Однако вскоре история повторилась. На сей раз самоубийца жильцом в этой комнате не был, снял ее всего на одну ночь, поработать. Наутро его нашли мертвым. Он повесился тем же способом, на том же месте. Никто ничего не мог понять. Этот самоубийца, в отличие от агента по продаже парфюмерных изделий, был при жизни спокойным, полным бодрости человеком. И выбрал он эту комнату только лишь потому, что арендная плата была крайне низкой. Проклятое Богом окно, разверстое в «долину ужаса»! Каждый, кто попадал сюда, не мог побороть искушения умереть в одиночестве. Жуткие слухи распространились по всей округе.

Третий самоубийца тоже там не жил. Просто один из конторских служащих, изображая героя, заявил, что пойдет в это страшное место и раскроет тайну «дома с привидениями»…

…Признаться, мне уже изрядно наскучил рассказ незнакомца, и я слушал, не говоря ни слова, но тут не сдержался.

— Конечно же, этот энтузиаст тоже повесился на поперечине? — с сарказмом спросил я.

Молодой человек удивленно покосился на меня и торжествующе кивнул.

— Итак, несколько человек покончили с жизнью одинаковым способом в одном и том же месте. И в этом, конечно, повинен инстинкт подражания?

— Ах, вот вы о чем… — протянул он. — Вам стало скучно. Но вы ошибаетесь! О подобной ерунде я и не стал бы рассказывать.

Молодой человек улыбнулся:

— Я не собираюсь вас убеждать, что там, где смерть, там и дьявол. Это тема избитая.

Я извинился и попросил его продолжать.

3

— Так вот, наш герой, запершись в проклятой комнате, бодрствовал целых три ночи. Но ничего не случилось. Он так и лопался от самодовольства — словно злого духа изгнал. И тут меня осенило: а ведь за эти три ночи луна ни разу не вышла из облаков!

Я удивился:

— Вы хотите сказать, что луна как-то связана с самоубийством?

— Несомненно! Ведь оба самоубийцы повесились в ясные лунные ночи. Но, если луна не появлялась, все было в порядке. Стоило же хоть на краткий миг ее серебряным лучам озарить щель между домами — и случалось несчастье. Волшебные чары луны…

Юноша посмотрел на залитый лунным серебром пруд. Водная гладь смутно мерцала, словно бы отраженная, как выразился мой собеседник, в огромном зеркале.

— Конечно же, дело в магии лунного света. Этот холодный огонь разжигает темные страсти. И человеческие сердца вспыхивают как фосфор. Лунный свет рождает в душе поэтическую печаль… Да, он являет всем нам — не только поэтам — быстротечность и изменчивость жизни. Если возможен такой эпитет, как «романтическое безумие», то именно лунный свет ввергает нас в подобное состояние духа.

Изящество речи моего собеседника поразило меня.

— Вы хотите сказать, что луна подтолкнула их к самоубийству? — переспросил я.

— Да. Наполовину в этом повинна луна. Но, конечно, не только она. Ведь если бы ее свет обладал такой силой, то мы бы сейчас уже тоже повесились, правда? Мы же буквально купаемся в лунном сиянье!

Туманное, словно бы отраженное в старом зеркале лицо незнакомца исказилось такой усмешкой, что по спине у меня пополз холодок — как в детстве, когда я слушал рассказы о привидениях.

— Так вот… Тот храбрец остался в комнате и на четвертые сутки. К несчастью, ночь выдалась лунная. Я крепко спал у себя в подвале, но среди ночи меня словно кто-то толкнул. Я проснулся и, увидев луну, светившую высоко в небе, прямо в пижаме сломя голову бросился по узенькой лестнице на пятый этаж. Здание, погруженное в сон, было тоскливым и темным. Вам даже трудно представить себе ту зловещую тишину. Словно в огромном склепе…

Тьма была неполной: в коридоре горели отдельные лампочки, но их тусклый свет только подчеркивал мрачную пустоту.

Добравшись до злополучной комнаты, я остановился, испугавшись самого себя. Лунатик, бродящий по развалинам замка… Как безумный, я что было мочи замолотил кулаком в дверь комнаты.

Но изнутри не доносилось ни звука. Только мои вопли эхом разносились в пустом коридоре. Я повернул ручку, и дверь неожиданно легко распахнулась. В комнате, в углу, уныло светила настольная лампа под голубым абажуром. Я огляделся в ее призрачном свете: никого. Кровать пуста. Однако окно распахнуто. Готовая ускользнуть серебряная луна бросала последние лучи, высвечивая полстены и крышу соседнего дома. Окно напротив тоже было распахнуто настежь и зияло черным провалом. Зеркальное отражение! Лунный свет еще больше усиливал сходство…

Содрогнувшись от недоброго предчувствия, я подошел к окну, но не решился сразу взглянуть в нужную сторону и сначала глянул вниз, в просвет между домами. Призрачные лучи касались теперь только конька крыши, а щель казалась черной бездонной пропастью. Затем я все же заставил себя повернуть голову вправо. Стена уже погрузилась во тьму, но отраженный свет позволял различать очертания предметов, и, по мере того как я поворачивал голову, в поле зрения появлялось то, чего я и ждал: мужские ноги в черных брюках; бессильно повисшие кисти рук; вытянутое туловище. Веревка, впившаяся в шею. Свернутая набок, поникшая голова. Очарованный светом луны, наш герой повесился на той же самой балке.

Я отпрянул. Меня охватил ужас: а что, если и я поддамся безумию?

И тут… Пятясь, я случайно взглянул на соседнее здание и увидел, как из распахнутого окна выглянуло человеческое лицо! Даже ночью, при лунном свете, был заметен его желтоватый оттенок. Омерзительная морщинистая физиономия… Незнакомец смотрел на меня!


Демоны луны

Я замер от неожиданности. Забыл сказать, но то здание пустовало тогда из-за тяжбы между его владельцем и банком, и там не должно было быть ни единой души. Однако в глухой ночной час из пустовавшего дома выглядывал человек! Прямо напротив болтавшегося на поперечине самоубийцы в черном провале окна возник желтый лик злого духа! Нет, это совсем не случайность. Может быть, призрак? Снова от страха у меня по спине поползли леденящие струйки холодного пота, но я не отрывал глаз от желтолицего привидения. Присмотревшись, я разглядел сухонького маленького старичка. Вдруг его омерзительная физиономия сморщилась в многозначительной гадкой ухмылке и скрылась во мраке.

4

На другой день я навел справки у служащих, расспросил старика швейцара, но все в один голос твердили, что дом напротив пустует, что по ночам там нет даже сторожа. Похоже, я и в самом деле встретился с привидением. Полиция провела тщательное расследование трех смертей, но результат оказался равен нулю: было очевидно, что это не убийство, и дело закрыли.

Однако я не желал верить в сверхъестественные причины гибели стольких людей. Меня не устраивало фантастическое объяснение, будто каждый, кто проводит ночь в этой комнате, сходит с ума. Подозрительный желтолицый, несомненно, имел к происшедшему отношение. Это он убил трех человек. И каждый раз его мерзкая физиономия с гадкой ухмылкой смотрела из дома напротив!

Здесь крылась какая-то тайна. Я ни минуты не сомневался в этом.

…Через неделю я сделал потрясающее открытие. Как-то меня отправили с поручением, и, проходя мимо того самого дома, я приметил рядом с ним небольшое кирпичное здание, весьма старое, с несколькими отдельными входами. Помещения в нем арендовали разные мелкие предприниматели и небольшие конторы. Мое внимание привлек пожилой господин в визитке, буквально взлетевший по каменной лестнице к одной из дверей.

Мне показалось, что я уже где-то встречался с этим сухоньким старичком. Я инстинктивно замедлил шаг и остановился. Человечек, вытирая перед порогом ноги, вдруг обернулся, и у меня даже дыхание перехватило. Я увидел то самое желтое отвратительное привидение, что выглядывало из окна ночью!

Старичок скрылся за дверью. На золоченой вывеске, висевшей над входом, значилось: «Доктор Рёсай Мэра. Офтальмолог». Я расспросил тамошнего рассыльного и выяснил, что старичок и есть доктор Мэра собственной персоной.

Я не мог прийти в себя от изумления: как объяснить, что доктор медицины бродит по ночам по безлюдному зданию и с ухмылкой любуется на удавленников?

Словно бы между прочим я выведал все подробности прошлого и настоящего доктора Мэры.

Несмотря на свои преклонные лета, он был не слишком почитаем как врач и, похоже, не мастер зарабатывать деньги: даже сейчас ему приходилось арендовать помещение для частной практики. Он отличался причудами и с клиентами обходился весьма неприветливо, подчас даже грубо, так что порой поступки его отдавали безумием. Жил он один, в комнатушке за кабинетом. Семьи у доктора не было никогда. Говорили, что он питает настоящую страсть к книгам и помимо специальной литературы у него есть старинные фолианты — трактаты по философии, а также труды по психологии и криминологии.

Один из окрестных торговцев, побывавший на приеме у доктора, сообщил мне прелюбопытнейшие подробности: «Каждое утро он выставляет в специальном стеклянном ящичке глазные протезы. Ох, и каких там глаз только нет! И все они так и сверлят тебя, так и сверлят! Ужас как неприятно… А еще у него там скелет и несколько восковых кукол размером с человека. Ну зачем все это глазному врачу?..»

С того дня, как только выдавалась свободная минута, я наблюдал за доктором, а заодно и за тем памятным окошком на пятом этаже соседнего дома, однако ничего такого не заметил. Желтая физиономия не показалась ни разу.

И все-таки доктор был мне подозрителен. Ведь это его лицо я видел той ночью. Но в чем я мог его подозревать? Если предположить, что все три самоубийства были убийствами, задуманными и воплощенными доктором Мэрой, то как он это осуществил? Здесь мое воображение заходило в тупик. Однако я был уверен, что убийца именно он.

Я целыми днями ломал голову над этой задачей. А однажды забрался на кирпичную стену за домом и заглянул в жилую комнату доктора. Там стояли пресловутые восковые куклы, скелет и ящик с искусственными глазами. Но как, как он сумел подчинить своей воле людей, находившихся в другом здании? Это было непостижимо. Гипноз? Нет, совершенно исключено. Внушить желание умереть невозможно, я слышал — гипноз не имеет подобной силы.

…Минуло почти полгода, когда случай подтвердил мои подозрения. На проклятую комнату нашелся желающий, приезжий из Осаки. Он не знал о ее дурной славе и, решив сэкономить на плате, согласился без разговоров. А может быть, просто не думал, что теперь, через полгода, может повториться та же история. Но уж я-то не сомневался, что и этот кончит так же, как и предыдущие. И решил воспрепятствовать злодеянию.

С того дня я, отлынивая от работы, неотступно следил за доктором Мэрой. И вдруг мне все открылось. Я проник в его тайну.

5

Вечером на третий день после приезда нового съемщика я заметил, как доктор Мэра, явно стараясь не попасться никому на глаза, вышел из дома без своего обычного чемоданчика. Разумеется, я последовал за ним по пятам. Однако вопреки моим ожиданиям доктор Мэра всего лишь зашел в магазин готовой одежды, находившийся неподалеку. Выбрав пиджачную пару, он оплатил покупку и вернулся к себе.

Никакой, даже самый плохонький лекаришка не станет носить готовое платье. С другой стороны, вряд ли доктор стал бы таиться, покупая костюм для помощника. Нет, дело явно нечисто. Для чего же ему эта пара?

Я стоял в задумчивости, глядя на захлопнувшуюся за доктором дверь. Потом вспомнил про кирпичную стену, с которой можно было незаметно наблюдать за комнатой доктора, и помчался туда. Когда я забрался на стену, доктор, конечно, был у себя. И занимался он поистине странным делом.

…Ну-с, как вы полагаете, что же он делал? Помните, я рассказывал вам о больших, в человеческий рост, восковых манекенах? Так вот, доктор Мэра наряжал свою куклу в только что купленную пиджачную пару. А сотня блестящих стеклянных глаз пристально наблюдала за ним из ящика.

Я обомлел. А доктор Мэра торжественно завершал свое страшное дело.

Ну, догадались? Костюм на кукле доктора Мэры был точь-в-точь как у приезжего из Осаки — и цвет, и материя в полоску. Именно его выбрал доктор из целого вороха готового платья.

Медлить было нельзя. Стояли лунные ночи. Значит, снова случится несчастье. Что же делать?.. Что делать? Мысли мои лихорадочно метались. И тут меня озарило. Идея была блистательная. Думаю, и вы оцените ее по достоинству…


Закончив приготовления, я дождался ночи и с огромным свертком в руках прокрался в комнату на пятом этаже. Новый съемщик вечерами уезжал домой, и дверь была заперта, но я открыл ее дубликатом ключа, припасенным заранее. Сев к столу, я сделал вид, что занят работой. Лампа под голубым абажуром освещала меня. На мне был точно такой же костюм в полосочку; я одолжил его у приятеля. Даже волосы я причесал так же, как новый съемщик. Повернувшись к окну, я приготовился ждать.

Все это я проделал, разумеется, для того, чтобы показать желтолицему дьяволу, что я здесь, на месте. Так я сидел часа три и не оглядывался, предоставив противнику уйму времени. От нетерпения меня била дрожь. Удастся ли мой план? Да, это были долгие, томительные часы. Не единожды я подавлял искушение оглянуться. Но вот час настал.

Было десять минут одиннадцатого. Вдруг дважды проухала сова. Ага, это знак. Он привлек мое внимание, чтобы я подошел к окну. Еще бы, любой вскочит и побежит к окошку, услышав в центре Маруноути совиное уханье! Я больше не медлил: поднялся и отворил створку окна.

Стена дома напротив была залита лунным сиянием и тускло мерцала расплавленным серебром. Напомню, что в этой части дом был точной копией нашего. Странное мистическое ощущение! Как, какими словами описать вам тот фантастический миг, когда передо мной возникло сверкающее серебром огромное зеркало? О, колдовской лунный свет…


…Мое окно смотрит на эту зеркальную стену. Окно напротив тоже открыто. Да, но где же мое собственное отражение? Удивительное дело. Почему в том окне я не вижу себя?.. Эти мысли сами собой рождались в моей голове. Как вспомню, от ужаса волосы встают дыбом.


…Да куда же я-то девался? Я ведь должен быть там, в том открытом окне! Я обшариваю взглядом стену напротив. И вдруг — ну, наконец-то! — обнаруживаю себя. Вот же он я. Но не в окне, а рядом, на фоне стены. Ведь это я болтаюсь на балке.


Да, трудно поверить… Не знаю, как назвать это чувство. Ночной кошмар! Да, пожалуй, настоящий ночной кошмар. В дурном сне ты всегда делаешь то, чего вовсе не хочешь. Вообразите себе на минутку, что вы видите в зеркале собственное отражение с закрытыми глазами, хотя глаза у вас несомненно открыты. Что вам захочется сделать? Ну, конечно, закрыть глаза!.. Так вот, для того чтобы совпасть с отражением, мне следовало повеситься. Ведь напротив висел мой двойник — нет, я сам…


…Что ж я стою сложа руки?! Фигура удавленника не вызывает ни страха, ни отвращения. Она живописно прекрасна в чарующем лунном свете. Я тоже хочу стать частью этой картины…


Если б не лунный свет, чудовищный трюк доктора Мэры не возымел бы успеха. Вы уже, видимо, догадались: фокус был в том, что свой восковой манекен доктор Мэра обряжал точно в такой же костюм, какой был на очередной жертве, и подвешивал куклу на балке, инсценируя самоубийство. Все очень просто. Волшебные чары луны и зеркальность обоих зданий обеспечивали желаемый результат. Страшное дело: даже я, зная про эту хитрость, с трудом подавил искушение перекинуть ногу через подоконник.

Борясь с кошмарным соблазном, я развернул принесенный сверток. Несколько томительных секунд… Ага, вот и он! Из окна выглянула омерзительная желтая физиономия. Доктор Мэра желал посмотреть, что со мной. Я только этого и дожидался. Пришел мой черед!

Я извлек из свертка принесенный предмет и осторожно, придерживая обеими руками, водрузил на подоконник… Угадали, что это было? Восковой манекен! Я одолжил его в магазине готового платья, в том самом, куда заходил доктор Мэра. И нарядил его… в визитку. Да-да, точь-в-точь такую, какую носил сам доктор.

Лунный луч скользнул в глубь ущелья, и фигура доктора Мэры теперь отчетливо вырисовывалась в проеме окна.

Да, это было решающее сражение. Я смотрел на чудовище в доме напротив. Сдавайся, мерзавец, ты побежден!

Боги наделили нас той же страстью к подражанию, что и обезьяну. Страшный рок тяготеет над человеком. Доктор Мэра попался на собственную уловку.

Он неуверенно вылез на подоконник и сел в ту же позу, что и моя кукла. Хоронясь за манекеном, я поднял восковую руку — доктор Мэра сделал в точности то же самое. А потом… Ха-ха-ха! Знаете, что я сделал потом? Я толкнул манекен! Подпрыгнув, он исчез за окном. И почти в ту же секунду из окошка напротив сорвалась фигурка в визитке и исчезла во мраке. Раздался глухой удар… Доктора Мэры больше не существовало.

С такой же гадкой ухмылкой, как когда-то у доктора, я потянул за веревку и втащил куклу в комнату. Оставь я ее внизу, возникли бы подозрения…


Окончив рассказ, молодой человек улыбнулся жуткой, вызывающей содрогание улыбкой.

— Мотивы преступления доктора Мэры? Ну уж вам-то, писателям, должно быть известно, что убийства нередко совершаются только ради убийства…

Он поднялся и зашагал прочь. Я окликнул его, но юноша даже не обернулся.

Ночная мгла давно поглотила его, а я все сидел на камне, в лучах беззвучно струившегося на землю лунного света, и гадал, не пригрезилось ли мне все это.

Ад зеркал

Делать было нечего, и, чтобы убить время, мы рассказывали по очереди разные страшные и удивительные истории. Вот что поведал нам К. — уж и не знаю, правда ли это, или всего-навсего плод его воспаленного воображения… Я не допытывался. Однако должен заметить, что очередь его была последней, мы уже вдоволь наслушались всяческих ужасов, и к тому же в тот день непогодилось: стояла поздняя весна, но серые тучи висели так низко, и за окном был такой хмурый сумрак, что казалось, весь мир погрузился в пучину морскую — вот и беседа наша носила излишне мрачный характер…

— Хотите послушать занимательную историю? — начал К. — Что же, извольте… Был у меня один друг — не стану называть его имя. Так вот, он страдал странным недугом, по-видимому, наследственным, ибо и дед его, и прадед тоже были склонны к некоторым чудачествам. Впав в христианскую ересь,[12] они тайно хранили у себя в доме разные запрещенные предметы — старинные европейские рукописи, статуэтки пресвятой девы Марии, образки с ликом Спасителя; но этим их «коллекция» не исчерпывалась: они скупали подзорные трубы, допотопные компасы самых причудливых форм, старинное стекло и держали эти сокровища в бельевых корзинах, так что приятель мой рос среди подобных предметов. Тогда, вероятно, у него и возникла нездоровая тяга к стеклам, зеркалам, линзам — словом, всему, что отражает и преломляет окружающий мир. В младенчестве игрушками его были не куклы, а подзорные трубы, лупы, призмы, калейдоскопы.

Мне врезался в память один эпизод из нашего детства. Как-то раз, заглянув к нему, я увидал на столе в классной комнате таинственный ящичек из древесины павлонии. Приятель извлек оттуда старинной работы металлическое зеркальце, поймал солнечный луч и пустил зайчик на стену.

— Взгляни-ка! — сказал он. — Во-он туда… Видишь?

Я посмотрел туда, куда указывал его палец, и поразился: в белом круге вырисовывался вполне отчетливый, хотя и перевернутый иероглиф «долголетие». Казалось, он выведен ослепительно сверкавшим белым золотом.

— Здорово… — пробормотал я. — Откуда он там взялся?

Все это было совершенно недоступной моему детскому разуму магией — и у меня даже засосало под ложечкой.

— Ладно уж, объясню тебе этот фокус. В общем-то, особого секрета тут нет. Видишь, во-от здесь, — и он перевернул зеркальце обратной стороной, — горельеф иероглифа «долголетие»? Он-то и отражается на стене.

В самом деле, на тыльной стороне зеркальца отливал темной бронзой безупречно исполненный иероглиф. Однако было по-прежнему непонятно, каким образом он мог просвечивать через зеркало, ведь металлическая поверхность была совершенно гладкой и ровной и не искажала изображения. Словом, обычное зеркало — за исключением иероглифа в отражении на стене. Все это смахивало на колдовство, о чем я и сказал приятелю.

— Еще дедушка объяснял мне эту штуковину. Дело в том, что металлические зеркала совсем не похожи на стеклянные. Если их время от времени не начищать до блеска, они тускнеют и покрываются пятнами. Зеркальце это хранится в нашей семье уже несколько поколений, его регулярно полировали, и поверхностный слой все время стирался, но по-разному в разных местах: там, где иероглиф, слой металла толще и сопротивление его сильнее, вот он и вытерся больше. Разница эта столь ничтожна, что незаметна невооруженному глазу, но, когда пускаешь зайчик на стену, кажется, будто иероглиф просвечивает сквозь металл. Жутковатое впечатление, верно?

Теперь все вроде бы стало понятно, но магия зеркала по-прежнему завораживала меня; у меня было такое чувство, словно я заглянул в микроскоп, подсмотрев некую тайну, сокрытую от постороннего взора.

То был лишь один случай из сотни, просто он более прочих запомнился мне — уж очень чудным показалось мне зеркальце. В общем, все детские развлечения моего приятеля сводились к подобным забавам. Даже я не избегнул его влияния — и по сей день питаю чрезмерную страсть ко всевозможным линзам. Правда, в детстве пагубная эта привычка проявлялась не столь явственно, однако время шло, мы переходили из класса в класс — и вот начались занятия физикой. Как вам известно, в курсе физики есть раздел оптики. Тут-то стихия линз и зеркал и захватила моего приятеля целиком. Именно тогда его детская любовь к подобным предметам переросла в настоящую манию. Помню, как-то на уроке учитель пустил по рядам наглядное пособие — вогнутое зеркало, — и все мы по очереди принялись рассматривать в нем свои физиономии. В тот период лицо у меня было густо усыпано юношескими прыщами, и, взглянув на свое отражение, я содрогнулся от ужаса: каждый прыщ в кривом зеркале приобретал вулканические размеры, а лицо напоминало лунную поверхность, изрытую кратерами. Зрелище было настолько омерзительным, что меня затошнило. С тех пор стоит мне завидеть издалека подобное зеркало — будь то на выставке технических достижений или в парке, среди прочих аттракционов, — как я в панике поворачиваю обратно.

Приятель же мой пришел в такой неописуемый восторг, что не смог сдержать радостного вопля. Это выглядело так глупо, что все покатились со смеху, но, думаю, именно с того дня и начала развиваться его болезнь. Как одержимый он скупал большие и маленькие, вогнутые и выпуклые зеркала и, таинственно ухмыляясь себе под нос, мастерил из проволоки и картона всякие ящички с секретом. В этом деле друг проявлял просто виртуозную изобретательность, к тому же для своих забав он выписывал из-за границы специальные пособия. До сих пор не могу забыть одного фокуса, который назывался «волшебные деньги». Однажды я увидел у приятеля какой-то довольно большой картонный ящик. С одного бока в стенке было проделано отверстие. Внутри лежала объемистая пачка банкнот.

— Попробуй, возьми эти деньги, — предложил он мне с самым невинным видом.

Я послушно протянул руку, но, к моему вящему удивлению, пальцы схватили пустоту. Вид у меня был, должно быть, довольно дурацкий, потому что приятель мой просто скис от смеха. Оказалось, что фокус этот придумали физики, кажется, английские, и основывался он на законах отражения. Всех подробностей я сейчас не упомню, но в ящике была целая система зеркал, и трюк сводился к тому, что настоящие банкноты клали на дно, сверху устанавливалось вогнутое зеркало, и когда включался источник света, то в прорези возникало абсолютно реалистическое, объемное изображение денег.

Болезненная тяга приятеля к линзам и зеркалам все росла; после школы он не стал поступать в колледж — благо родители потакали ему во всем — и целиком отдался своему странному увлечению, выстроив во дворе ту самую злополучную лабораторию, которой предстояло сыграть в его судьбе роковую роль. Теперь он день-деньской пропадал там, и болезнь его прогрессировала с устрашающей быстротой. У него и прежде было не много друзей, теперь же из всех остался лишь я. С утра до вечера он сидел, закрывшись в тесной лаборатории, изредка общаясь только со мной и родными.

С каждой новой встречей я с горечью убеждался, что ему становилось все хуже и хуже — его ждало настоящее помешательство. К несчастью, при эпидемии инфлюэнцы скончались родители моего друга — и мать, и отец, — и теперь уже никто не ограничивал его свободы. Ему досталось изрядное состояние, и он мог сорить деньгами без счета. К тому времени он достиг двадцатилетия и начал интересоваться противоположным полом. Эта его страсть тоже носила болезненный характер и лишь усугубляла душевное расстройство. Все вместе и привело к катастрофе, о которой, впрочем, я расскажу несколько позже.

Тем временем приятель мой установил на крыше своего дома телескоп — первоначально затем, чтобы вести астрономические наблюдения. Дело в том, что дом его стоял в парке, на вершине холма, и идеально подходил для подобных занятий. У подножия холма расстилалось целое море черепичных кровель. Однако столь безобидное времяпровождение, как наблюдение небесных тел, не удовлетворяло его, и тогда мой друг направил свой телескоп в другую сторону — на скопище теснившихся внизу домишек.

Дома были окружены надежными изгородями, и обитатели их жили привычной жизнью, уверенные, что никто их не видит. Им и в кошмарном сне привидеться не могло, что кто-то наблюдает за ними с далекого холма. Самые интимные подробности их жизни открывались нескромному взору моего приятеля столь живо, как если бы он смотрел из соседней комнаты…

Забава эта и впрямь не лишена была своеобразной прелести, и друг мой чувствовал себя на верху блаженства. Как-то раз он предложил и мне полюбоваться, но я случайно увидел такое, что кровь бросилась мне в лицо.

Однако на этом приятель не успокоился: он незаметно установил в комнатах для прислуги нечто вроде перископов и стал подглядывать за ничего не подозревавшими молоденькими горничными.

Еще одной его страстью были насекомые. Поразительно, но факт: для своих наблюдений он специально откармливал мух и, пустив их под микроскоп, наблюдал, как они спариваются и дерутся, как сосут кровь друг из друга. Помню, мне довелось наблюдать под микроскопом издыхающую муху. Зрелище было ужасное: огромная, как слон, муха корчилась в предсмертной агонии. Микроскоп был с пятидесятикратным увеличением, и я мог рассмотреть не только хоботок и присоски на лапках, но даже волоски, покрывавшие тело насекомого. Муха билась в море темной крови (на самом-то деле там была только крохотная капелька). Полураздавленная, она сучила лапками, вытягивала хоботок… Казалось, что вот-вот сейчас раздастся душераздирающий предсмертный вопль.

…Такие истории можно живописать бесконечно. Но избавлю вас от ненужных подробностей и расскажу еще лишь один случай.

Однажды я открыл дверь в лабораторию — и остолбенел. Шторы были приспущены, в комнате царил мрак. И только на стене шевелилось нечто совершенно невообразимое. Я протер глаза. Вдруг мрак начал рассеиваться, и я увидел чудовищное лицо: поросль жесткой, как проволока, черной растительности; ниже — огромные, размером с тазы, свирепо горящие глаза (и коричневая радужка, и красные ручьи кровеносных сосудов на сверкающих белках — все это было размытым, словно на снимке со смазанным фокусом); далее следовали черные пещеры ноздрей, из которых густой щетиной топорщились волоски, походившие на листья веерной пальмы. Ниже помещался отвратительно-красный рот с двумя взбухшими подушками губ, открывавших ряд белых зубов величиной с кровельную черепицу. Лицо подергивалось и гримасничало. Было ясно, что это не кинолента, потому что я не слышал стрекота кинопроектора, к тому же краски были на удивление натуральными.


Демоны луны

От страха и гадливости я чуть не сошел с ума, из груди у меня невольно вырвался вопль.

— Ха-ха, напугался? Да это я, я!.. — послышалось вдруг совсем с другой стороны, и я подскочил как ужаленный. Самым жутким было то, что губы чудовища на стене двигались в такт со звуками речи. Глаза издевательски поблескивали.

Комната вдруг осветилась; из-за двери, ведущей в пристройку, появился мой приятель — и в тот же миг чудовище на стене испарилось. Вы уже догадались: он смастерил своего рода эпидиаскоп, увеличив собственное изображение до гигантских размеров. Когда рассказываешь, впечатление слабое. Но тогда… Да, он находил удовольствие в подобных шутках.

Спустя месяца три после этого случая друг придумал кое-что поновее. Внутри лаборатории он соорудил еще одну крошечную комнатку. Вся она представляла собой сплошную зеркальную поверхность: и стены, и потолок, и даже двери. Прихватив свечу, мой приятель подолгу пропадал там. Никто не знал, чем он занимается. Я мог лишь в общих чертах представить себе, что он там наблюдал. В комнате с шестью зеркальными стенами человек должен видеть свое отражение, много раз повторенные бесчисленными зеркалами; сонмища двойников — в профиль, с затылка, анфас. При одной только мысли мурашки по коже бегут. Вспоминаю ужас, охвативший меня, когда я ребенком попал в лабиринт зеркал, — хотя творение это было весьма далеким от совершенства. И потому, когда приятель попробовал заманить меня в свою зеркальную комнату, я наотрез отказался.

Между тем стало известно, что он повадился туда не один, а с молоденькой горничной, к которой питал явную слабость. Девушке едва исполнилось восемнадцать, и она была весьма недурна собой. С ней-то он и наслаждался чудесами зеркальной страны. Парочка эта пропадала иногда часами. Правда, порой он удалялся туда в одиночестве и однажды задержался столь долго, что слуги забеспокоились и начали стучать в дверь. Дверь неожиданно распахнулась: оттуда вывалился совершенно голый хозяин и в полном молчании прошествовал в дом. После этого происшествия состояние его стало стремительно ухудшаться. Он худел и бледнел, а болезненная страсть все расцветала. Друг просаживал огромные деньги, скупая все зеркала, какие только можно вообразить: вогнутые, рифленые, призматические… Но и этого было мало, и тогда он выстроил по собственному проекту прямо в центре сада стеклодувный заводик и начал сам изготовлять фантастические, невиданные зеркала. Инженеров и рабочих он выбирал лучших из лучших — и не жалел на это остатков своего состояния.

К сожалению, у него не осталось близких, которые могли бы хоть как-то урезонить его; правда, среди слуг попадались разумные честные люди, но если кто-то осмеливался высказаться, его тотчас же выгоняли на улицу. Вскоре в доме остались одни продажные негодяи, заботившиеся лишь о том, как набить свой карман.

Я был его единственным другом — на земле и на небесах — и долее молчать не мог. Я просто должен был попытаться образумить его. Но он и слушать меня не хотел — на все был один ответ: дела вовсе не так уж плохи, и почему это он не может тратить свое состояние по собственному усмотрению?.. Мне оставалось лишь с горечью взирать со стороны, как тают его деньги и здоровье.

Решив все же не оставлять его в беде, я частенько захаживал к нему, так сказать, в роли стороннего наблюдателя. И всякий раз находил в лаборатории ошеломляющие перемены: воистину, там существовал фантастический, призрачно прекрасный мир… По мере того как развивалась болезнь, расцветал и странный талант моего друга. Как я уже говорил, его давно не удовлетворяли те зеркала, что он выписывал из-за границы, и он начал делать необходимое у себя на заводе. А затеи были одна бредовей другой. Иной раз меня встречало гигантское отражение какой-либо отдельной части тела — головы, ноги или руки, казалось, плавающих в воздухе. Для этого фокуса он поставил зеркальную стену, проделав в ней дырки, в которые можно было просунуть конечности. То был известный трюк, старый как мир, только в отличие от фокусников мой несчастный приятель занимался всем этим совершенно всерьез. В другой раз я заставал картину еще более странную: вся комната переливалась зеркалами — впуклыми, вогнутыми, сферическими. Просто половодье зеркал — а посреди всего этого сверкающего великолепия кружился в безумном танце мой друг, то вырастая в гиганта, то съеживаясь в пигмея, то распухая, то истончаясь как спица; в бесчисленных зеркалах дергались в ритме танца туловище, ноги, голова — удвоенные, утроенные зеркальными отражениями; со стены улыбались чудовищные, непомерно распухшие губы, змеями извивались бесчисленные руки. Вся сцена походила на какую-то дьявольскую вакханалию.

Потом он устроил в лаборатории некое подобие калейдоскопа. Внутри гигантской, с грохотом вращающейся призмы переливались всеми мыслимыми красками сказочные цветы, словно возникшие из наркотических грез курильщика опиума. Они полыхали, как северное сияние, в сполохах которого извивалось чудовищно огромное тело моего друга, изрытое дырами пор.

Словом, причудам не было конца. Но все пришло к логическому итогу, и то, что должно было случиться, случилось; мой друг окончательно помешался. Его и прежде трудно было назвать нормальным, однако большую часть дня он все-таки жил, как обычные люди, — читал книги, руководил заводом, общался со мной и вполне связно излагал свои эстетические концепции. Кто мог подумать, что его постигнет столь ужасный конец? Видно, сам дьявол привел его к пропасти, или же его наказали боги — за то, что он отдал душу красоте инфернального мира…

В общем, в одно прекрасное утро меня разбудил торопливый стук в дверь. Это оказался слуга моего приятеля.

— Случилось несчастье… — задыхаясь, выговорил он. — Госпожа Кимико очень просит прийти. Скорее, прошу вас…

Я попытался разузнать подробности, но никакого толку не добился, слуга лишь твердил, что сам ничего не знает, и умолял поспешить. Я не стал мешкать.

Ворвавшись в лабораторию, я увидел растерянно толпившихся служанок во главе с любовницей приятеля — Кимико. Они в ужасе взирали на какой-то странный шарообразный предмет, стоявший посередине комнаты. Предмет был довольно внушительных размеров. Сверху он был прикрыт материей. Загадочный шар безостановочно крутился вокруг своей оси — сам по себе, словно живое существо. Но куда страшнее было другое — изнутри доносились дикие, нечеловеческие вопли. Дрожь пробирала при этих звуках, похожих то ли на хохот, то ли на рыдания.

— Где ваш хозяин? Что здесь происходит? — набросился я на оцепеневших служанок.

— Мы… не знаем, — растерянно отвечали они. — Кажется, там, внутри… Но непонятно откуда взялся этот шар. Мы хотели было открыть его, да страшно. Пробовали докричаться, а хозяин в ответ хохочет…

Я подошел к шару и внимательно осмотрел его, пытаясь понять, откуда исходят дикие звуки, и сразу обнаружил в поверхности сферы крохотные дырочки, сделанные, видимо, для вентиляции. Прильнув к отверстию, я с трепетом заглянул внутрь, но толком ничего не смог рассмотреть: в глаза мне ударил ослепительный свет. Однако было очевидно, что там, внутри, человеческое существо, которое не то плачет, не то смеется. Я попытался окликнуть друга, но тщетно; видимо, он утратил все человеческое, и в ответ мне донесся все тот же рыдающий хохот.

Еще раз внимательно изучив шар, я заметил странную щель четырехугольной формы. Вне всякого сомнения, то были очертания двери. Но ручка отсутствовала, открыть дверь было невозможно. Ощупав ее, я обнаружил круглый металлический выступ — видно, остатки ручки. Я весь похолодел: замок явно сломался, наружу попросту нельзя было выбраться. Значит, мой друг провел там всю ночь!

Я пошарил под ногами, и — точно — нашел закатившийся в угол металлический стержень. Он идеально совпадал с обломком на двери. Я попытался приладить его — тщетно.

Представив, что может испытывать человек, запертый в шаре, я содрогнулся. Оставалось одно — взломать сферу.

Я сбегал за молотком. Потом изо всех сил ударил по поверхности шара — и, к своему изумлению, услышал характерный звук бьющегося стекла. Теперь в сфере зияла огромная дыра: вскоре из нее выползло существо, в котором я с трудом, не сразу, признал своего приятеля. Невозможно было поверить, что человек может так перемениться за одну только ночь. Лицо его с налитыми кровью глазами было серым и изможденным, черты заострились, как у покойника, волосы торчали космами, на губах блуждала бессмысленная ухмылка… Даже Кимико отпрянула в страхе.

Перед нами был совершенный безумец. Что так подействовало на него? Не может же человек свихнуться только оттого, что провел ночь внутри шара! И вообще, что это за шар и зачем мой приятель полез туда?.. Никто из присутствовавших понятия не имел об этом. Кимико, поборов наконец страх, робко тронула хозяина за рукав, но он продолжал идиотически хихикать. Тут в лабораторию вошел инженер — да так и остолбенел.

Я засыпал его вопросами. Из довольно невразумительных ответов складывалась следующая картина: дня три назад хозяин заказал ему эту стеклянную сферу. Задание было срочным и секретным. И вот накануне вечером работа была закончена. Разумеется, никто из рабочих не знал, что делает и зачем. Снаружи сферу амальгамировали, так что внутренняя поверхность стала зеркальной, затем установили внутри несколько небольших, но весьма мощных ламп и вырезали входное отверстие. Все это было довольно странным, но рабочие привыкли беспрекословно повиноваться. С наступлением темноты шар внесли в лабораторию и подсоединили провода, после чего все разошлись по домам. Что было потом, инженер ведать не ведал.

Отпустив его, я препоручил безумца заботам домашних и, глядя на усеивавшие пол осколки стекла, пытался понять, что же случилось. Я долго стоял, одолеваемый сомнениями, и наконец пришел к следующему выводу. Истощив свою фантазию по части зеркал, мой приятель изобрел нечто совсем оригинальное — забраться в зеркальный шар самому. Но увидел там нечто такое, что повредился в рассудке. Что же именно?.. Я попытался вообразить — и ощутил, как у меня волосы зашевелились на голове. Вот и приятель, видимо, стремясь поскорее выбраться оттуда, впопыхах сломал ручку и не смог вырваться из зеркального ада. Корчась в смертельном ужасе, был ли он еще в состоянии трезво мыслить или сразу утратил человеческий облик? И что же все-таки привело его в такой ужас? Пожалуй, даже ученый-физик не смог бы точно ответить на этот вопрос, ибо никто еще не затворял себя в зеркальном аду. Возможно, это уже за пределами человеческого понимания… Во всяком случае, нечто такое, чего не способен выдержать человеческий разум…

Тот, кто испытывает неприязнь к сферическим зеркалам, поймет, что я имею в виду. Их кошмарный, чудовищный мир, в котором ты — словно под микроскопом, в плену у бесчисленных искривленных отражений. Мир запредельности. Мир безумия…

Мой многострадальный приятель захотел приоткрыть завесу недопустимого и неведомого, и кара богов настигла его.

Он давно покинул сей мир, а я по-прежнему не могу отрешиться от сих печальных воспоминаний…

Красная комната

В тот достопамятный вечер семеро джентльменов — любителей острых ощущений (в их числе и ваш покорный слуга) собрались, как повелось, в Красной комнате. Утопая в затянутых алым бархатом креслах, все, затаив дыхание, ждали очередной леденящей душу истории…

Комната была убрана соответственно духу наших собраний: в центре ее помещался круглый массивный стол, застланный алой же бархатной скатертью. На нем возвышался старинный тройной подсвечник с богатой резьбой. Пламя свечей слегка колебалось в застывшем воздухе.

Стены, двери и окна были закрыты тяжелого шелка портьерами, ниспадавшими до самого пола прихотливыми складками. В таинственном полумраке наши тени, вырисовывавшиеся на густобагряной, темной, точно венозная кровь, шелковой ткани, казались неправдоподобно огромными. Они колыхались в едином ритме с язычками свечей, расползаясь и извиваясь в причудливых складках, как гигантские насекомые.

В этой комнате у меня неизменно возникало чувство, будто я нахожусь в утробе какого-то неведомого чудовища — я даже слышал тяжкое, мерное — под стать самой мощи зверя — биение его сердца…

Никто не спешил первым нарушить молчание. Неяркое пламя свечей озаряло лица моих сотоварищей; черно-багровые пятна теней исказили их до неузнаваемости, и знакомые черты были настолько застывшими, неподвижными, что я содрогнулся.

Но вот наконец Т., коего мы избрали в тот вечер рассказчиком, откашлялся, (Т. был принят в наше общество недавно.) Он выпрямился в кресле и заговорил, устремив взгляд на пляшущий огонек свечи. Лицо его было испещрено тенями и, видимо, оттого несколько напоминало лишенный плоти и кожи череп; нижняя челюсть с каким-то унылым однообразием дергалась вверх и вниз при каждом издаваемом звуке, что придавало Т. сходство с жутковатой марионеткой…

— Лично я полагаю себя совершенно нормальным, — сказал Т. — Да и никто ни разу не усомнился в ясности моего рассудка. Впрочем, предоставляю судить об этом вам… Может быть, я и впрямь не в своем уме. Или, по меньшей мере, страдаю нервным расстройством. Как бы то ни было, должен признаться, что факт человеческого существования всегда вызывал во мне непонятное отвращение. Боже, до чего же скучна эта штука — жизнь!..

В юности я развлекался как мог, предаваясь обычным людским страстям, но — увы! — ничто не могло рассеять моей тоски. Напротив, мне становилось все безрадостнее и скучнее. Неужели для меня не осталось ничего интересного?.. Эта мысль терзала меня неотвязно. И вот весь свет опостылел мне. Я просто умирал от хандры. Прослышав о чем-то новом и необычном, я, вместо того чтобы погрузиться в неизведанное без оглядки, начинал прикидывать и примерять, раздумывать и сомневаться — и приходил к прискорбному выводу, что все в мире пошло и уныло.

Какое-то время я так и жил, не делая ничего — только ел да спал и проклинал свою долю: подобное существование воистину ужаснее смерти, хотя в глазах других я был, вероятно, счастливчиком. Право, лучше бы мне приходилось в поте лица зарабатывать хлеб свой насущный, ибо самый тяжкий труд просто счастье в сравнении с бездельем. Хотя еще лучше было б владеть несметным богатством и жить в роскоши, утоляя голод души кровавыми развлечениями, подобно прославившимся тиранам, — но то, конечно, и вовсе несбыточные мечтанья.

Да, жизнь моя была бессмысленна и уныла… Вы, господа, разумеется, вправе меня упрекнуть: что тут такого уж необычного? Мы-де и сами томимся от скуки — потому и собрались здесь, в Красной комнате, надеясь отвлечься. К чему многословные объяснения, и так все понятно… Да-да, вы совершенно правы. Я не стану тратить попусту слов и перейду к главному…

Господа, мои терзанья были сильнее ваших! Если вас еще занимают такие нелепицы, как игра в детективов, занятия спиритизмом, эротические картины, то вам повезло… Поверьте, тюрьмы, лечебницы для умалишенных, анатомические палаты — это столь же нелепо и скучно, как и все остальное. Лично я не прельщусь даже зрелищем смертной казни (о чем, как я слышал, вы втайне мечтаете). Меня всегда отвращали такие банальности, и я был близок к отчаянию, когда меня вдруг посетила блистательная идея — сколь чудовищная, столь и заманчивая. Неожиданно я открыл средство побороть свою скуку — и эта мысль всецело завладела моим существом.

Возможно, вы содрогнетесь, услышав мое признание… В общем, я замыслил убийство. Да-да, самое настоящее убийство. И вот блестящий итог: на моем счету почти сотня жизней ни в чем не повинных людей: женщин, детей, стариков. Всех их я убил просто так, из развлечения.

Вы, верно, думаете, что я раскаиваюсь в совершенных мною чудовищных злодеяниях? Отнюдь! Я не испытывал и не испытываю ни малейших угрызений совести. Скажу больше: в последнее время мне прискучила даже эта забава. Я пристрастился к опиуму — из искушения погубить теперь себя самого…

Правда, даже такому, как я, дорога жизнь, и я нахожу в себе силы бороться с дурною привычкой. Только если прискучило лишать жизни других, что же еще остается, кроме как убить себя самого?.. Потому-то я и решил открыть свою тайну — пока еще в состоянии излагать обстоятельства дела. Я решил, что вы, джентльмены, более прочих годитесь для этой цели. Как вы теперь понимаете, я вступил в ваше общество только затем, чтобы рассказать вам историю своей странной жизни… К счастью, согласно уставу вашего общества, новичок должен поведать какую-нибудь ужасающую историю в первый же вечер, так что, благодарение Богу, мое желание исполнится нынче же…

Итак, все это началось три года тому назад. Как я уже говорил, я вел тогда совершенно праздную, лишенную всякого смысла жизнь… Уже наступила весна, но настоящего тепла еще не ощущалось — кажется, был конец февраля, а может, начало марта. И вот однажды со мной произошел весьма любопытный случай, перевернувший всю мою жизнь.

В тот вечер я засиделся в гостях допоздна и возвращался домой уже заполночь, порядком навеселе. Было холодно и промозгло, но я, решив прогуляться, не стал брать такси и брел себе не спеша. До дома было уже рукой подать, когда я, свернув в переулок, столкнулся нос к носу с каким-то незнакомым мне человеком. Он тяжело дышал, лицо выражало паническую растерянность. Человек резко затормозил и непонимающе уставился на меня. Несколько секунд он молча изучал мое лицо, освещенное тусклым светом уличных фонарей, потом выпалил:

— Нет ли здесь поблизости врача?

Выяснилось, что, находясь за рулем, он сбил старика, по всей видимости бродягу. Увечья оказались серьезными. Оглядевшись, я в самом деле увидел в некотором отдалении машину, а рядом распростертое на мостовой тело. Пострадавший слабо стонал. Полицейский участок находился довольно далеко, а раненый угасал на глазах, вот шофер и решил первым делом найти врача.

Я жил рядом и знал этот район как свои пять пальцев, а потому ответил без запинки:

— Ступайте налево. Через два квартала отсюда — дом с красным фонарем. Только доктор, вероятно, спит. Придется стучать в дверь.

Через несколько мгновений шофер вместе со сменщиком уже тащили раненого по направлению к дому доктора М. Я смотрел им вслед, пока их фигуры не растворились во мраке.

Решив, что мое дальнейшее участие совершенно излишне, я пошел домой. Я холостяк — и живу один. Забравшись в постель, заботливо приготовленную служанкой, я тотчас заснул: видимо, хмель еще не выветрился из моей головы.

Вот, собственно, и все, что произошло в тот вечер. Ничего из ряда вон выходящего. Однако проснувшись наутро и припомнив, что было ночью, я вдруг сообразил, что совершил чудовищную ошибку. Я послал шофера не туда, куда следовало!

Мысль эта повергла меня в недоумение. Накануне я был, конечно, навеселе, но не настолько же, чтобы утратить способность соображать. И тем не менее я направил шофера к доктору М.: «Ступайте налево… через два квартала дом с красным фонарем…» — услышал я свой собственный голос. Почему, ну почему я так сказал, когда совсем рядом — только направо — дом хирурга из клиники К.?! Доктор М. — шарлатан с дурной репутацией, он, скорее всего, просто несведущ в хирургии. А врач из клиники К. — профессионал, и у него наверняка есть все, что необходимо в подобных случаях. Я же прекрасно знал об этом… Почему же я допустил такую ошибку?

Забеспокоившись, я послал служанку к соседям, и выяснилось, что пострадавший скончался прямо на смотровом столе у доктора М. Такие ранения — непростая задача и для профессионала, а М. — недоучка, к тому же он слишком долго не отпирал, несмотря на безотлагательность дела: ведь давно перевалило за полночь. Пока он мешкал, время было упущено. А ведь если бы М. сразу честно сказал, что не смыслит в подобных вещах и отправил больного к хирургу из клиники К., может статься, человека удалось бы спасти… В округе судачили, что М. совсем растерялся и даже не знал, как подступиться к больному.

Услышав все это, я задумался. Кто же в итоге убил несчастного старика? Конечно, и на шофере, и на докторе М. лежала определенная доля вины, этого отрицать нельзя. С юридической точки зрения, больше всех виновен водитель. И все-таки главный виновник — я. Шофер только ранил, но еще не убил старика. Что же до доктора М., то ему можно было поставить в вину лишь отсутствие навыка и медицинских познаний. Выходит, убийца — я? Ведь это я допустил роковую оплошность, повлекшую за собой смерть. И тут мне в голову закралась странная мысль: а если бы я совершил эту ошибку намеренно? Да, тогда я, конечно, стал бы настоящим убийцей. Но перед законом я был чист: никто не смог бы обвинить меня. Я ведь даже не был знаком с погибшим. Я мог с легкостью отмести всякое подозрение: я просто забыл про хирурга из клиники К.! Кто докажет обратное?

Господа, случалось ли вам задумываться о мотивах того или иного убийства? После этого происшествия я вдруг осознал, как небезопасен мир вокруг нас. Кто может предугадать, когда, на каком пути вам встретится человек, который, подобно мне, направит вас не к тому врачу?..

Поясню свою мысль на конкретном примере. Представьте себе такую картину: пожилая женщина, приехавшая из деревни, пытается перейти городскую улицу. Мимо нее с ревом несутся машины, звенят велосипеды, тарахтят повозки, снуют рикши — словом, голова у приезжей идет кругом. И в тот самый миг, когда она уже поставила ногу на рельсы надземки, откуда-то, словно вихрь, выносится электричка. Если женщина ничего не заметит и быстро шагнет вперед, беды не случится. А крикни ей кто-то: «Эй, поберегись!» — она растеряется, начнет метаться — то ли переходить, то ли вернуться обратно, — и ежели машинист не успеет затормозить, то именно слово «поберегись!» и погубит ее. Однажды я таким же вот способом свел в могилу какого-то деревенского ротозея, но об этом потом. (Тут Т. умолк, губы его искривила недобрая усмешка.) Да, в описанном случае, я, несомненно, являюсь убийцей. Но кому придет в голову заподозрить меня в злом умысле? Ведь с какой стороны ни глянь, мои действия можно истолковать только как проявление самых гуманных чувств. Да и сама жертва испустила дух если не с благодарностью на устах, то уж хотя бы без ненависти в сердце… В общем, это, как оказалось, — самый безопасный и совершенный способ убийства.

Большинство людей верят в то, что закон непременно настигнет и покарает злодея. Глупцов тешит подобная уверенность. И лишь немногие понимают, скольким убийцам удается избегнуть возмездия. Как явствует из двух приведенных примеров, существует множество способов убивать совершенно безнаказанно. Открытие это привело меня в неописуемый восторг, и я возблагодарил щедрость Создателя, даровавшего мне такие возможности. Я буквально обезумел от счастья — ведь теперь я мог безнаказанно убивать, сколько хотел, и это в наш просвещенный век! Достойное развлечение! Сам Шерлок Холмс спасовал бы передо мной. Какое великолепное пробуждение от спячки!..

В последующие три года я, всецело отдавшись новому увлечению, и думать забыл про скуку. Я поклялся себе, что не остановлюсь, пока не доведу счет до сотни — подобно прославленным воинам средневековья.

И вот три месяца назад число моих жертв достигло девяноста девяти. Оставалась одна, последняя смерть, когда я ощутил знакомое разочарование и усталость: мне прискучило быть убийцей. Что и говорить, это было довольно занятно. Но я не испытывал к своим жертвам ненависти — я просто развлекался, изобретая новые способы убийства. Я никогда не повторялся; всякий раз, стоя над хладным трупом, я уже обдумывал очередное преступление. И ощущал нечто вроде вдохновения…

К сожалению, я не могу злоупотреблять вашим временем, джентльмены; подробный рассказ о моих преступлениях был бы чересчур утомителен, а посему приведу вам лишь несколько наиболее любопытных примеров…

Моей первой жертвой был слепой массажист, живший неподалеку. Как многие неполноценные люди, он отличался поразительным упрямством и всегда все делал наперекор. Его излюбленной присказкой было: «Не считайте меня дураком. Я слепой, но обойдусь без ваших советов».

Как-то раз я заметил его на одной весьма оживленной улице. Слепой брел мне навстречу. Этот самодовольный болван вышагивал прямо по проезжей части, положив трость себе на плечо и беззаботно мурлыкал под нос песенку. Как раз накануне в той части города начали ремонтировать канализацию, и поперек улицы рабочие вырыли огромную яму. Поскольку же слепой массажист не мог видеть табличку, предупреждающую об опасности, то продолжал беззаботно шагать прямиком к траншее. И тут меня осенило.

Окликнув его по имени (мы были знакомы, потому что я довольно часто пользовался его услугами), я вдруг завопил самым дурашливым тоном:

— Эй, там яма! Возьмите левее, левее!

Как я и предполагал, массажист заподозрил, что это очередная шутка, и, верный своей натуре, сделал все совершенно наоборот: не свернул влево, а продолжал упрямо идти вперед.

— Шутить изволите… — пробормотал он, неожиданно взяв еще правее, — и через несколько шагов с глухим криком сорвался вниз.

Изобразив живейшую озабоченность, я подбежал к краю ямы. Я сгорал от любопытства: удался ли мой план?

О большем я не мог и мечтать. Слепой лежал, скорчившись в неестественной позе. По-видимому, он ударился головой об острые камни, которыми было выложено дно траншеи, ибо из раны на голове сочилась темная кровь; изо рта и из носа тоже текли струйки крови — похоже, несчастный при падении откусил себе язык. Лицо уже начало приобретать синевато-землистый оттенок. У него даже не было сил стонать.

Он промучился еще два-три часа и испустил дух. Мой план удался на славу! Любой бы сказал, что я желал бедолаге только добра — хотел предупредить о грозящей опасности. Разве возможно обнаружить в моих действиях злонамеренность?

Сколь пленительной оказалась эта забава! Вдохновение, владевшее мною, было сродни экстазу великого живописца, а зрелище корчившихся в агонии окровавленных жертв, даже не подозревавших, что над ними стоит их убийца, доставляло мне острое удовольствие…

Расскажу о другом, не менее занимательном случае.

Стояло лето. Мы вместе с приятелем, которого я наметил как очередную жертву, отправились к морю — поплавать и позагорать. Я отнюдь не питал к нему недобрых чувств, напротив, многие годы он был моим закадычным другом, просто мною внезапно овладело неодолимое желание убить его. Рыбацкий поселок, где мы поселились, был самым захолустным в тамошних местах. Там даже не было мало-мальски приличного пляжа; у берега плескались несколько медных от загара ребятишек да двое-трое юнцов — по виду студенты из города — бродили по берегу с этюдниками в руках.

Итак, местечко было довольно унылое; тут не увидите шикарных красоток, как на модном курорте, гостиница под стать распоследней токийской ночлежке, а еду так просто в рот не возьмешь, кроме разве что овощей да сасими.[13] Однако приятель мой, в отличие от меня, явно наслаждался жизнью. Я же с нетерпением поджидал удобного случая осуществить свой план. Прошло несколько дней.

И вот я предложил ему поплавать подальше за деревней — там берег отвесно обрывался в море. «Просто идеальное место для прыжков в воду!» — воскликнул я, первым сбрасывая одежду. Приятелю тоже не терпелось искупаться, и он живо последовал моему примеру.

Встав на краю утеса, я поднял над головой руки и, громко скомандовав: «Раз, два, три!..» — вниз головой прыгнул в воду. Однако едва коснувшись поверхности моря, я резко изогнулся и изменил угол вхождения в воду, погрузившись всего на несколько сяку.[14] Я с детства плаваю как рыба, а этот хитрый прыжок к тому же успел «отрепетировать» несколько раз перед завтраком.

Вынырнув, я отер с лица воду и окликнул приятеля:

— Эй, давай сюда! Здесь глубоко!

Не чуя подвоха, тот кивнул, поднял руки над головой — и прыгнул в воду, взметнув тучу брызг.

Секунды бежали, а он все не выныривал… Иного я и не ждал. Ведь в том самом месте со дна поднималась скала, совершенно невидимая с поверхности моря. Случайное это открытие и родило в моей голове коварный замысел. Все вышло так, как я и планировал: он разбил себе голову о скалу. Вам, верно, известно, что умелый ныряльщик в незнакомом месте никогда не входит в воду вертикально. Я-то успешно справился с трудной задачей, а вот приятель мой был новичок в этом деле — за что и поплатился.

Через какое-то время тело его все-таки всплыло, словно дохлая рыбина. Он был без сознания. Я вытащил его на песок и побежал в поселок. Там, на берегу, отдыхали рыбаки — они только что выбрали сети и устроили себе перекур. Рыбаки с готовностью согласились помочь, но, когда мы прибежали на место происшествия, стало ясно, что приятеля моего уже ничто не может спасти. В голове у него зияла рана, в глубине которой белел мозг; песок вокруг весь пропитался алой кровью.

За всю мою жизнь меня только дважды допрашивали в полиции, и впервые — в тот раз. Совершенно естественно: ведь я был единственным свидетелем «несчастного случая». Но поскольку все знали, как близки мы были с покойным, меня отпустили без проволочек. Полицейские даже выразили мне искреннее соболезнование…

В общем, если вдаваться в подробности, рассказам не будет конца. Надеюсь, вы и так уже поняли, что такое «чистое» преступление? Можно сказать, что все мои злодеяния носили подобный же характер. Как-то раз, во время циркового представления, я погубил канатоходку, сделав один весьма непристойный жест, — мне даже неловко сказать вам, какой именно, — когда она балансировала на проволоке под куполом цирка. Девушка заметила это, отвлеклась — сорвалась вниз и разбилась… В другой раз, оказавшись волею случая на пожаре, я сказал обезумевшей женщине, искавшей свое дитя: «Он там! Разве вы не слышите его криков?» Несчастная бросилась в объятый пламенем дом и сгорела…

Увидев на мосту девушку, явно задумавшую свести счеты с жизнью, я подкрался и громко крикнул ей прямо в ухо: «Что вы делаете?! Постойте!» Может статься, она еще передумала бы. Но тут от испуга сорвалась в воду и утонула. Впрочем, час уже поздний, и вам, вероятно, наскучили мои россказни. Потерпите немного — я скоро закончу.

Из предыдущих историй вы, видимо, заключили, что за один раз я всегда убивал только одну жертву, однако это не так. Иначе я бы не успел умертвить за три неполных года девяносто девять человек.

История, которой я собираюсь закончить повествование, произошла прошлой весной. Вы, верно, читали тогда в газетах о крушении на Центральной железной дороге? В той катастрофе пострадало немало людей. Так вот: это подстроил ваш покорный слуга.

Все получилось до нелепого просто, хотя потребовалось немало времени, чтобы найти подходящий для моего плана участок пути. Я наметил именно эту линию потому, что местность там гористая, а, кроме того, Центральная железная дорога всегда пользовалась дурной славой — так что очередное крушение никого бы особенно не удивило.

Я остановил выбор на участке за станцией М. На это ушла неделя. Неподалеку от М. бьют целебные источники, вот я и обосновался в тамошней гостинице, сделав вид, будто приехал на воды лечиться, и изо дня в день принимал ванны. Так впустую прошло еще десять дней. Наконец я решил, что пора кончать этот спектакль.

После обеда я по обыкновению отправился в горы — якобы на прогулку. Удалившись от гостиницы на полри,[15] я забрался на скалу и просидел там до наступления сумерек. Как раз в том месте железная дорога делала крутой поворот. По левую сторону от полотна скала обрывалась вниз, образуя ущелье, по дну которого узкой лентой извивалась речка, едва различимая в вечерней дымке.

Вот он, вожделенный миг! Никто не мог видеть меня, но все же на всякий случай я притворился, будто споткнулся — и пнул ногой большой камень, лежавший у самого обрыва. Я давно приметил его: достаточно было легонько его толкнуть, чтобы он свалился точнехонько на пути. Мне повезло: камень упал именно так, как надо — прямо на рельсы. Через полчаса здесь должен проследовать скорый из Токио. К тому времени уже совсем стемнеет. Камень лежит за поворотом, так что машинист попросту не успеет заметить его. Удостоверившись, что все рассчитано правильно, я поспешил на станцию М. Дорога шла через горы, и было ясно, что я успею не ранее чем через полчаса. Ворвавшись к начальнику станции, я выпалил:

— Скорее… беда! — И прерывающимся голосом поведал ему, что лечусь на водах, что нынешним вечером, прогуливаясь в горах, ненароком столкнул на рельсы большущий камень; поняв, что натворил, попытался спуститься вниз, чтобы очистить путь, но не нашел тропинки (я ведь приезжий и плохо знаю места!) и тогда помчался сюда, чтобы предупредить. — Сделайте что-нибудь поскорей, иначе будет поздно! — закончил я с озабоченным видом.

Начальник станции побелел.

— Скорый из Токио уже проследовал станцию. Сейчас он как раз подходит к тому повороту…

Именно на это я и рассчитывал!

Вскоре от чудом спасшегося кондуктора стало известно, что поезд сошел с рельсов, имеются погибшие и раненые.

Само собой, в тот вечер меня доставили в участок, но я был готов к допросу, и все прошло без сучка, без задоринки. Меня лишь сурово отчитали — и отпустили. Наказания (не считая мелкого штрафа) не последовало. Вот так, джентльмены, я одним махом убил семнадцать человек.

Да, господа, я — убийца, я отнял жизнь почти у сотни человек. Но я не раскаиваюсь — я томлюсь от скуки. Мне надоело и это. И все-таки я намерен дополнить свой счет. Теперь моя очередь умереть… Я вижу, вам не по нутру такая жестокость. Что ж, вы правы: кто из смертных сравнится со мной в злодействе? Но причина этого — скука, невыносимая скука, и я хочу, чтобы вы поняли мои чувства. Да свершится же суд… Я готов выслушать любой приговор.


Повествование закончилось. Рассказчик умолк и обвел всех безумным взглядом. Никто не проронил ни слова. Лица присутствовавших, освещенные багровым зловещим пламенем свечей, были абсолютно бесстрастными.

Неожиданно на скрывавшей дверь ткани возникло какое-то ослепительно сверкающее пятно. Оно стало расти и превратилось в большой серебряный круг, который медленно выплыл из-за алой портьеры, словно луна из-за туч. Я тотчас же догадался, что это такое: поднос с напитками в руках у официантки. Но жутковатая атмосфера Красной комнаты странным образом преобразила предметы: картина разительно напоминала сцену из «Саломеи»[16] — с отрезанной головой пророка. Мне даже почудилось, что вот сейчас, вслед за рабыней с подносом из-за портьеры возникнет стражник с алебардой в руках. Однако вместо толстогубой полуобнаженной рабыни появилась очаровательная официантка. Подойдя к столу, она с непринужденной грацией принялась расставлять бокалы. Девушка казалась существом из иного мира, словно в мертвенный склеп вдруг ворвался ветер живой жизни, и мне сделалось как-то не по себе. Вместе с девушкой в Красную комнату проникли звуки из соседнего ресторана: музыка, смех, визг подвыпивших женщин.

Неожиданно в руках Т. показался револьвер.

— Прощайся с жизнью! — сказал он самым будничным тоном и направил вороненое дуло на официантку.

Тут все смешалось: грохот выстрела, наши вопли, истошный крик девушки…

Все повскакали со своих мест. Но официантка была жива и невредима; она по-прежнему стояла на том же месте, с подносом в руках и в оцепенении смотрела перед собой ошеломленным взором.

Т. захохотал как безумный.

— Да это игрушка! Игрушка! Ловко я тебя одурачил, Ханако! — И он снова истерически рассмеялся.

Я с удивлением взглянул на револьвер — тот был совсем как настоящий, даже дымок еще курился над дулом.

— Так значит… это игрушка?! Боже, как вы меня напугали! — Бледная до синевы официантка медленно приблизилась к Т. — Дайте мне его… взглянуть. Совсем как настоящий!


Демоны луны

Она несмело взяла револьвер и покрутила его перед глазами:

— Я тоже хочу разок выстрелить! — И девушка, согнув левую руку, положила револьвер на локоть. — Ну, держитесь! Теперь мой черед пугать вас!

— Не робей! — поддразнил ее Т.

И тут раздался оглушительный грохот. Т. как-то странно застонал, приподнялся — и рухнул на пол. По телу прошла судорога. Шутка приобретала жутковатый оттенок: все выглядело слишком реалистично. Мы бросились к Т. Кто-то схватил со стола подсвечник и поднес его ближе. Лицо у Т. подергивалось, как в припадке падучей, и сам он весь корчился, извивался, словно перерезанный лопатой дождевой червь. Из раны, темневшей на груди, сочилась, стекая по белой коже, алая кровь.

Увы! Револьвер оказался отнюдь не игрушкой…

Мы молчали, застыв в каком-то странном оцепенении. Кошмарное повествование завершилось достойным образом. Все произошло в считанные секунды, но нам показалось, что миновала целая вечность.

«Невероятно… — подумал я. — Впрочем, если вдуматься, это вполне в духе Т.: он ведь и собирался довести свой чудовищный счет до сотни… Выбрав для этого самое подходящее место — нашу Красную комнату! И, как всегда, все сделал чужими руками… Да, Т. остался верен себе до конца: ни один суд не сможет теперь предъявить обвинение официантке — ведь мы, шестеро, были свидетелями…»

Остальные, видимо, были погружены в те же невеселые размышления. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь рыданиями официантки, лежавшей на полу. В призрачном свете свечей вся эта сцена выглядела достаточно нереально.

Неожиданно к рыданиям девушки примешался какой-то посторонний, странный звук, похожий на сдерживаемое хихиканье. Я приподнялся. От ужаса у меня волосы зашевелились на голове.

— Ну, что же вы, господа, — проговорил «покойник». Борясь с новым приступом смеха, Т. не выдержал и расхохотался открыто. — Неужто до вас еще не дошло?!

Распростертая на полу официантка тоже встала, буквально изнемогая от смеха.

Мы просто онемели от изумления. А Т. протянул нам на ладони какой-то круглый мешочек.

— Взгляните. Это вот «пуля», сделана она из бычьего пузыря. Я начинил ее красными чернилами. При ударе оболочка лопнула, и чернила вытекли. Стопроцентная липа! Такая же липа, как и все мои рассказни. Спектакль удался на славу. Вы изнывали от скуки — и мне захотелось развлечь вас. Рад, что это удалось.

Т. умолк, и официантка, его подручная, все время подыгрывавшая ему, неожиданно щелкнула выключателем. Вспыхнул ослепительно яркий электрический свет, выхватив из полумрака наши растерянные лица и фантастическое убранство комнаты. Внезапно — словно фокусник сдернул «волшебное» покрывало — я увидел все уродство и фальшь окружающего: этих алых портьер, ковра, бархатных кресел, серебряного подсвечника, всей этой претензии на многозначительность… Выглядели они убого и жалко. И даже намека на тайну не осталось во всей нашей Красной комнате…

Человек-кресло

Каждое утро Ёсико, проводив мужа на службу, уединялась в обставленном по-европейски кабинете (общем у них с мужем) — поработать над своим новым романом, который должен был выйти в летнем номере весьма солидного журнала «N». Ёсико была не только красива, талантлива, но и так знаменита, что затмила собственного супруга, секретаря Министерства иностранных дел.

Ежедневно она получала целую пачку писем от неизвестных ей почитателей. Вот и сегодня, прежде чем приступить к работе, она по привычке просматривала корреспонденцию. Ничего нового — бесконечно скучные и пустые послания, но Ёсико с чисто женской тщательностью и вниманием распечатывала один конверт за другим.

В первую очередь она прочитала два коротких письмеца и открытку, отложив напоследок толстый пакет, похожий на запечатанную рукопись. Никакого уведомления о рукописи она не получала, но и прежде случалось, что начинающие писатели сами присылали ей свои сочинения — как правило, длинные, нагоняющие тоску и зевоту романы. Ёсико решила не изменять привычке: вскрыла пакет — хотя бы взглянуть на заглавие.

Да, она не обманулась — увесистая пачка листков в самом деле была рукописью, но, как ни странно, на первой странице не стояло ни имени, ни названия, и начиналось повествование просто: «Сударыня!..»

Ёсико рассеянно пробежала глазами несколько строк, и ее охватило недоброе предчувствие. Однако природное любопытство взяло вверх, и она углубилась в чтение.

«Сударыня!

Я незнаком Вам и нижайше прошу извинить меня за подобную бесцеремонность. Представляя себе Ваше справедливое недоумение, сразу же оговорюсь: я намерен раскрыть Вам страшную тайну. Тайну моего преступления.

Вот уже несколько месяцев, как я, сокрывшись от мира, веду поистине дьявольскую жизнь. Разумеется, ни одна живая душа не знает, чем я занимаюсь. И ежели бы не определенные обстоятельства, я никогда не вернулся бы в мир людей…


Демоны луны

Однако в последнее время произошла перемена, перевернувшая мою душу. Я больше не в силах молчать, я решил исповедаться! Письмо мое, вероятно, с самых первых же строк показалось Вам странным, и все же заклинаю Вас, не откладывайте его в сторону, потрудитесь прочесть до конца! И тогда, может быть, Вы поймете мое отчаянное состояние, догадаетесь, почему именно Вам я осмелился сделать столь чудовищное признание…

Даже не знаю, с чего начать. Видите ли, то, о чем я намереваюсь поведать, столь безнравственно и невероятно, что перо отказывается служить мне. Но будь что будет, я решился. Опишу события по порядку.

Начну с того, что я чудовищно безобразен. Запомните это. Ибо я опасаюсь, что Вы, вняв моей настойчивой просьбе, все же решитесь увидеть меня, не представляя, насколько ужасна моя и без того отвратительная наружность после долгих месяцев подобного существования… Эта встреча может стать для Вас большим потрясением.

Несчастный мой рок! В столь неприглядном теле бьется чистое, пылкое сердце… Забыв о своем уродстве, о незнатном происхождении, я жил в мире сладостных грез.

Родись я в богатой семье, то сумел бы найти утешение в мотовстве и забавах — и не страдать от сознания собственной неполноценности. Или же, будь мне дарован талант, я бы, слагая прекрасные строки, забыл о своем несчастье. Но боги не были столь милосердны ко мне: я всего-навсего бедный ремесленник, мастер-краснодеревщик…

Вышло так, что я стал специалистом по изготовлению разного рода стульев и кресел. Мебель, сделанная моими руками, удовлетворяла самым изысканным вкусам заказчиков; я приобрел известность в торговых кругах, и мне заказывали лишь дорогие, роскошные вещи: кресла новомодных фасонов с резными спинками и подлокотниками, с затейливыми подушками, необычных форм и пропорций — словом, изящный товар; чтобы исполнить подобный заказ, требуется такое мастерство и усердие, что человеку несведущему и представить себе невозможно. Но, закончив работу, я всегда испытывал безграничную радость — не оттого, что тяжкий труд позади. Вы можете упрекнуть меня в кощунственной дерзости, однако я все же осмелюсь сравнить свои чувства с ликованием живописца, только что завершившего свое гениальное творение. Доделав кресло, я опробовал его сам, чтобы проверить, удобно ли в нем. Я испытывал некий священный трепет. То были самые волнующие моменты моей скучной, бесцветной жизни — самодовольное ликование переполняло меня. Я старался представить себе, кто будет сидеть в моем кресле — знатный аристократ, блистательная красавица… Фантазия переносила меня в особняк, для которого было заказано кресло, там непременно должна быть комната, подходящая для него: полная дорогих и изысканных безделушек, с картинами прославленных мастеров, с хрустальной люстрой, свисающей с потолка, как сверкающая драгоценность. На полу — роскошный ковер, в котором утопает нога… А у кресла, на крошечном столике, — ослепительной красоты европейская ваза с чудными, источающими благоухание цветами. В своих безумных мечтах я был хозяином этих апартаментов, я упивался блаженством, которое не могу описать словами.

Мое воображение не знало границ. Я воображал себя аристократом, сидящим в кресле с прелестной возлюбленной на коленях: она внимает мне с очаровательной нежной улыбкой, а я нашептываю ей на ушко любовные речи!

Но мои хрупкие грезы неизменно разбивались о жизнь: они рассыпались в прах от визгливых криков неряшливых женщин, от истошных воплей и рева сопливых младенцев, и перед глазами вновь вставала уродливая реальность — серая и угрюмая. А возлюбленная, девушка моей мечты… Ах, она исчезала, истаивая, как дым… Да что там, даже соседские женщины, нянчившие на улице своих чумазых детей, даже они не удостаивали меня вниманием. И только роскошное кресло оставалось на месте, но ведь и его непременно должны были отнять у меня — увезти в недоступный мне мир!

Всякий раз, расставаясь с заказом, я впадал в безнадежное уныние и тоску. Это чувство приводило меня в исступление.

„Лучше мне умереть, чем влачить столь жалкую жизнь“, — в отчаянии думал я. Я вовсе не притворяюсь: я неотступно думал о смерти…

Но однажды в голову мне пришла мысль: зачем умирать? Может быть, существует иной выход?

Мысли мои принимали все более опасное направление.

В тот момент я работал над огромным кожаным креслом совершенно новой конструкции. Оно предназначалось для гостиницы в Иокогаме, принадлежавшей какому-то европейцу. Первоначально он намеревался привезти кресла из-за границы, но благодаря посредничеству торговца, расхваливавшего мои таланты, заказ на них передали мне.

Забыв про сон и еду, я целиком погрузился в работу. Я вкладывал в нее душу, отрешившись от всего.

И вот кресло было готово. Осмотрев его, я испытал небывалый восторг. Я сотворил шедевр, восхитивший меня самого. По своему обыкновению, я уселся в кресло, предварительно вытащив его на солнце. Ах, какое это было поразительное, ни с чем не сравнимое удовольствие!

Не слишком мягкое, но и не слишком жесткое сиденье так и манило к себе. А кожаная обивка! Я презрел искусственную окраску, сохранив естественный цвет натуральной кожи, и столь приятно было для пальцев ощущение мягкой, словно перчатка, обивки… Линия спинки, так и льнувшей к телу, изящной формы пухлые подлокотники — все это рождало чувство полной гармонии и уюта и было подлинным воплощением комфорта.

Я устроился поудобнее и, поглаживая подлокотники, упивался блаженством. Как всегда, я погрузился в мечты. На сей раз они были настолько живыми и яркими, что я со страхом спросил себя: „Не безумство ли это?“ И тут меня осенила гениальная мысль! Не иначе как сам дьявол подсказал мне ее. Идея была фантастической и жутковатой, но именно потому я был не в силах отвергнуть ее.

Возникла она, бесспорно, из моего бессознательного нежелания расстаться с милым мне креслом. Я готов идти за ним хоть на край света — таково было первое побуждение. Но по мере того как фантазия уснащала эту идею практическими подробностями, в голове моей забрезжил чудовищный замысел. Он был безумен. Но — представьте себе! — я решил претворить его в жизнь, а там будь что будет.

В мгновение ока я разобрал кресло и снова собрал, но уже так, чтобы оно могло служить осуществлению моих планов. Это было огромное кресло, затянутое кожей до самого пола; кроме того, спинка и подлокотники имели такие размеры и формы, что свободно могли скрыть внутри человека без малейшего риска, что его обнаружат. Разумеется, под обивкой были и деревянный каркас, и стальные пружины, но, призвав все свое мастерство, я так переделал конструкцию, что в сиденье умещались мои колени, а в спинке — туловище и голова. Приняв форму кресла, я мог оставаться в нем сколько хотел.

Я потрудился на славу и даже придумал несколько усовершенствований — для собственного удобства. Например, для того чтобы можно было дышать и слышать звуки, доносившиеся извне, я проделал несколько дырочек, совершенно незаметных для глаза. Кроме того, в спинке, на уровне головы, я повесил полочку для припасов: там могли храниться сосуд с водой и сухие галеты. Для естественных нужд предназначался большой резиновый мешок. Когда приготовления были закончены, мое логово оказалось вполне сносным для жизни. В нем можно было просидеть несколько дней, не испытывая особых лишений. Словом, комната на одного человека…

Я снял верхнее платье, забрался внутрь и свернулся калачиком. Странное чувство! Мне показалось, что я заживо замуровал себя в склепе. Это и был настоящий склеп: я словно надел плащ-невидимку, исчезнув из мира…

Вскоре за креслом явился посыльный с тележкой. Мне было слышно, как мой ученик, не ведая о случившемся, что-то втолковывает ему.

Когда кресло ставили на тележку, один из носильщиков проворчал: „Проклятье! Оно неподъемное!“ — и я невольно сжался от страха; но кресла такого типа всегда весьма тяжелы, так что оснований беспокоиться не было. Потом я почувствовал, как тележку затрясло по ухабам. Я страшно волновался, но все обошлось как нельзя лучше: в тот же день кресло благополучно перевезли в гостиницу и поставили в помещение. Как выяснилось впоследствии, это был не гостиничный номер, а вестибюль.

Возможно, Вы уже догадались, что я преследовал еще одну цель — поживиться. Улучив удобный момент, можно выйти из кресла и взять то, что плохо лежит. Кому придет в голову, что в кресле скрывается человек?..

Я мог бродить из комнаты в комнату незаметно, как тень, а когда поднимался шум, мое убежище надежно скрывало меня. Затаив дыхание, я прислушивался к суете искавших вора людей. Наверное, Вы слышали о раке-отшельнике, обитающем на прибрежных камнях? Видом он походит на огромного паука. Если вокруг спокойно, рак-отшельник нахально разгуливает по берегу моря, но, едва заслышав подозрительный шум, тут же прячется в свою скорлупу и, чуть высунув отвратительные мохнатые лапы, наблюдает за действиями врага. Так вот, я был похож на него. Только прятался не в ракушку, а в кресло и разгуливал не по берегу моря, а по гостинице.

Да, замысел мой выходил за рамки человеческого воображения, а потому возымел успех. Во всяком случае, на третий день пребывания в гостинице у меня был уже довольно солидный „улов“. Всякий раз, идя на „охоту“, я испытывал сладкий ужас и приятное возбуждение, а после очередной удачной кражи меня охватывала неизъяснимая радость, не говоря уж о том, как забавляли меня взволнованные голоса растерянно мечущихся вокруг кресла людей.

К сожалению, сейчас не время в подробностях живописать мои приключения… Итак, позвольте продолжить.

Неожиданно я открыл источник более острого и греховного наслаждения — внимание, мы приближаемся к главному!

Но прежде вернемся немного назад — к тому, как меня вместе с креслом поставили в вестибюле.

…Итак, кресло поставили на пол, и все служащие гостиницы по очереди посидели на нем, потом это наскучило им, и они разошлись. Наступила долгая, ничем не нарушаемая тишина. Возможно, в вестибюле уже не осталось ни души. Однако я не рискнул сразу же покинуть убежище, представив себе тысячу подстерегавших меня опасностей. Очень долго (или мне это лишь показалось?) внутрь не просачивалось ни звука; я напряженно вслушивался в жуткую тишину. Но вот послышалась чья-то тяжелая поступь — кажется, в коридоре. Потом шаги сделались едва слышимы — видимо, человек ступил на пушистый ковер, устилавший пол вестибюля. До меня донеслось хриплое дыхание, и — бац! — прямо мне на колени плюхнулась огромная туша — судя по тяжести, европейца. Усаживаясь поудобней, он подпрыгнул несколько раз. Отделенный от него только тонкой кожей обивки, я ощутил тепло массивного, крепкого тела. Могучие плечи возлежали на моей груди, тяжелые руки покоились на моих предплечьях. Человек, очевидно, курил сигару, и ноздри мои щекотал, просачиваясь сквозь отверстия в коже обивки, крепкий аромат табака.

Сударыня, вообразите себя на моем месте! Вы даже представить себе не можете, какое то было невероятное, неестественное ощущение. Я съежился от ужаса и буквально вжался в деревянную раму в каком-то оцепенении, обливаясь холодным потом и совершенно утратив способность соображать.

После того европейца еще десятки людей, сменяя друг друга, сидели у меня „на коленях“. Ни один из них ничего не заметил, не заподозрил ни на мгновенье, что в мягких подушках кресла — живая, упругая плоть. О, моя темная кожаная вселенная, в которой немыслимо даже пошевелиться! Страшный, но полный очарования мир… Для меня, человека, живущего в нем, люди из внешнего мира постепенно утрачивали человеческое обличье, приобретая иные отличительные черты. Они становились голосами, дыханием, звуком шагов, шелестом платьев, мягкой и пухлой плотью. Я узнавал их не по лицу, а по прикосновению. Одни были толстыми, желеобразными, скользкими, как протухшая рыба; другие — костистыми, словно скелеты.

Еще были различья в изгибе спины, форме лопаток, длине рук, толщине бедер… В сущности, несмотря на общее сходство человеческих тел, есть бесчисленные оттенки в их восприятии. Я утверждаю, что опознать человека можно не только по внешнему виду и отпечаткам пальцев, но и по такому вот чувственному ощущению.

Разумеется, все это в полной мере относилось и к слабому полу. Обычно о женщинах судят лишь по наружности — красавица или дурнушка. Но для человека, скрытого в кресле, это как раз не имеет значения. Здесь важны иные достоинства: шелковистая прелесть кожи, мелодичность голоса, аромат, источаемый женским телом…

Сударыня, я, надеюсь, не слишком шокирую Вас своей откровенностью?

…И вот как-то раз в кресло села одна особа, разбудившая в моем сердце пылкую страсть.

Судя по голоску, то была совсем юная девочка, иностранка. Пританцовывая и напевая под нос какую-то забавную песенку, она ворвалась, словно вихрь, в совершенно пустой вестибюль… Приблизилась к креслу, замерла на мгновенье — и вдруг без всякого предупреждения бросилась мне на колени!

Что-то насмешило ее, и она заливисто расхохоталась, затрепыхавшись, как рыбка, попавшая в сети.

Более получаса она, напевая, сидела у меня на коленях, раскачиваясь в такт мелодии всем своим гибким телом. Это было так упоительно! Я всегда сторонился женщин, вернее, благоговейно трепетал перед ними и, стыдясь своего уродства, стеснялся даже смотреть в их сторону. Но теперь я был совсем рядом с незнакомой красавицей — и не просто рядом, а в одном кресле, я прижимался к ней, гладил сквозь тонкую кожу обивки. Я ощущал тепло ее тела!

А она, ничего не заметив, откинулась мне на грудь и продолжала шалить.

Сидя в своей темнице, я представлял, как обнимаю ее, целую лилейную шейку… Словом, я далеко заходил в своих фантазиях.

После этого невероятного опыта я совершенно забыл о первоначальных корыстных целях и погрузился в фантастический омут неведомых мне ощущений.

„Вот оно, счастье, ниспосланное судьбой, — думал я. — Для меня, слабого духом урода, мудрее променять свою жалкую жизнь на упоительный мир внутри кресла, ибо здесь, в тесноте и во мраке, я могу прикасаться к прелестному существу, совершенно недосягаемому при ярком свете, я слушаю ее голос, глажу кожу…“

Любовь внутри кресла!.. Ни один человек, кроме меня, не в состоянии постигнуть то опьяняющее безумье. Конечно, это была странная любовь, сводившаяся к осязанию и обонянию. Любовь во мраке… Любовь за гранью земного. Царство адского вожделения. Воистину, можно только дивиться, сколько непостижимого и ужасного происходит в сокрытых от человеческих глаз невидимых уголках нашего мира!

Сперва я намеревался, скопив состояние, подобру-поздорову убраться прочь из гостиницы. Но куда там! Весь во власти безумного сладострастия, я уже не только не помышлял о бегстве — я мечтал жить так вечно, до конца дней своих.

Совершая вылазки на волю, я соблюдал все меры предосторожности, чтобы не попасться никому на глаза, поэтому опасность разоблачения была не особенно велика, и все же меня изумляет, что я столь долго жил такой жизнью и не поплатился за это.

От долгого сидения в скрюченном состоянии все члены мои постепенно словно одеревенели, и в конце концов я даже не мог прямо стоять; мускулы одрябли, и во время экскурсий на кухню или в уборную я уже не шел, а скорее полз, как калека. Каким же я был безумцем! Даже такие муки не вынудили меня покинуть мир чувственных наслаждений.

Клиенты в гостинице постоянно менялись, хотя, бывало, жили и подолгу, по несколько месяцев; в результате объекты моей любви тоже беспрестанно сменяли друг друга. Перебирая своих возлюбленных, я вспоминаю не лица, а прикосновения плоти.

Иные были строптивы и норовисты, как молодые кобылки, стройные, точеные; другие обладали ускользающей грацией змей, и тела их обольстительно извивались; третьи были похожи на резиновые мячи, упругие и округлые; некоторые состояли сплошь из развитых мускулов, как античные фигуры. И в каждой была своя неповторимая прелесть, только ей присущее очарование. Так, „меняя“ возлюбленных, я совершенствовал свой опыт.

Однажды в гостиницу заехал посол одной из могущественных европейских держав (об этом мне стало известно из сплетен гостиничных боев), и я даже сподобился держать у себя на коленях его крепкое тело. С ним было несколько сопровождающих; они, поговорив о чем-то, встали и удалились. Я, конечно, не понял ни слова из их беседы, но почувствовал, как жестикулирует и подпрыгивает посол, и тело его было значительно горячее, чем у простых смертных. После него у меня надолго осталось странное щекочущее ощущение. Я вдруг подумал: а что если взять и всадить в него острый нож — прямо в сердце?! Я представил себе последствия и невольно преисполнился самодовольства: судьбы мира были в моих руках!

В другой раз у нас по чистой случайности остановилась знаменитая танцовщица. Только однажды она села ко мне на колени, и я испытал сильнейшее потрясение: она оставила мне на память ощущение божественного женского тела. Танцовщица была так прекрасна, что я и думать забыл о низменной страсти и испытывал только трепет и благоговение, как перед бесценным шедевром.

Было еще много встреч, и удивительных, и неприятных, на которых нет времени остановиться подробно, поскольку цель моего письма не в этом. Я и так излишне углубился в детали, а потому возвращаюсь к теме повествования.

…Прошло несколько месяцев, когда в моей судьбе произошел неожиданный поворот. Владелец отеля в силу каких-то причин покинул Японию и возвратился на родину, а гостиницу целиком передал некой японской фирме. Новый хозяин из экономии сразу же отказался от всяких излишеств, решив превратить богатый отель в самую рядовую гостиницу. Сделавшиеся ненужными предметы роскоши решили сдать на комиссию и пустить с молотка, в том числе и мое кресло.

Прослышав об этом, я впал в глубочайшее уныние. Сие означало, что я должен снова вернуться в мир людей и начать жизнь заново. Внутренний голос подсказывал мне, что это было бы самым разумным шагом. За прошедшие месяцы я успел сколотить изрядное состояние, и мне не грозило прежнее полунищенское существование. С другой стороны, подобная перемена открывала мне новые горизонты.

Дело в том, что, несмотря на бесчисленные „романы“ с гостиничными прелестницами, я испытывал подспудное недовольство: как бы очаровательны и соблазнительны ни были мои возлюбленные — все-таки они иностранки, а стало быть, чужды мне по духу. Мне не хватало духовной близости. Я мечтал о любви к японке!

Я все больше и больше жаждал возвышенного чувства. И тут мое кресло отправили на аукцион. Я втайне лелеял надежду, что, может быть, его купят в японский дом, и молился об этом. А потому решил набраться терпения и не покидать кресла.

Пока кресло несколько дней стояло в аукционном зале, я пребывал в чрезвычайно угнетенном состоянии духа, но, к счастью, покупатель не замедлил явиться. Мое кресло, хоть и утратило прелесть новизны, все равно привлекало изысканностью и благородством форм.

Покупателем оказался чиновник, живший в каком-то городе неподалеку от Иокогамы. Нас так трясло, пока кресло везли на грузовике, что я чуть не умер, но теперь, когда надежды мои сбылись, все страдания показались мне сущими пустяками.

У покупателя был богатый особняк. Кресло отнесли в кабинет, обставленный по-европейски. К моему восторгу, он служил не столько мужу, сколько его прелестной жене. С того дня более месяца я был почти неразлучен с нею. Исключая обеденные и ночные часы, ее грациозное тело покоилось у меня на коленях: запершись в кабинете, она надолго погружалась в раздумья.

Надо ли говорить, что я безумно в нее влюбился? Ведь она была первой японкой, к которой я прикоснулся, а, кроме того, тело у нее было невыразимо прекрасно. В этом доме я впервые познал истинную любовь. В сравнении с моей новой страстью все гостиничные „романы“ были просто детскими увлечениями.

Тайные наслаждения уже не удовлетворяли меня, я возжаждал — чего со мной не случалось прежде — открыться ей и от невозможности этого испытывал адские муки.

Я страстно желал, чтобы моя возлюбленная ощутила в кресле меня. И — дерзкая мысль! — я мечтал, чтобы она меня полюбила. Но как подать ей знак? Если сделать это без предупреждения, от испуга она закричит, позовет на помощь мужа и слуг. Этого нельзя допустить, ведь как бы то ни было, я — преступник.

И я избрал необычный способ: я постарался сделать так, чтобы ей стало еще уютней, приятней сидеть в моем кресле, и таким образом разбудить в ней любовные чувства — к нему! Обладая поэтичной душой и более тонкими чувствами, нежели у обычных людей, она заметит перемену. И, ощутив в моем кресле живую душу, может быть, полюбит не вещь, а некое существо — одно уже это будет высшей наградой…

Всякий раз, когда она садилась мне на колени, я старался устроиться так, чтобы ей было как можно удобней; когда она уставала сидеть в одной позе, я незаметно раздвигал ноги, изменяя положение ее тела. Когда ее клонило ко сну, я тихонько баюкал возлюбленную, покачивая на коленях.

И вот — о чудо! — мне показалось, что в последнее время она действительно полюбила кресло. Она погружалась в него с такой ласковой нежностью, с какой дитя бросается на шею матери, а девушка обнимает любимого. Движения ее были исполнены любовного томления.

Страсть эта день ото дня разгоралась все жарче и неистовей. И вот в душе моей зародилась безумная мысль, дикая для меня самого. Ах, мне захотелось хоть разочек увидеть ее лицо, перемолвиться с ней хоть словечком — за это я, не колеблясь, отдал бы жизнь.

Сударыня, Вы догадались?.. Предмет моей страсти — Вы! Простите меня за эту дерзость. С тех пор как супруг Ваш приобрел мое кресло, я изнемогаю от жестокой любви. Просьба у меня только одна. Я прошу встречи — один лишь раз! Я мечтаю услышать от Вас хотя бы слово утешения. Да, я уродлив, отвратителен, я ничтожество, но… Умоляю Вас об одной этой малости, о большем я не мечтаю. Откликнитесь на отчаянную мольбу несчастного!

Этой ночью я покинул Ваш дом, чтоб написать Вам письмо. У меня не хватило смелости заговорить с Вами. Это слишком опасно.

В ту минуту, когда Вы читаете мое послание, я с замирающим сердцем брожу вокруг Вашего дома. Будьте же милосердны! Ежели Вы готовы ответить на мою дерзкую просьбу, накиньте платочек на цветочный горшок, что стоит на окне Вашего кабинета. По этому знаку я постучу в Вашу дверь…»

Так заканчивалось послание. Уже после первых строк Ёсико побелела как полотно, охваченная недобрым предчувствием. Вскочив, она опрометью бросилась прочь из кабинета, подальше от гадкого кресла.

Она было хотела порвать мерзостное письмо, не дочитав его до конца, однако какое-то неосознанное беспокойство заставило ее все же закончить чтение. Да, ее опасения оправдались.

Ужасно… Неужели в том самом кресле, где она так любила сидеть, и вправду скрывался незнакомый мужчина? Ёсико передернулась от отвращения. Она не могла унять дрожь — ее словно окатили холодной водой. Она сидела в оцепенении, отрешенно глядя перед собой. Что же делать? Что предпринять?

Заглянуть в кресло? Нет-нет, ни за что. Она снова вздрогнула от омерзения. Пусть он ушел, но там остались следы его пребывания — пища, отвратительное тряпье…

— Госпожа, вам письмо!

Ёсико подскочила. В дверях стояла служанка с конвертом в руке. Ёсико машинально надорвала его, но, взглянув на иероглифы, невольно вскрикнула от страха. О ужас! Еще одно письмо, написанное тем же почерком! И опять адресовано ей!

Ёсико долго раздумывала, не в силах решиться. Но наконец, дрожа, вскрыла конверт и прочла послание. Оно было коротенькое, но ошеломляющее:

«Прошу простить мою дерзость — я осмелился еще раз потревожить Вас. Дело в том, что я — давний поклонник Вашего дарования. Мое предыдущее письмо — неуклюжая проба пера. Если Вы любезно выразите согласие прокомментировать рукопись, почту за высшее счастье. По некоторым причинам я послал ее без сопроводительного письма и догадываюсь, что Вы уже прочли мое сочинение. Как оно Вам показалось? Буду безмерно рад, если эта история хоть немного развлекла Вас. Я нарочно опустил заглавие моего опуса. Сообщаю, что намерен назвать его „Человек-кресло“…»

Близнецы

Исповедь приговоренного к смертной казни тюремному священнику

Святой отец, сегодня я решил исповедаться перед Вами. Близится день моей казни, и я хочу признаться во всех своих прегрешениях, чтобы хоть напоследок пожить с чистой совестью. Рассказ мой займет немало Вашего драгоценного времени, и все же, прошу Вас, выслушайте несчастного смертника.

Как Вы знаете, смертный приговор мне вынесли за тяжкое преступление — я был признан виновным в убийстве и похищении из сейфа убитого тридцати тысяч иен. Никому не приходит в голову подозревать меня в чем-либо помимо этого, и, в сущности, у меня нет ни малейшей необходимости признаваться еще в одном, куда более страшном преступлении, — ведь я и так приговорен к высшей мере наказания, и усугубить мою участь все равно ничто не может.

Но дело не только в этом. По-видимому, любому человеку перед лицом смерти свойственно тщеславное стремление оставить по себе не самую худую память. Вот почему все это время я старался, чтобы моя жена ничего не узнала. Сколько ненужных страданий я из-за этого перенес! Я понимал, что смертной казни все равно не избежать, и тем не менее даже на суде не выдал своей тайны, хотя она так и срывалась у меня с языка.

Но теперь я думаю иначе. Мне хочется, святой отец, чтобы жена узнала от Вас всю правду. Видно, даже в законченном злодее перед смертью просыпается что-то человеческое. Я был бы последним негодяем, если бы пожелал унести в могилу свою ужасную тайну. Кроме того, я страшусь мести убитого мной человека. Нет, речь идет не о том несчастном, которого я прикончил из-за денег. В этом преступлении я уже сознался, и оно не особенно меня тяготит. А вот другое убийство, которое я совершил много лет назад, не дает мне покоя.

Человеком, которого я тогда убил, был мой старший брат. Впрочем, старшинство его в достаточной мере условно. Мы с ним близнецы и на свет Божий появились, можно сказать, одновременно.

Его призрак неотступно преследует меня. По ночам он тяжело наваливается мне на грудь и душит, и даже среди бела дня то появится в комнате и смотрит с неописуемой ненавистью, то заглянет в окно и ухмыльнется, обдавая меня леденящим душу презрением…

Самое ужасное заключается в том, что мы с братом были похожи как две капли воды. Еще задолго до того, как я очутился в этой камере, на другой же день после совершенного мной убийства с ограблением, мне стал являться его призрак. Теперь, оглядываясь назад, я порой думаю, что все последующие события — и то, что я совершил второе убийство, и то, что столь виртуозно задуманное мной преступление оказалось раскрытым, совершились по воле его мстительного духа.

Убив брата, я начал бояться зеркал. И не только зеркал — любая поверхность, способная отражать предметы, внушала мне ужас. В собственном доме я постарался избавиться от всех зеркал и стеклянной утвари. Но это не помогло: достаточно было выйти на улицу, чтобы увидеть вокруг себя множество витрин и поблескивающие в глубине магазинов зеркала. Чем упорнее я пытался не смотреть на них, тем сильнее они притягивали мой взгляд. И всякий раз оттуда на меня глядели налитые ненавистью глаза брата, хотя, разумеется, то было всего лишь мое собственное отражение.

Однажды, проходя мимо лавки, торгующей зеркалами, я едва не лишился чувств — не одно, а сотни одинаковых лиц, в каждом из которых я узнавал брата, повернулись в мою сторону, вперив в меня тысячу глаз.

Но как ни преследовали меня эти жуткие видения, на первых порах я не падал духом. Меня поддерживала самонадеянная уверенность, что преступление, столь великолепно, как мне казалось, задуманное и осуществленное, никогда не будет раскрыто. К тому же у меня появилось множество прочих забот, не оставляющих времени для пустых страхов. Однако, как только я оказался в тюрьме, все изменилось. Пользуясь однообразием и беспросветностью моего здешнего существования, дух брата полностью завладел мною, а после того, как мне вынесли смертный приговор, наваждение стало просто невыносимым.

В камере нет зеркал, но каждый раз, когда мне приносят умыться или случается попасть в баню, я вижу в воде лицо брата. Даже в миске с супом мне чудится его загнанный взгляд. Все, что отражает свет — посуда, металлические предметы и тому подобное, — являет мне его образ, то чудовищно увеличенный, то совсем крошечный. Когда сквозь тюремное оконце в камеру пробиваются солнечные лучи, я пугаюсь своей же тени. Дело дошло до того, что даже вид собственного тела стал внушать мне ужас, ведь мы с братом и сложены были совершенно одинаково, вплоть до мельчайшей складочки.

Чем терпеть эти муки, лучше умереть. О, я нисколько не боюсь казни. Наоборот, с нетерпением жду ее. Но мне хочется встретить свой смертный час со спокойной совестью. Перед смертью я должен заслужить его прощение. Или, на худой конец, хотя бы избавиться от душевных мук, от необходимости бояться его призрака… Достичь же этого можно только одним способом — чистосердечным признанием в содеянном.

Святой отец, не сочтите за труд, выслушав мою исповедь, рассказать обо всем судье и присяжным. А также моей жене. Умоляю! Вы обещаете? Благодарю Вас. Итак, я начинаю свой рассказ.

Как я уже сказал, мы с братом были близнецами. Если не считать родинки у меня на бедре, служившей единственной приметой, по которой нас различали родители, мы были полным подобием друг друга. Я думаю, даже количество волос у нас на голове, если бы кому-то вздумалось их пересчитать, совпало бы до последнего волоска.

Это-то абсолютное сходство и натолкнуло меня на мысль о преступлении.

В один прекрасный день я задумал убить своего брата. Скажу прямо, ненавидеть его никаких особых причин у меня не было. Если не считать снедавшей меня зависти: по праву старшего сына и наследника он получил от родителей огромное состояние, не идущее ни в какое сравнение с жалкими крохами, доставшимися мне. В довершение всего девушка, которую я любил, стала не моей, а его женой — к этому ее принудили родители, польстившись на богатство и положение брата. Я завидовал ему, хотя сам он был тут ни при чем. Если уж кого и винить, то скорее наших родителей, которые щедро одарили одного сына и обделили другого. Что же касается женитьбы брата, то, судя по всему, он даже не догадывался, что его невеста была моей возлюбленной.

Окажись на моем месте кто-нибудь другой, ничего дурного и не случилось бы. Но, на беду, я уродился человеком ничтожным и к тому же совершенно не умел обращаться с деньгами. Главное же — у меня не было в жизни определенной цели. Легкомысленный повеса, я заботился лишь о том, как извлечь побольше удовольствий сегодня, а о том, что грядет завтра, даже не задумывался. Возможно, это было своеобразной реакцией на отчаяние, охватившее меня, когда я понял, что и богатство, и любимая девушка достались другому. Что же касается моей доли наследства, то, хотя она и составляла весьма солидную сумму, я быстро все растратил.

Мне ничего не оставалось, как просить денег у брата. Видя, что моим просьбам не будет конца, что я злоупотребляю его щедростью, брат перестал ссужать меня деньгами и в конце концов недвусмысленно дал понять, что я не вправе рассчитывать на его помощь до тех пор, пока не изменю своих привычек.

И вот однажды, когда я в очередной раз возвращался от него несолоно хлебавши, у меня мелькнула страшная мысль. Она показалась мне настолько чудовищной, что я невольно содрогнулся и постарался тотчас же выбросить ее из головы. Но шло время, и постепенно мысль эта перестала казаться мне такой уж нелепой. Если действовать решительно и при этом осторожно, подумал я, можно без особого риска вернуть себе и деньги, и возлюбленную. Несколько дней я тщательно взвешивал все pro и contra и наконец почувствовал, что готов к осуществлению своего дьявольского замысла.

Повторяю, брат ничем не заслужил моей ненависти. Прирожденный эгоист, я хотел лишь любой ценой обрести богатство и благополучие. Однако я не только эгоист, но еще и порядочный трус, так что если бы осуществление задуманного было чревато для меня хотя бы малейшей опасностью, я ни под каким видом не пошел бы на это. Но в том-то и дело, что мой план начисто исключал какой бы то ни было риск. Во всяком случае, так мне казалось.

Итак, я приступил к осуществлению своего замысла. Для начала я стал чаще бывать в доме брата, стараясь примечать все подробности, связанные с повседневным бытом его семьи. Я не упускал из виду ни единой мелочи и со временем настолько в этом преуспел, что знал даже, как именно и куда вешает брат полотенце после купания.

Через месяц с небольшим подготовительная работа была завершена, и тогда, улучив подходящий момент, я сообщил брату о своем намерении отправиться на заработки в Корею. Поскольку я был холостяком, эта внезапная затея не могла показаться ни подозрительной, ни сумасбродной. Брат был очень доволен, узнав, что наконец-то я решил остепениться, хотя мне, грешным делом, показалось, что в нем скорее говорила радость избавления от обузы. Как бы то ни было, на прощание он отвалил мне кругленькую сумму.

Вскоре, выбрав день, наиболее благоприятный для моих целей, я в сопровождении брата и его жены приехал на Токийский вокзал и сел в поезд, идущий до Симоносэки. На первой же остановке — это была Ямакита — я пересел в другой поезд и в вагоне третьего класса благополучно вернулся в Токио.

Еще в Ямаките, зайдя в пристанционный туалет, я перочинным ножиком срезал родинку у себя на бедре. Теперь уже я был абсолютно точным подобием брата.

Мой поезд, в точном соответствии с моим замыслом, прибыл в Токио на рассвете. Переодевшись в заранее приготовленное кимоно из той же ткани и того же рисунка, какое носил дома брат (излишне упоминать, что и белье, и пояс, и сандалии на мне были в точности, как у него), я в заранее рассчитанное мною время подкрался к дому брата. Осторожно, чтобы не привлечь к себе внимание, я перелез через забор и оказался в саду. Час был ранний, и опасаться, что кто-либо в доме меня заметит, не приходилось. Я беспрепятственно добрался до старого колодца в дальнем углу сада.

Этот заброшенный колодец опять-таки был существенной деталью моего плана. Колодец давно уже высох, и брат, считая, что оставлять в саду эту «волчью яму» небезопасно, намеревался в ближайшее время засыпать его землей. И землю уже привезли, она горкой высилась возле колодца, дожидаясь, когда у садовника дойдут до нее руки. Накануне своего «отъезда в Корею» я зашел к садовнику и велел ему заняться колодцем утром того самого дня, на который было запланировано убийство.

Я затаился в кустах и стал ждать. С минуты на минуту здесь должен был появиться брат — он имел обыкновение каждое утро прогуливаться в саду. Нервы у меня были напряжены до предела. Меня трясло как в лихорадке. Подмышками выступил холодный пот и ручьями скатывался по рукам. Время тянулось мучительно долго. Мне казалось, что я провел в своей засаде не меньше трех часов, когда наконец вдали послышалось знакомое постукивание деревянных сандалий. Первым моим побуждением было вскочить и бежать прочь без оглядки, однако усилием воли я заставил себя остаться.


Демоны луны

Когда брат поравнялся со мной, я одним прыжком выскочил из засады и оказался у него за спиной. В следующий миг я накинул ему на шею веревку и принялся в исступлении его душить. Веревка сдавила ему горло, но он из последних сил старался повернуть голову, вероятно, желая увидеть лицо убийцы. Я, со своей стороны, пытался не допустить этого. Но голова брата, словно под действием приводного ремня, неумолимо поворачивалась ко мне, пока его широко раскрытые в предсмертной агонии глаза не остановились на моем лице. В эту минуту его налившееся кровью, опухшее лицо исказила гримаса крайнего ужаса — это его выражение я не смогу забыть до конца своих дней. По телу брата пробежала последняя судорога, он обмяк и рухнул на землю. Мои ладони онемели от страшного напряжения, и мне пришлось довольно долго тереть их, прежде чем я смог действовать дальше.

Едва переступая на ватных ногах, я подтащил бесчувственное тело брата к колодцу и сбросил его вниз, после чего с помощью лежащей рядом дощечки стал присыпать его землей.

Если бы кто-нибудь наблюдал только что разыгравшуюся сцену со стороны, у него, наверное, возникло бы ощущение чудовищного кошмара: некий одетый в домашнее кимоно человек словно раздвоился и в молчаливом исступлении душит своего двойника!

Вот так я принял на душу смертный грех — убил родного брата. Наверное, вам, святой отец, трудно представить себе, как у меня поднялась рука на единственного близкого человека. Что ж, ваше недоумение мне понятно. Но попытайтесь встать на мое место. Именно потому, что мы были братьями, у меня и появилась мысль об убийстве. Не знаю, доводилось ли вам когда-либо испытать это самому, но, как ни странно, близких людей зачастую связывает отнюдь не любовь, а ненависть. Об этом немало написано в книгах, так что не я первый, не я и последний, причем вражда к родному человеку, как правило, куда сильнее и непримиримее, чем к постороннему. Какою же она должна быть к брату, похожему на тебя как две капли воды! Даже если бы не существовало иных причин, однако этого сходства было бы достаточно, чтобы прийти к мысли об убийстве. Не что иное, как ненависть, помогла мне, трусу, с таким хладнокровием совершить это убийство…

Присыпав труп брата землей, я не торопился покинуть место преступления. Около получаса спустя на дорожке показался садовник в сопровождении прислуги. Меня охватило волнение: мне предстояло впервые сыграть роль брата. Но я взял себя в руки и как ни в чем не бывало шутливо сказал:

— A-а, вот и садовник собственной персоной. Я тут решил вам немного помочь, ха-ха-ха! Надеюсь, за день вы управитесь с колодцем? Ну что ж, не буду вам мешать.

И, копируя походку брата, я неторопливо зашагал к дому.

Все шло как по маслу. Целый день я провел в кабинете брата, усердно изучая его дневники и расходные книги, — это было единственное, чего мне не удалось сделать во время подготовки к убийству. А вечером я сидел в гостиной с его ничего не подозревавшей женой — теперь уже она принадлежала мне — и болтал и смеялся, как это всегда делал брат. Ночью, набравшись храбрости, я даже рискнул войти к ней в спальню. Правда, в этот момент я не чувствовал в себе прежней уверенности: подробности интимной жизни брата были мне, естественно, неизвестны. Но меня поддерживала надежда, что даже в случае разоблачения я ничем не рискую, ведь как-никак некогда она питала ко мне нежные чувства. Одним словом, преодолевая волнение, я открыл дверь ее спальни. И что же — мне вновь сопутствовала удача. Моя «благоверная» не заметила подмены. Так я совершил еще один грех — прелюбодеяние.

Целый год после этого моя жизнь была нескончаемым потоком наслаждений. Если что и омрачало ее, то лишь преследовавший меня дух убитого брата, в остальном же у меня было все, что необходимо для счастья: деньги и любимая женщина.

Однако в силу своей ветреной натуры я довольно скоро пресытился жизнью добропорядочного семьянина. Спустя год я начал охладевать к жене. Ко мне вернулись прежние привычки, и я пустился в разгул. Я сорил деньгами направо и налево и в конце концов обнаружил, что колоссальное состояние брата промотано и я по уши в долгах. Ждать помощи теперь было неоткуда, и мне ничего не оставалось, как пойти на новое преступление.

Собственно говоря, оно логически вытекало из первого. Еще в ту пору, когда во мне только зрело намерение убить брата, я учитывал возможность подобного развития событий. Если мне удастся перевоплотиться в своего старшего брата, рассуждал я, то я смогу без какого-либо риска совершать новые преступления. Вы понимаете? Нет! Хорошо, тогда я поясню. Предположим, младший брат, о котором после его отъезда в Корею нет ни слуху ни духу, возвращается в Японию и совершает убийство или, скажем, крупное ограбление. В этом случае искать будут его, старший же брат останется вне подозрений.

К этому нужно прибавить, что вскоре после убийства брата я сделал одно поразительное открытие, показавшее, с какой легкостью я смогу совершать новые преступления.

Как-то раз я делал запись в дневнике брата, стараясь как можно точнее воспроизвести его почерк. Скажу прямо: это было довольно тягостное занятие, но коли уж я превратился в старшего брата, приходилось терпеть, поскольку он всю жизнь исправно вел дневник. Сделав запись, я по обыкновению принялся сравнивать ее с предыдущими, сделанными рукою брата, и вдруг на одной из страниц, в самом углу, увидел чернильный отпечаток пальца.

У меня похолодело внутри: то, что я не обнаружил это заблаговременно, было непростительной оплошностью с моей стороны. До сих пор я пребывал в уверенности, что нас с братом различает только родинка на бедре. Ужасное заблуждение! Как известно, не существует двух людей с одинаковыми отпечатками пальцев, и близнецы в этом смысле — не исключение. Обнаружив в дневнике отпечаток пальца, вне всякого сомнения принадлежавший брату, я с ужасом подумал, что эта улика может выдать меня с головой.

Я купил лупу, сделал на отдельном листе бумаги оттиск своего указательного пальца и принялся сличать его с найденным в дневнике. На первый взгляд, отпечатки казались похожими. Но, внимательно сравнив все линии, я обнаружил определенные расхождения. На всякий случай я незаметно взял отпечатки пальцев у жены и прислуги, но они столь значительно отличались от увиденного в дневнике, что мне даже не пришлось сравнивать их под лупой. Итак, было совершенно ясно, что отпечаток пальца в дневнике мог принадлежать только брату. В том, что наши отпечатки оказались похожи, не было ничего удивительного, недаром же мы близнецы.

Опасаясь, что найденный мной отпечаток может оказаться не единственным, я принялся внимательно осматривать окружающие предметы. Тщательно, страницу за страницей, я перелистал все книги обширной библиотеки брата, вывернул наизнанку все шкафы и ящики, но нигде ничего подозрительного не обнаружил. Теперь можно было не волноваться, стоит сжечь злополучную страницу дневника — и я в полной безопасности. Недолго думая, я приготовился уже бросить ее в огонь, но тут… Тут меня осенила одна идея, и внушил мне ее, конечно же, не Бог, а дьявол.

Я подумал: «А что если перенести найденный отпечаток на трафарет и использовать его, когда я захочу совершить новое преступление?» Казалось, сам бес-искуситель нашептывал мне на ухо эти слова.

Предположим, рассуждал я, мне придется совершить убийство. В этом случае вполне сгодится версия о возвращении из Кореи младшего брата — выступить в роли этого непутевого малого для меня, естественно, не составит труда. Одновременно я позабочусь об алиби для второй половины своего «я», а именно для старшего брата. Совершая убийство, я, разумеется, сделаю все, чтобы не оставить на месте преступления никаких улик. Возможно, всего этого окажется вполне достаточно. Но что, если подозрение все-таки падет на меня? Как можно поручиться, что мое алиби будет абсолютно безупречным?

Вот тут-то как нельзя кстати пришелся бы отпечаток пальца моего брата. Однако этого отпечатка будет достаточно, чтобы в любых обстоятельствах доказать мою непричастность к убийству. Полиция будет вынуждена до скончания века искать человека, которому принадлежит отпечаток пальца, не подозревая, что того давно уже нет в живых…

Я был на седьмом небе от счастья. Теперь я смогу разыграть в жизни фантастическую историю доктора Джекилла и мистера Хайда! Мысль об этом приводила меня в восторг, равного которому я не испытывал никогда в жизни.

В то время, однако, я вел еще вполне безбедное существование и потому не спешил осуществить свой коварный замысел. Необходимость в этом возникла позднее, когда я промотал доставшееся мне состояние брата.

В качестве первого опыта я выкрал у одного из приятелей внушительную сумму денег, оставив на месте преступления поддельный отпечаток пальца своего брата. Для этого мне пришлось воспользоваться трафаретом, изготовление которого не составило для меня особого труда, если учесть, что в свое время я работал гравером. С тех пор всякий раз, как у меня возникала нужда в деньгах, я прибегал к этому испытанному способу. И вот что интересно: ни разу подозрение не пало на меня. В ряде случаев пострадавший попросту махал рукой на случившееся и даже не заявлял о краже в полицию. Бывало, конечно, что потерпевший сразу бежал в участок, но даже тогда, как ни странно, дело вскоре прекращали за отсутствием улик. Совершать преступления оказалось до скуки просто. Полная безнаказанность вскружила мне голову, и в конце концов я пошел на новое убийство.

Об этом деле Вы, должно быть, уже наслышаны, поэтому я не стану вдаваться в подробности. Короче говоря, я в очередной раз наделал долгов, и мне срочно понадобилась крупная сумма денег.

В один прекрасный день я узнал от своего приятеля, что у него в сейфе хранится целое состояние — тридцать тысяч иен. Как выяснилось, это были средства для тайного финансирования какой-то политической кампании или чего-то в этом роде, точно не помню. Приятель, как видно, держал меня за человека порядочного и доверял мне. При этом разговоре, происходившем в его доме, кроме меня, присутствовали его супруга и еще человека три гостей.

Уяснив для себя кое-какие детали, я в тот же вечер проник в дом приятеля, приняв образ «младшего брата». Само собой разумеется, для «старшего брата» у меня было приготовлено надежное алиби. Без каких-либо осложнений мне удалось пробраться в комнату, где находился сейф. Надев перчатки, я набрал шифр (выведать его мне, как «старому другу» хозяина дома, не стоило особого труда), открыл дверцу и извлек из сейфа пачки банкнот.

В этот миг в комнате неожиданно вспыхнул свет. Обернувшись, я увидел в дверях хозяина дома. Что мне оставалось делать? Я выхватил из-за пазухи нож и всадил его «другу» в сердце… На все это ушло не больше минуты. Он лежал на полу бездыханный.

Я внимательно прислушался. К счастью, все было тихо, никто из домочадцев убитого не проснулся. А если бы кто-то и проснулся, то наверняка застыл бы на месте от страха. Я вытащил трафарет с отпечатком пальца и, обмакнув его в струящуюся из раны убитого кровь, приложил к стене. Удостоверившись, что на месте преступления не осталось никаких иных улик, я поспешно покинул дом своей жертвы.

На следующий день ко мне явился сыскной агент. Его визит ничуть меня не испугал — настолько я был уверен в надежности своего алиби. Словно оправдываясь, в самых почтительных выражениях он объяснил, что по долгу службы вынужден переговорить со всеми, кому было известно о хранившейся в сейфе убитого крупной сумме. Он сказал далее, что на месте преступления обнаружен отпечаток пальца преступника. Среди известных полиции уголовников нет ни одного с подобными отпечатками, поэтому, если я не возражаю, он хотел бы взять у меня отпечатки пальцев, поскольку я нахожусь в числе лиц, которые могли знать о деньгах в сейфе покойного.

Едва сдерживая усмешку, я позволил сыщику выполнить эту «чистейшую формальность» и задал несколько вопросов, свидетельствующих о моей скорби по безвременно ушедшему от нас другу. На прощание я выразил надежду, что полиция сделает все возможное, дабы как можно скорее отыскать убийцу.

Не успел полицейский закрыть за собой дверь, как я забыл о его визите и, вызвав автомобиль, отправился развлекаться, благо кошелек мой был туго набит банкнотами.

Дня через два сыскной агент появился снова — как я узнал впоследствии, это был известный детектив, пользовавшийся большим уважением в полиции. Ничего не подозревая, я вышел к нему в гостиную. Однако, встретив его холодный, насмешливый взгляд, я едва сдержал вопль отчаяния. С невозмутимым видом сыщик положил на стол какой-то листок бумаги. В голове у меня все перепуталось, и я не сразу сообразил, что это такое. Увы — это был ордер на арест. Пока я разглядывал бумагу, сыщик быстро подошел ко мне, и на руках моих защелкнулись наручники. Я заметил, что в дверях толчется дюжий малый в полицейской форме. Протестовать было бессмысленно.

Меня привезли в тюрьму, но даже здесь я все еще не терял надежды. Глупец, я по-прежнему не расставался с мыслью, что доказать мою вину невозможно. Представьте себе, какой сюрприз меня ожидал! Когда прокурор предъявил мне обвинение, я буквально открыл рот от неожиданности. Получалось, что я совершил ошибку, настолько нелепую, что мне самому было впору расхохотаться.

Да, я допустил чудовищную оплошность. Но кто в этом виноват? Не иначе как меня настигло страшное проклятье брата. В противном случае разве мог бы я допустить такую глупую ошибку? Дело в том, что отпечаток пальца принадлежал не брату, как я наивно полагал, а мне самому. Правда, это был не совсем обычный отпечаток. Он остался на странице дневника после того, как я вытер запачканный тушью палец. Иначе говоря, на бумаге отпечатался след от туши, застрявшей в бороздках кожи. На языке фотографии это называется негативом.

Все это казалось сплошным абсурдом, и я, признаться, не сразу поверил, что такое возможно. Но, как выяснилось, подобные случаи бывали и в прошлом. Прокурор рассказал мне такую историю.

В 1913 году в городе Фукуока была зверски убита жена пленного немецкого лейтенанта. По подозрению в убийстве схватили некоего человека, однако взятые у него отпечатки пальцев хотя и были чем-то похожи, но все-таки не совпали с теми, которые были обнаружены на месте преступления.

Следствие зашло в тупик. Тогда полиция пригласила в качестве эксперта одного профессора медицины, и тот доказал, что отпечатки абсолютно идентичны. Дело в том, что на месте преступления, как и в моем случае, был оставлен, так сказать, негативный отпечаток. Эксперт изготовил увеличенные снимки обоих отпечатков и на одном из них заменил белые линии на черные, а черные на белые. В результате снимки оказались совершенно одинаковыми.

Ну вот, святой отец, и все. Извините, что отнял у Вас столько времени. Прошу Вас, сдержите данное мне слово и расскажите все, что узнали от меня, судье, присяжным и моей жене. Тогда я со спокойным сердцем встречу день моей казни. Пожалуйста, исполните эту последнюю просьбу несчастного смертника.

Игры оборотней

Маркиз Огавара

Прежде всего позвольте представить вам Такэхико Сёдзи. Двадцать пять лет, не женат. Отец — один из основателей фирмы «Мияко-мару», располагающей сетью антикварных магазинов, в том числе и на Гиндзе. В прошлом году Такэхико закончил гуманитарный факультет университета. Ни в отцовскую, ни в какую другую фирму работать не пошел. Дни напролет проводил за книгами. Читал много всякой литературы, но более всего его увлекали детективные романы.

По службе отец часто бывал в доме бывшего маркиза Огавары. (Бывшего, поскольку дворянские титулы были отменены. Но господин Огавара пользовался настолько высокой репутацией, что в глазах многих оставался маркизом; так и мы будем называть его в нашем повествовании.) Тот как раз в это время искал молодого человека в личные секретари. Сёдзи-старший предложил сыну попробовать себя на этой работе. Недолго раздумывая, Такэхико решился.

А теперь следует познакомить читателя с другим героем нашей истории.

Маркиз Ёсиаки Огавара до войны (тогда ему было лет тридцать) активно занимался политикой, был даже избран депутатом палаты пэров японского парламента. После окончания войны от политики полностью отошел, занялся бизнесом. В настоящее время он президент нескольких промышленных фирм, достойная фигура в деловом мире.

В то время как большинство аристократических родов после войны ушли в небытие, род Огавары, восходящий к могущественному феодальному клану, не только сохранился, но значительно укрепил свои позиции благодаря таланту и усилиям Акиёси Огавары, а также непревзойденным финансовым способностям старика Гэндзо Куроива — мажордома, как говорили тогда, или, как сказали бы сейчас, управляющего. Именно Куроиве удалось в десятки раз сократившееся к концу войны имущество рода за несколько лет увеличить в сотни раз.

Расположенный в районе Минато внушительный особняк семьи Огавара занимали какое-то время американские оккупационные войска. Позднее его восстановили, модернизировали, и теперь в огромном Токио не найти второго такого уютного старинного особняка.

Отчего же Такэхико Сёдзи, долго не утруждавший себя никакой работой, согласился пойти к маркизу в секретари? Тому были свои причины.

Дело в том, что пятидесятишестилетний аристократ был известен как глубочайший знаток детективной литературы и криминалистики. Об этом писали даже в газетах. Так, сообщали, что один известный автор детективных романов посетил однажды Ёсиаки Огавару, несколько часов кряду беседовал с ним и был изумлен познаниями аристократа в истории криминалистики в Европе, его рассказами о мировой классике детектива, многим другим, услышанным впервые.

Добавим к сказанному, что маркиз был президентом клуба фокусников. Колоссальным успехом пользовались грандиозные представления, которые он усваивал ежегодно на ассамблее фокусников.

Было у этого незаурядного человека еще одно хобби, и о нем все знали — оптическая магия. Многие часы он проводил с телескопом, биноклем, микроскопом.

Сам склонный к такого рода забавам, Такэхико был очарован этим аристократом. А его отец с восхищением говорил:

— Увы, настоящий аристократизм исчез, и даже императорская семья не исключение. Но его превосходительство маркиз Огавара остается подлинным аристократом. Пожалуй, только он сохранил замечательнейшие черты этого класса: глубокое чувство собственного достоинства, поразительное благородство, утонченный вкус… Все, связанное с феодализмом, принято подвергать критике. Но согласись, сын: если бы не было феодализма, этот мир очень многое безвозвратно потерял бы. Возьми, к примеру, старинную живопись, скульптуру. Сколько в них изящества! А ведь не осталось бы ничего, если б не феодальные князья у нас и не короли в Европе, которые собирали произведения искусства отнюдь не для продажи. А люди той эпохи! Те немногие, кто возвышался над массой, обладали качествами, которые этой массе просто недоступны. Так вот, я думаю, его превосходительство маркиз Огавара — последний представитель аристократии… Тебе, я смотрю, забавно слышать это выражение — «его превосходительство», но этот человек воистину достоин такого обращения. И супруга его чрезвычайно благородна, настоящая аристократическая дама. Это, кстати, вторая супруга маркиза. При том, что она значительно моложе его, как они подходят друг другу! Безусловно, его превосходительству повезло со столь очаровательной супругой. Мне кажется, если тебе будет предоставлена возможность пожить в их особняке, ежедневно общаться с такими замечательными людьми, ты значительно вырастешь как человек.

Но, как выяснилось позднее, эти надежды совершенно не оправдались. Спустя совсем немного времени молодой секретарь оказался вовлеченным в водоворот невероятных преступлений, ему пришлось пережить ужасы, кои выпадают на долю немногих…


Итак, в один из осенних дней Такэхико Сёдзи переступает порог роскошного особняка, чтобы стать отныне не только личным секретарем влиятельного Ёсиаки Огавары, но практически членом его семьи.

С замирающим сердцем Такэхико нажал кнопку звонка. Дверь открыл юноша четырнадцати-пятнадцати лет в синем костюме со стоячим воротником. Пригласил гостя в прихожую, выполненную в старинном японском стиле.

— Извините, как вас представить?

Такэхико назвался и попросил передать маркизу письмо отца.

Юноша вышел и вскоре вернулся, пригласив следовать за ним. Сняв обувь, Такэхико пошел за юношей по длинному коридору и оказался в огромной европейского стиля комнате. Одна из стен была заставлена шкафами с книгами, из чего Такэхико сделал вывод, что это, видимо, не гостиная, а кабинет хозяина. От его внимания не ускользнуло, что большинство книг напечатаны на европейских языках.

Присев на краешек кресла, Такэхико стал ждать появления будущего шефа.

И вот в дверях появился сам Ёсиаки Огавара в легком домашнем кимоно. Такэхико поднялся, чтобы поприветствовать маркиза, но тот взмахом руки остановил его:

— Да сидите, сидите. — И сам устроился в кресле. — Мы, помнится, когда-то встречались. Да и отец много рассказывал о вас. Так что сразу перейдем к делу. Работа личного секретаря не покажется вам сложной. Прежде всего, хочется, чтобы вы почувствовали себя членом нашей семьи. Что же касается секретарских обязанностей, то они будут самые разные: вести служебную переписку, содержать в порядке документацию, возможны кое-какие дела и за пределами дома. Посетителей будем принимать вместе. А иногда придется выезжать со мной для деловых визитов. Возможны поручения и от жены.

Огавара был невысок, плотного телосложения, черты лица крупные, волосы, поблескивающие сединой, зачесаны назад, лицо гладко выбрито. Выражение лица, манера двигаться и говорить — одновременно решительная, властная и исполненная благородства — еще раз убедили Такэхико в том, что перед ним действительно аристократ.

— Чуть позже я познакомлю вас с управляющим, его фамилия Куроива — жестковатый человек, должен сказать. Он покажет вам вашу комнату, объяснит все остальное. Кстати, а где ваши вещи?

— Их позднее доставит посыльный.

— Ну что ж, деловую часть разговора на этом можно закончить. — Огавара с явным удовольствием раскурил сигару и, многозначительно улыбнувшись, взглянул на Такэхико.

«Ну вот, — подумал Такэхико, — подошли к самому интересному, к разговору о детективах».

— Мне приходилось несколько раз встречаться с Рампо Эдогавой. Кстати, в этом кабинете мы однажды беседовали. В общем-то, заурядный человек. Хотя не совсем так… Прячет он в себе что-то любопытное. Встречались с ним когда-нибудь?

— Нет, сэнсэй. Его книги читал, но лично не знаком. Зато хорошо знаю не менее известного человека, детектива Когоро Акэти. Довольно часто видимся, можно сказать, друзья. Помните, на прошедшем банкете — отец брал меня с собой — мы с вами говорили о нем?

— А, да-да, вспомнил. А каков он как человек, этот знаменитый детектив?

— Эдогава, кстати, уж очень расписал его подвиги, много нафантазировал. А вот что касается характера, описания внешности — все абсолютно точно. Акэти худощав, высокого роста, с пышной шевелюрой, Лицо смуглое, с четкими чертами.

— Ему, кажется, перевалило за пятьдесят?

— Да. Но выглядит очень молодо, щеголем даже. Эдогава пишет, что Акэти всегда улыбается. И это так. Вот только улыбка у него какая-то… неприятная, будто видит тебя насквозь и насмехается над тобой.

— Да, любопытная личность… Хотелось бы разок увидеться.

Какое-то время Огавара молча попыхивал сигарой, потом снова улыбнулся:

— А вы читали книгу Эдогавы «Свод ухищрений»?

— Читал. В книге много интересного материала. Правда, думаю, классифицировать его следовало бы по-другому.

— Да-да. И значительно пополнить. После утомительной работы с удовольствием читаю детективы. Сам иногда люблю выдумывать различные ситуации. Кстати, это замечательный отдых, отлично снимает усталость. Но, увы, на следующий день большую часть придуманного забываю… Да, меня еще очень заинтересовала глава, в которой Эдогава собрал необычные мотивы преступлений. Ее тоже можно было бы значительно расширить. Людьми иной раз движет такое, что и вообразить невозможно. Как ни странно, фантазия у профессиональных писателей довольно-таки ограниченна.

Такэхико слушал маркиза с огромным любопытством.

— Вы правы, — заметил он. — Впечатление такое, будто и в Европе, и в Японии писатели-детективщики выдохлись, ничего нового придумать не могут. Очень хотелось бы, сэнсэй, — конечно, если позволит время, — послушать о трюках, ситуациях, которые вы сами придумали.

— Да, конечно, у нас еще будет такая возможность. Ну а сейчас я пришлю сюда управляющего, а вы тем временем разберитесь с книгами в этих шкафах. Там старые европейские издания по истории криминалистики и другие любопытные книги, которые я собирал многие годы.

Шеф удалился, а Такэхико с замирающим сердцем стал рассматривать корешки книг. Многие он давно мечтал хотя бы подержать в руках. Из классики художественной литературы в шкафу стояли книги романтиков — Хорас Уолпол,[17] Анна Радклиф,[18] Пьер Луи;[19] великолепную библиотеку дополняли сочинения Диккенса, По, Купера…

Замечательной была коллекция научных работ по криминалистике: Ганс Кросс — «Руководство для судебных следователей как система криминалистики» и «Криминалистическая психология», того же названия труд Ульфенса, «Криминалистическая физиология» Ленца, «Криминалистическая антропология» Ломброзо… Огромное число работ английских, немецких, французских, итальянских авторов.

Чем дальше Такэхико знакомился с коллекцией книг, тем большее волнение охватывало его. С трепетом он взял в руки книгу священника Уислоу «Римские катакомбы», затем полистал книги демонологов, по истории магии, о знаменитых фокусниках…

В отдельном шкафу стояли книги японских авторов — труды по криминальной медицине, судебной практике, судопроизводству, работы известных специалистов по теории сыска и методам раскрытий преступлений. А шесть новеньких томов очерков и статей Рампо Эдогавы вызвали у Такэхико довольную улыбку. «Эх, были б деньги, — вздохнул он, — можно было бы составить такую библиотеку!..»

Увлеченный книгами, Такэхико не заметил, как в кабинет вошел величественного вида худощавый старик в хакама[20] из дорогой ткани. Лицо смуглое, со старческими пятнами, острый, пронизывающий взгляд, длинные взлетающие вверх брови, абсолютно черная, без седины голова, хотя на вид старику давно за шестьдесят. Это был мажордом маркиза Кэндзо Куроива.

Тайное общество

Примерно через месяц после того, как Такэхико Сёдзи вошел в семью Огавары, произошло первое странное убийство. К тому времени он достаточно хорошо узнал всех живущих и работающих в особняке, познакомился с наиболее частыми гостями, почувствовал общую атмосферу дома.

Собственно, семья Огавары состояла всего из двух человек — сам маркиз и его вторая жена; прежняя умерла от болезни, детей не оставила. Заново Огавара женился всего три года назад. И со второй женой детей не нажил. Из родственников никто дом не посещал. Старик Куроива жил отдельно. Его, а также кормилицу, воспитавшую молодую жену, правильнее было бы считать членами семьи, поскольку они были наняты на работу пожизненно. В особняке жили также две горничные, очень юный привратник, шофер с женой, повариха, несколько служанок и сторож.

Молодую госпожу звали Юмико, она была дочерью разорившегося в войну, некогда могущественного князя. Вскоре после войны родители, не выдержав лишений, умерли от сердечных болезней, и Юмико осталась вдвоем с братом. Брак с маркизом Огаварой позволил самой Юмико и ее брату вновь зажить приличной жизнью.

Двадцатисемилетняя Юмико была вдвое моложе мужа. Когда Такэхико впервые увидел эту по-настоящему красивую женщину, он почувствовал, как зарделось его лицо. По своим манерам она была далека как от послевоенных сверстниц, так и от чопорных аристократок. Веселая, общительная, она сразу очаровала Такэхико. К своему мужу Юмико относилась с величайшим почтением. И господин Огавара тщательно оберегал ее от житейских невзгод, более того, с упоением исполнял любые ее капризы.

Интерес Огавары к различного рода оптике передался и Юмико. Ей нравилось часами смотреть в простенький телескоп, стоявший на втором этаже особняка, а через мощный бинокль, установленный на штативе на веранде японской части дома, она рассматривала цветы, траву, насекомых, ползающих по внутреннему дворику. Это ее увлечение даже несколько озадачивало Такэхико.

Однажды, разглядывая в бинокль букашек, Юмико обратилась к оказавшемуся рядом Такэхико:

— Взгляните-ка сюда, до чего ж замечателен этот муравьиный ад! Глядите, глядите, вот муравей пытается забраться наверх, но соскальзывает, никак не может подняться. А знаете, почему? Потому что из песка вдруг вылезают какие-то чудища и огромными щупальцами втаскивают муравья снова в песок.

Такэхико счел это неожиданное обращение к нему хорошим знаком, проявлением дружеского чувства. Он взял протянутый бинокль и тоже уставился на муравьев. Бинокль еще хранил тепло рук Юмико.

Обычно муравей видится продолговатым пятнышком черного цвета, но бинокль позволяет разглядеть шейку насекомого, красноватые лапки, пятнистый и несоразмерно большой, как у жирафа, зад, напоминающие шипы толстые волосинки на лапках. А загадочные существа с огромными щупальцами, неожиданно вылетающие из песка, вызывали ассоциации с доисторическими животными.

Вдруг Юмико вскрикнула и выронила бинокль. Ее лицо побелело. Быстро направив бинокль в ту сторону, куда смотрела Юмико, Такэхико увидел огромное синее существо с треугольной мордой и подернутыми пеленой многочисленными глазами. Он сначала тоже испугался, но тут же сообразил, что перед ним обычный богомол.

— Совершенно не выношу этих тварей, боюсь их. Убей, пожалуйста. Не просто отгони, а убей, а то он снова прилетит сюда, — попросила Юмико.

Такэхико спрыгнул с веранды, собираясь преследовать богомола. Тот, взмахнув крылышками, полетел, причем не на улицу, а в сторону веранды. Стукнулся о стекло и упал на землю. В тот момент, когда Такэхико давил сандалией богомола, он почувствовал на плече теплое дыхание Юмико. От аромата волос и нежного прикосновения его бросило в жар.

— Ах, извините, я такая трусиха… Но ужасно боюсь этих насекомых. Даже змеи разные ползучие мне нипочем, а вот эти… — Отпрянув, Юмико стеснительно улыбнулась.


Читатель знает уже, что дом Огавары посещали самые разные люди. Будучи президентом нескольких фирм, маркиз сам редко выезжал на работу, обычно принимал служащих у себя в особняке. Сюда часто приходили также политики, религиозные деятели, владельцы художественных галерей, мастера чайной церемонии, известные музыканты, бизнесмены. Встречи с самыми разными людьми, несомненно, оказали на Такэхико Сёдзи благотворное влияние.

Чаще других в доме бывали двое молодых людей, с которыми пора познакомить читателя.

Один из них — служащий бумагопроизводящей фирмы «Нитто» Горо Химэда, симпатичный человек двадцати семи — двадцати восьми лет. Глаза, будто подведенные, и длинные ресницы делали его похожим на девушку. Очень мягкий и веселый человек.

И второй частый гость — Хитоси Муракоси, ведущий специалист фармацевтической фирмы «Сирокита». Одного с Химэдой возраста, но по характеру полная противоположность: молчаливый, всегда напряжен и задумчив.

Оба холосты.

Между собой, похоже, Химэда и Муракоси не очень ладили. Скорее, даже в борьбе за расположение Огавары чувствовали себя соперниками.

На десятый день секретарской работы Такэхико пришлось стать свидетелем необычной сцены. Он сидел в своем маленьком кабинете, и вдруг шум за окном привлек его внимание. Примерно в двадцати метрах от окна у огромного, в два обхвата, камфарного дерева ожесточенно жестикулировали Муракоси и Химэда. О чем они говорили, понять было невозможно, лишь время от времени до ушей Такэхико долетали возбужденные голоса. Ясно было, что лидирует в споре Муракоси. И вдруг ситуация резко изменилась. Химэда слегка подался вперед и с неожиданной силой хлестнул Муракоси по щеке. Тот, схватившись за нее, рухнул. Не глядя на поверженного, Химэда удалился.

Муракоси наконец нашел в себе силы подняться. Впоследствии не раз вспомнится Такэхико дьявольская усмешка и сатанинский хохот Муракоси в тот момент.

Прошло почти две недели. За это время Химэда и Муракоси лишь несколько раз встречались в доме Огавары. При том, что оба старательно прятались за маску безразличия, кипящую друг к другу злобу скрыть не удавалось. Во всяком случае, Такэхико очень хорошо это чувствовал. Однако Огавара с супругой совершенно не замечали взаимной враждебности молодых людей.

Так вот, дней через двенадцать после бурной сцены в саду Такэхико, закончив работу, собрался домой и, выходя со двора, заметил стоящего неподалеку Химэду.

— Мне сегодня надо к родителям. А ты куда, на электричку? — спросил Сёдзи.

— Да, — ответил Химэда.

— Тогда пошли вместе до станции.

Людей на улице почти не было, все вокруг как будто вымерло. Какое-то время они шли молча. Наконец Химэда заговорил:

— Ну как, работой доволен?

— Да. Служба оказалась проще, чем думал. Приходится иметь дело с разными интересными людьми, и мне это пока, во всяком случае, ужасно нравится.

— Слушай, ты, кажется, любишь детективы. В них часто упоминаются тайные общества, масонские ложи…

— Честно говоря, не очень люблю в детективах эту тему. Сама по себе она интересна, но в детективах обычно описывается как-то очень вяло. Вот, допустим, американское Общество Ку-клукс-клан. Не думаю, чтоб роман очень выиграл от описания их одеяния — остроконечных капюшонов с прорезями для глаз и рта, белых балахонов — или от описаний их сборищ, тайных настолько, что члены общества друг друга не знают.

— А как ты думаешь, в Японии есть тайные общества? — неожиданно спросил Химэда. — Тебе от такой мысли не делается страшно?

Удивленный Такэхико попытался в темноте разглядеть глаза собеседника.

— Тебе о них что-нибудь известно? — в свою очередь спросил он.

— Нет, конечно. Но почему-то мне кажется, что тайные общества существуют и у нас и что они совершают убийства.

— До меня доходили слухи, что такие общества есть и у левых, и у правых, говорят, порой те и другие избавляются от неугодных им людей… Да не только у нас, во всех странах есть такие группы, очень немногочисленные, правда… Масонские ложи, как их еще называют, насколько я знаю, фанатично религиозны. На свои собрания члены общества приходят в пышных одеждах из черного полотна, богато украшенных золотым шитьем, а то и золотыми пластинками с определенным рисунком. Причем в зависимости от иерархии в одежде имеются различия. Самый пышный наряд, конечно, у главы ложи — его называют гроссмейстером. — Такэхико на секунду остановился, потом, оглядевшись вокруг, сказал: — А ведь у меня есть такой наряд. Мне подарили облачение из черной ткани с золотым шитьем; оно, видимо, принадлежало члену ложи не очень высокого ранга. Великолепный наряд. О том, что в Японии тоже есть франкмасоны, знают очень немногие. Правда, абсолютной уверенности, что они прибегают к убийствам, у меня тоже нет.

Между тем они уже подошли к электричке, но расставаться не хотелось.

— Поговорим еще немного, — попросил Химэда, приглашая Такэхико посидеть в скверике напротив станции.

Молодые люди устроились на скамейке под тусклым фонарем, после чего Химэда сказал:

— Сёдзи-кун, хочу показать тебе кое-что. — Он достал конверт и протянул его Такэхико. — Как ты думаешь, что бы это значило? Открой конверт, посмотри, что там.

Поднеся конверт к свету, Такэхико прочел адрес и имя Химэды; адрес отправителя не был указан. Внутри конверта находилось что-то неприятно мягкое. Не без волевого усилия Такэхико извлек из него… белое гусиное перо — такими писали когда-то в старину. Больше в конверте ничего не было.

— И это всё? — спросил удивленный Такэхико.

— Да, — ответил Химэда. — Ни записки, ничего. По почтовому штемпелю понятно только, что отправлено письмо их района Нихомбаси. Как ты это понимаешь? Просто шутка или?..

— Наверняка кто-то просто пошутил. Сам-то ты о ком можешь подумать?


Демоны луны

— Вряд ли кто из моих друзей будет так глупо шутить.

— Вообще-то белое перо — знак человеческого жертвоприношения…

— Только так я и воспринимаю это, — тихо сказал Химэда. — У маркиза я встречался со многими очень разными людьми. Может, невзначай оскорбил кого-нибудь? Нельзя быть таким болтуном… Или же случайно мне стала известна какая-нибудь страшная тайна? Не знаю… Не понимаю, что за всем этим кроется?.. Меня гнетет какое-то предчувствие. Честно говоря, я просто боюсь.

Такэхико взглянул на Химэду, и ему показалось, что перед ним другой человек: в неясном свете лицо виделось темно-серым, совершенно явно Химэду била мелкая дрожь.

И тут у Такэхико мелькнула догадка:

— А может быть, это дело рук Муракоси? Вы ведь, кажется, не в ладах друг с другом?

— Да, Муракоси отнюдь не питает ко мне нежных чувств, но не в его характере такого рода шалости.

И еще одна мысль — совершенно нелепая, но при этом не столь уж невероятная — заставила Такэхико измениться в лице. Он вспомнил беседу шефа с одним из гостей, когда шеф в крайнем возбуждении кричал, что только Гитлер способен привести в порядок этот мир. Он живо представил Огавару в белом балахоне, его горящие ненавистью глаза в прорезях остроконечного капюшона. Может быть, и в самом деле бывший маркиз — член масонской ложи? Химэда знает об этом и связывает белое перо с его особняком?

— Сёдзи-кун, от чего у тебя такое испуганное лицо? О чем ты подумал? — теперь уже встревожился за друга Химэда.

— Нет, ничего… Начитался детективов, и в голове появляются иногда фантастические, идиотские мысли… Не обращай внимания.

— Что ж ты так пугаешь, — проговорил Химэда. — Да, кстати, ты, кажется, знаком со знаменитым детективом Когоро Акэти?

— Да, иногда бываю у него.

— Не поговоришь с ним о моем случае? В полицию, мне кажется, с этим обращаться не стоит, не будут они этим заниматься. А с частным сыщиком, да еще таким выдающимся, хотелось бы посоветоваться.

— Да, это совершенно правильная идея. Только сейчас он в отъезде. Как только вернется, я обязательно с ним встречусь.

Но рассказать детективу Акэти о загадочном конверте с белым пером Такэхико Сёдзи не успел. (Тем временем произошла страшная трагедия.)

Первая страсть

Деловая переписка, совместные с шефом выезды и прочие секретарские дела не оставляли времени для встречи с Акэти, о чем так настойчиво просил Химэда.

Но дело было не только в работе. И не столько в ней. С недавних пор все душевные силы поглощало разгоревшееся в Такэхико огромное чувство к Юмико. Чем более он размышлял о ней, тем загадочнее казалась она ему; временами ему представлялось даже, что она пришелица из иных миров.

Однажды они случайно столкнулись в коридоре. Такэхико показалось, что Юмико обрадовалась встрече.

— Сёдзи-сан, принесите, пожалуйста, на веранду большой бинокль, — ласково улыбнувшись, попросила она.

Сердце юноши сладко затрепетало. Чего только он не сделал бы ради нее! С восторгом выполнит любое ее приказание! Стремглав бросившись в комнату за биноклем, он схватил его и штатив, моментально установил на веранде, а сам встал рядом, пожирая Юмико восхищенными глазами, стараясь уловить малейшие ее жесты, предупредить любое ее желание.

А Юмико, устроившись у бинокля, не отрывала глаз от линзы, разглядывала копошащихся в траве насекомых.

Такэхико ждал предложения тоже посмотреть в бинокль, но Юмико, казалось, забыла о нем. Тем временем совсем некстати раздались тяжелые шаги, и на веранде появился маркиз.

— Что, опять? — сделав удивленное лицо, спросил Огавара. — У тебя, милая, это принимает уже болезненные формы, ты постоянно что-то разглядываешь в бинокль.

— А кто меня этой «болезнью» заразил? Неужто не вы, уважаемый супруг?

Взглянув друг на друга, они рассмеялись, а Такэхико почувствовал себя лишним. Когда же равнодушным голосом Юмико спросила, зачем он тут стоит, Такэхико сначала покраснел, будто его застали подслушивающим, потом, заставив себя улыбнуться, молча ушел.

Ему было горько, он чуть не плакал. «Дурень! — ругал он себя. — Возомнил, что она как-то особо приветлива со мной». Вспомнив же, в каком нелепом положении он только что был, каким идиотским должно было быть выражение его лица, он похолодел, кровь отхлынула от лица, его зашатало так, что он едва не упал. Весь день Такэхико пребывал в полном отчаянии, все валилось из рук.

Более всего Такэхико ненавидел вечера, когда супруги Огавара с гостями садились за карты. И потому, что сам не любил азартные игры, и потому, что часто рядом с Юмико в этой компании оказывались Химэда и Муракоси. Да и вообще рассчитывать на то, что с ним, служащим, в этом доме будут обращаться как с равным, не приходилось. В такие часы он уединялся у себя в комнате, брал в руки книгу, пытался читать, но смысл прочитанного до него не доходил. Зависть, ревность сжигали его. Перед глазами все время стоял прекрасный облик Юмико, ее обворожительная улыбка, предназначенная, однако, не ему, а Муракоси или Химэде.

Да, уважаемый читатель, отношение к нему Юмико не было ровным — то лед, то пламень.

Как-то в кабинете шефа он застал ее за чтением. Увидев его, она подняла голову:

— Господин Сёдзи, а какие у вас отношения с вашим отцом?

Неожиданный вопрос застал Такэхико врасплох. Не зная, как ответить, не переставая восторженными глазами смотреть на молодую хозяйку и вполне осознавая, как глупо он сейчас выглядит, Такэхико произнес:

— Какие?.. Нормальные…

— Значит, и вы, как ваш отец, придерживаетесь феодальных взглядов?

Непонятно было, к чему Юмико клонит. Между тем она продолжала:

— Меня, значит, считаете хозяйкой, а себя слугой? Ощущаете классовое различие между нами?

Такэхико никак не мог взять в толк, к чему Юмико ведет этот разговор.

— Для меня все равны — и муж, и вы, и господин Муракоси, и господин Химэда. И вам совсем не следует меня стесняться.

Стоит ли подчеркивать, как много значили для юного секретаря эти слова!

— Не хотите почитать эту книгу? — неожиданно спросила Юмико и протянула Такэхико книгу на английском языке, то была «Криминалистическая психология» Гросса.

— Сейчас совсем нет времени…

— Потом почитаете. Вам понравится.

Юмико с такой настойчивостью протягивала книгу, что Такэхико не мог не взять ее. Получая книгу из рук Юмико, он ощутил под своими пальцами ее тонкие пальцы, смутился, попытался даже отдернуть руку, но с замирающим сердцем почувствовал, что она с силой сжала ее.

Долго переживал потом Такэхико это чудесное мгновение. Но, в энный раз прокручивая его в памяти, никак не мог понять одного: отчего лицо ее в этот момент ничего не выражаю, хотя порыв, безусловно, был импульсивным… Старалась скрыть стеснение? Или он для нее ничто, всего лишь услужливый мальчик?..

В отличие от многих его друзей опыта общения с женщинами у Такэхико не было. Интроверт, он наиболее уютно чувствовал себя в своей крошечной комнатке за книгой.

Размышляя о женщинах, Такэхико вспомнил единственный опыт, не принесший ему никакой радости. Замызганная гостиница, распластанное тело, внушавшее почему-то только страх подхватить неприличную болезнь, вульгарная, ярко раскрашенная физиономия, в уличной темноте показавшаяся привлекательной, гадливость, отвращение к собственной беспомощности… До чего ж мерзко, что эта гнусность всплыла в памяти теперь, когда его одаряла прикосновением лучшая женщина в мире!.. Чувство к Юмико было глубоким и сильным, оно казалось ему даром судьбы, чудом. И тем не менее счастливым человеком он себя не ощущал. Воспитанный отцом в жестких старых традициях (не случаен был вопрос Юмико о его отношениях с отцом, приверженцем феодальных взглядов), он не допускал развития событий, испытывал почти врожденный страх перед феодальными табу. Так что выход был один — забраться в скорлупу и жить грезами. А уж к этому он привык, это у него должно получиться. Хотя… Нет, он не уверен в себе, не знает, хватит ли сил сопротивляться всепоглощающей любви.

Вот таким было состояние личного секретаря Такэхико Сёдзи, когда он получил приказ ехать в Атами, на виллу супругов Огавара, где впервые ему пришлось столкнуться с обстоятельствами весьма загадочными.

Бинокль

Итак, почти всю праздничную неделю семья Огавары решила провести вдалеке от городской суеты.

Вилла маркиза находилась недалеко от городка Атами, на склоне горы — в месте спокойном, удивительно красивом. Позади — зеленый ковер склона, впереди внизу — редкие домики, за которыми простирается синее море. Чудный пейзаж дополнял мыс Уоми слева от виллы.

В двухэтажной вилле семь просторных комнат в японском и европейском стиле. Присматривают за виллой и постоянно в ней живут сторож с женой и дочерью. Поскольку сторожиха хорошо готовит, а дочь может заменить горничную, из прислуги никого, кроме шофера, брать не стали. Огавара с супругой и его личный секретарь Сёдзи отправились на виллу поездом, шофер поехал один на машине.

Чтобы не скучать, специально на эти дни пригласили в гости друзей.

В европейской комнате на втором этаже — окна ее выходят на море — были установлены два мощных бинокля, чему не стоит особенно удивляться, так как уважаемый читатель помнит об этой причуде семьи. Кстати, этой страсти поддался и Такэхико. Тем более что окрестности были великолепны. И мощность, прозрачность линз потрясала — например, видны были не только маячившие вдалеке рыбацкие суда, но и находившиеся на них рыбаки виделись так, будто снуют совсем рядом; повернув бинокль в сторону города, можно было прочесть даже вывески на магазинах и отелях.

На второй день пребывания на вилле, когда Такэхико снова через бинокль обозревал окрестности, в комнате неслышно появилась Юмико и Такэхико услышал ее мягкий голос:

— Я смотрю, и вы пристрастились.

Такэхико оторвался от бинокля и взглянул на Юмико. По блестевшим на лбу капелькам пота, блестящей коже лица, легкому кимоно ясно было, что она только что приняла ванну. Пожалуй, впервые Такэхико видел ее без грима и восхитился свежестью ее лица. Белозубая улыбка была очаровательной. «Неужели есть на свете кто-нибудь красивее ее?» — в который раз подумал Такэхико. Возбужденный красотой Юмико и воодушевленный ее улыбкой, он заговорил быстро и немножко невпопад:

— Это просто волшебство! Такие замечательные линзы! Вон там, вдали, идет молодая женщина. Бинокль позволяет разглядеть даже выражение ее лица. Она не знает, что кто-то на нее смотрит, и ведет себя естественнейшим образом. Честно говоря, ловишь себя на том, будто подглядываешь…

— Да, я понимаю вас, — поддержала разговор Юмико. — Мы с мужем тоже, хоть это и нехорошо, когда приезжаем сюда, каждый день смотрим вон в то окно, видите, в том доме. Подглядывая в чужое окно, мы будто читаем увлекательнейший роман, бесконечную исповедь, — Юмико шаловливо, как-то по-детски засмеялась. — Я, должно быть, произвожу впечатление дурной женщины?

— Нет, что вы. Но… вы очень необычная, это точно. И именно поэтому мне так нравится с вами разговаривать. Ведь и я… и в моем характере тоже есть странности… и поэтому… вы мне очень нравитесь, госпожа Юмико.

Такэхико был настолько взволнован, что с трудом контролировал себя. Ему хотелось излить душу, поплакать даже, но опасение, что Юмико оборвет разговор на полуслове, останавливало его.

— Сёдзи-сан, давайте посмотрим на луну. — Юмико сменила тему разговора, чем несколько расстроила своего восторженного поклонника. Не отбирая бинокль у него из рук, она поднесла его к глазам и стала всматриваться в небо. Яркая белая луна отчетливо вырисовывалась в синеве. — Какой четкий полумесяц! Смотрите, как прекрасно видны лунные пятна, кратеры — не хуже, чем в телескоп.

Такэхико тоже стал всматриваться в луну, но более небесного тела его занимали сейчас другие ощущения — тепло рук Юмико (его еще хранил бинокль), тепло от прикосновения щек, чудесный аромат волос. Она не отняла руки, когда Такэхико заключил ее в свою. От сладкой истомы кружилась голова. Длиться бы этому насаждению вечно, но…

Юмико внезапно, ничего не говоря, вышла из комнаты.

Такэхико пришел в себя и почувствовал величайшую досаду. Случайно ли все, что произошло только что? Испытывала ли Юмико какие-нибудь чувства к нему? Ведь она очень чувственная женщина, это видно сразу. Тогда почему она так внезапно ушла? Или ей все это просто наскучило? А может быть, он ей вовсе не нужен?

Весь день Такэхико переживал этот, в общем-то, незначительный эпизод. Восстанавливая в памяти каждый миг, каждый жест, он пытался разгадать Юмико. Но тщетно, она стала для него более загадочной. Она — человек другого мира, ее не понять…

На следующий день из Токио приехал Химэда. О своем приезде он сообщил заранее, и его ждали, ему обрадовались. Химэда сразу внес в атмосферу виллы оживление.

До темноты хозяин с гостем бродили по окрестностям, а вечером супруги Огавара, Химэда да еще хозяйский шофер уселись играть в ненавистный бридж. Такэхико не оставалось ничего другого, как уединиться в своей комнате и заняться чтением. Но неотвязно преследовала мысль, что Юмико улыбается сейчас Химэде. Совладать с ревностью было выше его сил…

На следующее утро проснулись поздно. К маркизу в полдень приехал приятель по гольфу, и они отправились в Кавага; машину вел сам Огавара. Освободившийся шофер тоже уехал куда-то, на вилле оставались Юмико, Химэда и Такэхико. Поговорили немного втроем. Разговор не получался. Со скучающим видом Юмико ушла к себе на второй этаж, а Химэда и Такэхико остались в гостиной. Нависла напряженная пауза.

С самого начала Такэхико обратил внимание на плохое настроение Химэды.

— Сегодня опять получил… — оглядевшись, произнес Химэда и вытащил из кармана голубой конверт.

Такэхико сразу понял, о чем идет речь:

— Опять белое перо?

— Да. Но самое неприятное — письмо прислали на мое имя прямо сюда, на виллу. — Химэда вытащил из конверта перо. Письмо ничем не отличалось от первого, обратного адреса на конверте опять не было. — Ты разговаривал с детективом Акэти?

— Нет пока. Он еще не вернулся в Токио.

— Плохо… Что же делать? Обратиться в полицию? Да нет, бесполезно… Черт возьми, если это чьи-то шутки, то очень уж мерзкие. У меня страшно неприятные предчувствия. Ни на секунду не могу успокоиться.

Когда впервые зашла речь о белом пере, Такэхико тоже почувствовал тревогу — может быть, ее вызвала тревожная темень, разговор о тайных масонских ложах; теперь же никакого беспокойства он не ощущал, вся история показалась ему просто игрой, даже забавной игрой.

— Химэда-сан, а откуда отправлено письмо? Штамп какой?

— Центр Токио, Нихомбаси.

— Не стоит придавать всему этому значения. Кто-то шутит. Только вот кто? Сам догадаться не можешь?

— Перебрал всех друзей, знакомых, ни на кого подумать не могу. Непонятно, кто это делает, зачем… Эта непонятность очень угнетает… Да что угнетает, мне просто страшно, я боюсь…

Химэда долго сидел молча, обхватив голову руками. Потом поднялся.

— Пойду прогуляюсь, — сказал он и вышел.


Какое-то время на вилле было тихо, как на кладбище. Сторож с женой, наверное, в комнате рядом с кухней пили чай. Их дочь ушла к подруге и пока не вернулась, не слышно ее пронзительного голоса.

Такэхико взглянул на часы: около четырех дня. Чем бы заняться? Про таинственное белое перо он забыл в тот же момент, когда Химэда вышел из дома. Не тем была забита его голова. Образ прекрасной Юмико томил, сладкие муки не отпускали ни на миг. Не в силах сдержать себя, он тихонько поднялся на второй этаж и подошел к ее комнате.

Из-за двери слышались негромкие звуки фортепиано. Постояв немного и решив, что Юмико разучивает какую-то пьесу, Такэхико так же тихо спустился вниз. В надежде, что ей скоро наскучит играть, он сел внизу у лестницы и раскрыл «Криминальную психологию» Гросса (эту книгу он всегда носил с собой). Сначала как-то не читалось, но постепенно книга увлекла его.

Визгливый голос дочери сторожа вернул его к действительности. Почти в это же время в гостиной появился и маркиз — в спортивном костюме, не остывший еще от гольфа. Он громким голосом подозвал к себе Такэхико. На его голос отворилась дверь на втором этаже, и Юмико тоже спустилась в гостиную. Вилла ожила.

Приняв ванну и переодевшись в домашнее кимоно, Огавара напомнил Юмико о еще не совершенном сегодня «ритуале»; надо было торопиться, пока не село солнце. Супруги пошли в комнату, из которой открывался великолепный вид на море, и прильнули к биноклям. Такэхико тоже позвали с собой. Присутствие в доме шефа, как ни странно, его раскрепощало.

Юмико медленно переводила бинокль справа налево и, нацелив его на мыс Уоми, стала пристально вглядываться.

— Он! — вырвалось у нее. — Что он там делает?! Посмотрите, на самом краю обрыва стоит человек!

Огавара быстро схватил второй бинокль, но, прежде чем поднести его к глазам, вытащил из рукава кимоно платок и аккуратно протер линзы, так он делал всегда. Высунувшись из окна, он стал смотреть в ту сторону, куда указала Юмико, и не заметил второпях, что платок упал за окно.

— Где, где человек?

— Смотрите на мыс, он на самом краю. Сосну там видите?

Такэхико без бинокля вглядывался туда же, но, кроме сосны, ничего не мог рассмотреть.

— Вижу! Вижу! Там же стоять опасно!.. — вырвалось у маркиза.

Такэхико до боли в глазах старался что-нибудь разглядеть. Солнце уже село, поверхность моря и утес вырисовывались довольно смутно, но и ему удалось заметить точку, оторвавшуюся от скалы и стремительно рухнувшую вниз.

Все трое испуганно вскрикнули.

В бинокли, конечно, все виделось гораздо отчетливее: человек в сером костюме, ударившись о выступ скалы, упал в пенившиеся волны.

Этот утес издавна имел дурную славу как излюбленное место самоубийц: бросившись отсюда, смерти избежать было невозможно. Голая отвесная скала высотой в несколько десятков метров у самой кромки заканчивалась выступом, сразу под которым выступали рифы и бурлила вода.

Сомнений в том, что человек погиб, ни у кого не было.

— Сёдзи-кун, быстро звони в полицейский участок Атами, сообщи о самоубийстве. Наверняка, кроме нас, никто этого не видел.


Не будем утомлять вас, читатель, деталями о том, что произошло дальше, как нашли тело несчастного. Скажем только, что для полиции городка Атами это было делом привычным, так как самоубийства происходили здесь не реже раза в месяц.

При осмотре трупа был обнаружен бумажник с документами и визитными карточками, из которых следовало, что погибший — служащий фирмы «Нитто», житель Токио Горо Химэда.

Среди личных вещей внимание полицейских привлек размокший конверт с белым гусиным пером внутри. На конверте удалось разобрать адрес: вилла господина Огавары. Удивительно, но сообщение о несчастном случае также поступило из дома Огавары. И вполне естественно, дознание решили начать с этого дома.

Начальник полицейского участка самолично направился к бывшему маркизу с просьбой помочь в опознании трупа.

Огавара и его личный секретарь подтвердили, что пострадавший — Горо Химэда.

Но что побудило этого человека покончить с собой? Из разговора с Огаварой выходило, что Химэда был образцовым служащим, на работе никаких проблем у него не было, в семье тоже покой и благополучие, о делах сердечных никто ничего не знал. Секретарь Огавары Такэхико Сёдзи рассказал, что ему было известно о белом пере в конверте, но ситуации это не прояснило, появилась лишь догадка, что могло иметь место убийство, а не самоубийство.

В тот же вечер полицейские еще раз долго беседовали с обитателями виллы Огавары, в первую очередь с хозяином и его супругой. Но тщательные расспросы очевидцев никакой новой информации не дали. Из ответов супругов следовало, что никого рядом с Химэдой они не видели; относительно того, прятался ли кто-либо в кустах, не могли ответить ни да ни нет.

С уходом полицейских волнение не улеглось.

— Никак не могу поверить в то, что Химэда по собственной воле покончил с собой, — задумчиво произнесла Юмико.

— Не хочешь ли ты этим сказать, что кто-то сбросил его в пропасть?

— Утверждать не могу, но… Вспомни, как он падал. По падению можно предположить и то, что его сбросили.

— Да, пожалуй… По характеру падения можно различить, сам человек бросился вниз или его кто-то сбросил. Но падение длилось какой-то миг, я не могу отчетливо восстановить его в памяти… Если исходить из того, что поводов для самоубийства у Химэды не было, то придется признать, что кто-то его убил таким образом.

— Полицейские говорили, что собираются первым делом внимательно обследовать край обрыва, а также побеседовать со служащими железнодорожной станции. Может, им удастся напасть на какой-нибудь след.

— Вряд ли. На месте происшествия никаких следов они не найдут. И беседы на станции бесполезны; сюда приезжает столько людей, разве всех упомнишь.

Такэхико слушал хозяев молча. Собственных суждений у него не было. Только как наваждение стояло перед глазами землистого цвета лицо Химэды.

Очевидцы

Огавара весьма охотно откликнулся на просьбу полиции помочь в расследовании несчастного случая — и потому, что ценил Химэду как своего служащего, и потому, что был очень заинтригован этой таинственной историей.

Наутро после происшествия на вилле Огавары состоялась еще одна беседа с инспектором полиции города Атами.

Безусловным на этот момент было только одно: время происшествия. И звонивший в полицию секретарь Сёдзи, и сам Огавара зафиксировали время падения Химэды — приблизительно 17.10.

Инспектор сообщил, что его люди были в ближайшем от места происшествия кафе, беседовали с работниками, но результатов практически никаких. Кафе работает только до 17 часов, к тому же оттуда край обрыва не просматривается, не видна даже одинокая сосна, растущая в нескольких метрах от края. Кафе расположено у довольно оживленного шоссе. В сторону обрыва от него идет малозаметная тропинка, которая упирается в хилый забор с табличками «Проход воспрещен» и «Не торопись!».

— Эта узенькая тропа идет круто вниз; Химэду, если он и шел по ней, из кафе невозможно было заметить, — заключил инспектор.

— А что думают в полиции о мотивах самоубийства? Вроде бы ничто не толкало его свести счеты с жизнью. Не предполагаете ли вы факт убийства? Эти странные белые перья, которые он получал в конвертах дважды…

— Вы правы, сейчас главный вопрос — выяснить, что произошло: убийство или самоубийство. Но, мы полагаем, без помощи столичных коллег нам разобраться в этом не удастся. Непосредственных свидетелей происшествия нет, подозревать кого-либо конкретно у нас нет оснований. Самое разумное на этом этапе — просить полицию Токио изучить окружение пострадавшего. Пока же я вынужден побеспокоить вас. Приношу глубокие извинения за то, что отнимаю ваше время.

Огавара насколько мог подробно рассказал о Химэде, его сослуживцах, семье, друзьях. Инспектор тщательно записывал рассказ в блокнот.

— Кстати, труп мы уже обследовали, — сообщил он в заключение беседы. — В крови и желудке ничего аномального не обнаружили. По результатам экспертизы смерть наступила от сильных черепно-мозговых травм, полученных при ударе о выступы скалы во время падения; вероятнее всего, он утонул уже мертвым.

Во второй половине дня Огавара со своим секретарем решили сами осмотреть место происшествия. По дороге заглянули в кафе, собираясь поговорить с официантками. У самой смышленой на вид девушки лет семнадцати осторожно попытались выведать подробности вчерашнего дня.

Разговор с ней вел Такэхико.

— Вчера между половиной пятого и половиной шестого к вам в кафе не заглядывали посетители, которые показались бы… ну, необычными? Попытайся вспомнить. Конечно, не из местных…

Девушка задумчиво поглядела вверх и, видимо вспомнив что-то, слегка оживилась:

— Да, были. Был один странный посетитель. Только пришел он не в половине пятого, а раньше — часа в четыре. Он был в фетровой шляпе, причем натянул ее на самые глаза, в очках, у него были маленькие усики… В сером пальто.

— Какого возраста?

— Лет тридцати. Высокий, стройный.

— Было в его поведении что-нибудь странное?

— М-м-м… Да, пожалуй. Выпил один за другим два фужера апельсинового сока — так сильно жажда мучила, что ли? Или волновался? Без конца смотрел на часы. Но к нему так никто и не подошел. Значит, время пережидал, что ли… Потому что в какой-то момент быстро сорвался с места и ушел. Причем пошел не в сторону города, а непонятно куда… И потом, странно, что он таскал с собой огромный саквояж. Дачник вряд ли ходил бы с ним.

— Саквояж? Какой саквояж?

— Ну, на чемодан похож. Сейчас модны такие — квадратный, кожаный, с замком.

— Не вспомнишь сейчас, он не казался тяжелым?

— Пожалуй, был тяжелым. Я еще тогда подумала: странно, прилично одетый человек с модным саквояжем, да еще тяжелым, — и без машины.

— Значит, он вышел из кафе и направился не в город, а куда-то в противоположную сторону. Может быть, побродив где-то, вернулся в город? Мимо вас не проходил?

— Не думаю. Не знаю, что было после закрытия кафе, но до пяти, пока мы открыты, он не возвращался. Если я не проглядела, конечно.

— Вы работаете до пяти? И вчера закрыли в пять?

— Нет, вчера посетители задержали нас минут на двадцать. Кстати, полицейский приходил сюда и спрашивал, не видел ли кто из нас, как в 17.10 с обрыва упал человек.


Возможно, мужчина, о котором говорила официантка, к происшествию не имеет никакого отношения, но пока следует принять во внимание ее рассказ, решили Огавара и Сёдзи.

Выйдя из кафе, они прошли квартал к югу и свернули на тропинку, о которой говорил инспектор полиции.

— Действительно, идеальное место для самоубийства; сюда можно идти в полной уверенности, что тебя никто не заметит, — сказал Огавара.

Подошли к одинокой сосне. Огавара вытащил бинокль, протер линзы и стал смотреть в сторону своей виллы.

— Вижу Юмико в комнате на втором этаже. Тоже смотрит сюда в бинокль и машет платком. Посмотри сам. — Огавара протянул бинокль Такэхико.

И в самом деле, хотя лицо Юмико невозможно было разглядеть, видно было по силуэту, что это действительно она.

Такэхико огляделся. Кроме верхней части виллы Огавары, никаких строений отсюда не видно. Если в этом происшествии замешан преступник, то он мог чувствовать себя здесь в полной безопасности.

— Идеальное место, — снова воскликнул Огавара. — Слишком идеальное для случайного происшествия! Так и чудится запах убийцы. Ты как-то говорил, Сёдзи-кун, что Химэда опасался каких-то тайных обществ… В таком месте невольно приходит мысль о том, что убийство талантливо сработано подобным обществом. Если, конечно, это убийство.

В высокой траве послышался шорох, и перед удивленными Огаварой и Сёдзи появился молодой человек в свитере. Он робко приблизился к ним.

— Ты местный? — спросил юношу Огавара.

— Да.

— О вчерашнем происшествии слыхал?

— Слыхал… Потому и шел за вами, чтобы и сегодня не случилось того же.

Огавара и Такэхико засмеялись.

— Извините, вы, наверное, господин Огавара? Пришли посмотреть это место?

— Да, я Огавара. А тебе что-нибудь известно о вчерашнем инциденте? Дело в том, что пострадавший — близкий мне человек. Если что-нибудь знаешь, расскажи, пожалуйста.

— В точности мало что знаю… Скорее предполагаю.

— Что именно?

— То было не самоубийство. Пострадавшего сбросили с обрыва.

— Неужели? Ну-ка, ну-ка, расскажи поподробнее.

— Я вчера днем загорал тут за кустами. Там на поляночке есть углубление, почти незаметное…

— И сейчас оттуда так неожиданно вышел?

— Ага.

— И что же случилось вчера?

— Из-за деревьев было плохо видно, но все ж я разглядел двух мужчин, направлявшихся к обрыву. Один из них — это точно — был Химэда.

Огавара и Сёдзи переглянулись: кажется, напали на след!

— А почему ты уверен, что один из них Химэда? — спросил Огавара.

— Лица я не видел, но обратил внимание на пиджак — из модной ткани в полоску. Вечером, когда вытаскивали труп, я видел на утопшем точно такой же.

— А что представлял из себя второй мужчина?

— Он был в серой шляпе — наверное, она была велика, — нахлобученной по самые уши, плащ тоже серый, очень длинный. Лица не разглядел, помню только, были очки.

— Усов не заметил? — спросил Такэхико, вспомнив рассказ официантки.

— Нет, усов не разглядел.

— Может быть, помнишь, этот человек держал в руках большой саквояж?

— Не помню… Нет, не держал.

— Точно? — переспросил Такэхико.

— Сзади хорошо видел обоих и точно помню, что в руках у них ничего не было.

— А как они вели себя? Громко разговаривали? Ссорились? — продолжал расспрашивать Огавара.

— Я был довольно далеко от них, голосов не слышал.

— Ну а дальше что было?

— Не знаю, я ушел домой. Я же не думал, что такое произойдет. Потом, правда, сожалел, что не вмешался.

Втроем они направились к краю обрыва. Огавара опустился на корточки, подполз к самому краю и глянул вниз. От жуткой высоты закружилась голова. Такэхико обеспокоенно подбежал к шефу, чтобы придержать его за ноги. И в этот момент нелепая мысль поразила его: стоит чуть-чуть приподнять ноги этого старого аристократа — и он полетит в бездну вслед за Химэдой. На какое-то мгновение Такэхико почувствовал даже острое желание сделать это.

— Потрясающая высота! — послышался как будто издалека голос Огавары. — Восхитительно! Летишь, летишь, ничто не остановит… Сёдзи-кун, глянь-ка вниз. Идеальное место и для самоубийства, и чтобы столкнуть человека.

Огавара отполз от края и поднялся на ноги. В свою очередь к краю скалы подполз Такэхико. Теперь Огавара прижал его к земле. Такэхико опасливо посмотрел вниз. Бездна пугала и притягивала. Далеко внизу пенились волны. Абсолютная отвесность скалы только у самой воды нарушалась выступом, которого не избежать летящему вниз. Внезапно Такэхико почувствовал, что ему щекочут пятку, и услышал смех Огавары:

— Ха-ха-ха! Вчера на этом месте происходило нечто подобное. И не стало Химэды. Как все просто — стоит лишь немного приподнять ноги.

Страх — а не собирается ли Огавара так и поступить — заставил Такэхико быстро вскочить на ноги. «Странно, — подумал он. — И шефу пришла в голову та же мысль. Оказывается, убить человека так легко…»

Внимательно осмотрев все вокруг, никаких следов они не нашли. По дороге домой Такэхико приглядывался, куда бы человек в сером мог спрятать саквояж. Ему мерещилось, что трава примята во многих местах и портфель, должно быть, по сей час лежит где-нибудь поблизости.

Когда вышли на шоссе, юноша, показав свой дом, вежливо попрощался и ушел.


Вечером того же дня приехавший из Токио отец Химэды получил труп и увез его.


После случившегося настроение у всех упало, и решили возвращаться в Токио, что и сделали следующим утром.

Химэда лишился жизни третьего ноября, а шестого супруги Огавара и Такэхико Сёдзи уже были в Токио. Перед отъездом Огавара передал полиции рассказы официантки и юноши. Там с удовлетворением выслушали эти сообщения, но сразу же подчеркнули, что найти среди многочисленных гостей Атами человека в сером будет очень и очень непросто.

Тайна шифра

Сослуживец Химэды Сёичи Сугимото, покидая свой офис, столкнулся в дверях с уже знакомым ему сыщиком Миноурой; он приходил на фирму сразу после гибели Химэды.

— Вы домой? Можно прогуляться с вами? Надо кое о чем поговорить.

Отвлечемся ненадолго от наших героев, чтобы охарактеризовать помощника инспектора полиции Миноуру; в этой истории роль его очень велика. Это сорокалетний человек, поджарый, несколько деревенского вида. Да и бесхитростный характер тоже делал его похожим на крестьянина. Однако среди коллег Миноура имел славу очень опытного, дотошного сыщика.

Итак, он встретился с одним из ближайших друзей Химэды, надеясь, что беседа с ним прольет какой-нибудь свет на эту очень темную историю.

— Может быть, пойдем ко мне? — предложил Сугимото.

— Да, это было бы лучше всего, — согласился Миноура.

В электричке о загадочной смерти Химэды не говорили, болтали на разные отмеченные темы.

Сугимото привел гостя в свою маленькую уютную квартирку, усадил за столик, а сам принялся готовить кофе.

Тем временем Миноура приглядывался к хозяину квартиры и стал вспоминать, что он о нем знает. Другу Химэды двадцать пять лет, в прошлом году закончил университет. Мягкий, обходительный человек. Судя по тому, как принимает нежданного гостя, заинтересован в том, чтобы помочь следствию.

Когда Сугимото разлил кофе по чашкам и сел рядом с гостем, Миноура, с удовольствием потягивая горячий напиток, заговорил:

— Что ж, перейдем к делу. Отец Химэды передал мне его дневники, я сделал оттуда кое-какие выписки. Кстати, из дневников я понял, что вы были его самым близким другом. Потому и обратился к вам. Ваши соображения очень интересуют нас. Но прежде расскажу, как мы работаем. Создается группа расследования, у каждого человека свой четко очерченный круг обязанностей. То есть работаем коллегиально, а не так, как пишут в детективных романах; у нас подвиги одиночек не поощряются. Ну а теперь непосредственно о гибели Химэды. Я убежден, что было совершено убийство. Склоняюсь к тому, что осуществил его человек в сером пальто и шляпе; о нем говорила официантка кафе, что неподалеку от обрыва, и местный парень. Я думаю также, что убийца специально изменил свою внешность — на эти мысли меня наталкивают очки и усы. Но искать непонятно кого в таком знаменитом курортном городе, как Атами, — все равно что искать иголку в стоге сена. Наша группа ведет розыск в трех направлениях. Первое — место происшествия в Атами. Там работали местные полицейские; особых результатов нет. Второе направление связано с поиском тайного общества, а точнее, с ситуацией вокруг белых перьев, которые Химэда получал по почте; этим занимаются у нас другие люди. И пока здесь тоже никаких результатов нет. И наконец, третье направление — контакты Химэды, круг родных и друзей. Этим поручено заниматься мне. Я уже имел беседы с двумя десятками людей. Несколько раз встречался с родителями, беседовал с некоторыми его друзьями, в том числе с супругами Огавара. Советовался по этому вопросу со знаменитым детективом Когоро Акэти, благо мы знакомы много лет. Это человек удивительно острого ума, в свое время он многому меня научил. Теперь пару слов о себе. Сыщиков можно поделить на две категории: работающие преимущественно головой и преимущественно ногами. Я принадлежу ко второй категории. За многие годы работы у меня — не сочтите за хвастовство — выработалось особое чутье, проницательность даже. Кстати, господин Акэти не раз говорил: «Такие сыщики, как ты, в конце концов всегда побеждают».

Миноура говорил много и долго. Из его слов вырисовывался характер человека основательного, аккуратного, терпеливого. Сугимото слушал с удовольствием, детективная сторона дела увлекала его.

Между тем помощник инспектора продолжал:

— Все люди, с которыми я до сих пор встречался, имеют алиби. То есть третьего ноября с полудня до вечера ни один из них из Токио надолго (дорога Токио — Атами и обратно занимает пять-шесть часов) не отлучался. Но к вам у меня другой разговор. Из дневниковых записей Химэды я составил любопытную табличку. Может быть, вы поможете в ней разобраться.

Миноура вытащил из кармана блокнот, полистал его и открыл на странице с такой табличкой:


Демоны луны

Такого рода записи разбросаны по дневнику Химэды в разных местах начиная с мая. Вряд ли цифры в последней колонке означают денежные суммы. Обратите внимание: часть из них заканчивается числом 30. Не время ли это? Если цифры означают время, то следует думать о времени с 13 до 19 часов; вряд ли предполагается ночь. Теперь латинские буквы. Первое, что приходит на ум: в сочетании со временем это первая буква либо имени, либо названия какого-нибудь места — кафе, отеля. С кем и зачем встречался Химэда? Версию тайных обществ прорабатывают коллеги. Хотя, по рассказам родных и знакомых, вряд ли Химэда со своим характером мог иметь отношение к каким-либо масонам.

— Конечно же, нет, — живо включился в разговор Сугимото. — Экстремистское начало отсутствовало в нем начисто.

— Следовательно, эти пометки могут иметь отношение к любовным делам. Вот только время меня смущает. Предположим, помечено время свиданий. И если буквы обозначают женское имя, то, выходит, Химэда встречался одновременно с восемью любовницами. Неужто он такой сердцеед?

— Ну что вы, конечно, нет. Он не любил откровенничать на эти темы, но я уверен, по характеру он однолюб.

— Да, это все отмечают. Тогда буквы обозначают не имя, а место. Предположение, что это остановки электричек, я сам отверг. Мне думается, это названия отелей. Только вот время, время… Господин Сугимото, скажите, у вас в фирме дают летние отпуска?

— Нет, кроме воскресений и праздников, у нас только десять дней отдыха, раскиданных на весь год.

— Почему я об этом спрашиваю, — стал объяснять Миноура. — Посмотрите, с шестого мая до тринадцатого июня, затем с пятого сентября до последней записи, то есть до десятого октября, все указанные дни выпадают на будни. Но середина — с седьмого июля по двадцать первое августа — все воскресенья. И на это, думается, надо обратить внимание. Это самое жаркое время, на выходные все стараются уехать из города подальше… Ну что, у вас есть какие-нибудь соображения?

— Мне кажется, надо уточнить, находился ли Химэда в указанные часы — в будни, конечно, — на работе в фирме.

— Вот-вот-вот… Об этом-то я и хотел вас попросить. — Миноура достал трубку, набил ее табаком, прикурил и в предвкушении интереснейшей информации впился глазами в Сугимото.

Тот какое-то время изучал таблицу и вдруг оживился:

— Ага, вспомнил. Хорошо помню, что десятого октября по служебным делам мы вместе вышли из офиса, завершив работу до половины второго, вместе пообедали, а потом Химэда, сославшись на какие-то другие дела, ушел. На работу он вернулся в тот день после четырех. То есть в течение двух часов занимался своими личными проблемами.

— Это очень интересно! Хорошо, по поводу одного дня какая-то ясность есть. А где вы расстались?

— Недалеко от станции Симбаси.

— Другие дни можете вспомнить?

— Лучше сделаем вот как. Я завтра потихонечку попытаюсь в фирме перепроверить эти дни. Он часто отлучался с работы. Вот только трудно будет выяснить, по делам он уходил или на рандеву. Как что-нибудь узнаю — позвоню вам.

— Буду очень вам благодарен за содействие. — С этими словами Миноура вырвал из блокнота листок, аккуратно переписал в него табличку и протянул ее вместе с визитной карточкой. — Здесь мой номер телефона. Буду ждать вашего звонка. Так, с одним делом покончили. Извините, что отнимаю время, но надо расспросить вас еще кое о чем. Опять вернемся к этой таблице. Изучая ее, я обратил внимание вот на что. Начинается она со свидания (если это в самом деле свидание) шестого мая. В мае и июне по три свидания, в июле — пять, в августе и сентябре по три, в октябре только одно. То есть их пик приходится на июль; октябрьское свидание произошло после долгого перерыва, а третьего ноября Химэды не стало. В связи с этим не припомните, господин Сугимото, как выглядел в разные месяцы Химэда? Может, вспомнятся какие-нибудь его слова или поступки?

Миноура снова раскурил трубку и вопросительно посмотрел на собеседника.

— Хм, интересная постановка вопроса. Кажется, связь между этими датами и его настроением можно нащупать. — Сугимото вошел в азарт: как много может рассказать маленькая табличка! — Действительно, в начале мая меня удивило то, что обычно очень спокойный Химэда вдруг стал нервничать. И далее в течение нескольких месяцев был, как бы сказать, не в себе. Я еще подумал тогда: уж не влюбился ли он? Пытался даже разговорить его, но он очень скрытный именно в этом плане. А в конце сентября — и это соответствует таблице — он сильно нервничал, что-то как будто угнетало его, он был очень рассеян. И помню, я подумал, что в его личной жизни что-то разладилось. Попытки отвлечь его или успокоить были бесполезны. Он предпочитал молчать, страдать в одиночку. А что, Миноура-сан, может быть, это имеет самое прямое отношение к убийству? Любовный треугольник, новый возлюбленный его пассии решается на убийство?.. Хотя нет, это совсем нелогично: зачем убивать того, кого и так разлюбили. А может, Химэда намеревался убить соперника, но случилось так, что сам стал жертвой? Нет-нет… Случившееся больше похоже на самоубийство из-за несостоявшейся любви.

— Я все же полагаю, что это было убийство. Вот только мотивы неясны. И увы, совсем неясно, как, с чего начинать поиски преступника. Но это как раз самое интересное в нашей работе. — Помощник инспектора снова с увлечением принялся повествовать о своей работе.

Между тем наступило время ужина, но Миноура от него отказался, учтиво поблагодарил Сугимото, напомнил ему, что с нетерпением будет ждать его звонка, и удалился.

Кого подозревать?

Частный детектив Когоро Акэти жил и работал в небольшой, европейского типа квартире в престижном районе Токио. Его жена долгое время находилась в больнице, и все домашние заботы были возложены на юношу по фамилии Кобаяси, который помогал хозяину и в профессиональной работе.

В середине декабря Акэти принимал у себя в своей просторной гостиной помощника инспектора полиции Миноуру.

— В дневнике Химэды я обнаружил записи, из которых составил вот такую табличку. Мне показалось, здесь помечены даты и места встреч Химэды с кем-то.

Миноура в подробностях изложил свои соображения о содержании записей, как старшему по чину (хотя это совсем не так), доложил о проделанной работе, поделился впечатлениями от встреч с родственниками и знакомыми Химэды.

— Последний раз мы виделись всего две недели назад. Поразительно много вы успели сделать за это время. Не случайно вы считаетесь самым дотошным и инициативным работником в полиции, — похвалил Миноуру знаменитый детектив. Ему нравился этот старательный полицейский. Кроме того, давняя дружба связывала его с шефом Миноуры.

Похвалу знаменитого детектива Миноура воспринял внешне сдержанно. Раскрыв перед Акэти блокнот с табличкой, он продолжил:

— Из справочника я выписал все гостиницы, кафе и рестораны, названия которых начинаются с букв «К», «О», «М»; их оказалось больше тысячи. С помощью коллег в разных частях города в различных заведениях, кроме тех, что явно не подходят для свиданий, выяснял, появлялся ли у них в данные дни и часы человек, напоминающий Химэду. Естественно, список сократился до сотни точек, затем я побывал в каждой из них.

Акэти внимательно слушал, уютно расположившись в кресле. Внутреннюю гармонию и благородство выдавало в нем все — и поза, и ладно сшитый в английском стиле пиджак, и наполовину седая копна волос.

Между тем Миноура продолжал:

— Шесть встреч Химэда имел, вероятно, за городом; ими я пока не занимался. Остальные двенадцать приходятся на несколько мест. «К», например, встречается в табличке пять раз. Из них дважды человек, по приметам похожий на Химэду, появлялся в дешевенькой гостинице «Киёмицу», дважды — в гостинице «Кинг» — такой же неприглядной, рассчитанной на небогатых иностранцев. Одно место пока не определил. Таким образом, восемь свиданий он имел в пяти гостиницах. Но вот что любопытно: все пять гостиниц — старенькие второразрядные заведения, что никак не вяжется с характером Химэды. Ошибки здесь нет, потому что, когда я показывал швейцарам и горничным кучу фотографий, все они безошибочно отбирали фото Химэды. Он всегда приходил вдвоем с женщиной, брал номер на один-два часа.

— Очень интригующий рассказ. Так и ждешь, что же будет дальше. Ну и с кем же он приходил? — Акэти, улыбаясь, потянулся за сигаретой. В улыбке проскальзывало то, о чем говорил маркизу Огаваре Такэхико Сёдзи: ироничность вместе с проницательностью.

— С кем приходил? Вот это как раз для меня самого неразрешимая загадка. Я встречался со всеми девушками из его окружения, и ни одна из них не напоминает ту, с которой он посещал гостиницы. Правда, я совсем неуверен, что все восемь раз он встречался с одной женщиной. Дело в том, что свидетели их встреч по-разному описывали его даму — одежду, лицо, прическу. Одни говорят о женщине по виду незамужней, очевидно служащей, другие — что она приходила в скромном кимоно и выглядела как небогатая вдова. Вместе с тем друзья Химэды подчеркивают, что он отнюдь не ловелас. Я беседовал с его сослуживцем Сугимото, и вот что мы вместе вычислили: из двенадцати встреч (исключая те, что приходились на воскресенья) девять имели место в рабочее время; пользуясь служебной необходимостью, Химэда уходил с работы и возвращался либо часа через два, либо не возвращался вовсе. Кстати, Сугимото категоричен в том, что Химэда однолюб.

— В таком случае его дама действительно чрезвычайно загадочна. Это не просто — каждый раз неузнаваемо менять облик. И весьма хлопотно. Следовательно, надо искать женщину, которая шла на такие хлопоты. Кто эта женщина, как ты думаешь? — Акэти посмотрел на Миноуру, и тот понял, что у знаменитого детектива готов ответ на этот вопрос. — Так кто, не догадываешься?

— Нет, понятия не имею, — ответил Миноура.

— Ты первоклассный сыщик в практике, работаешь очень тщательно. Но вот с фантазией у тебя плохо.

— Фантазию, интуицию я в своей работе отвергаю. Домыслы могут увести совсем в другую сторону. Мой стиль — думаю, самый эффективный — тщательная постепенность.

— Но и без фантазии сыщику нельзя. В расследовании часто именно фантазия — стартовый момент. Ты ведь и сам ее продемонстрировал, предположив, что буквы «К», «О» и другие — названия отелей. Но вернемся к загадочной женщине. Полагаю, именно эта загадка привела тебя ко мне. Кто эта женщина — я догадался уже в тот момент, когда ты развернул передо мной свою табличку. Эти свидания показались мне конспиративно организованными. Что здесь интересно: свидания проходили днем. То есть дама замужем и для рандеву выбирает время, когда муж отсутствует. Скажу конкретно: я подозреваю супругу Огавары. Конечно, категорически не утверждаю, но, думаю, этот вариант следовало бы серьезно осмыслить, проверить. Я попросил уже секретаря Огавары Сёдзи уточнить, была ли его госпожа дома в указанные в твоей таблице часы. За неделю Сёдзи удалось это сделать, благо юный привратник этого дома отмечает время ухода и возвращения хозяев. Во-первых, абсолютно достоверно, что в указанные дни и часы муж отсутствовал до позднего вечера: то совет директоров, то другие официальные встречи. Но относительно госпожи Огавара достаточно достоверных сведений получить не удалось. Наверняка и ее в эти дни не было дома. Стремясь не отстать от моды, она часто посещает дорогие магазины на Гиндзе, несколько раз в месяц обязательно бывает в театрах и на концертах, часто появляется у своей подруги Хамако Якомэ, которая в районе Акасака содержит салон красоты.

— Вот уж о ком бы никогда не подумал, так это о госпоже Огавара! Дело в том, что горничные в гостиницах описывали спутницу Химэды как очень скромно, даже неряшливо одетую женщину и отнюдь не красавицу.

— Ну, знаешь… Если надо, человек может пойти на что угодно, вполне может принести в жертву свою привлекательность. И кстати, особенно часто к безрассудным поступкам проявляют склонность именно прекрасно воспитанные барышни. Что поделаешь — любовь… Если она не вписывается в рамки приличий, то женщины высшего света готовы на любые хлопоты и жертвы. А умная женщина воспользуется неординарным средством: нарочно выберет второразрядную гостиницу, специально примет непривлекательный облик.

— Да, но ведь быстро и незаметно изменить свою внешность не так просто. Дома наверняка это невозможно, за пределами дома еще сложнее. Я думаю, это совсем исключено.

— Почему же? Согласен, трудно, но не невозможно. Многое, конечно, зависит от индивидуальности. Хотелось бы побеседовать и с госпожой Огавара, и с ее мужем, тем более что он, как я слышал, увлекается криминалистикой, сам искусный фокусник. Эту часть работы доверь, пожалуйста, мне. Да, еще вот что. Я просил Сёдзи выяснить, кто чем был занят в тот злосчастный для Химэды день; в частности, не покидал ли кто-нибудь виллу на несколько часов во второй половине дня. Впрочем, ты наверняка уже занимался этим?

— Конечно. — Миноура, казалось, только и ждал, когда Акэти заговорит об этом. Послюнявив пальцы, он стал листать блокнот. — Начнем с того, что Огавара с супругой и секретарем Сёдзи, а также их шофер были в тот день на вилле в Атами. Остается десять человек челяди. Половина из них весь день провела дома, часть уходила ненадолго. Продолжительное время — часов пять-шесть — дома не было управляющего Куроива и Томи Танэда, кормилицы госпожи Огавара, а также трех горничных, одна из которых уезжала к родителям. Куроива с утра отправился в Одавара к своему приятелю, откуда вернулся поздно вечером. В тамошнем полицейском участке я наводил справки. Старые друзья целый день провели вместе: обедали, играли в го.[21] Правда, Атами и Одавара расположены неподалеку друг от друга, и потому о стопроцентном алиби я пока не говорю. Кормилица Томи ушла днем и вернулась вечером. Она ходила на спектакль театра Кабуки, чему случайно оказался и свидетель: как она говорила, примерно в пять часов вечера в фойе театра ее окликнул друг семьи Хитоси Муракоси. Я у обоих уточнял этот факт. Так что они оба имеют алиби. Супруги Огавара и Сёдзи находились в пять часов вечера дома — это уже непреложный факт.

— А шофер? Он где был?

— Тоже на вилле. В тот день утром господин Огавара ездил с приятелем играть в гольф и машину вел сам. Шофер же уходил ненадолго, но в момент происшествия был дома, болтал на кухне со сторожем, его женой и дочерью. Эти сведения я получил в полицейском участке Атами, там беседовали с каждым в отдельности.

— А теперь расскажи, пожалуйста, что тебе известно о друзьях Химэды.

— О, времени потратил много, а результат ничтожный. У всех есть алиби. Из бесед с родителями Химэды и из его дневника я выудил одиннадцать имен тех, кто мог бы считаться его другом. Все они в этот день не выезжали из Токио.

— Таким образом, из непосредственного окружения Химэды подозревать некого? — Акэти запустил в копну волос правую руку, насмешливо скривил губы: — Негусто…

— И все же в груде собранного мною материала есть, мне кажется, одна тоненькая ниточка, которую стоит потянуть.

— Что же это за ниточка? — с улыбкой спросил Акэти.

— Эта ниточка — Муракоси. Я вовсе не уверен в успехе, но, по-моему, ее стоит потянуть. Кстати, от Сёдзи я слышал, что Химэда и Муракоси враждовали, оба добивались особого расположения маркиза. Один раз даже подрались в саду. Само собой разумеется, это не повод для убийства. Здесь должен быть другой мотив… — Миноура на мгновение задумался, а потом продолжил: — Химэда что-то говорил о тайном обществе. Я пытался нащупать его, но тщетно. Нет свидетельств, что Химэда состоял в каком-то обществе или перешел кому-то дорогу. Это я отметаю. Но сегодня беседа с вами подтолкнула меня к мысли, что здесь мог быть любовный треугольник, основная фигура которого — госпожа Огавара. Стремление обоих завоевать ее сердце могло стать причиной неприязни между этими людьми. Соперничество вполне могло привести и к убийству.

— Но здесь есть одно противоречие. Взгляни-ка на свою таблицу. Чем дальше, тем реже Химэда встречался со своей возлюбленной. И его друг Сугимото тоже подтверждает, что Химэда в конце сентября явно находился в нервозном состоянии — скорее всего, из-за любовных неурядиц. Получается, что, если оба и соперничали друг с другом, проиграл явно Химэда. Тогда зачем надо было его убивать? — Акэти взглянул на собеседника со своей знаменитой иронической улыбкой и продолжил: — Здесь зарыта собака. Как только удастся снять это противоречие, вся картина станет абсолютно ясной. Во-первых, необязательно Химэда заносил в дневник все без исключения свидания. Во-вторых, не совсем верными могут быть наблюдения Сугимото о душевном состоянии своего друга. Но обмозговать всесторонне роль и место Муракоси, безусловно, стоит. Что ты говорил о его алиби? В какой степени оно достоверно?

— Да, тут у меня есть сомнения. У старухи Танэда очень слабое зрение, над ней даже посмеиваются, потому что порой она путает людей. Я вполне допускаю, что в фойе театра она ошиблась, приняв за Муракоси совсем другого человека. Это обязательно нужно перепроверить. Тем более что, по словам бабуси, ее окликнули. Ведь вполне возможно, что Муракоси подговорил похожего на себя человека устроить такую встречу. В конце концов, не так сложно слегка изменить лицо и голос. В окружении Муракоси вполне могли быть способные на это люди.

— Мысль интересная. За Муракоси надо бы продолжить наблюдение.

— Это как раз моя профессия. Как клещ вцеплюсь в него. Тем более что очень люблю это дело. Еще разок поговорю с бабушкой, а потом установлю слежку за Муракоси. Как только появятся новости, господин Акэти, позвольте сообщить вам.

Помощник Кобаяси проводил Миноуру до дверей, после чего Акэти, положив руку ему на плечо, спросил с улыбкой:

— Ну, что ты думаешь об этой ситуации?

— Я полагаю, вы мыслите совсем в другом направлении. Если бы весь этот клубок можно было распутать одним только простым наблюдением, вы бы не стали браться за это дело, — ответил юноша.

В сетях

С каждым днем Такэхико Сёдзи все сильнее влекло к загадочной Юмико Огавара, причем чем сильнее было влечение, тем загадочнее она казалась ему. Все помыслы были обращены к ней, он ловил каждое ее слово, каждый жест, взгляд, пытался разгадать значение улыбки на ее устах, искал смысл в каждом случайном прикосновении. Возвращаясь вечером в свою комнату, не находил в себе сил для какого-нибудь дела. Часами лежал в постели, припоминая все детали дня, имеющие отношение к Юмико, сгорал от томления и, вконец изможденный, проваливался в сон, чтобы утром проснуться с мыслью о ней.

Неверно было бы, однако, объяснять беспокойное томление Такэхико лишь неразделенностью его страсти.

На днях ему пришлось по просьбе Когоро Акэти рассказать подробно о стиле жизни своих хозяев, на основе неведомо откуда взявшейся таблицы выяснить, кто, когда, где бывал в последние месяцы. Такэхико догадывался, что это как-то связано с гибелью Химэды. Чрезвычайно неприятно было, что муссируются имена господина и особенно госпожи Огавара. Неужели у Юмико есть какие-то тайны? Неужто таблица, с которой познакомил его Акэти, указывает время и место ее тайных свиданий? Все чаще Такэхико охватывало отчаяние. И образ прекрасной, недоступной Юмико все чаще грезился ему искаженным, с печатью порока. Но обворожительная вульгарность не только не отталкивала, а, наоборот, еще более возбуждала страсть, желание обладать ею.

Как раз в эти дни господину Огаваре необходимо было по делам съездить на два дня в Осаку, и он велел Такэхико сопровождать его. За день до вылета, когда Такэхико возился с бумагами в библиотеке, туда неожиданно вошла Юмико. Само появление ее здесь удивило его, а то, что она сказала, повергло в состояние, близкое к шоку.

— У меня к вам дело. Несколько щекотливое. Не могу ли я попросить вас «заболеть» сегодня-завтра? Откажитесь от завтрашней поездки, оставайтесь дома. Нам надо поговорить. — Она заговорщически улыбнулась ему.

Сердце Такэхико колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, лицо раскраснелось; но к безграничной радости примешивалось и другое чувство, напоминающее, пожалуй, страх.

— Хорошо. — Он попытался взять себя в руки. — Схожу к врачу, пожалуюсь на головную боль.

Такэхико посетил врача, после чего, сообщив о недомогании маркизу, необычно рано отправился спать. Вместо него в Осаку уехал один из помощников Огавары.

К одиннадцати часам ночи в доме установилась тишина. И как было условлено заранее, Такэхико направился в спальню Юмико. По дороге жилых комнат не было, потому пройти в спальню хозяев не представляло особой проблемы.

Как сомнамбула, ступал Такэхико по мягкому ковру, остановился у дверей спальни. Биение собственного сердца заглушало все звуки мира. «Нечто похожее я видел в кино», — подумалось Такэхико. Кончиками пальцев постучал в дверь. Она открылась. На пороге его ждала несравненная Юмико в переливающемся при малейшем движении атласном халате. Подрагивали в улыбке вожделенные губы.

Такой роскошной спальни Такэхико никогда прежде не видел. В углу огромных размеров кровать под балдахином, перед ней столик и два кресла, зачехленных нежной красной тканью, торшер розовым светом освещал только эту часть комнаты.

Забравшись в кресло, Юмико предложила и Такэхико присесть. Он сел напротив, стараясь выглядеть как можно спокойнее.

— Тебе, кажется, есть что мне сказать, — заговорила Юмико. — Потому я и попросила тебя остаться сегодня здесь.

«Что она имеет в виду?» — Такэхико с недоумением смотрел на Юмико. А она продолжала:

— Ты ведь расспрашивал обо мне горничную? Интересовался, когда и куда я хожу… Она рассказала мне. Но я хочу, чтобы ты спросил меня лично.

Такэхико ощутил, как кровь отхлынула от лица. «Значит, горничная ей все рассказала? И она позвала меня только поэтому?» От жгучего стыда ему хотелось провалиться сквозь землю. «И все же, почему для такого разговора выбрана спальня, ночь?» Лучик надежды оставался в его душе.

— Да, в самом деле, — ответил он, — Акэти просил уточнить кое-что… Но только вам не говорить…

— Я так и поняла. Ну и что же именно интересует господина Акэти? — Лицо Юмико оставалось ласковым. Ни тени недовольства. Наоборот: казалось даже, что она получает удовольствие от таинственности этой беседы тет-а-тет.

— Господин Акэти передал мне такую табличку… Она у меня с собой… — Такэхико вытащил из кармана лист бумаги и протянул его Юмико.

Внимательно пробегая глазами каждую строчку, Юмико будто пыталась вспомнить, что кроется за словами и цифрами.

— Ничего не понимаю. И вообще, как эта бумага родилась на свет? Тебе что-нибудь понятно? — В лице и голосе Юмико сохранялось благорасположение к гостю.

— И мне непонятно. Акэти ничего не объяснил, но…

— Что «но»?

— Мне подумалось, — осмелел Такэхико, — что это дни и часы, когда вы с кем-то встречались. — С огромным трудом он подавил в себе желание задать Юмико другой вопрос: правда ли это? Но вопрошающие глаза выдавали его.

Юмико чуть улыбнулась:

— Встречалась с кем-то? Ты имеешь в виду — с возлюбленным? — прямо, глядя чистыми глазами в глаза юноши, переспросила Юмико.

Откровенный, от сердца к сердцу, разговор доставлял удовлетворение. Более всего в людях Такэхико ценил открытость, а в отношениях с любимым человеком она радовала вдвойне.

После недолгой паузы Юмико тихо спросила:

— Ты ревнуешь?

«Да!» — Такэхико хотелось громко воскликнуть, приникнуть к ее груди, но, сдержав порыв, он только виновато улыбался.

— У меня нет никаких любовников. Господин Акэти что-то путает. Я, действительно, часто провожу время вне дома, особенно когда муж отлучается. Делаю покупки, хожу в театр, на концерты, к друзьям, точнее, к подругам. Ну а что касается таблички — вполне вероятны случайные совпадения. Отлучаюсь я, естественно, гораздо чаще, чем отмечено здесь.

Такэхико недоверчиво слушал ее. Между тем Юмико продолжала:

— Что было давно, мне, конечно, не вспомнить. Ну, например, десятого октября после обеда я поехала в район Акасака в салон красоты к своей подруге Яномэ. Она сделала мне прическу, а потом до вечера мы болтали. Это моя старая подруга, мы очень любим поболтать.

«Но можно было использовать это время и для свидания», — подумал Такэхико, но тут же постарался погасить подозрение; не хотелось дурно думать о Юмико.

— Что же на уме у господина Акэти? Однажды он приходил к нам, но я в разговоре не участвовала. А было бы неплохо не спеша потолковать с ним.

Такэхико и от упоминания имени Акэти почувствовал приступ ревности. Несмотря на свои пятьдесят, тот выглядел отлично и нравился молодым женщинам.

— Какой же ты, Сёдзи, впечатлительный. Опять ревнуешь? — Юмико еще раз улыбнулась, но лицо ее стало совсем другим: аристократическая одухотворенность не исчезла, но к ней примешалась некая разнузданность женщины с панели. Чудная и одновременно чудная, эта смесь завораживала. — Ты не только выполнял задания Акэти, но и очень переживал за меня, правда?

Ее пристальный взгляд снова вогнал молодого человека в краску.

— А беспокоиться совершенно не о чем, — продолжала Юмико. — Можно предположить, что господин Акэти каким-то образом связывает гибель Химэды с этой таблицей. Но я ни при чем, никаких оснований для беспокойства нет. Так что ты не переживай, хорошо? Знаешь, Сёдзи, я ведь отлично понимаю, что тебе не дает покоя. И в то мгновение, когда ты вошел сюда, я поняла, чего ты хочешь.

Обворожительная женщина смело разрушила еще одну стену между ними. Взяв руку Такэхико в свою, она с силой сжала ее. Такэхико ответил тем же. Жаркий ток струился между ними. Подняв глаза, он с наслаждением отметил, что Юмико смотрит на него влажными влекущими глазами, почувствовал, что теряет голову, что не в силах владеть собой. По щеке покатилась слеза. Юмико порывисто прижалась к нему щекой, обняла за плечи. Руки Такэхико крепко обхватили ее талию. Долго они сидели так, не шевелясь, наслаждаясь близостью. Когда горячие и мокрые от слез губы слились в поцелуе, Такэхико закрыл глаза и подумал: «Вот ради чего стоит жить!» Захотелось прочесть восторг и в ее глазах. Они казались ему бесконечной Вселенной, из темноты которой исходили искры желания.

Течение времени как бы остановилось. Непонятно было, миг или вечность длилась страсть, сладость обладания друг другом.

Слежка

Миноура, как и обещал Акэти, принялся теперь за проверку алиби Муракоси.

На следующий же после беседы день он начал слежку. А уж в этом деле он был мастер непревзойденный. Из двух видов слежки — тайной и психологической — он выбрал второй, зная из опыта, что, измотав человека морально, заставит того, если он преступил закон, обязательно каким-нибудь образом выдать себя, раскрыться. Конкретно же Миноура поставил перед собой задачу выяснить, кто встретился со старухой Танэда в театре: сам Муракоси или его двойник.

Муракоси снимал квартиру в старом деревянном доме неподалеку от станции Сибуя, а фармацевтическая фирма, в которой он служил заместителем управляющего, находилась в районе станции Акабанэ. Маршрут между этими пунктами стал теперь для Миноуры ежеутренним и ежевечерним.

Соседи и знакомые Муракоси, характеризуя его, говорили, что он домосед, большую часть свободного времени посвящает чтению. Один, максимум два вечера в неделю посещает семью Огавара.

После несчастного случая с Химэдой Миноура дважды бывал в фирме, и Муракоси знал его в лицо. Поэтому при первой встрече в электричке, полагая, что она случайна, Муракоси спокойно поздоровался с сыщиком. Но «случайные» встречи на второй, на третий день стали заметно нервировать Муракоси. Еще бы! Дважды в день в переполненном вагоне электрички через три-четыре человека мелькала физиономия этого сыщика, с улыбкой приподнимавшего шляпу в знак приветствия. Стало ясно, что сыщик не выпускает свою жертву из поля зрения и на перроне, и на выходе со станции. Возвращаясь домой, Муракоси видел, что метрах в десяти за ним постоянно следует Миноура. Естественно, это чрезвычайно злило Муракоси.

Миноура же выполнял свою работу с явным удовольствием. Он твердо верил, что невиновный человек не испытывает от слежки отрицательных эмоций, а виновный, если злится, доказывает тем самым свою причастность к преступлению.

Рано или поздно конфликт должен был произойти. Он случился на четвертый день вечером, когда Муракоси возвращался домой. В вагоне они встретились глазами, Муракоси на приветствие не ответил, наоборот, лицо его приняло очень недоброжелательное выражение. Влекомый потоком людей на улицу, Муракоси спиной ощущал на себе взгляд Миноуры и, не в силах более терпеть, внезапно остановился. «Ага, — не без злорадства подумал сыщик, — он наконец выпускает коготочки. Вот и хорошо, поговорим».

— Эй ты, какого черта за мной увязался? Если я тебе нужен — вызывай в полицию и устраивай допрос. — Всегда сдержанный Муракоси смотрел на сыщика с неприкрытой злостью.

Миноура готов был к такому обороту и, сменив ехидную улыбку на доброжелательную, мягко заметил:

— Ну что вы, напрасно злитесь, это совершенно случайная встреча. Так получилось, что мне по работе приходится следовать тем же маршрутом. Всех благ вам. — Миноура прикоснулся рукой к шляпе и удалился.

Муракоси поглядел ему вслед, чертыхнулся, быстро направился к стоянке такси, забрался в машину и уехал. Миноура опешил от неожиданности, но сразу же пришел в себя, расталкивая людей, бросился к другому таксомотору:

— Я из полиции. Гони скорей за той машиной!

Несмотря на сложное движение, машину с Муракоси удалось из виду не упустить. У станции Икэбукуро машина Муракоси неожиданно притормозила. Решив, что Муракоси выйдет и направится куда-то, Миноура тоже остановил свой таксомотор. Но объект наблюдения из машины не вышел. После короткого разговора Муракоси с водителем машина резко развернулась и понеслась в обратную сторону. Сыщику тоже пришлось развернуться и продолжать преследование.

В конце концов оба таксомотора снова оказались рядом с домом Муракоси. Миноура, как он это делал и раньше, зашел в табачную лавку и заговорил с хозяйкой, не переставая наблюдать за объектом.

«Куда же собирается ехать Муракоси? В том, что он нервничает, сомнений нет. Значит, хочет что-то скрыть. Да-а, парень с характером. Видно, хотел встретиться с кем-то, чтобы сообщить, что полиция наблюдает за ним. Телефона у него дома нет, стало быть, единственный способ — встретиться непосредственно. Но с кем? Уж не с двойником ли, которого выставил вместо себя в театре Кабуки? Эх, как замечательно было бы, если б удалось напасть на его след!.. Что-то я замечтался, так можно и упустить его. Ведь он может выбраться из дома через черный ход. Хотя вряд ли сегодня он пойдет еще куда-нибудь. Будь я на его месте, я бы незаметно вышел из фирмы завтра, используя один из пяти-шести имеющихся там выходов».

Решив, что больше сегодня вести слежку нет смысла, Миноура отправился домой. Предстояло многое тщательно обдумать, попросить людей в помощь, чтобы завтра караулить все выходы из фирмы. «Пора от психологической слежки перейти к тайной».

На следующий день пять переодетых шпиков фланировали у всех подъездов, кроме главного; за последним наблюдал сам Миноура, рассчитывая, что, увидев его у парадного, Муракоси выйдет через другой подъезд. А там его не упустят.

Расчеты опытного сыщика были абсолютно верными. Муракоси вышел через самую незаметную дверь, поймал такси и направился в район Ниппори. Недолго находился на втором этаже обветшавшего дома, после чего спешно вернулся на работу. Об этом оперативно сообщил Миноуре один из его помощников.

Почувствовав себя охотником, обнаружившим логово зверя, Миноура решил далее не церемониться и действовать открыто.

Поскольку Муракоси предпринял попытку обмануть полицию, сам факт вызова его в участок и самого пристрастного допроса не являлся бы нарушением прав человека. Теперь можно вполне законно, без каких-либо хитростей посетить и тот странный дом, в котором только что побывал Муракоси.

Чудаковатый художник

На одной из грязных улочек района Ниппори стоит полуразвалившийся деревянный склад, в котором издательство «Фудзи» держит нераспроданные книги. На плоской крыше сколочена маленькая пристройка для сторожа. Здесь и живет Дзёкичи Сануки.

Получив от соседей эти скудные сведения, сыщик Миноура направился к художнику.

— Але! Але! Кого сюда черт несет?! — услышал Миноура, поднимаясь по шаткой лестнице. И тут же увидел обладателя этого грубого голоса — худощавого, лохматого человека с неопрятной черной бородкой. Неприязненно сверкнули большие черные глаза.

— Вы господин Дзёкичи Сануки?

— Да, а тебе чего?

— Я из полиции. Надо поговорить.

Художник растерянно заморгал, потом, широко улыбнувшись, вежливо произнес:

— Ах, вот как… Простите за грубость. Пожалуйста, проходите.

У входа Миноура снял обувь и ступил на рваные циновки. Комната была маленькой, забитой к тому же всякой дребеденью, напоминала жилье нищего старьевщика. Подавляя отвращение, Миноура стал оглядывать неопрятное помещение.

Первое, что бросалось в глаза, — гипсовая фигура женщины в натуральную величину; не хватает ушей, руки сломаны, плечи и бедра расколоты. Странное впечатление производила в клетушке эта нелепая фигура.

У шкафа — мольберт. Одного взгляда на холст достаточно, чтобы заключить, что аляповатая мазня принадлежит безумцу. Еще несколько холстов в подрамниках были не лучше.

Старинные часы эпохи Эдо в форме пагоды, огромный кувшин без горлышка, куча пожелтевших газет и журналов… На грубо сколоченных полках бронзовые гипсовые фигурки, все с какими-нибудь изъянами. Рядом лампа эпохи Мэйдзи и старинные маятниковые часы.

Под полками разбросаны голова, торс и связанные в охапку руки-ноги манекена-мужчины; видимо, подобран на свалке.

Трудно было принять это за жилище нормального человека.

Между тем хозяин держался приветливо, может быть, даже чересчур:

— Пожалуйста, пожалуйста, присаживайтесь. Дзабутон,[22] увы, не могу предложить вам, зато есть у меня огонь, сейчас накипятим воды… — Сануки достал побитый алюминиевый чайник и поставил его на огонь, после чего устроился наконец напротив Миноуры.

Сыщик успел разглядеть стертые до дыр вельветовые брюки, дырявый свитер и принялся изучать лицо хозяина — удлиненное; толстые красные губы в движении напоминали краба; когда он говорил, в них скапливалась слюна.

— О чем же господин из полиции хочет поговорить со мной? — Потирая у огня руки, Сануки живо взглянул на Миноуру.

В ответ сыщик протянул свою визитную карточку.

Художник вслух прочитал:

— «Помощник полицейского инспектора…» Э-э, да вы большой человек.

Миноуре показалось, что Сануки ерничает, и он сухо спросил:

— Вы знакомы со служащим фармацевтической фирмы Хитоси Муракоси?

На прямой вопрос был неожиданно получен такой же прямой ответ:

— Знаком. Не далее как сегодня он был здесь. Мой близкий друг.

— Давно знакомы?

— Со школьных лет. Родом из одних мест. Прекрасный парень, я его очень люблю.

Миноура не мог пока заключить по ответам, так ли простодушен его собеседник или разыгрывает спектакль.

— А откуда вы родом?

— Как же так, вы, представитель полиции, интересуетесь Муракоси и не знаете, откуда он родом? Странно. Из деревни близ города Сидзуока. Там мы оба родились, там оба провели детские годы, Муракоси — умница, был старостой нашего класса. Он хоть и моложе меня, но я всегда считал и сейчас считаю его старшим братом.

«Этот тип не так прост», — подумал опытный сыщик. Со значительным видом он достал блокнот, послюнил по обыкновению палец и начал не спеша переворачивать странички:

— Так… Месяц назад, а именно третьего ноября, вы выходили из дома?

— Ну и вопрос… Я же перекати-поле, каждый день где-нибудь хожу-брожу, слоняюсь по Токио. Особенно люблю болтаться по барахолке в Сэндзю. Почти вся моя коллекция — оттуда. Кстати, как она вам показалась? Неплохая, а?

«Да, этот художник — мастер уводить разговор в сторону, — подумал Миноура, внимательно вглядываясь в лицо Сануки и пытаясь найти в нем черты, схожие с Муракоси. — Пожалуй, сходство есть. Если сбрить бородку, поправить прическу, надеть одежду, которую носит Муракоси, то обмануть полуслепую старуху вполне возможно. Тем более и голоса, и говор похожи, что неудивительно, — родом из одних мест».

— Вернемся к третьему ноября, — сухо сказал Миноура. — Кстати, это был День культуры, что имеет к вам непосредственное отношение. Ну так что, вспоминается этот день?

— День культуры? Какая чепуха! Ненавижу культуру. Мне больше по душе здоровое дикарство. Даже тоска мучает по временам, когда человек был дик. Кстати, меня с моей физиономией часто называют дикарем. А эти мои картины, между прочим, — сны первобытного человека. Именно первобытные люди, не испорченные так называемой «культурой», обладали потрясающей творческой силой.

«Опять уводит в сторону», — подумал Миноура.

— Я спрашиваю про третье ноября.

— Ага, третье ноября… Нет, ничего не помню. И бесполезно спрашивать, так как дневник я не веду, а память плохая… А какая была погода в тот день?

— Был теплый ясный день.

— Ну тогда… Тогда наверняка я бродил в районе Сэндзю. Знаете, там речка Аракава, большой мост… Очень люблю те места… Возможно, торговался на барахолке.

— Где вы были в пять часов вечера в тот день?

— Не знаю. В пять часов еще светло. Значит, бродил где-то; засветло домой не возвращаюсь. Из Сэндзю обычно еду в район Ёсивара и там слоняюсь. Потом в Асакуса. А потом уже домой.

При упоминании известных злачных кварталов Ёсивара и Асакуса красные губы Сануки расплылись в гнусной улыбке.

— Господин помощник полицейского инспектора, а как вы насчет сакэ, а? — спросил художник, не переставая улыбаться.

— Днем не пью.

— Тогда извините, позвольте мне. Как-никак здесь не полицейский участок, а мой дом… — Сануки достал из почерневшего посудного шкафчика (видимо, тоже с барахолки) бутылку дешевого виски, стакан и снова обратился к Миноуре: — Может, все-таки выпьете стаканчик?

— Нет, — твердо отказался полицейский.

Сануки налил себе полстакана виски и с нескрываемым удовольствием выпил.

«Если третьего ноября он вместо Муракоси ходил в театр, то должен был быть в этот день гладко выбрит, аккуратно причесан, переодет. Допустим, Муракоси зашел к нему, дал свою одежду. А сам? Сам как оделся? Так-так… Интересно… Уж не надел ли он на себя длинное серое пальто, серую же фетровую шляпу, в которой и видели его у обрыва официантка с парнем? Вполне мог наклеить усы, нацепить очки… Но в таком случае кто-то из соседей должен был видеть человека с такой наружностью».

— Все-таки, господин Сануки, как вы провели День культуры третьего ноября?

— А почему вас так интересует именно этот день? Уж не убили кого в тот день? — Художник уже слегка захмелел.

— Третьего ноября в пять часов вечера с обрыва мыса Уоми близ Атами был сброшен в море, в результате чего погиб, господин Химэда, приятель Муракоси.

— А, Химэда! Слышал, слышал эту фамилию. От Муракоси. Так, значит, он погиб третьего ноября? И вы хотите сейчас выяснить мое алиби? То есть подозреваете, что убийца — я? Ха-ха!..

— А вам приходилось встречаться с Химэдой?

— Нет.

— Значит, и его убийцей вы быть не можете. Нас интересует не ваше алиби, нас более интересует господин Муракоси, его алиби. Если, допустим, тот день он провел у вас и вы это подтверждаете, значит, алиби у него есть. Так что, не приходил он сюда? — Миноура попытался чуть-чуть запутать опьяневшего художника.

— Может, приходил. А может, не приходил. Вообще он приходит сюда не чаще раза в месяц. Раза два в месяц я бываю у него. Вы спрашиваете про ноябрь? Нет, в начале месяца он не приходил. Жаль, конечно, что не получилось алиби для Муракоси, но лгать я не могу, я человек честный.

— А театр вы любите? — Сыщик переменил тему разговора.

— Театр? Традиционный — да, люблю.

— Значит, в театр Кабуки часто ходите? Может быть, как раз третьего ноября вы были в Кабуки? — Миноура, что называется, впился глазами в лицо собеседника, стремясь уловить все оттенки, которые оно выражало. Лицо Сануки, однако, оставалось невозмутимым.

— Нет, в Кабуки давно не ходил, денег на дорогие театры нет. Я хожу в более дешевые, есть такие в Асакусе. В некоторые с юных лет хожу. Приятно, знаете, ностальгия по юности…

«Опять ловко уходит. Так вдохновенно и простодушно лгать дано не всякому. Или просто слегка придурковат?» Сыщику никак не удавалось разобраться в характере Сануки. «Вертит мною, опытным полицейским, как хочет».

— Вы говорили, что Муракоси сегодня заезжал сюда. Когда? В первой половине дня? — Миноура предпринял последнюю попытку. Если и она сорвется, придется уповать только на соседей Сануки.

— Муракоси приезжал утром буквально минут на десять.

— Что, срочное дело?

Художник не ответил. Огромные красные губы опять изобразили гнусную ухмылку; он запустил руку в белеющую от перхоти шевелюру и долго чесал ее.

— Ой, что с вами поделаешь, — наконец произнес он. — Очень не хотелось говорить об этом полицейскому, но, раз подозреваете аж в убийстве, придется. Хотя криминала ведь никакого нет. Речь шла об одной вещи, сейчас покажу вам ее. — Сануки отошел в угол, где валялись журналы, вытащил оттуда длинный свиток и развернул его. Тушью на нем были изображены слившиеся в любовном экстазе фигуры мужчины и женщины. Работа довольно примитивная, но с прелестью старины. — Очень редкий свиток, кисти известного художника. Из пяти остался только один, потому я относительно дешево смог купить его. Ну как, нравится? — Лицо художника расплылось от удовольствия. — Ну вот. Месяц назад я оставил его у Муракоси, хотел показать ему. А тем временем появилась нужда в деньгах и решил пока заложить свиток в ломбард. А то завтра уже есть не на что будет. И квартплату сильно задолжал. Так вот, вчера позвонил Муракоси, попросил срочно привезти этот свиток. Вот и все.

«Все это слишком правдоподобно, чтоб быть ложью. А если это подготовленный заранее спектакль?»

Поговорив еще немного, Миноура распрощался с художником.

На улице остановил несколько человек, расспросил их, но впустую: мужчину в длинном сером пальто и того же цвета фетровой шляпе, в очках, с усами третьего ноября никто не видел.

Миноура был очень расстроен. Пять дней слежки, все остальные попытки результатов не дали. Он устал и решил было передохнуть пару дней, но эту возможность у него отняло второе чрезвычайное событие: Хитоси Муракоси был найден застреленным.

Таинственная смерть Муракоси

Муракоси жил в тихом районе в самом центре Токио, недалеко от станции Сибуя. Дом, в котором он снимал квартиру, будучи приспособленным к современной комфортабельной жизни, сохранял очарование старины — деревянная резьба, приятной расцветки слегка потускневшие обои… И уютная, умиротворяющая полутьма как нельзя более соответствовала характеру Муракоси.

Тринадцатого декабря Муракоси, как обычно, вернулся с работы домой. И здесь в тот вечер выстрел из пистолета оборвал его жизнь.

В соседней квартире жила семья служащего Такахаси. К нашему повествованию эта чета имеет отношение лишь постольку, поскольку она первая обнаружила труп Муракоси. А произошло вот что.

В тот вечер в 20.40 почти вся Япония прильнула к репродукторам, потому что по радио передавали концерт талантливого скрипача Дзюсабуро Сакагучи, только что вернувшегося с триумфальных гастролей по Европе. О нем много писали газеты, по возвращении на родину была организована пышная встреча, концерт в прекрасном новом зале вызвал безумный ажиотаж, несмотря на дорогие билеты. Короче, рекламы было много, и неудивительно, что аудиторию радиослушателей в тот вечер составляли не только истинные любители музыки.

Супруги Такахаси тоже, отложив все дела, слушали игру скрипача. Впрочем, музыка звучала во всем притихшем доме. Минут двадцать люди благоговейно внимали скрипке. Угас последний аккорд. В 21 час прозвучал сигнал точного времени. И одновременно с ним раздался оглушительный грохот, который чета Такахаси приняла сначала за сильное хлопанье дверью. Или где-то рядом лопнула автомобильная шина? Супруги испуганно переглянулись.

— Что случилось? Странный звук, — сказал муж, выключая радио.

— Не стряслось ли что-нибудь у соседей? — предположила жена.

Обоим подумалось, что, возможно, прогремел выстрел, но они в этом уверены не были, а высказывать страшное предположение вслух не хотелось.

— Пойду-ка взгляну, — сказал муж и, выйдя в коридор, подошел к комнате Муракоси. Постучал. Ответа не последовало; за дверью было очень тихо. Такахаси повернул ручку двери. Не открывается, закрыта на ключ. Из-под двери пробивается свет — значит, в комнате кто-то есть. Кроме того, радио умолкло, хотя пару минут назад и здесь (это точно!) звучала музыка.

К Такахаси подошла жена.

— Странно, — обернулся к ней муж. — Попробую взглянуть с улицы.

В коридоре супруги столкнулись с управляющим домом.

— Ничего не слышали? — спросили они.

— Нет…

— Ровно в девять часов со стороны моего соседа раздался странный звук, похожий на выстрел. Дверь его комнаты закрыта, и я решил посмотреть в окно.

— Вы говорите о Муракоси? У меня есть запасной ключ от его комнаты. Но, может, сначала поглядим в окно?

Жена Такахаси на улицу не пошла, а двое мужчин, выйдя во внутренний дворик, приблизились к соседскому окну.

Между двумя гардинами оставалась узкая полоска, откуда струился ровный свет.

Взгромоздившись на оказавшийся кстати деревянный ящик, Такахаси долго всматривался в комнату, потом дрожащими руками поманил управляющего.

Лицом вверх на кровати лежал Муракоси. Он был в костюме, пиджак расстегнут. Залитая кровью белая сорочка, промокший насквозь коврик у постели и, главное, лежащий рядом маленький черный пистолет не оставляли сомнений в том, что пару минут назад действительно прозвучал выстрел.

Мужчины попытались открыть снаружи окно, но ни одно из трех не поддавалось. Дверь тоже была заперта изнутри.

— Что ж, первым делом надо сообщить в полицию, — сказал управляющий.

Через некоторое время улица перед домом была забита машинами полиции и журналистов. Миноура тоже приехал — ему по телефону сообщили о смерти Муракоси.

Запасным ключом управляющий открыл дверь, и в комнату вошли представители полиции; журналистов не пустили, они толпились в коридоре перед дверью.

Врач-криминалист осмотрел труп и засвидетельствовал, что пуля прошла сквозь сердце. Выстрел был произведен из лежащего рядом пистолета. Отпечатки пальцев на пистолете совпадали с отпечатками пальцев пострадавшего. Других следов обнаружено не было.

Соседей опросили, имел ли Муракоси оружие, но ответа никто дать не мог. Потом уже стало ясно, что разрешения на оружие у него не было и пистолет попал к нему каким-то незаконным путем.

Ни соседи, ни управляющий не видели, чтобы кто-то накануне посещал Муракоси. Самое же главное — двери и все окна были закрыты изнутри. Причем в двери оставался ключ. Предположение, что убийца, если он был, выставил стекла и затем вставил их снаружи, были опровергнуты тщательнейшим осмотром.

Полицейские приступили к анализу самоубийства и поискам причин. Выяснилось, что мотивы имелись и лучше всех это известно осуществлявшему за убитым слежку помощнику полицейского инспектора Миноуре.

Наиболее правдоподобным казалась то, что у Муракоси, подозревавшегося в убийстве Химэды, не выдержали нервы и, чувствуя, что кольцо вокруг него сжимается, он покончил с собой. Но все же с абсолютной уверенностью квалифицировать происшествие как самоубийство полиция не могла, так как не было найдено самого главного в таких случаях — предсмертной записки.

И еще одно обстоятельство поставило полицейских в тупик: лежавшее на груди убитого белое перо. Конец его был обагрен кровью. Создавалось впечатление, что кто-то положил его на грудь после совершения убийства. Перо было точно таким, о каких говорил Химэда и какое обнаружили в его пиджаке после падения с обрыва.

Между тем Миноура продолжал расследование, и наиболее необходимой теперь ему представлялась беседа с другом Муракоси, художником Сануки.

На следующий после гибели Муракоси день, четырнадцатого декабря, Миноура вновь пришел в конуру Сануки, но — какая неожиданность! — не застал этого чудака дома. Более того, выяснилось, что он не возвращался домой с позавчерашнего дня.

Первой мыслью Миноуры было: вот он, преступник. Но, поразмыслив, сыщик отбросил ее: вряд ли Сануки имел мотивы для убийства Муракоси; при любом развороте событий он должен был принять сторону своего друга.


Утром пятнадцатого декабря в реке Сумидагава, которая течет со стороны большого моста в Сэндзю, был обнаружен труп Сануки. Обследование показало, что на этот раз точно имело место убийство. Кстати, пресловутого белого пера не нашли. Тем не менее возрастала уверенность, что и Муракоси, и Сануки убиты одним человеком. Холодный пот прошиб Миноуру: смерть настигает каждого, за кем он ведет слежку. А это может значить, что за его действиями внимательно наблюдают и, как только он начинает приближаться к развязке, появляется очередная жертва. Начавшаяся со смерти Химэды цепочка происшествий приобретала все более кровавый, жестокий характер.

Миноуре казалось, что он ощущает приближающееся дыхание кровожадного дьявола.

Детектив Акэти

Неожиданный звонок писателя, автора нашумевших детективов Рампо Эдогавы, раздавшийся шестнадцатого декабря под вечер, нарушил привычный ход жизни в особняке бывшего маркиза Огавары.

Только что вернувшийся домой хозяин сам подошел к телефону и услышал:

— У меня, маркиз, к вам просьба. Мой друг, известный детектив Когоро Акэти, очень хотел бы побеседовать с вами по поводу Химэды и Муракоси. Найдете для него время?

Огавара сразу согласился, тем более что беседа с прославленным детективом сулила большое удовольствие.

В семь часов вечера маркиз сам встретил знаменитого Акэти и провел его в европейскую гостиную.

— Не возражаете против того, чтобы в беседе участвовали моя жена и секретарь Такэхико Сёдзи? Кстати, Такэхико говорил, что знаком с вами.

Конечно, возражений не последовало, и вскоре все четыре участника беседы устроились за большим круглым столом.

Супруги Огавара много слышали об Акэти, но непосредственно встретились только сейчас и с любопытством оглядывали гостя — худощавого человека в элегантном черном костюме. Удлиненное лицо, большие дружелюбные глаза, ярко вычерченные губы, густая кипа седеющих волос. Обаятелен. Выглядит значительно моложе своих пятидесяти лет.

Такэхико чувствовал себя несколько смущенным. Он давно уже не сидел за одним столом одновременно с шефом и его супругой. Встречи с Юмико в последнее время бывали все чаще, и чувство неловкости по отношению к ее супругу его угнетало — впрочем, почему-то не очень сильно, что заставляло молодого человека с ужасом думать о своем моральном падении. Как бы то ни было, Такэхико до сих пор вполне удавалось ничем себя не выдать перед господином Огаварой. Что же касается Юмико, то ее абсолютное спокойствие Такэхико наблюдал со смешанным чувством удивления, восхищения и отчасти страха, перенося ее великолепную игру на всю женскую половину человечества.

После небольшой церемониальной части гость перешел к разговору по существу:

— Что-нибудь слышали о гибели художника по имени Дзёкичи Сануки?

Вопрос детектива, судя по удивленным лицам собеседников, был для них неожиданным.

— Нет. А что, этот человек имеет какое-то отношение к Химэде или Муракоси? — в свою очередь спросил Огавара, вспоминая позавчерашнюю беседу с начальником следственного управления полиции Ханадой, который ни словом не обмолвился о Сануки.

— Это довольно близкий друг Муракоси. Я лично с ним не встречался, но помощник полицейского инспектора Миноура занимался им, — объяснил Акэти, после чего в общих чертах изложил сообщения Миноуры о слежке, которую тот вел за Муракоси, о визите сыщика к художнику и о более чем странном жилище последнего.

Говорил в основном Акэти:

— Что настораживает: этот художник исчез в неизвестном направлении за день до таинственной смерти Муракоси, то есть двенадцатого декабря. Полиция собралась уже было объявить розыск, как вдруг в реке Сумидагава обнаружили труп Сануки — под слоем ила, который скапливается в излучине реки, в километре от моста Сэндзю. Следов насильственной смерти или отравления не было. Предполагается, что он утонул вечером двенадцатого декабря.

— Утонул или его утопили?

— Хм, если выяснится, что Муракоси был убит, то следует так же относиться и к гибели Сануки.

— Вы, следовательно, придерживаетесь версии об умышленном убийстве Муракоси?

— Да. Полиция тоже.

В диалоге участвовали только двое; Юмико и Такэхико с огромным вниманием слушали.

— Позавчера ко мне приходил господин Ханада — вы его, наверное, знаете, начальник следственного управления полиции. Так вот, мы вели довольно долгий и весьма тщательный разговор о Муракоси. Если принять версию, что он не покончил с собой, а был убит, то придется разгадать чрезвычайно сложную загадку проникновения убийцы в его запертую изнутри комнату. Ведь были закрыты и дверь, и окна. Как проник туда убийца? Не сквозь стены же? Полиции пока не удалось разобраться с этим.

В их разговоре явно ощущался азарт: страстный любитель детективов и фокусов, Огавара, что называется, оседлал своего конька. Одну за другой он вытаскивал из серебряного портсигара сигары и щелкал зажигалкой. Акэти, хотя и меньше, чем Огавара, тоже много курил. Над столом витал сизый дым.

После недолгой паузы снова заговорил Акэти:

— Так вот, уже на следующий день после гибели Муракоси я вместе с Миноурой осмотрел комнату убитого. И, думаю, нашел ключ к той загадке, о которой, господин Огавара, вы упомянули. И следственная группа в курсе дела.

— Неужели вам удалось разгадать?! Вы поразительный специалист, господин Акэти! Так в чем разгадка?

Маркиз был восхищен собеседником, который тоже, кажется, хотел доставить хозяину удовольствие.

— Я должен сказать, что слышал о вас много похвального. Говорят, вы, господин Огавара, не только отлично знаете криминалистику, всю классическую и современную детективную литературу, — но еще и обожаете различные трюки и фокусы. Безусловно, вы прекрасно знаете, что во многих случаях раскрыть загадку, скажем, проникновения в закрытое изнутри помещение (и соответственно исчезновения из него) практически означает раскрыть все преступление. Но в нашем случае, увы, так не получается. Мы поняли, как было совершено убийство, но не можем пока объяснить, кто его совершил и из каких побуждений.

С огромным интересом слушая Акэти, Юмико и Такэхико время от времени обменивались взглядами, в которых, впрочем, огонек томления временно исчез.

— Итак, комната была закрыта на ключ изнутри, причем он торчал в двери, — продолжал Акэти. — Нетрудно подобрать ключ, но невозможно открыть им замок, не сбросив тот, что торчит в двери. Из практики, правда, известен трюк, когда снаружи при помощи особого приспособления замок открывают внутренним ключом. Но при этом на нем неизбежно остается царапина; при очень тщательном осмотре мы, однако, никаких следов не обнаружили. Есть еще вариант: можно открыть замок с помощью иглы, проволоки, ниток и пинцета. Но при этом под дверью обязательно должна быть щель. Дверь комнаты Муракоси настолько плотно примыкает к возвышающемуся порожку, что если даже нитка в щель пройдет, то ни проволока, ни тем более пинцет пройти не могут. Отсюда мы делаем вывод: преступник проник в помещение не через дверь.

— В литературе описываются и другие варианты, — весело засмеялся Огавара. — Можно элементарно снять дверь с петель и потом поставить на место. Правда, немного найдется идиотов, способных действовать подобным образом.

— Детектив, однако, должен проверить все варианты. Безусловно, я осмотрел дверные петли, болты и убедился, что последнее время отверткой к ним не прикасались.

— Значит, остаются окна, — заключил Огавара.

Акэти не сразу отреагировал на эти слова. Попыхивая сигаретой, он какое-то время смотрел на собеседника, а тот, улыбаясь, присматривался к нему. Так продолжалось секунд десять или двадцать. Такэхико почувствовал необычность атмосферы. Наконец Акэти продолжил:

— Я тщательно осмотрел помещение и пришел к выводу, что, кроме как через окно, в помещение проникнуть невозможно. Так что ход ваших рассуждений верен. В комнате Муракоси три окна — два на одной стене и одно на другой. Окна с двойными рамами. Каждая рама приоткрывается, но щель между ними недостаточна, чтоб в нее мог пролезть человек. Внимательнейшим образом я осмотрел каждое окно. Прежде всего, ни одно из них не было сломано. Далее, не увидел следов того, что рамы выставляли, а потом вправляли — вся шпаклевка невредима. Но кое-что все же удалось обнаружить. В правом нижнем углу окна на северной стене я заметил малюсенькую щель.

Акэти попросил Такэхико принести карандаш и бумагу. Затем очень ловко набросал схему.

— Можно предположить следующее. Преступник проник в комнату самым обычным образом — через дверь. Затем сам закрыл ее изнутри и уж потом, сделав свое черное дело, выбрался через окно. Изнутри окно можно открыть полностью и без труда вылезти через него. Проблема в том, как потом закрыть окно с улицы. Вот тут и пригодилась та малюсенькая щель, о которой я говорил. Вот на схеме я условно изобразил окно, это задвижки… — Акэти очень подробно показал, как с помощью проволоки, просунутой в щель, можно снаружи захлопнуть окно.

Все головы склонились над схемой. Воцарилась тишина, которую нарушало лишь взволнованное дыхание маркиза.

Первым заговорил Такэхико:

— А почему вы думаете, что преступник обязательно орудовал проволокой? Могла быть и обычная леска.

— Потому, что окно было закрыто с помощью медной проволоки. Почему я заявляю это с уверенностью? Да потому, что край задвижки был немножко стерт и поблескивал. Я соскреб с этого края металл, провели экспертизу и обнаружили в нем частицы меди.

— Я читал когда-то, что в схожей ситуации преступник специально стрелял в окно, чтобы воспользоваться затем появившимся отверстием. Правда, выстрел мог служить еще и отвлекающим маневром.

— Поражен вашей эрудицией, маркиз. Потому и излагал вам так долго свои соображения, что, хотя вы и не профессионал, я вижу в вас компетентного советчика. Если в моем рассказе есть изъяны или же у вас возникли собственные соображения, будьте любезны, выскажитесь.

— Что вы, что вы! — замахал руками Огавара. — Какой из меня советчик… Когда я читаю литературу, я имею все необходимые данные, чтобы проанализировать ту или иную ситуацию и сделать выводы. В реальной жизни, увы, не так. Нет-нет, профессионального детектива из меня не получится… Позвольте поинтересоваться вашим мнением вот по какому вопросу. Вероятно, в связи со смертью Муракоси полиция изучает сейчас всех, с кем он бывал в контакте?

— Разумеется.

— И, следовательно, позавчерашний визит ко мне господина Ханады следует воспринимать именно так? Говоря точнее, проверяется наше алиби? Вы не в курсе, к каким выводам пришел после нашей беседы господин Ханада?

— Он сам мне ничего не говорил, но через Миноуру косвенно я с его выводами знаком.

Акэти хорошо помнил содержание доклада Миноуры. Вот к чему оно сводилось. В тот вечер супруги Огавара находились дома, каждый занимался своим делом, вместе ужинали, в 20.45 втроем (к ним присоединился Сёдзи) слушали по радио концерт скрипача, после чего в 21.00 радио выключили и разошлись по своим комнатам. Совершенно невероятно было в течение 10–20 секунд оказаться в квартире Муракоси, в нескольких километрах отсюда.

Вслух же Акэти сказал:

— Ну что вы, специально подтверждать ваше алиби нет никакой необходимости. Однако существует жесткое правило — при расследовании происшествия следует дотошно изучить все, что с ним хоть как-то может быть связано. И потому, — Акэти мягко улыбнулся, — от имени всех детективов прошу извинить нас за причиняемое беспокойство.

— Зачем же, зачем же… Не надо никаких извинений. Мы, собственно, и не считаем, что на вас смотрят как на подозреваемых. Две смерти подряд — Химэда, Муракоси… Эти люди часто бывали в нашем доме, и интерес полиции к нам вполне объясним. Ну а вообще, как идет расследование? Подозревается ли кто-нибудь конкретно?

— На этом этапе изучаются все контакты Муракоси. Конкретно пока никого не подозревают. Работа следственной группы очень сильно затруднена, и знаете чем? Тем, что совершенно неясны мотивы всех трех убийств.

— Да-да, понимаю… Какая же связующая нить соединяет эти три странным образом случившиеся смерти? Если все они — дело рук одного преступника, то, действительно, каковы мотивы? Я полагаю, если установить мотивы, то сразу бы уличили преступника.

— Вы совершенно правы, господин Огавара. Сегодня есть только один элемент, связывающий две смерти, — белое перо. Что кроется за ним? Неясно. Как неведома и тайна, связывающая убийства Муракоси и Сануки. Маркиз, поскольку и Химэда, и Муракоси пользовались вашей благосклонностью, вы хорошо знаете их характеры, хотелось бы знать, что вы о них думаете.

Огавара в задумчивости прикрыл глаза. Через некоторое время медленно заговорил:

— Характеры этих людей резко различались. Химэда был словоохотлив, весел, в нем ощущалось, я бы сказал, женское начало. Муракоси же, напротив, был немногословен, замкнут. Ему с его характером более подходила бы деятельность ученого, а не служащего фирмы. Оба, каждый по-своему, были очень талантливы, оба прекрасно закончили университет, прекрасно выполняли свою работу в фирме. Безусловно, они были самыми замечательными из всех моих молодых служащих. Для меня лично их смерть — большая и печальная утрата… Господин Ханада обмолвился как-то, что белое перо, присутствовавшее при обеих смертях, возможно, указывает на их принадлежность к какому-либо тайному обществу. Я совершенно так не полагаю. По характеру это не те люди, которые могут вступить в таинственные масонские ложи… Финансовые проблемы? Да нет, и они не могли стать причиной убийств. Оба только становились на ноги, особого имущества не имели, да и страстью к наживе не отличались — вряд ли мотивом преступлений могли быть меркантильные соображения. Ну что еще… Остается только один мотив — сердечные проблемы. Вполне, думается, можно допустить убийство на почве ревности. Молодые, холостые люди… Насколько мне известно, в полиции тоже склоняются к этому варианту — в частности, считают, что Муракоси убил Химэду из ревности. Кстати, господин Ханада говорил, что за Муракоси велось наблюдение…

— Да-да. Как раз упоминавшийся мною сыщик Миноура вел за ним слежку, подозревая его в убийстве Химэды.

— А кончилось тем, — вздохнул Огавара, — что подозреваемый стал жертвой… Белое перо заставляет предполагать единого убийцу. Но это уводит от версии ревности.

— Почему же, — улыбнулся Акэти. — Мог быть третий человек, который испытывал ревность к ним обоим.

От внимания Такэхико не ускользнула лукавая улыбка Акэти, как и такая же улыбка, мелькнувшая на лице Огавары. Почему-то тревожно забилось сердце.

— Какова же тогда во всей этой истории роль художника? — задумчиво произнес Огавара. — Из ваших слов вытекает, что он был скорее другом Муракоси, чем врагом.

— Вы говорите о Дзёкичи Сануки? Очень странная личность. Обитал в каморке на крыше склада. Почти ежедневно болтался на барахолке в Сэндзю. Тот факт, что его труп был обнаружен именно там, на первый взгляд не должен особо удивлять. Но все же — что он делал ночью в безлюдном заводском районе? Река в том месте достаточно глубокая, не умеющий плавать вполне может там утонуть. Кстати, как узнал Миноура от соседей, Сануки не умел плавать. Полагаю, это было известно и преступнику.

И снова легкая улыбка пробежала по лицу Огавары.

— Сбросить в реку — слишком примитивно! Вряд ли один и тот же преступник совершил изощренное убийство Муракоси и так просто утопил Сануки. Может, Сануки просто оступился, упал в речку сам?

— Действительно, следов насильственной смерти нет. Но тот факт, что произошла она сразу после убийства Муракоси, наводит на размышления, что и эта смерть как-то связана с предыдущими убийствами. Хочу сообщить вам, что имеются некоторые подозрительные детали, связанные с этим самым художником.

— Да? А что именно? — В глазах Огавары загорелось любопытство.

— Я был в его каморке. Грязная маленькая конура, набитая всяким хламом. Но среди гипсовых фигурок, керосиновой лампы и прочей рухляди были странные, на мой взгляд, вещи. Например, манекен. Обычный, какие используют в витринах, — фигура в человеческий рост, отнюдь не предмет искусства. Зачем манекен оказался среди антиквариата и других предметов, претендующих на художественную ценность? Это несоответствие побудило меня приглядеться к манекену внимательнее.

Акэти медленно достал сигарету, спички. Вспыхнувший на мгновение огонь осветил озабоченное лицо.

— Это был мужской манекен, — продолжал Акэти свой рассказ. — Конечно, не новый: краска во многих местах облупилась, и наружу бессовестно торчала белая известковая основа — обычное папье-маше, покрытое грунтовкой. Манекен был безносый и с одним ухом. Верхняя часть стояла на полке вместе с гипсовыми фигурками, а нижняя лежала на полу, рядом валялись связанные в охапку руки и ноги. Меня удивили многочисленные отверстия в нижней части торса (тазобедренная вообще отсутствовала) и такие же отверстия в верхней части ног. Если они нужны, чтобы просто прикрепить ноги к туловищу, то зачем так много? Внимание привлекла и прилипшая к манекену грязь, мне даже показалось, свежая.

Такэхико никак не мог взять в толк, для чего Акэти так подробно описывает манекен.

Между тем знаменитый детектив продолжал:

— Отверстия и свежая грязь очень заинтриговали меня. Как бы ни был странен Сануки, не мог он приобрести до неприличия разбитый грязный манекен. Скорее всего, он купил нормальный манекен, а дырочки просверлил потом сам. Для чего?

На этом месте Акэти снова замолк и с улыбкой оглядел присутствующих.

Чета Огавара слушала Акэти с предельным вниманием. А Юмико, не проронившая до сих пор ни слова, казалась даже несколько возбужденной. Такэхико опять поймал себя на мысли, что происходит что-то необычайное. За нарочитым весельем и приветливостью Акэти таилось нечто темное, грозное.

— Можно предположить еще одно обстоятельство, связанное с Сануки. — Акэти говорил и говорил, словно пересказывал понравившийся роман. — На барахолке в Сэндзю бродят разные люди, в немалом числе и преступные элементы, у которых Сануки мог купить, скажем, пистолет. Либо что-нибудь из одежды — шляпу, плащ или какие-нибудь аксессуары вроде темных очков, фальшивых усов. По моей просьбе Миноура побывал там, расспрашивал о Сануки и доподлинно выяснил, что пистолет, которым был убит (или застрелился) Муракоси, куплен там же, на барахолке, а человек, продавший его, уже арестован. Далее. За два дня до своей гибели Муракоси приезжал к Сануки, имел с ним десятиминутную беседу. Миноура, побывавший у Сануки в тот же день, пытался выяснить, зачем приезжал Муракоси. Художник наговорил что-то о какой-то гравюре, которую якобы Муракоси спешно должен был ему вернуть. Но это, конечно, неправда. Мне кажется, Муракоси уговаривал Сануки купить для него пистолет. Зачем он ему понадобился? Тут стоит огромный вопросительный знак.

Как завороженные слушали детектива супруги Огавара и Сёдзи.

— Я думаю, — продолжал Акэти, — Муракоси попросил своего друга купить пистолет не по собственной воле. Кто-то настойчиво уговаривал его. Молено предполагать, что этот «кто-то» и есть преступник, на совести которого три жертвы. Но что меня, видавшего виды старого детектива, поразило более всего — это сама идея заставить человека приготовить пистолет, чтобы позднее убить его. Каким нечеловеком надо быть, чтобы поступить таким образом?!

Акэти больше не улыбался. Его лицо выражало одновременно горечь, брезгливость и решительность. Он был бледен. Глаза светились недобрым огнем.

Вскоре, вежливо попрощавшись, Акэти ушел.

Откровения Юмико

После ухода знаменитого детектива Такэхико Сёдзи не покидало странное чувство.

«Зачем он приходил сюда? Практически вел разговор один. Раскрыл тайну убийства Муракоси, изложил собственную гипотезу гибели Сануки. Получается, что целью его визита было доложить, как проходит расследование. Или же он преследовал какую-то другую цель? Просто так он ничего не делает и в этот раз ушел отсюда, несомненно выполнив намеченное. Но все-таки чего же он хотел?»

Такэхико обратил внимание и на то, что супруги Огавара в тот вечер замкнулись, как бы ушли в себя, и это тоже было очень неприятно.

В душе поселилось предчувствие беды. Такэхико почувствовал холодок в груди, вспомнив, как на следующий день после гибели Химэды ходил с Огаварой к обрыву мыса Уоми, как хозяин приподнял его за ноги, когда он был на самом краю. «Это так просто…» — сказал в тот момент старик.

Сейчас Такэхико ощущал страх перед этим непредсказуемым человеком. Не оставляли его и угрызения совести из-за продолжавшейся связи с Юмико. За десять дней после эпизода в спальне они встречались трижды — естественно, в отсутствие мужа. И каждый раз Юмико была неутомима в страсти, она вводила его в такой экстаз, что он серьезно опасался умопомрачения.

Как-то раз, переводя дух после очередной такой встречи, Такэхико спросил Юмико:

— Ты не боишься, что маркиз когда-нибудь догадается?

— Может, тебе надо бояться, а не мне. Он слишком любит меня. Наши отношения гораздо более высокого порядка. Ради меня он готов на любые жертвы. Но, конечно, я не хотела бы его расстраивать. — И губы Юмико потянулись к щеке Такэхико.

В череде мыслей, тревоживших Такэхико, может быть, самой неприятной была такая: «Неужели я — не более чем орудие удовлетворения ее страсти?»

— Я хочу, чтобы ты была только моей, — прошептал он ей как-то. Но сам не верил в осуществимость желания. Только побег с ней мог приблизить к этому, но серьезно юноша таких планов не строил.

После визита Акэти у Такэхико возникло, а затем и укрепилось подозрение, что он не единственный и не первый, кого она любила с такой необузданной страстью, что до него в любовниках у нее были Химэда и Муракоси.

Однажды он прямо так и сказал:

— Мне кажется, я не первый у тебя… Ты все считаешь меня ребенком. Но не настолько же я дитя, чтобы этих вещей не понимать.

— По-моему, нет смысла заниматься такими домыслами, — ответила Юмико. И горячо зашептала: — Направь свои мысли в другое русло. Просто люби. Сосредоточься на мне. Думай о том, как тебе хорошо со мной. Нет, лучше вообще ни о чем не думай, просто ощущай меня.

Такэхико пылко сжимал в объятиях послушное горячее тело любимой, и в эти минуты весь мир уплывал куда-то вдаль, явь воспринималась как полный блаженства чудный сон.

Но все остальное время, когда Юмико не было рядом, жгучая ревность испепеляла его. Она-то и подтолкнула Такэхико сделать то, чего в другой ситуации он бы сам себе никогда не простил.

На третий день после визита Акэти (с ним вместе в дом пришла смутная атмосфера беспокойства), улучив момент, когда никого из хозяев не было, Такэхико направился в комнату Юмико.

В последнее время он заходил сюда запросто, без стука. Как-то однажды при его неожиданном появлении женщина вздрогнула и быстро захлопнула большой блокнот, в котором что-то писала. Ему запомнился сам блокнот в металлическом переплете и то, что застигнутая врасплох Юмико, закрыв его на ключ, старалась незаметно спрятать в нижний ящик стола, который затем тоже защелкнула. Он ни о чем не спросил, она тоже ничего не сказала.

Когда-то она обмолвилась, что ведет дневник; возможно, то был он. Было неприятно, что Юмико скрывает от него дневник, да еще запирает на ключ. Ревность с новой силой охватывала Такэхико при мысли об этом.

И вот сегодня он решил добраться до ее таинственного дневника. Прежде всего надо извлечь его из ящика стола. Ящик закрыт на ключ, но его можно открыть с помощью проволоки, которую он предусмотрительно захватил. (Из озорства в детстве он не раз успешно проделывал подобные трюки.) Без особого труда справившись с ящиком, Такэхико взял дневник и унес его в свою комнату. Долго и безуспешно возился с замочком. В конце концов взломал его ножом. Естественно, Юмико это заметит; возможно, будет выяснять, кто вскрыл дневник. Но он решил не сознаваться.

Сумасбродный характер Юмико отражался и в том, как она вела записи: незаполненные страницы чередовались с мелко исписанными, даты перепутаны.

Такэхико принялся читать, и уже первые страницы заставили сердце бешено колотиться, а по мере того, как он вчитывался, его охватило такое волнение, что сердце, кажется, готово было вырваться из грудной клетки. Юноша не мог унять нервную дрожь.

Смутные предположения подтверждались в дневнике тщательно выписанными деталями; многие факты оказались гораздо ужаснее, чем подсказывала его фантазия. В дневнике называлось имя человека, совершившего три жестоких убийства. Это было только предположение Юмико, но оно сопровождалось очень вескими аргументами.

До сих пор Такэхико поражали две ипостаси этой женщины: холодная принцесса днем и безумствующая жрица любви ночью; к ним сейчас прибавилась третья ее сущность — интуиция на грани колдовского провидения, усиленная колоссальным даром аналитического мышления.

Приведем лишь некоторые записи, имеющие прямое отношение к нашему повествованию.

6 мая

Всю жизнь жаждала авантюр и любви. Сегодня наконец получила и то и другое.

Зная, что муж вернется с приема не раньше восьми вечера, я в час дня поймала такси и поехала к Яномэ в район Акасака, где она держит салон красоты. С Ханако Яномэ мы дружим еще со школьных времен. Верная подруга, ей можно довериться во всем.

Не таясь, раскрыла перед ней душу и попросила помощи. Она легко согласилась. Вообще она с юных лет любит все эксцентрическое, знает жизнь в самых необычайных проявлениях.

Свидание было назначено на три часа дня, и надо было успеть подготовиться к нему. Прежде всего изменить прическу. На это и на приведение ее в прежний вид требуется по десять минут. Очень удачно, что Ханако в этом деле профессионал. Затем мы потренировались в изменении внешности; я старалась загримироваться так, чтобы выглядеть вульгарнее. Далее переоделась в яркое кимоно Ханако. Мне кажется, цели добилась: выглядела как типичная домохозяйка, жена среднего служащего. На все про все ушло примерно полчаса.

На такси поехала в гостиницу «Киёмидзу». X. уже ждал меня у входа. Эту гостиницу я приглядела еще неделю назад. Неказистое строение наиболее удобно для свиданий.

Девица деревенского вида проводила нас в номер. X., видимо, впервые оказался в такой ситуации. Во всяком случае, поначалу был растерян, но быстро освоился.

10-го муж опять задержится на приеме, и мы договорились встретиться в этот день. Но в другом месте.

В половине шестого я снова была в салоне у подруги, вернула себе обычный вид, а уже в половине седьмого была дома.

Остальные записи Юмико о свиданиях с Химэдой интересной информации не содержат, приводить их здесь нет необходимости. Назовем только даты свиданий: 10 и 23 мая, 2, 8, 17 июня, 5, 13, 17, 24, 31 июля, 7, 14, 21 августа, 5, 9, 13 сентября, 10 октября. И обратим внимание читателя на то, что в период с 17 июля по 21 августа, то есть в тот период, когда супруги Огавара жили на своей вилле в Атами, Юмико приходилось вместо салона подруги менять внешность и переодеваться в вокзальных туалетных комнатах.

Но вот несколько интересных, на наш взгляд, выписок.

2 сентября

К нашему очагу присоединился новый человек — Хитоси Муракоси. Работает у мужа в фармацевтической компании, и, судя по всему, муж жалует его. Молчаливый, «философического» склада, держится холодно. Но уверена: если зажечь, то гореть будет ярко.

15 сентября

М. не выходит из головы. Сегодня впервые гуляли по саду вдвоем. Муж с X. и другими гостями играл в карты у себя в кабинете. М. таких игр не любит, и я пригласила его в сад.

Была прекрасная лунная ночь…

Я сразу поняла, что М. влюблен в меня. Но сам он изо всех сил старался не показать своих чувств.

Много болтали на разные темы. За все время ни разу даже не прикоснулся ко мне.

27 сентября

Наконец-то свершилось! Встретилась с М. в гостинице «Касивая». М. оказался пылким возлюбленным. Прекрасно его тело — поджарое, мускулистое. С женственным X. никакого сравнения.

2 октября Юмико снова встречалась с М. Ничего нового в этой записи нет, поэтому опустим ее.

5 октября

В доме появился новый секретарь мужа Такэхико Сёдзи. Красивый юноша, но, кажется, абсолютно непорочное дитя.

10 октября

Уступила настойчивой просьбе Химэды и встретилась с ним в «Киёмидзу».

X. лил слезы, говорил, что с сентября чувствует, как я охладела к нему. О моих отношениях с М. ничего не знает, но подозревает. Как могла, успокаивала его, но, зная мое непостоянство, он не прекращал канючить.

Все, хватит. Пора твердо сказать ему «нет».

11 октября

Сегодня С. вынес на веранду наш большой бинокль. Вместе наблюдали за муравьями. Неожиданно увидела богомола. Испугалась, попросила С. убить его, тот не успел, и богомол полетел в мою сторону. Я закричала, в испуге прижалась к С. и почувствовала, что он дрожит! Милый, славный мальчуган!

15 октября

Сегодня днем появилась возможность встретиться с М. в гостинице «Токива». Конечно же, М. пылал, был восхитителен.

Он рассказал, между прочим, что вчера у нас в саду имел неприятный разговор с X., который кончился дракой, X. пытался ударить его.

X. из-за меня в полном отчаянии. Вероятно, я — причина раздора. Не думаю все же, что он знает что-то конкретное о моих встречах с М. Но интуитивно все равно чувствует.

М. в выигрышной ситуации и на ссору особенно внимания не обращает.

Интересный эпизод произошел перед их ссорой. X. в гостиной отвел меня в сторону и показал почтовый конверт, в котором лежало белое гусиное перышко. Сказал, что не представляет, кто и зачем отправил его. Я засмеялась, посоветовала не волноваться из-за чьей-то шутки.

В дневнике говорилось еще о трех встречах с Муракоси в октябре. Ничего нового записи не содержат.

31 октября

С мужем и С. поехали на виллу в Атами. Будем продолжать разглядывать мир сквозь увеличительные стекла — это наше новое семейное увлечение.

2 ноября

Чувствую, что С. все с большей силой влечет ко мне. От моего легкого прикосновения он краснеет и начинает дрожать. Бедный мальчик!

Сегодня снова вдвоем смотрели в бинокль. Случайно щеки соприкоснулись, и я отчетливо услышала, как бешено стучит его сердце.

После обеда приезжал X. и опять ныл. Но я была неумолима. Мне вполне хватает одного М.

Вечером вчетвером — муж, X., шофер и я — играли в бридж. X. сидел напротив и весело улыбался. Я тоже старалась быть с ним приветливой.

4 ноября

Вчера совсем не было времени писать. Произошла жуткая трагедия. Упав с обрыва мыса Уоми, утонул Химэда. Самое ужасное — мы с мужем видели этот момент; как раз в это время возились с биноклем…

(Далее воспроизводится то, что читателю хорошо известно. — Автор.)

Оказалось, все-таки, что белое перышко было знаком смерти. В первой половине дня X. показывал мне второе белое перо, которое пришло на его имя по нашему адресу. Когда нашли труп, в кармане пиджака обнаружили это перышко…

В полиции полагают, что в его смерти повинно какое-то тайное общество. Я, однако, не думаю, что у X. были какие-либо контакты с подобными организациями.

Вечером муж с Такэхико Сёдзи ходили на место происшествия. Наблюдала за ними в бинокль, видела, как они по дороге зашли в кафе, потом спустились по узенькой тропке к обрыву. У них тоже был бинокль, в который они смотрели по очереди. Я помахала им платочком. Потом деревья скрыли их фигуры.

Вернувшись, муж описал мне это место, упомянул о юноше, который встретился им по дороге, и сказал, что несколькими часами раньше видел здесь Химэду в сопровождении человека в сером пальто.

Таким образом, вариант самоубийства отвергается. Мужчина в сером пальто (вероятный убийца) нес в руках огромный саквояж. Возможно, приезжал сюда из Токио.

6 ноября

Вернулись наконец в Токио.

7 ноября

Сегодня муж уходил надолго. Воспользовавшись этим, я отправилась к Яномэ. По дороге, изменив голос, звонила М. на работу. Он от встречи отказался, сославшись на головную боль. Голос был хриплый. Пришлось мне возвращаться домой.

8 ноября

Сегодня к нам заходил сыщик по фамилии Миноура. Беседовал с мужем; я при этом присутствовала. Расследование ведет полиция города Атами.

10 ноября

Наконец удалось встретиться с М. Провели пару часов в гостинице «Касивая». М. очень расстроен, даже в постели был холоден.

Говорил, что два-три дня назад к нему приходил сыщик из полиции, выяснял, где он был днем 3 ноября. Видимо, полиция проверяет алиби всех знакомых Химэды. У М., к счастью, алиби имеется. В этот день в фойе театра Кабуки его видела моя кормилица Томи. Алиби безукоризненное, беспокоиться ему не о чем, но он тем не менее весьма удручен. Скрывает что-то? Расспрашивать его не стала, все равно ничего не скажет.

Сегодня мне с ним было совсем неинтересно.

13 ноября

Звонила М., но от встречи он отказался. Опять сослался на плохое самочувствие.

17 ноября

Встречалась с М. в дешевой гостинице «Иссэй». Он был беспокоен. Что-то его ужасно угнетает. Дал мне понять, что встречи со мной для него обременительны.

Уж если волевой М. так сдал, то причины на то должны быть весомые.

Не забуду, как, обняв меня, он вдруг проговорил: «Меня тоже убьют». И затравленно посмотрел на меня. В этот раз пыталась выведать, что с ним происходит, но он отмалчивался. И, кажется, раскаивался в своей минутной слабости.

Что же так гложет его? Какую тайну он скрывает даже от меня?

Мне страшно.

20 ноября

Опять М. отказался от встречи. Уже третий раз. Думаю, что избегает меня, чтобы ненароком не раскрыть свою тайну.

Все эти дни пытаюсь разобраться в нем. Вот, кажется, начинаю понимать — но нет, не то… И все же я чувствую, что близка к раскрытию тайны.

У меня есть одно страшное подозрение. Но сама в него поверить не могу. Это слишком чудовищно, чтобы быть правдой. От одних только мыслей на эту тему меня охватывает страх, какого я не испытывала никогда в жизни.

28 ноября

Такэхико оказался шпиком, собирал обо мне какую-то информацию. Расспрашивал горничную Кику, привратника Горо. По указанию мужа Горо отмечает в специальном журнале, кто когда приходит и уходит. Сегодня Такэхико интересовался этим журналом. Для чего? По словам Кику, он дотошно выведывал у нее, когда я выходила из дома в период с начала мая до начала октября. Кажется, спрашивал и у других служанок. Хочет попробовать себя в роли детектива? Либо выполняет чью-то просьбу? Полиции, например.

Надо бы поговорить с ним.

2 декабря

Неожиданно позвонил М. и сообщил, что поменял квартиру: живет теперь в центре, около станции Сибуя. По телефону неудобно было расспрашивать о причине переезда. Не исключаю связи между переменой квартиры и тайной, которую он глубоко прячет.

3 декабря

Побывала в новой квартире М., спрашивала, почему он поменял жилье. Ответил просто: старое надоело. Новая квартира вполне соответствует его характеру — мрачноватая, аскетическая.

Выглядел все таким же подавленным. В мою сторону совсем не смотрел. Разговорить его не удалось. Отвечал невпопад, будто не слышит меня.

Завтра муж должен лететь на сутки в Осаку. Сообщила об этом М.; реакции не последовало. Кажется, свиданий со мной больше не хочет.

Шальная мысль пришла мне в голову. С мужем в Осаку должен отправиться Сёдзи. Я попросила его, притворившись больным, остаться дома. Он, конечно, сразу согласился. Несмотря ни на что, мне он все-таки очень симпатичен.

4 декабря

Муж улетел утром. Поздно ночью Такэхико пришел ко мне в спальню. Я сама позвала его. По двум причинам.

Во-первых, узнать, для чего ему понадобилось расспрашивать обо мне горничную и привратника. Я прямо спросила его, и он сразу признался, что выполнял просьбу Когоро Акэти. «Значит, мои догадки верны», — сказала я ему. Он разоткровенничался еще больше и показал табличку, которую передал ему Акэти. С первого взгляда я поняла, что в ней указано время моих свиданий с Химэдой. Естественно, Такэхико я объяснила, что не реже чем раз в два дня бываю в центре на Гиндзе, общаюсь с подругой, которая содержит в Акасаке салон красоты. Так что вполне вероятны совпадения моих выходов из дома с временем, указанным в табличке.

Не могла удержаться и поинтересовалась, что это за табличка, откуда она у Акэти. Такэхико толком не ответил, но я догадалась сама: в их распоряжении записная книжка Химэды. Акэти хочет выяснить, с кем встречался Химэда, действительно ли со мной. Н-да, Акэти, конечно, провести вокруг пальца куда сложнее, чем Такэхико.

А вторая причина, почему я позвала Сёдзи, еще проще: хотела соблазнить его.

Когда он был у меня в спальне, я пошла в ванную комнату и оттуда позвала С. Он моментально разделся и, как на крыльях, влетел ко мне. Вместе купались. Я убедилась в том, что С. отлично сложен; к тому же от Химэды и Муракоси его отличало качество, которое можно было бы назвать невинностью. На его бурные ласки я отвечала не менее бурными. Может быть, впервые любила с такой страстью.

(До гибели М. 13 декабря Юмико и Такэхико встречались еще три раза. — Автор.)

14 декабря

Вчера не стало М. В 9 часов вечера в собственной квартире он был убит. В это время мы все у себя дома слушали радиоконцерт прославленного японского скрипача. Говорят, выстрел прозвучал ровно в 21 час. Мы тоже дома слышали этот сигнал.

Вечером приходил Ханада из полицейского участка, подробно расспрашивал нас. Он склонен видеть в происшествии самоубийство, но белое перо на груди М., а также отсутствие предсмертной записки побуждают его искать другие мотивы.

Полицию интересовало, были ли у М. причины покончить с собой. Муж назвать их не мог.

Ханада, по всей видимости, начальник сыщика Миноуры. На вид неотесанный мужик, но, кажется, очень острого ума. Крайне неприятный, тяжелый взгляд.

Его очень интересовали мои контакты с М. И конечно, алиби каждого. Тут, к счастью, проблем нет: мы ведь были дома.

Ханада извинился за бесцеремонные вопросы и ушел.

Не думаю, что он всерьез подозревает в убийстве мужа или меня.

Юмико уличает

16 декабря

Сегодня вечером имела удовольствие впервые лицезреть самого Когоро Акэти. Мои впечатления вполне совпали с тем, что слышала о нем прежде. Импозантная внешность; спортивный, подтянутый, любезный…

Беседовали вчетвером. В основном говорили гость и муж; я и С. почти все время молчали.

Акэти сообщил, что в реке Сумидагава, недалеко от моста Сэндзю, обнаружен труп Сануки, художника, друга М. Странно, что он утонул на второй день после гибели М.

Акэти очень подробно говорил о двух вещах. Сначала изложил свою версию проникновения убийцы в комнату Муракоси и исчезновения из нее; подчеркнул при этом, что комната оставалась запертой изнутри. А потом неожиданно с большим количеством деталей описал жилище идиота художника, хлам, которым оно забито, упоминал какой-то разбитый манекен.

Странное впечатление осталось от визита. Нас ни о чем не спрашивал, ограничился собственным рассказом. Конечно, он показал себя великолепным профессионалом, перед которым отступают любые тайны. Однако я никак не могу понять, чего он ждал от сегодняшней встречи.

Он много улыбался, но улыбка была непростой, содержался в ней какой-то тайный смысл. И муж отвечал ему многозначительной улыбкой… В чем дело? Впечатление такое, будто они оба знают больше, чем произносят вслух. От всего этого мне как-то не по себе.


17 декабря

Вчера после беседы с Акэти, ложась в одну постель, ни я, ни муж не проронили ни слова. Он замкнулся в себе, и у меня тоже не возникало желания заговорить. Отчего-то я почувствовала беспокойство, оно не давало мне заснуть…

Я неплохо рассуждаю логически. Но знаю за собой, что этой логике предшествует интуиция, предчувствие. Оно меня ни разу не обмануло.

В эту ночь, лежа рядом с мужем, я впервые почувствовала, что боюсь его. Предчувствию я доверяю. Теперь надо логически домыслить, чем оно вызвано, что за ним стоит.

Давно уже я замечала некоторые более чем странные детали, но подсознательно старалась скрыть их от самой себя. Однако пришло время во всем разобраться и все назвать своими именами.

Психоаналитики говорят, что опасно оставаться наедине с мыслями, которые тебя мучают, можно серьезно подорвать здоровье. Ведь не случайно в христианстве существует институт исповедания.

Довериться могу только бумаге. Никто не должен знать того, о чем я собираюсь писать. Это стало потребностью — очистить душу от мрачных тайн, излагая их на страницах этого закрывающегося на ключ дневника. Когда испишу его, то сожгу, как поступила с семью предыдущими.

Сейчас дома тихо. Муж с утра отправился по делам, все остальные разбрелись по своим углам. Так что без спешки могу воспроизвести на этих страницах все, о чем передумала прошедшей долгой ночью.

Не смыкая глаз, размышляла о событиях последних месяцев. Мозг работал предельно ясно. Мне было страшно, но я сформулировала цель: дьявола, который ногтями вцепился в мою душу, я должна собственными руками извлечь наружу, выставить на яркий свет анализа, свет разума. Иначе не знать мне покоя.

Итак, начну сначала.

Давно и часто меня посещает видение: в сумерках сверкает падающий с балкона белый платок. И каждый раз это видение отчего-то внушает мне ужас. Попробую спокойно проанализировать его.

Я стояла на втором этаже виллы с биноклем в руках и смотрела в сторону мыса Уоми. Там, недалеко от крутого обрыва, есть одинокое дерево, возле которого я заметила фигуру человека. Сказала об этом мужу. Он взял свой бинокль, чтобы посмотреть в ту сторону. Но прежде он всегда платком протирает линзу. На этот раз он тоже вытащил платок, протер линзу, после чего платок выскользнул у него из рук и медленно полетел вниз. Именно в этот момент я увидела, как Химэда падает с края обрыва в бездну.

Что это было? Случайно ли муж обронил платок? А может быть, то был условный знак?

Если предположить, что платок был обронен не случайно, то вывод в таком случае однозначен: мой муж — убийца. Оброненный в сумерках белый платок был сигналом для человека, который находился вблизи обрыва (его нам не было видно) и тоже смотрел на наш балкон в бинокль. Этим человеком был, конечно, не Химэда.

В сумерках невозможно было разглядеть лицо падающего человека. В том, что именно Химэда был сброшен с обрыва, сомнений не оставалось, поскольку в море был найден его труп. Однако в тот момент, который наблюдали мы, с обрыва падал не Химэда. На это вчера вечером прозрачно намекнул Акэти.

И вообще, мне теперь ясен смысл вчерашнего визита к нам Акэти. То была психологическая пытка. Он как бы говорил подозреваемому: «Мы разгадали трюк с проникновением в закрытую изнутри комнату и выходом из нее, мы разгадали трюк с манекеном. Следовательно, знаем и многое другое».

Слушая вчерашний рассказ детектива, я восполняла недостающие детали всей картины. Так, Акэти говорил, что у манекена не было тазобедренной части. Объяснение простое: в саквояж трудно уложить манекен полностью. Отверстия в торсе (низ живота) нужны были, чтобы ноги крепить непосредственно к ним. Стало быть, человек в сером, замеченный в кафе, нес саквояж, в котором находился манекен.

Могу еще дополнить рассказ Акэти. Многочисленные отверстия на торсе, на руках и ногах понадобились для того, чтобы с помощью проволоки или лески сделать из манекена подобие куклы-марионетки, а управлял ею человек, спрятавшийся в кустах.

Итак, человек с большим саквояжем, о котором говорила официантка, устроился в кустах, собрал манекен, придал ему облик Химэды (полосатый пиджак), поместил на край обрыва и затем по знаку (белый платок) сбросил вниз. Именно этот момент мы наблюдали. Для чего нужен был этот сигнал и весь спектакль? Безусловно, чтобы момент падения «Химэды» зафиксировался в нашей памяти. Падающий белый платок означал: «Мы готовы, смотрим на край обрыва». Таким образом, убийца оказывается «случайным» свидетелем собственного преступления. Сотворено не вызывающее никаких сомнений алиби. Тем более что наблюдали падение не только муж и я, был еще третий свидетель — Такэхико Сёдзи. К тому же именно мы сразу же заявили в полицию об увиденном. А позднее уже был обнаружен труп.

Изящно придумано… Просто оторопь берет…

Но продолжу свои рассуждения.

В море была найдена все же не кукла, а труп Химэды. Таким образом, не остается сомнений, что Химэда тоже был сброшен с кручи обрыва, но только несколько раньше. Весь трюк в том и состоял, чтобы, совершив настоящее убийство, повторить его «для зрителя» с помощью куклы.

Сброшенный с обрыва манекен человек в кустах вытянул из воды, разобрал, уложил в саквояж и после 17.20, то есть после того, как кафе было закрыто, никем не замеченный, покинул это страшное место.

Кто это был?

И кого видел деревенский парень, который встретился потом уже мужу и Такэхико? Парень говорил, что видел двоих. Вполне возможно, один из них был Химэда. А кто второй? Им вполне мог быть мой муж.

В рассказах официантки и парнишки есть совпадения: оба говорят о человеке в сером пальто, серой шляпе, в очках и с усами. Можно предположить, что они видели разных людей, одетых одинаково. И в разное время. (Времени ни один, ни второй свидетель не зафиксировали.) Юноша видел истинного преступника — Ёсиаки Огавару, моего мужа, а официантка — человека с саквояжем, «кукольника».

Вспомним действия моего мужа в тот день.

Утром поехал играть в гольф, причем машину вел сам, что бывает крайне редко. Как могли разворачиваться события дальше? На обратном пути он свернул в лес, оставил там машину. В заранее договоренном месте встретился с Химэдой, и, прогуливаясь, они пошли в сторону обрыва. Серая шляпа и пальто имеются в гардеробе мужа, он мог заранее захватить эти вещи с собой и переодеться в машине. Найти фальшивые усы и очки тоже не проблема.

Теперь о том, как в этом злополучном месте могли оказаться Химэда и муж.

Химэда любил меня, но и к мужу относился с глубоким уважением, и необязательно видеть в этом противоречие. Муж обладал такой силой воздействия на людей, что без труда мог заставить любого человека поступать так, как заблагорассудится ему. Поэтому совсем не странно, что Химэда в этот предвечерний час по просьбе мужа послушно явился на мыс.

Вероятно, мило беседуя, они подошли к одинокой сосне, что стоит на краю обрыва. И тут же, улучив момент, муж сбросил Химэду вниз. А после этого как ни в чем ни бывало вернулся домой.

По моим прикидкам, настоящее убийство было совершено не в 17.10, а пятьюдесятью минутами раньше, то есть в 16.20. Местный юноша встретил его с Химэдой, вероятно, за несколько минут до убийства. Разброс в 40–50 минут оказался незамеченным.

Трудно не восхититься гениальным трюком мужа: совершить убийство и затем как бы наблюдать за ним — физически невозможное он сделал возможным.

Когда, находясь рядом с ним в постели, я пришла к пониманию этого, то с огромным трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть. Честно признаюсь: я ощущала не столько страх, сколько восторг перед его интеллектом, а также гордость оттого, что смогла разгадать эти сложнейшие ходы и трюки.

Муж лежал лицом к стене. Спал? Или, как и я, был поглощен своими мыслями? Лежал неподвижно, ровно дышал. Я уже не могла остановиться. Хотя близилось утро и я совсем не спала, мозг продолжал четко работать. Догадки, предположения следовали друг за другом, белых пятен в картине оставалось все меньше.

Я должна хотя бы здесь выразить благодарность своему мужу. Никогда бы не раскрыла его преступления, если бы он не передал мне свою страсть к детективам, фокусам, если б не научил анализу, если б в большом количестве я не поглощала книги, которые он собрал.

Итак, как преступление совершилось, ясно. Но почему? Каковы мотивы, причины?

Увы, причина — я сама. Убийство — месть Химэде за то, что он отнял меня.

В общении со мной маркиз не позволял себе проявлять отрицательных эмоций, но Химэду решил наказать.

А я так уверена была в его безмерном великодушии…

В ту минуту, когда я поняла, что мой муж из мести убил человека, мир во мне перевернулся, вся жизнь стала другой.

Я считала своего мужа великим человеком, почитала его, любила высокой любовью. Да, физически я ему изменяла. Но не переставала любить. Ведь любовь может быть высокой и вечной, но может быть низменной и кратковременной. И я полагала, что низменная любовь не в состоянии разрушить высокую. Я считала также, что безграничная, глубокая любовь ко мне мужа никогда не остынет. Я наивно верила, что маркиз не узнает о моей низменной любви к молодым людям. А если и почувствует, то, самоуверенно считала я, не станет снисходить до выяснений.

Как трагически я ошиблась! Не могла и предположить, что он может быть так безжалостен к соперникам, а это не только Химэда, но и Муракоси, и Сёдзи…

Но я отвлеклась.

Кто же манипулировал куклой? У меня нет сомнений, что то был Муракоси. Совсем не случайно манекен был найден в квартире его друга.

Зная о моих отношениях с Муракоси, муж решил использовать его в своих целях. Не следовать воле мужа Муракоси не мог, он в любом случае был обречен…

Теперь мне понятно, почему после гибели Химэды Муракоси избегал встреч со мной, понятна оброненная им фраза: «Меня тоже убьют…».

Ну а что же алиби Муракоси? Ведь его видела, с ним разговаривала в театре старушка Томи.

И это был трюк. И придумал его наверняка мой муж. Для этого использовали друга Муракоси и кормилицу Томи. Художник Сануки переоделся в костюм Муракоси, слегка подгримировался и пошел в театр. В фойе окликнул старушку Томи, немного поговорил с ней, подделав голос под Муракоси (они родом из одной деревни, говор у них одинаков).

Тот же Сануки приобрел, а потом, вероятно, продал на барахолке серое пальто, шляпу, полосатый пиджак для куклы Химэды и так далее. Только манекен продать, видимо, не удавалось. Напрасно он его не выбросил! Тогда гораздо труднее было бы распутать это дело. Впрочем, здесь мог сработать ум Муракоси — оставить хоть какое-нибудь свидетельство происшедшего.

До рассвета не смыкала глаз. Голова всю ночь работала с четкостью вычислительной машины. Утром поспала всего два часа и, проводив мужа, принялась за этот дневник. Не просто пишу, одновременно размышляю; много времени и сил уходит на эти записи. Устала. Надо немного отдохнуть.

Юмико продолжает уличать

Обстоятельства гибели Химэды, как мне кажется, я сумела прояснить. А кто убил Муракоси?

Первое и очевидное предположение: смерть Муракоси — звено одной цепи, и убийца тот же — Ёсиаки Огавара, мой муж. Неизменен и мотив — месть. И опять я тому причиной. Но нельзя сбрасывать со счетов еще одно обстоятельство: Муракоси был вовлечен в убийство, полиция установила за ним слежку.

Однако при чем тут белое перо, которое нашли после убийства на груди М.? Кстати, невыясненным осталось, зачем убийцы присылали их Химэде. Первое, что приходит на ум, — желание убийцы запутать следствие, представить обе смерти как злодеяние некоего тайного общества. Но я хорошо знаю своего мужа, знаю его артистическую натуру и потому склоняюсь к другому: эта деталь — некий изыск, дополнительный штрих к красивому трюку.

Итак, Муракоси. Выстрел раздался ровно в 9 часов вечера. Муж в это время вместе со мной и Сёдзи находился в гостиной. В двух местах одновременно он присутствовать не может. В случае с Химэдой ему удалось преодолеть пространственный барьер — на расстоянии наблюдать собственное преступление. Может быть, тут он…

Когда я стала формулировать этот вопрос, неожиданно возник образ кожаного чемоданчика или ящичка. Я перебрала различные варианты, мелькнула смутная догадка. Убедившись, что муж крепко спит, я выскочила из кровати и стремглав помчалась в гостиную, к шкафу, в котором стоял магнитофон. Много лет назад мы купили обитый кожей переносной американский магнитофон. Первое время часто включали его, а последние года два вообще к нему не прикасались. Я включила свет и осмотрела его. Точно! Им совсем недавно пользовались! Под магнитофоном четко выделялся не тронутый пылью четырехугольник, но магнитофон был на несколько сантиметров сдвинут! И на крышке не было пыли!

Мне стало все ясно. Значит, и этот свой трюк Огавара строил на преодолении временного барьера.

Я вернулась в постель и продолжала думать, попыталась мысленно восстановить ход событий.

В тот день муж вернулся домой часов в пять, принял ванну. Потом мы вместе ужинали. С семи вечера он занимался бумагами в своем кабинете. Один раз я приносила ему чай; все остальное время читала у себя в комнате. В его распоряжении было достаточно много времени. Была и возможность незамеченным выйти из дома. Не через дверь (его бы увидели), а в окно своего кабинета. Что он, вероятно, и сделал, приготовив заранее обувь и, возможно, надев те самые серые пальто и шляпу, нацепив усы и темные очки. Со двора из предосторожности вышел через запасную калитку. Затем поймал такси и направился к дому Муракоси. Конечно же, взял с собой магнитофон.

Но главную роль в этом действе играл пистолет. Я вполне могу допустить, что муж приказал Муракоси достать пистолет. Вот тут-то снова пригодился прохвост Сануки, который по просьбе М. купил его на своей излюбленной толкучке. Что муж говорил Муракоси о пистолете? Как объяснял его необходимость? Не могу представить этого. Но уверена, что в муже хватило коварства убедить человека купить пистолет, для того чтобы им этого человека умертвить. С другой стороны, не могу в связи с этим сдержать восхищение хитроумием и твердостью маркиза.

Но пойдем дальше. Муж приехал к Муракоси. Надо было попасть в квартиру. Скорее всего, муж вошел туда через окно.

Однажды я приезжала к М. на квартиру и обратила внимание на то, что окна его комнаты выходят в глухой дворик, заканчивающийся стеной соседнего дома. На этой стороне нет ни дверей, ни других окон, поэтому (я тогда еще отметила это) можно легко попасть в комнату Муракоси без опасения быть случайно кем-то замеченным.

М. переехал сюда в начале декабря. Интересно, случайна ли смена квартиры? Или же переселение Муракоси в квартиру, куда легко можно проникнуть, было частью замысла преступника? Скорее всего, второе. (Как тщательно, как кропотливо Огавара готовил свои преступления!)

Включу воображение, интуицию, разум и попробую воссоздать тот час.

Огавара приблизился к окну и тихо постучал. Соучастник первого убийства не посмел отказать неожиданному визитеру и впустил его в окно.

Затем Огавара подключает магнитофон напрямую к радиосети и говорит недоумевающему Муракоси примерно следующее:

— Уф! Еле успел. Сейчас по радио будет играть Дзюсабуро Сакагучи, прекрасный скрипач. Давайте послушаем вместе. Одновременно запишу концерт на пленку. Не удивляйтесь, что я пришел с магнитофоном к вам, хотя мог записать и дома. Потом поймете, почему мне так надо.

Оба молча слушали радио. Вполне возможно, до Муракоси начинал доходить смысл происходящего. Интересно, было ли ему страшно? Наверное, да. Наверное, чувствовал себя как лягушка перед змеею. Даже передавая Огаваре пистолет, не верил до конца, что сейчас произойдет ужасное. Во всяком случае, звать на помощь не стал.

Но вот концерт закончился. Ровно в 21 час прозвучал сигнал точного времени, и в этот миг маркиз неожиданно схватил пистолет и в упор убил Муракоси. Причем сделал это так профессионально, что тот не успел и вскрикнуть.

Как вел себя мой любимый муж дальше? Вероятно, протер пистолет, чтобы не оставить отпечатков пальцев, приложил к нему руку Муракоси (наоборот, чтобы оставить отпечатки его пальцев и таким образом инсценировать самоубийство), положил пистолет рядом с трупом и про белое перо не забыл.

Далее, прихватив магнитофон, направился к окну, просунул сквозь почти невидимое отверстие медную проволоку, согнув ее на запоре, чтобы затем, снаружи уже, дернув проволоку, захлопнуть окно.

Все действия от выхода из дому до возвращения, включая слушание концерта, занимают, по моим подсчетам, минут сорок.

Мне удалось составить вот такую табличку (черновики сразу же сожгла).


Демоны луны

Демоны луны

Таким образом, моему мужу удалось «одновременно» в 21.00 убить человека и находиться в кругу домашних. Потрясающий трюк!

Но чтобы создать «параллельное» время, надо было «устранить» истинное. Иначе говоря, сделать что-то со всеми часами и радиоприемниками в доме.

К счастью для него, радио в нашем доме почти никто не слушает. Служанки только иногда включают его в японской гостиной. Но в этот день оно оказалось испорченным; мастер исправил приемник лишь утром следующего дня. Второй радиоприемник находился в европейской гостиной. Я практически к нему не прикасаюсь, другие тем более, и муж это хорошо знает. Он сам «включил» его, когда мы устроились слушать концерт.

Но прежде ему надо было поместить около радиоприемника магнитофон. Это трудности не представляло, поскольку места на полке было достаточно и альбомы загораживали его. Муж прекрасно ориентируется в гостиной, мог все сделать в темноте и бесшумно. А сделать надо было немного: выключить у приемника звук и приготовить к включению запись.

Когда мы собрались в гостиной слушать музыку, Огавара выключил верхний свет, оставив включенным торшер, и это было естественно — в полумраке приятнее слушать музыку. Затем повернулся к нам спиной и спокойно включил магнитофон. Зеленая лампочка радиоприемника горела, звуки музыки лились, а на качество звучания, если оно и было чуть хуже должного, никто не обратил внимания.

Итак, небольшой концерт закончился, муж выключил радио (на самом деле и магнитофон тоже), и мы разошлись по комнатам. Оставалось только поставить магнитофон на обычное место, что он, видимо, сразу и сделал. Но тут допустил оплошность: сдвинул магнитофон на несколько сантиметров от прежнего, не тронутого пылью места.

Так получилось, думаю, из-за того, что все это он делал в темноте.

Так что по части радио все было решено просто.

А как же он поступил с часами? Их в доме много.

Что бы сделала я на его месте?

Задача состояла в том, чтобы «сдвинуть» время на сорок минут.

Прежде всего следует заметить, что звуковых сигналов извне, указывающих на время, в доме не слышно. Надо было, далее, свести к минимуму уходы-приходы домочадцев, чтобы не выявились «безобразия» со временем. Так уж повелось, что часам к пяти вечера, если нет особой необходимости, живущая отдельно обслуга возвращается домой; те, кто живет в особняке, не появляются в европейской части дома. Невзначай и я помогла мужу: отправила к брату с поручением шофера, кормилицу Томи и привратника Горо. Вероятно, муж позаботился и о том, чтобы в этот день не было гостей. (Без договоренности мы никого не принимаем.)

Оставалось заняться часами, которые имелись в доме: стенными, настольными и наручными.

Настольных часов было несколько: в европейской гостиной, в кабинете маркиза, в моей спальне и в комнате Горо. Все часы механические, без подзаводки ходят восемь дней. За всеми, кроме тех, что находятся в спальне, следит Горо. Часы в спальне заводит муж или я. Однако мы часто забываем это делать, и они нередко стоят.

В японской гостиной и столовой есть настольные часы, да еще настенные висят на кухне. Служанки смотрят за всеми этими часами. Но неаккуратно, и потому одни всегда спешат, другие отстают. На месте мужа я бы с утра перевела стрелки этих часов — одни на 15, другие на 20 минут назад.

Внимательнее всех за временем следит Горо, поэтому на его часах в течение дня надо было бы понемногу переводить стрелки назад.

Далее, часы наручные: мужа (естественно, нет проблем), мои и Такэхико Сёдзи.

Свои часы я всегда оставляла на столе, с ними можно делать все что угодно. Труднее всего справиться с часами Такэхико. И что удивительно (?), они с утра вообще не ходили. Потом я узнала, что Сёдзи весь день этому удивлялся и на следующий день сдал их в ремонт. Думаю, муж «потрудился» над ними, когда Сёдзи принимал ванну.

Обратные манипуляции с часами можно было проделать перед сном.

Таким образом, на несколько часов создать в доме «параллельное» время оказалось для мужа делом пустяковым.

Ну вот. Два убийства — Химэды и Муракоси — перестали для меня быть загадкой. Теперь надо разобраться со смертью художника Сануки.

Собственно говоря, ничего загадочного тут нет. Вероятно, потому, что у преступника не было времени подготовить красивый трюк.

Можно выдвинуть две версии.

По одной — Сануки сбросил с моста Сэндзю шантажируемый мужем Муракоси. Мне, однако, она кажется сомнительной. Более склоняюсь ко второй: это сделал сам маркиз. От Муракоси он наверняка слышал достаточно много о его земляке-художнике, не исключено, что встречался с ним лично. Он либо заранее уговорил Сануки прийти к мосту Сэндзю, либо знал, что Сануки обязательно будет там вечером. А как же алиби?

Я вспоминаю, что шофер в тот день жаловался на боли в желудке и муж с утра сел за руль сам. Вообще он хорошо водит машину и любит ездить.

12 декабря вечером он присутствовал на банкете в Янагибаси, вернулся домой в полночь. Изучая карту, я убедилась, что расстояние между Янагибаси Сэндзю совсем небольшое, его можно преодолеть на машине за 15–20 минут. Часа вполне достаточно, чтобы заехать в Сэндзю, ликвидировать ставшего ненужным соучастника преступлений.

…Вот и все, что я могу доверить своему дневнику.

Очень устала. Начала писать наутро после визита к нам Акэти, то есть 17-го утром, с небольшими перерывами писала до сих пор, а сейчас 9 часов вечера 18 декабря. За два дня исписала страницы, рассчитанные на пятьдесят дней! Повезло, что в эти дни мужа почти не было дома, никто не мешал.

…Страшное у меня ощущение: будто писала не я, а моей рукой водило Провидение, Великий Дух-разоблачитель…

Нет, откладывать ручку в сторону еще рано. Во многом хочу разобраться.

Почему я, разоблачив чудовищные преступления мужа, не испытываю к нему ни страха, ни ненависти? Наоборот, восхищаюсь его дерзким умом, железной волей и даже детским стремлением к красивости? Убит человек, которого я любила (и сейчас люблю), а я не горю гневом. Отчего так?

Да, я нисколько не злюсь, не страдаю от этой потери. Может быть, мне неведомо то, что в мире именуют настоящей любовью? Может быть, я отличаюсь от других способностью одновременно любить многих? Нет, пожалуй, по-настоящему, высшей любовью, я сегодня люблю только мужа; а в молодых любила только их тела.

Вернусь, однако, к преступлениям маркиза.

Не считаю нужным сообщать о них кому бы то ни было. Останусь на стороне мужа до конца. Максимум усилий приложу, чтобы утаить правду. Почему? Опять же потому, что мужа, который к своим зловещим целям шел так целеустремленно, настойчиво и красиво, люблю, пожалуй еще сильнее.

Странный настрой души? Да, очень. Сама поражена этой безумной странностью.

Хорошо осознаю, насколько опасно доверять свои мысли даже дневнику, пусть и закрывающемуся на ключ. Не допущу, чтобы кто-нибудь попытался раскрыть его; сожгу до того.

Хочется писать еще и еще, но не могу. На пальце образовалась мозоль, больно держать ручку. Все на сегодня.

На пустыре

Глухое отчаяние испытывал Такэхико, пока читал эти страшные записи. Какое-то время сидел не шелохнувшись, в тупой прострации. И только одна мысль с вялой назойливостью мучила его: что же делать? Что же делать?

Более всего его страшила встреча с Юмико. Но это неизбежно состоится сегодня вечером, за ужином. И с Юмико, и с Ёсиаки Огаварой придется сидеть за одним столом, придется обмениваться какими-то репликами…

Такэхико очень хотел избежать этого. Сказал привратнику Горо, что у него есть личные дела, и, завернув дневник в несколько газет, вышел с ним на улицу.

Бесцельно долго бродил вокруг дома. Смеркалось. Ноги сами понесли его к парку Дзингу, и там по извилистым дорожкам он бродил час или два. Печально бледные шары редких фонарей, зловещие тени деревьев, пугающее безмолвие вызывали у него ощущение призрачности, ирреальности этого мира. Мысли, большей частью нелепые, теснились в голове, и не было ни одной разумной. С одной стороны, ради самой Юмико, из уважения к своей любви, пусть, может быть, и прошедшей, следовало постараться все забыть. Но, с другой стороны, существуют законы, мораль, правила человеческого общежития, и нельзя их игнорировать.

В конце концов Такэхико решил с кем-нибудь посоветоваться. На ум пришло имя Когоро Акэти. Знаменитый детектив по складу характера и образу деятельности уважал закон, но не был его рабом. Такэхико надеялся, что ум и душевные качества этого человека позволят найти оптимальный компромиссный вариант. Его сдерживало только то, что придется невольно приоткрыть перед детективом тайники своей души.

Поймав такси, Такэхико поехал к Акэти. Было уже 7.30 вечера.

К счастью, Акэти оказался дома и сразу принял гостя.

— Это дневник госпожи Огавара, — сказал Такэхико, протягивая сверток. — В нем есть записи чрезвычайной важности. Прочитайте, пожалуйста, вот отсюда до конца. — Он открыл дневник на странице «5 мая».

— Это займет время. Чтоб не скучать, полистайте пока те книги.

Такэхико пребывал в таком состоянии, что просматривать книги не мог; он внимательно следил за выражением лица Акэти, пока тот читал.

Между тем Акэти не отрывал глаз от дневника. Запустил правую руку в копну волос, что свидетельствовало о его возбужденном состоянии, — Такэхико где-то читал об этом. Мягкое, улыбчивое лицо Акэти совершенно преобразилось: стало жестким, в глазах читались то удивление, то гнев, то ирония.

На чтение ушло полчаса, после чего кое-какие места Акэти переписал в свой блокнот. Захлопнув дневник, он повернулся к Такэхико. Лицо стало, как всегда, приветливым:

— Я вижу, замок сломан. Ты открывал его без ключа. И уж, конечно, выкрал.

— Да, — покраснел Такэхико.

— Значит, так. Дневник надо положить на место. Откровенно говоря, не было необходимости выкрадывать его.

Такэхико болезненно воспринял это замечание, но не время было вдаваться в объяснения. Испорченный замок беспокоил его больше.

И, как бы читая его мысли, Акэти сказал:

— Замок покорежен, но все на месте, привести его в полный порядок можно. Посмотри, как я это сделаю.

Акэти вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с небольшим ящичком, в котором находились пилки, молоточек, наковальня, сверла, кусачки и прочие инструменты, необходимые ювелиру.

Тонкие пальцы детектива двигались удивительно ловко. Постучал молоточком по пластинке — и она стала идеально гладкой. Так же быстро устранил и другие следы насилия над замочком.

— Конечно, если внимательно приглядеться, кое-что можно заметить. Но сработано не так уж плохо. — Акэти протянул Сёдзи дневник. — Аккуратно положи его на место.

— Понял. Вернуть… А дальше? — Вид у Такэхико был очень растерянный.

— А дальше постарайся забыть, что ты его читал. Тебе это будет непросто, но надо постараться. В остальном положись на меня. В полицию сообщать не буду, сам займусь этим делом. Обличения Юмико, конечно, очень интересны, но в них содержатся всего лишь предположения. А нужны явные доказательства, улики. У нас их нет. Придется добывать. Чувствую, меня ждут острые ощущения, коих я давненько не испытывал…

«Что он имеет в виду? Явно затевает какую-то авантюрную операцию», — подумал Такэхико.

— Значит, дневник возвращаю и делаю вид, будто ничего не знаю?

— Именно так. Постарайся хорошо сыграть. И продолжай как ни в чем не бывало встречаться с Юмико.

Такэхико снова покраснел.


Он вернулся домой в половине десятого. Дождался, когда супруги ушли отдыхать, и, прокравшись в комнату Юмико, положил дневник в ящик письменного стола.


Двадцатое декабря прошло спокойно.

Двадцать первого декабря Юмико заглянула в комнату Сёдзи, что само по себе было почти невероятно. Но у нее, видимо, не было другого выхода, учитывая, что Такэхико избегал даже случайной встречи.

Осторожно притворив дверь, она подошла к сидевшему за столом Такэхико и устремила на него пристальный взгляд.

«Нет, не могу устоять перед ее чарами. Она поразительно красива. Ее взгляд в буквальном смысле завораживает», — думал Такэхико, пока шел этот немой диалог.

Молчание нарушила Юмико:

— Маркиз сегодня вернется поздно. А мне хочется хоть раз встретиться с тобой в другом месте. — Ее голос звучал очень нежно.

Кроме нестерпимого желания любить ее, Такэхико испытывал сейчас острый приступ ревности. «В другом месте — значит, в гостинице. А там она встречалась с другими…» — Такэхико все еще был под впечатлением прочитанного дневника.

— В пять часов вечера у станции Ичигая. Заеду за тобой на такси. Договорились?

Как тут не договориться!


Без пяти минут Такэхико стоял у входа на станцию и смотрел на проезжавшие машины.

Темнело, загорались огни.

Ровно в пять перед ним остановилась машина, дверца открылась, оттуда выглянула Юмико и жестом позвала юношу.

В машине радостный Такэхико оглядел любимую и мысленно отметил, что она в обычном своем платье, прическу и лицо тоже не изменила.

Он крепко сжал ее руку и спросил:

— Куда едем?

— Скоро узнаешь. Там замечательно.

Проехали немного, и машина остановилась в пустынном безлюдном месте. Вышли из нее. Юмико отпустила такси. С одной стороны дороги тянулась живая изгородь большой усадьбы, с другой было огромное, заросшее сорной травой поле. В середине его Такэхико разглядел остатки кирпичного строения.

— Иди за мной, — сказала Юмико и ступила на траву.

Уже совсем стемнело. Ходить по жухлой траве в темноте было не очень приятно.

«Куда она ведет меня?» — не без тревоги подумал Такэхико.

— Видишь те кирпичи? Рядом с ними блиндаж. Недавно бродила здесь и обнаружила его.

«Откуда в таком милом существе столько авантюризма? Она что, постоянно бродит по Токио в поисках самых невероятных мест для свиданий?» — удивлялся Такэхико.

В середине поля перед ними неожиданно открылась большая черная дыра.

— Ну вот, пришли. Что, темно? Не волнуйся, я захватила с собой карманный фонарь. Ты никак боишься чего-то?

— Нет, не боюсь, но… неприятно здесь…

«Мерзкое место. Зато рядом самая прелестная женщина».

— Сейчас спустимся, и я включу фонарь. А то нас издалека могут заметить.

Они взялись за руки и очень осторожно стали спускаться по скользким от глины, заросшим травой ступенькам. На последней Такэхико все же поскользнулся. Юмико не смогла удержать его и тоже упала.

Так и не поднимаясь, они обнялись. Нежные руки Юмико с неистовством обнимали юношу. Такэхико прижал ее к груди, жадно приник к ее влекущим губам. Благоухание ее волос сводило с ума, он торопливыми поцелуями осыпал плечи, шею…

Блиндаж представлял собой помещение примерно в пять квадратных метров, с бетонным полом, стенами и потолком. Здесь было неожиданно сухо и тепло.

Такэхико мысленно благодарил судьбу за дарованное ею блаженство в этом каменном мешке, куда извне не проникал ни малейший звук, ни лучик света. Реальный мир будто не существовал вовсе. Здесь можно было стать самими собой. Они ощущали себя первобытными людьми, занимающимися любовью в темноте первобытной пещеры…

Прошло только полчаса, но Такэхико в сладком изнеможении грезилось, что он провел здесь вечность, что здесь он появился на свет и умереть должен здесь же.

Глаза постепенно привыкли к темноте, Такэхико любовался красотой обнаженной Юмико. В отяжелевшей голове мелькнуло странное сравнение — белое гибкое тело Юмико вдруг показалось ему большой змеей; она испускала дурманящий аромат, извивалась, обволакивала, сжимала его с такой силой, что останавливалась кровь, немели конечности. Полубессознательно он отметил, что голова как будто налилась свинцом, что вот-вот он потеряет сознание. Чувствовал, что в кожу рук и ног впивается что-то гладкое и тонкое, но сопротивляться не было сил. В ватной голове пронеслось: «Это не веревка, это похоже на проволоку». Он не понимал, что происходит, осознавал только, что освободиться от пут невозможно: при малейшем движении они глубоко врезались в тело.

Прошло какое-то время. Стучало в висках, но сознание постепенно возвращалось. Он обнаружил, что Юмико нет рядом, и подумал: «Неужели она связала меня и оставила тут?» Эта мысль вяло мелькнула и тут же канула, не успев растревожить его. Несколько минут он напряженно вслушивался, ловил каждый шорох. Наконец донеслись вкрадчивые шаги, и он снова ощутил аромат и теплое тело. Мягкие руки сзади обхватили горло. Это было блаженное прикосновение. Только нестерпима была боль в связанных руках и ногах.

— Зачем ты связала меня?

— Так мне захотелось. Ты никогда не выберешься отсюда, если я тебя не развяжу. А я тебя не развяжу. Мне это доставляет наслаждение.

— Почему?

— Потому.

Пауза.

— Я устал. Хочу выйти отсюда.

— Не выйдешь. Никогда.

Такэхико все еще оставался в забытьи, но все же происходящее показалось ему странным.

— Никогда? — тихо переспросил он.

— Да, никогда.

— Почему?

— Чтобы ты всегда был моей собственностью.

— Не понял…

— Вот чего я хочу. — С неожиданной силой Юмико снова схватила его за горло.

Такэхико не мог дышать. В висках стучало, голова снова стала свинцово-тяжелой. Он захрипел, и она немного ослабила руки.

— Развяжи… Хочу выйти… — Такэхико говорил с большим трудом.

— Не выйдешь. Сам себя не развяжешь. Кстати, ты понял, что это за проволока? Медная. Такая же медная проволока.

Способность думать наконец вернулась, и Такэхико понял, о какой проволоке она говорит, — о той, с помощью которой убийца выбирался из комнаты Муракоси. Почему она упомянула ту проволоку? Ему впервые стало страшно, хотя смысла сказанного он до конца понять не мог.

— Ты показывал Акэти мой дневник? — прошептала Юмико прямо в ухо. И голос ее звучал зловеще. — Я точно знаю, показывал. Но хочу, чтобы ты сам признался.

Такэхико обомлел. Лица в темноте невозможно было разглядеть, но ему стало понятно: рядом с ним не та прелестная Юмико, которую он знал; ее облик приняла, ее мягкими руками сдавливала его горло злая колдунья, вобравшая в себя все темные силы подземелья.

— Так что, показывал дневник?

Такэхико не мог говорить, только кивнул в знак согласия; ее руки ощутили это подтверждающее движение.

— Ну и ладно. Я знала, что когда-нибудь ты это сделаешь, — порывисто дыша, прошептала она и снова, как тисками, сжала его горло.

Он судорожно дергал головой, но то было инстинктивное движение. Воля к сопротивлению отсутствовала, он был готов умереть, даже хотел этого.

Почти касаясь его щеки, Юмико прошептала:

— Согласен умереть?

Такэхико опять кивнул головой.

— Ты мне нравишься, мальчик. И поэтому мне хочется съесть тебя. Только так я могу сполна почувствовать, что ты мой.

Чарующей музыкой звучали для Такэхико эти слова.

— У обрыва на мысе Уоми я не смогла почувствовать полного удовлетворения. В квартире Муракоси тоже. А сегодня… О да! У меня достаточно времени, чтоб наслаждение длилось долго. Ну как, тебе хорошо? — И она с новой силой сжала ему горло.

Волны с шумом накатывали одна за другой. Разлетались снопы света, россыпи искр; как в калейдоскопе, мелькали яркие цветы…

Игры оборотней

Юмико всем телом навалилась на Такэхико, пальцы упирались в переставший двигаться кадык, обхватывали вены, ощущая судорожные толчки крови. В сладостном беспамятстве она не сразу почувствовала чье-то дыхание. Сильная рука обхватила ее шею, другая разжала пальцы на горле Такэхико. Попытка освободиться кончилась тем, что ее отбросили в сторону, словно мячик.

— Кто вы? — с глухим отчаянием выдавила из себя Юмико, с ужасом подумав: «Неужели муж?»

— Оденьтесь сначала.

Она поймала брошенную ей одежду. Натягивая ее, силилась вспомнить, кому принадлежит этот такой знакомый голос.

— Кто вы? — еще раз повторила она.

Вместо ответа вспыхнул фонарь. Его луч выхватил из темноты человека в серой одежде, черных перчатках и черном капюшоне с прорезями для рта и глаз.

— Теперь поняли, кто я? Водитель такси, на котором вы сюда приехали. Переоделся в черное, чтобы стать невидимым. Когда вы выходили проверить вход в блиндаж, я забрался внутрь. Моего присутствия вы не почувствовали? Неудивительно, я хорошо владею искусством ниндзя. Я ничего не видел, но слышал все с самого начала, так что мне все-все известно. То, что здесь происходит, просто гнусно. Мне даже стыдно об этом говорить, а вам, наверное, слышать. Но мое присутствие здесь было необходимо, чтобы спасти человека. Чтобы наконец уличить вас. Такова доля детектива…

Юмико уже догадалась, кто этот стройный человек в черном. Она, правда, не ожидала, что привыкший к комфорту «кабинетный» детектив может так блестяще справляться с оперативной работой. Такси, черная одежда, ниндзя… Она явно недооценивала этого человека, его интеллект, отвагу, физическую силу.

— Да, я Акэти. Мне очень хотелось поговорить с вами, и вот наконец желание сбывается. Для обычной беседы здесь, конечно, не лучшее место. Но для той, которая предстоит нам, это темное, похожее на ад подземелье весьма подходит. Только прежде я должен помочь Сёдзи.

Освобождая Такэхико от пут, Акэти неотрывно смотрел на Юмико, опасаясь, что она попытается покончить с собой: при ней мог быть яд.

— Как дела, Сёдзи? Жив? Я помогу тебе одеться.

Такэхико лежал совершенно обессиленный. Нервная дрожь не отпускала его.

— Откуда вы узнали, что я собираюсь сюда, что буду ловить такси?

Акэти с изумлением отметил, что Юмико до наглости спокойна. «Да, силы духа ей не занимать».

— Я читал ваш дневник и пришел к выводу, что в самое ближайшее время может произойти четвертое и пятое убийство. Чтобы этого не допустить и уличить убийцу, пора было переходить к активным действиям. Несколько последних дней я провел в вашем саду. Когда в комнате Сёдзи вы договаривались о встрече у станции Ичигая, я был под вашим окном. Кстати, вы очень просчитались, заставив Сёдзи выкрасть дневник и показать его мне. Попади ваш дневник в другие руки, может, и вышло бы по-вашему.

— Пожалуй… Но куда мне, женщине, сравниться с вами, мужчинами… — Юмико говорила не просто спокойно, а даже с некоторым кокетством. Разговор, казалось, доставлял ей удовольствие.

— Так что ваши намерения — ближайшие, да и дальние — мне были понятны. Я предполагал, что вы воспользуетесь таксомотором. Быстро переоделся, нашел таксиста, договорился с ним и в его машине поджидал вас на дороге. Конечно, вы могли взять другую машину, но выбрали мою. Это не совсем случайно. Я ведь достаточно хорошо вас знаю, поэтому подобрал машину по цвету и форме, чтобы угодить вам, ждал вас в таком месте, которое вы сами выбрали бы, и так далее. Короче, вы попались на мой крючок.

Неяркий свет фонаря высвечивал три сидящие на полу фигуры. Акэти был уже без капюшона. Копна волос отбрасывала на стену огромную тень. Юмико сидела неподвижно, напоминая прекрасную восковую куклу. Такэхико Сёдзи еще, кажется, не совсем пришел в себя. В глазах светились боль и тревога.

Акэти положил руку на плечи Такэхико и сказал:

— Сёдзи, дорогой, тебя сейчас хотели убить… Но за что ты должен был умереть? Почему? На первый взгляд, из-за дневника, из-за того, что эта женщина хотела скрыть от людей преступления своего мужа. Но с содержанием дневника знаком не только ты, я ведь тоже его читал. Так что с твоей смертью не удалось бы ничего скрыть.

Акэти помолчал, а затем обратился к Юмико:

— Госпожа Огавара, благодаря вашему дневнику я убедился в верности своих предположений и понял ваши дальнейшие намерения. Не скрою, я подозревал вас с самого начала. Помните, я приходил к вам в дом, много разного порассказал и ушел, ни о чем вас не спросив? Мне нужна была эта встреча. Во время нее я очень внимательно присматривался и к вам, и к вашему супругу. И очень хорошо уяснил себе, что если действительно кто-то из вас двоих убийца, то это вы. И еще одну цель я преследовал в тот вечер: хотел подстегнуть события. Мне удалось это — вы срочно принялись за дневник. Не могу не отметить, кстати, что в нем проявился ваш незаурядный интеллект. Но самое главное: почти все, вами написанное, — не вымысел. В самом деле, убиты три человека. В самом деле, убийства совершены так, что подозрение ни на кого не падает. Достоверно излагаются изумительно остроумные трюки. Читателю внушают, что проделать все это под силу только мужчине. Должен признаться, что какое-то время, короткое правда, я с подозрением размышлял о маркизе. Но, познакомившись поближе, понял, что он способен на такие трюки исключительно умозрительно, а в реальной жизни ничего этого не сделает. Он прагматик. И все его увлечения — исключительно хобби. Снова вернусь к той беседе. Вы все время молчали, но по вашей улыбке, по движению рук, другим на первый взгляд незначительным деталям я почувствовал необычную реакцию на мои слова. Мне ведь много приходилось работать в преступном мире, и я чувствую эту публику. Маркиз совершенно меня не опасался, а вы — я абсолютно в этом убежден — страх передо мной испытывали.

Такэхико, кажется, пришел наконец в себя. Но шок физический сменился моральным. Глаза выражали ужас, тревогу, боль. Акэти озабоченно взглянул на него, но ничего не сказал. Пошарил по карманам в поисках сигарет, но, видимо, не нашел их. Продолжил рассказ:

— Меня, госпожа Огавара, восхитило в вашем дневнике и то, как достоверно вам удалось изложить мотивы, которые якобы побуждали маркиза совершать убийства. Отсутствие у него алиби вы тоже подчеркнули очень искусно. Недюжинным литературным даром надо обладать, чтобы так мастерски решить все эти задачи. А хотите, я откроюсь, скажу, что стало отправной точкой в моих рассуждениях? Описанная вами ситуация с платочком. Вы пишете, что его обронил маркиз, а я подумал: но ведь это могли сделать вы. И после этого каждый факт анализировал в таком ракурсе. Стало очевидно, что все действия, приписываемые маркизу, вполне могли быть совершены вами. Спектакль с куклой Муракоси разыгрывал по вашей воле. Вот и Сёдзи — яркий пример того, что вы обладаете колоссальной силой воздействия на мужчин; Такэхико чуть ли не с радостью был готов принять от вас смерть. Что, Сёдзи, не так? — Акэти подмигнул Такэхико и похлопал его по плечу. — Не горюй, дружок!

Такэхико вяло улыбнулся.

Когоро Акэти взглянул на Юмико, и ему стало не по себе от того, с каким вожделением она взирала на него.

— Некоторые моменты в цепи происшедшего требуют пояснений, — холодно продолжал он. — В тот день, когда был убит Химэда, маркиз уезжал играть в гольф, а вы, судя по вашим записям, весь день провели дома. Об этом, в частности, должны свидетельствовать доносившиеся из вашей комнаты звуки фортепиано. Но я уверен, в комнате вас не было. Да, фортепиано звучало, но в магнитофонной записи. А остальное происходило точно так, как описано вами, только на место маркиза следует поставить вас. И еще одна поправка. Не было неторопливой беседы маркиза с Химэдой. Вместо этого были ваши ласки, после которых вы сбросили разнежившегося Химэду с обрыва. Вы, наверное, чувствовали огромное наслаждение от всего, что происходило, от собственной неповторимости, смелости?

Юмико улыбнулась в ответ.

— Все факты говорят и о том, что Муракоси тоже убили вы. И здесь та же поправка: концерт по радио не только создал алиби, но и послужил фоном для ваших любовных утех. Не сомневаюсь, что и Сануки убит вами. Только сейчас вы пытались погубить этого молодого человека. И это уже не предположение, а реальность, свидетелем которой я был. Но есть еще один человек, которому грозила опасность. Я говорю о вашем супруге Ёсиаки Огаваре. Свалив на него все преступления, вы понимали, что в ближайшее время им займется полиция, и боялись, что его показания могут разоблачить вас. Его надо было убрать, желательно до того, как дневник попадет в чужие руки. Вы все логически просчитали: человек такого круга, как маркиз, виновный в тяжких преступлениях, опасаясь разоблачения, должен покончить с собой. Убрав его, вы не только обрели бы полную безопасность, но и прибрали бы к рукам его немалые богатства. Идеальный план! Но прежде следовало убить Сёдзи, чтобы и это преступление переложить на маркиза. Я безумно рад, что успел сохранить жизни обоих — твою, Сёдзи, и маркиза.

Все это время Юмико, не шелохнувшись, слушала Акэти, с восторгом отмечая про себя, что все, о чем говорит Акэти, абсолютно верно. Просто поразительно! Как глубоко смог он проникнуть в ее душу! Можно ли не восхищаться острым умом этого человека!

— Сегодня опять господин Огавара сам сел за руль. После банкета он должен вернуться довольно поздно, и вы рассчитывали представить все так, будто на обратном пути он заехал сюда и убил Сёдзи. Правда, по вашей версии, это произошло бы позднее, вечером, когда вы бы уже убили Сёдзи. Но через пару дней, когда труп обнаружили бы, эти два-три часа никакого значения иметь не будут. А доказательством тому, что убийство совершил маркиз, мог быть «случайно оброненный им» какой-нибудь предмет. Затем вы намеревались инсценировать самоубийство мужа. Хотите, опишу вам ваш план? В деталях могут быть ошибки, правда. Вы приносите ему чай, добавив туда яд. Затем достаете свой дневник, взламываете замочек, раскрываете его на той странице, где Огавара полностью обличен, и кладете рядом с остывшим уже трупом. Где я ошибся? Все так, госпожа Огавара?

Улыбающаяся Юмико утвердительно кивнула.

Такэхико был в смятении. Что делать? Как жить дальше? Как ему поступить: убить Акэти и скрыться с Юмико в какой-то другой стране? Или обнять ее и умереть с нею вместе?

Но, читатель, будем снисходительны к человеку, который так любил эту женщину (по отношению к Юмико Огавара так трудно употреблять это слово!), который так много пережил всего час назад.

Когоро Акэти, как бы подводя итог, сказал:

— Трюки, придуманные вами, поразительны. Кому еще из земных грешников удавалось так распоряжаться временем и пространством! Но я не успокоюсь, пока не раскрою последнюю загадку. Что побуждало вас убивать людей? Хочу разобраться в мотивах, которые двигали вами. Об этом мы с вами еще побеседуем.

Оборотень

Долгая тяжелая тишина повисла в блиндаже. Писк комара показался бы ревом мотора. Каждый был погружен в свои думы, которые, собственно, сводились к размышлениям о Юмико; не составляла исключения и она сама, пытаясь сейчас осмыслить всю свою жизнь.

— Нет, не три человека, — сказала она вдруг.

Акэти сразу понял, о чем она говорит.

— По меньшей мере, семь человек.

Могло показаться, что она считает, сколько гостей должно собраться за праздничным столом.

Наконец и до Такэхико дошел страшный смысл ее слов, и он обомлел.

— Господин Акэти, я вам все расскажу, — Юмико говорила очень спокойно и с достоинством. — Видите ли, я сама себя не до конца понимаю, куда уж другим… Я, вероятно, отличаюсь от всех людей вокруг. Всю жизнь старалась жить так, чтобы этого никто не узнал, всю жизнь вынуждена была скрываться под маской. Когда мне было шесть лет, я больше всего на свете любила играть с соловьем; эта прекрасная маленькая птичка заменяла мне всех друзей. Я часто открывала дверцу клетки, запускала туда руку и осторожно гладила мягкие перышки. А однажды достала птенчика из клетки, легонько подержала в ладошке, поцеловала клювик, погладила спинку. И тут он вспорхнул и улетел. Я испугалась, позвала на помощь свою кормилицу Томи, мы долго гонялись за ним по комнате, с большим трудом поймали. Я держала птенца в руке. Он был такой маленький, что умещался в кулачке. Так приятно было ощущать, как в этом крохотном теплом комочке бьется сердце! И вдруг, неожиданно для самой себя, я сжала кулачок и задушила соловья! Что было с моей мамой, когда она узнала об этом!.. Отца я практически не знала, он почти не бывал дома. А мама у меня была очень мягкая, всем все прощала, всех жалела. И эта моя сердобольная мама с таким гневом обрушилась на меня!.. Этого не забыть… Но я не могла понять в то время такой реакции взрослых, не могла сообразить, что плохого я сделала. В моем лексиконе еще не было слова «убить», я не понимала, что такое жестокость. Мне и в голову не приходило тогда, что умерщвление живого существа считается великим злом. Но я стала приходить к пониманию, что раз все так говорят, то и я должна так думать. Но тем я и отличаюсь от других, что в душе не приемлю навязываемые мне условия игры. Позднее я поняла, почему маму так взволновала история с соловьем. Дело в том, что, когда я была еще меньше, я с удовольствием давила жуков, всяких насекомых, и мама знала об этой моей привычке. Вот и решила в тот раз навсегда отучить меня от жестоких забав. Но разве другие в детстве не убивали насекомых? Не только мне, другим тоже маленькие существа кажутся настолько миленькими (посмотрите, даже слова похожи!), что хочется их убить. Другой пример. Перед вами блюдо с красивой аппетитной едой. Разве у вас не возникает желания съесть ее? В моем понимании съесть то, что нравится, есть выражение любви. Тогда же, еще в шесть лет, я пришла к выводу: если взрослые ругают меня за то, что доставляет удовольствие, надо просто делать так, чтобы они ничего не узнали. После соловья у меня были всякие зверушки, я обожала их, но от неистребимого желания не могла удержаться и, любя, убивала их. Когда мне было десять лет, у нас дома жил котенок Тама. В течение трех месяцев я дни напролет играла с ним. А потом задушила. Зная, как к этому отнесутся домашние, я втайне от них закопала котенка в саду.

Историю своей жизни Юмико излагала так отстраненно, будто пересказывала чужую историю.

— Человека я впервые убила, когда мне было двенадцать. Это был мальчик моего возраста. Он часто приходил к нам, мы нередко убегали в сад и там, в кустах, обнимались. Я знала, что взрослые на любовь тоже смотрят как на зло, и поэтому мы оба прятались от них. Я, наверное, любила этого мальчика. Мне хотелось его трогать, гладить, обнимать, хотелось всего его ощущать. В один прекрасный день я вдруг почувствовала очень острое желание — как когда-то кошку — задушить его. Но понимала, что физически мне с ним не справиться, и придумала другое. У нас во дворе пруд, в одном месте очень глубокий. Туда я и сбросила его. И наблюдала потом, как он барахтается, пытаясь выбраться из воды. А потом вернулась домой. Никому ни слова не сказала об этом. Обычно люди в таких случаях раскаиваются, ведь так? А я — нет. Наоборот, я испытывала буйную радость, наслаждение. Все думали, что мальчик утонул случайно, горевали. Меня, конечно, ни в чем не заподозрили. Это был первый случай. До брака с Огаварой я убила еще четырех молодых людей. С возрастом, естественно, я стала понимать, что закон и мораль не допускают этого, что общество презирает убийц и сурово наказывает их. В какой-то мере это меня останавливало. Но не всегда. Может быть, я психически больна? Хотя я так не думаю. Разве мыслить по-другому, поступать не так, как все, — болезнь? Да и кто знает, что есть добро, а что — зло?

Юмико помолчала. А потом грустно улыбнулась и добавила:

— Своими мыслями, воспоминаниями я ни с кем, ни за что не поделилась бы. Только вам, господин Акэти, захотелось открыть душу. И то потому, что вы разоблачили меня… Если признаться, я хотела этого. Давно уже мечтала о встрече с вами, мне хотелось, чтобы вы помогли мне разобраться в себе. Возможно, подсознательно это желание руководило моими поступками.

Акэти и Сёдзи молчали. Да и что скажешь, услышав такие откровения? А Юмико хотелось выговориться. Впервые в жизни.

— В одной приключенческой книге, еще в детстве, я читала о воительницах типа амазонок. Они сражались в утыканных шипами доспехах. В схватке с противником обнимали его, шипы вонзались в тело врага и убивали его. Как я завидовала этим женщинам! Мечтала иметь такие же доспехи и в них обнимать любимых… Да, меня многие любили. Мои самые безумные желания выполнялись безоговорочно. Однажды я велела одному парню прыгнуть в воду с высокого утеса. Знала, что в том месте много подводных скал и живым ему не остаться. С другим человеком, которого тоже горячо любила, отправилась в горы и там столкнула его с кручи…

В этот момент в луче фонаря обозначилось что-то черное, оно стремительно неслось вниз и, когда достигло колен Юмико, раздался ее исступленный вопль:

— Сёдзи! Сёдзи!! Убей его!!! Скорей!!

Акэти быстро взял с колен Юмико высохшего богомола, вероятно выпавшего из паучьих сетей. Такэхико вспомнилась подобная ситуация во дворе особняка. И Акэти знал о ней — и по рассказам Сёдзи, и из дневника.

— Госпожа Огавара, вы что, так боитесь богомолов? — удивленно спросил он.

Юмико не могла говорить, ее била дрожь.

— Не боитесь пауков, сороконожек, змей, и только богомолы наводят на вас такой ужас? А почему — знаете?

Юмико молчала.

— Видимо, в детстве вы наблюдали это, либо читали, в общем, поняли, что чем-то вы схожи с богомолом, а осознав, стали ненавидеть их; ненависть затем переросла в страх. То, что я имею в виду, характерно и для пауков, но вы, вероятно, этого не знаете, поэтому и не боитесь их.

Акэти пристально посмотрел в расширившиеся от страха глаза Юмико.

— А говорю я вот о чем. Во время совокупления самка богомола поворачивает голову назад и загрызает самца. Тот в любовном экстазе не сопротивляется…

Акэти не успел договорить. Юмико в отчаянии зажала уши руками и, словно обезумев, неистово вертела головой.

— Вам тяжело это слышать? Значит, я угадал. Значит, вами движет эта неутолимая страсть. Так просто человека не убьешь — сами говорили: общество осудит и очень сурово. Вот и приходится долго и тщательно готовить этот ваш заключительный аккорд любви. Вообще-то издавна люди говорят: так люблю тебя, что съесть хочется. Но слишком прямолинейно и гипертрофированно выглядит это у вас… Позвольте рассказать вам одно предание. Высоко в горах живет чудовище, которому постоянно нужна жертва — красивая девушка. Выбрав жертву, на крыше дома, где она живет, чудовище оставляет знак — белое перо. На следующий день безропотные жители деревни торжественно приносят в паланкине девушку к храму в горах и оставляют там. Глубокой ночью появляется чудовище и пожирает жертву. Разве вы сильно отличаетесь от него? Вы то же самое чудовище, только в образе красивой женщины. И ваши жертвы — молодые мужчины. Вы наверняка знаете это предание. Отсюда и белые перья, которыми вы помечали свои жертвы.

Юмико отрешенно смотрела в одну точку. Казалось, она не слышала того, о чем горячо говорил Акэти.

— Я боялся, что вы, госпожа Огавара, попытаетесь покончить с собой, так поступил бы каждый уважающий себя человек. Но эти категории — честь, совесть, достоинство — вам неведомы. Вы поставили себя над обществом, выше религии, выше морали. Но нет, вы не доросли до морали. Вы остались животным. И любовь для вас — лишь плотское наслаждение. А вот интеллект развит чрезвычайно. Поразительное сочетание — душа животного и высочайший интеллект. Такие люди появляются, наверное, раз в тысячу лет… Вы понимаете, вас ждет строгий суд. Но он, кажется, не страшит вас, скорее, наоборот, вы ждете его, для вас и это — удовольствие. Ведь и ко мне, разоблачившему вас, вывернувшему наизнанку вашу душу, и ко мне, как я вижу, вы не испытываете враждебности. В ваших глазах даже в этот момент я вижу неистребимое вожделение. Оно пугает меня. — Акэти вытер платком лоб и шею. Он был взволнован так, что его пот прошиб. Чары этой страшной женщины действовали и на него.

— Да, я вас люблю, — абсолютно спокойно проговорила Юмико.

— Наверное, будь у вас пистолет, вы бы убили меня, — сказал Акэти. — Два человека знают вашу тайну — я и Такэхико. Тогда уж надо убивать обоих. К тому же оба любимы вами. Сёдзи сам готов был умереть, но я разума не потерял.

— Я и не помышляю о том, чтобы убить вас, — тихо проговорила Юмико. — Вы уже все знаете. Добавить больше нечего. Я готова полностью следовать вашим указаниям.


Да, уважаемый читатель, события идут к закономерному финалу. Юмико Огавара закончила свою долгую кровожадную игру сокрушительным проигрышем. Акэти одержал убедительную победу. Но почему-то он медлил, не торопился ставить последнюю точку. Может, потому, что не мог не оценить должным образом и то хорошее, что все же было в этой женщине, — сильный, независимый характер, неземную красоту, чистосердечность признания и даже чувство любви к нему.

Но прочь сантименты. Акэти резко поднялся, направился к выходу и свистнул. Сразу же у входа в блиндаж показалась невысокая фигура Кобаяси.

— Позвони, пожалуйста, сыщику Миноуре, сообщи, что преступник пойман. И четко растолкуй, где мы находимся.

Потом Акэти повернулся к неподвижно сидевшим Юмико и Такэхико:

— Минут через двадцать приедет полиция. Маркизу я решил пока ничего не говорить. Госпожа Огавара, хотите встретиться с супругом?

— Лучше потом, — ответила Юмико. — Он, конечно, будет очень тяжело переживать… А я уважаю его и люблю. Не меньше, чем вас, господин Акэти.

— Все же до конца не могу вас понять, — признался в замешательстве знаменитый детектив.

Минут пять все молчали.

— Когда ждешь кого-нибудь, время тянется так томительно… — нарушила тишину Юмико. — Были б карты, можно было бы скрасить ожидание…

В ее словах, интонации не было позы. Она просто сказала то, о чем в этот момент думала.

Дьявол

Кисть руки

В то лето писатель Сёити Тономура, автор детективных романов, проводил отпуск у себя в деревне S. префектуры Нагано.

Зажатая со всех сторон горами, деревня эта кормилась с террасных полей; была она холодна, угрюма, но все же воздух ее живительно действовал на писателя.

Дни здесь были почти вполовину короче, чем на равнине: только рассеется утренний туман и засияет солнце, как уже, глядишь, опускается вечер.

Дремучие рощи вековыми деревьями, будто щупальцами, сжимали клочки ухоженной земли, и без того теснимые скалистыми зубьями гор. Безуспешны были старания усердных крестьян отвоевать для террас еще хоть немного земли.

В эту патриархальную картину совершенно не вписывалась железная дорога, громадной змеей извивавшаяся по лощинам. Восемь раз на дню проходили по ней поезда, и каждый раз, когда, задыхаясь на подъемах и изрыгая огромные клубы дыма, черный паровоз натужно тащил за собой состав, окрестности сотрясались, как при землетрясении.

Лето в горах пролетело быстро, по утрам уже явно ощущалось прохладное дыхание осени. Пора возвращаться в город. Пора расставаться с наводящими тоску горами и долами, полями-террасами, железной дорогой…

Молодой писатель брел по тропинке, мысленно прощаясь с каждым деревцем и кустиком, которые за два месяца стали ему родными. Следом шел Кокити Ооя, сын старосты, самого зажиточного человека в деревне.

— Скоро тут станет совсем тоскливо… Когда уезжаешь? — спросил Ооя.

— Завтра или послезавтра. Больше не могу задерживаться. Никто, правда, меня дома не ждет, но пора заняться делом, — ответил Тономура, бамбуковой палкой сбивая с травы росу.

Тропинка пролегала вдоль железнодорожной насыпи, прорезавшей зелень полей и черноту лесов, и тянулась к сторожке перед тоннелем на самой окраине деревни. Примерно в пяти милях отсюда на плоскогорье располагался оживленный городок, и поезда, связывавшие с ним деревню, чем дальше в горы, тем чаще ныряли в тоннели, но этот был первым.

Молодые люди частенько приходили сюда поболтать с охранником, дядюшкой Нихэем; им нравилось поозорничать — углубившись метров на десять в тоннель, поорать там в гулкой темноте.

Нихэй служил тут уже лет двадцать, помнил уйму жутких происшествий; он рассказывал об окровавленных кусках человеческих тел, которые приходилось с трудом отдирать от колес паровоза, о дергавшихся на рельсах руках и ногах, о кровавом месиве, мстительных духах погибших, с которыми не раз встречался в черноте тоннеля…

— Скажи, пожалуйста, — с некоторым смущением обратился к другу Тономура, — ты вчера вечером поздно вернулся из города?

— Поздно. А почему это тебя волнует? — Вопрос, очевидно, был Оое неприятен, и он с трудом скрыл раздражение.

— Просто до двенадцати ночи я разговаривал с твоей матушкой и видел, что она очень беспокоилась.

— Велосипеда у меня нет, а пешком идти долго, — неохотно объяснил Ооя.

Здесь необходимо сообщить читателю, что между городком и деревней курсировал всего лишь один полуразбитый автобус, шофер заканчивал работу в десять часов вечера; в самом же городе N. — да, собственно, какой это город, затерявшийся в горах маленький городишко — было всего четыре-пять такси, и нанять машину удавалось отнюдь не всегда. А более никакого транспорта нет.

— То-то у тебя такой усталый вид. Спишь, наверное, мало.

— В общем-то, да… Хотя нет, не так уж мало… — Ооя провел рукой по лицу, действительно очень бледному, и смущенно улыбнулся.

Тономуре была понятна причина его смущения. Дело в том, что Ооя был обручен с дочерью местного богача, уважаемого человека, но свою невесту терпеть не мог. А в городок часто ездил на свидания со своей тайной пассией, о которой его матушка говорила: «Не знаю, кто она, что она, но видать сразу: без роду без племени, и распутная к тому ж».

— Не расстраивал бы ты мать, дружище, — стараясь быть поделикатнее, посоветовал Тономура.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Ооя, — сам разберусь в своих делах.

Какое-то время оба молчали, шагая по влажной от росы тропе. В просветах меж деревьями изредка мелькала насыпь. По другую сторону ее синели горы. Деревья вдоль тропинки были старые, в два обхвата, и, наверное, потому друзьям казалось, что идут они дремучим лесом.

Неожиданно шагавший впереди Тономура остановил друга:

— Стой! Здесь кто-то есть. И происходит неладное что-то. Давай возвращаться.

Даже в неверном сумеречном свете было заметно, что Тономура побледнел от испуга. Встревожился и Ооя:

— Что случилось? Кто здесь?

— Туда взгляни. — Ускоряя шаг, Тономура указал на огромное дерево метрах в десяти от них.

Ооя взглянул и обмер: из-за дерева, ощерившись, наблюдало за ними какое-то животное. Волк? Но никогда они не подходили так близко к человеческому жилью. Одичавшая собака? А с мордой у нее что? Пасть в крови, алые пятна отблескивают в коричневой шерсти, кровь капает с морды, полные злобы фосфоресцирующие глаза устремлены на людей.

— Похоже, одичавшая собака. Наверное, крота загрызла. Лучше не бежать, а то хуже будет. — Ооя быстро оправился от испуга и, прицокивая, осторожно приблизился к собаке. — Тьфу ты, черт, да я же ее знаю. Она тихая, часто тут бродит.

Животное тоже, будто признав Оою, неторопливо вышло из-за дерева, обнюхало следы Оои и ушло в лес.

— Столько крови от одного крота? — Тономура все еще был бледен.

— Ха-ха, ну и трус же ты! Неужели ты думаешь, что здесь бродят звери-людоеды? — Нелепость ситуации рассмешила Оою, но скоро и он понял, что тут и в самом деле происходит что-то странное.

Не успели молодые люди выбраться из чащобы на узенькую тропку, как из густой травы выскочила еще одна собака — и тоже вся в крови. Увидев людей, она резко остановилась и стремглав бросилась назад в лес.

— Ты заметил, что она другой масти? Неужто все собаки в округе только и делают, что охотятся на кротов? В величайшей степени странно… — Тономура опасливо вошел в заросли, куда только что скрылась собака, чтобы убедиться, нет ли там трупа какого-нибудь зверька. Ничего, однако, он не обнаружил. — Что-то мне здесь не нравится. Пошли-ка лучше домой.

— Пошли. Только напоследок посмотри вон туда, там тоже собака.

У самой насыпи мелькало в траве еще одно животное. Полностью его не было видно, угадывались только огромные размеры и силуэт, явно не собачий. Молодым людям стало жутковато. И было отчего.

Тропа шла через безлюдную, удаленную от селений местность. Темный лес сжимал с двух сторон эту узкую полоску земли. Холодный, острый блеск рельсов и чернеющая вдали дыра тоннеля дополняли этот сумрачный, безжизненный, словно в кошмаре пригрезившийся пейзаж. А тут еще какие-то призрачные собаки, шныряющие в зарослях…

— Смотри, у нее что-то в зубах. Белое, в крови.

— Вижу. Не пойму только, что это.

Тономура и Ооя остановились, напряженно вглядываясь в кусты и деревья. Собака тем временем подошла поближе, и предмет, торчавший из ее пасти, постепенно приобрел четкие очертания.

Формой он напоминал редьку. Только цвет какой-то синюшный и… Что это за редька с пятью стеблями?! Бог мой, да это рука! Кисть человеческой руки! Пальцы скрючены, будто только что в предсмертной агонии хватали воздух, локтевая кость обглодана, сухожилия болтаются красной тряпицей.

— Вот дьявол! — воскликнул Ооя, схватил камень и бросил его в собаку.

Собака-людоед взвыла и стремглав бросилась прочь. Камень, похоже, попал в цель.

Загадочный труп

— И в самом деле, рука, кажется, молодой женщины, — проговорил Ооя, рассматривая брошенную собакой добычу.

— Либо эти твари растерзали какую-то девушку, либо разрыли могилу, — рассуждал вслух Тономура.

— В последнее время молодых женщин в деревне не хоронили. Но, с другой стороны, вряд ли собаки, даже одичавшие, набросятся на живого человека. Ты прав, Сёити, тут дело нечисто. — Оое, отнюдь не робкого десятка, тоже было не по себе.

— Но, посуди сам, возможно ли, чтобы вокруг одного крота носилось столько окровавленных собак?

— Надо осмотреть местность. Раз есть рука, значит, где-то поблизости должен быть труп. Пошли поищем.

Почувствовав себя сыщиками, молодые люди собрались с духом и направились в сторону, куда бежали собаки.

С каждым их шагом черная пасть тоннеля приближалась, увеличиваясь в размерах. Вот наконец и сторожка. Нихэй на своем обычном месте сидит, что-то плетет. Но что это? В траве у насыпи перед сторожкой какое-то странное шевеление. Новоиспеченные сыщики подошли поближе и глазам своим не поверили: там копошились, сладострастно вгрызаясь в жертву, еще три собаки.

Ооя бросил в них несколько камней. Те разом вскинули морды и уставились на людей дикими глазами — они явно обезумели от вкушаемой крови.

— Твари! — Тономура и Ооя обомлели от ужаса, но вскоре оправились, и в собак полетел град камней, отчего те, враждебно рыча, убежали.

Пробравшись сквозь высокую траву к злополучному месту, молодые люди увидели на мокрой земле окровавленное тело: длинные черные волосы спутаны, яркое шелковое платье — кимоно — распахнуто на груди… Труп терзало по меньшей мере собак шесть, так что не удивительно, что ребра были обглоданы, внутренности вывалились наружу, вместо лица сплошное кровавое месиво с обращенными в небо вытекшими глазницами. Видеть столь жуткое зрелище Тономуре и Оое доводилось впервые в жизни.

Судя по кисти руки, по уцелевшим частям тела, можно было предположить, что погибшая женщина была совершенно здоровой, возможно, несколько полноватой и что, вероятнее всего, погибла она не под колесами поезда. Оставалось заключить, что ее загрызли собаки. Однако это все-таки казалось маловероятным. Во-первых, если бы собаки набросились на женщину, она, несомненно, подняла бы крик, который не мог бы не услышать в своей каморке Нихэй, а услышав, обязательно прибежал бы на помощь.

— Вероятно, собаки начали терзать уже труп, — подумав, сказал Ооя.

— И я об этом подумал. Наверняка так все и было, — ответил писатель.

— И тогда, значит…

— И, значит, этому предшествовало убийство. Либо женщину отравили, либо задушили, потом бросили труп в траву в этом глухом месте.

— Вполне правдоподобная версия, — согласился Ооя.

— По одежде видно, что женщина из деревенских — возможно, из этих краев. Движение тут не особенно оживленное, люди из других мест появляются нечасто. Послушай, — обратился Тономура к другу, — попытайся припомнить, может, ты когда-нибудь видел эту женщину? Не из твоей ли деревни она?

— Как тут вспомнишь, ведь вместо лица сплошное месиво.

— А кимоно? Или пояс?

— Нет, ничего похожего не помню. Я вообще не обращаю внимания на одежду.

— Попробуем тогда порасспросить дядю Нихэя. Он и не подозревает о том, что происходит совсем рядом.

Они подбежали к сторожке, вызвали Нихэя и втроем вернулись к трупу.

— Ох-ох-ох, страсти какие! — Старик забормотал молитву.

— До того, как собаки принялись за тело этой несчастной, кто-то убил ее и не придумал ничего лучше, как бросить труп здесь. Может быть, ты, дядя Нихэй, что-нибудь знаешь? — спросил Тономура.

— Нет, — покачал головой Нихэй, — ничего не знаю. Коли б знал, не дал бы собакам так измываться. Слышь, господин, я думаю, в прошлую ночь все это случилось. А знаешь, почему я так думаю? Вчера еще ходил я тут много, потерял кое-что и долго искал, как раз в месте этом самом. Ежели б на труп набрел, заметил бы непременно. Так что появился он тут не иначе как в эту темную ночь.

— Что ж, может быть. Хоть и безлюдно здесь, такую свору копошащихся целый день собак невозможно не заметить. Послушай, дядя Нихэй, а это кимоно ты не припомнишь? Думаю, деревенская девушка была в нем.

— Дак в деревне такие нежные одежды и носят-то девушек пять, не боле. А не поспрашивать ли мою О-Хана? Она девица молодая, следит небось, какие у подруг наряды. Эй, О-Хана! — позвал старик дочь.

— Что, отец? — Девушка прибежала, но, увидев труп, рванулась прочь.

Отец остановил ее.

Боязливо взглянув на подол кимоно, О-Хана сразу определила:

— Ой, это же Цуруко Ямакита! Такой рисунок только на ее кимоно, ни у кого больше в деревне такого нет.

При этих словах Кокити Ооя переменился в лице. И было отчего. Цуруко Ямакита — та самая девушка, с которой он был помолвлен еще в детстве. Недавно зашла речь о свадьбе, вокруг этого события разгорелись страсти — и вдруг такая странная, жестокая смерть. Да, Оое было от чего побелеть.

— Ты говоришь-то верно? Хорошенько подумай сначала, потом уж говори, — сказал Нихэй.

Девушка осмелела и принялась внимательно осматривать труп.

— Да точно, это точно Цуруко. И пояс ее я помню. И заколка с камешком ее, ни у кого больше такой нет, — настойчиво утверждала О-Хана.

Алиби

Как только стало известно, что О-Хана опознала труп дочери здешнего богача Ямакиты, все кругом забурлило: в дом покойной понеслись посыльные, на работу к хозяину покатились велосипеды, телефон в полиции трезвонил, не умолкая, люди с озабоченными лицами выходили из дома Ямакиты и нескончаемой чередой тянулись к сторожке, в деревню прибыла набитая полицейскими патрульная машина.

Был произведен тщательный осмотр места происшествия, труп отправили в больницу города N. на вскрытие, в деревенской школе группе расследования выделили специальное помещение (исключительный случай!). Прежде всего туда пригласили родителей Цуруко, слуг семьи Ямакита, затем обнаруживших труп Оою и Тономуру, а также Нихэя с дочерью.

Немало времени ушло на расследование, но, кроме письма, представленного матерью пострадавшей, не обнаружили ничего, что пролило бы свет на происшедшее.

Протягивая полицейским конверт, мать несчастной Цуруко объясняла:

— У дочери в столе я нашла вот этот конверт, он лежал в бумагах на самом верху — не иначе, дочь получила его перед последним уходом из дома. Записка от какого-то мужчины, просьба встретиться.

— Судя по всему, записка была доставлена через посыльного. Вы не спрашивали у слуг, кто принес ее? — мягко спросил у госпожи Ямакита прокурор Куниэда.

— Пыталась выяснить, но, странное дело, никто ничего не знает. Может быть, дочь сама вышла за запиской к воротам?

— Н-да, возможно, возможно… Ну, а относительно того, кто написал ее, у вас есть какие-нибудь догадки?

— Нет… Не мне об этом говорить, но никогда дочь не позволяла себе таких неприличных поступков. Но, видно, хитро она была составлена, и девочка поддалась уговорам…

Незатейливая записка гласила:

«Сегодня в 7 часов вечера жду Вас у каменного фонаря во дворе храма. Приходите непременно. О встрече никому ни слова. Дело очень, чрезвычайно важное.

К.».

— Почерк вам не знаком?

— Нет, совершенно не знаком.

— Я слышал, Цуруко-сан была помолвлена с Кокити, сыном старосты, господина Оои. Это так? — как бы ненароком поинтересовался Куниэда. Он обратил внимание на то, что подпись в записке совпадает с первой буквой имени Кокити и, кроме того, вполне логична была бы реакция Цуруко на подобную просьбу жениха.

— Мы тоже сразу подумали, не от Кокити ли эта записка, и спросили его. Он ответил, что не мог ее написать, поскольку был в это время в городе N. «И потом, — сказал он, — вы же знаете, у меня почерк гораздо лучше. Кроме того, если б мне понадобилось срочно увидеться с Цуруко-сан, я не стал бы вызывать ее запиской, а просто пришел бы в гости». Господин прокурор, может быть, это какой-нибудь негодяй, прикрываясь его именем, выманил Цуруко из дома?

Разговор с матерью пострадавшей ничего более не дал. Но прокурору представлялось необходимым еще раз побеседовать с самим Кокити. Того же мнения были коллеги, и, в первую очередь, начальник полицейского участка. Кокити Оою вызвали, показали записку и пересказали разговор с матерью Цуруко.

— Вы утверждаете, что вчера вечером ездили в город N.? Это, конечно, алиби. Вы были у кого-нибудь в гостях? Спрашиваем не потому, что подозреваем вас. Как видите, происшествие чрезвычайное, и мы вынуждены все досконально проверить, допросить всех сколько-нибудь причастных.

— Был ли в гостях? Да нет, я вообще-то специально никуда не ходил, ни с кем не встречался… — Чувствовалось, ответы даются Оое нелегко.

— Должно быть, ездили за покупками? В таком случае, наверное, помните магазин, хозяина?

— Нет, покупок тоже не делал. Просто… захотелось прогуляться, и я… немного побродил по центру города… А покупки… Ну вот, по дороге купил в табачной лавке пачку сигарет. Пожалуй, и все…

— Хм, не много для алиби… — Некоторое время Куниэда недоверчиво глядел на юношу, молча размышляя. Потом бодро сказал: — Ладно. Покупки оставим в покое. Подойдем с другой стороны. До города и обратно вы ведь на чем-то добирались? Возможно, водитель запомнил вас. Будем вызывать на беседу.

На лице Кокити проступила растерянность, он побледнел и от волнения утратил дар речи.

В уголках губ прокурора промелькнула усмешка; сверлящим взглядом он внимательно смотрел на Кокити.

Наконец Ооя не выдержал.

— Это произошло случайно… кошмарная случайность, — забормотал он и просительно, словно ища защиты, посмотрел на полицейских, стоявших позади Куниэды. Среди присутствовавших был и его друг — автор детективных историй Сёити Тономура, лицо которого выражало в этот момент величайшую досаду.

Как оказался здесь, вместе со следственной группой, Сёити Тономура? Да все очень просто: некогда Тономура учился вместе с прокурором Куниэдой, они до сих пор переписываются. Но, дабы не уводить читателей в сторону от главного, не будем подробно говорить о прошлом, связывающем этих людей, скажем лишь, что прокурор и писатель были закадычными друзьями.

Куниэда полагал полезным участие Тономуры в расследовании: и для писателя присутствовать при раскрытии преступления было чрезвычайно интересно. Прокурор Куниэда сначала допросил Тономуру как свидетеля происшествия, затем, при молчаливом согласии группы детективов, позволил остаться наблюдать за ходом расследования.

И сейчас, видя, как Кокити Ооя переменился в лице, услышав, что он пробормотал в ответ, Тономура почувствовал острую досаду. Хотя и хорошо представлял себе всю сложность положения Оои. Конечно же, тот ездил вчера вечером в N. к своей тайной возлюбленной и, желая утаить этот факт, принес в жертву собственное алиби.

— Неужели вы не воспользовались автобусом? — ехидно переспросил Куниэда, не вполне веря перепуганному Оое.

— Я и в самом деле не ездил на автобусе, — с трудом проговорил тот и почему-то покраснел.

Внезапный прилив крови к бледному как полотно лицу не остался незамеченным.

— Может быть, вам кажется, что я лгу, но, поверьте, я говорю чистую правду. Так получилось, что именно вчера я в автобус не садился. На последний автобус, идущий в N., не успел, а никакого другого транспорта нет, вот и пришлось отправиться в город пешком. Если идти коротким путем, тут ближе, чем по железной дороге, — всего полтора ри.

— Вы говорили, что ходили в город N. безо всякой цели, просто захотелось побродить по оживленным улицам. Неужели только ради этого вы решили отмахать шесть километров в город и столько же обратно? — Голос прокурора зазвучал резче.

— Да, а что? Для деревенского жителя это пустяки. У нас в деревне, когда есть дело в городе, часто идут пешком, чтобы не тратиться на проезд.

Однако Кокити — сын старосты, зажиточного человека. Да и здоровьем как будто не выдался, чтоб запросто проделать такой путь.

— Ну, а обратно вы как добирались? Тоже пешком?

— Да. Уже поздно было. Хотел взять такси, но машины не нашел и решил прогуляться.

— М-да… Значит, у вас нет никакого алиби. И ничего в подтверждение того, что в ту ночь или утро, когда было совершено преступление, вас не было в деревне S., — подытожил Куниэда, и было совершенно очевидно, что его подозрительность, враждебность к Кокити Оое растут.

— Мне и самому все кажется очень странным. Если б хоть знакомого какого-нибудь встретил по дороге… — Кокити словно бы жаловался на судьбу. — И что, неужели из-за невозможности доказать алиби я по этой фальшивке попадаю под подозрение? — Он отрывисто засмеялся. Смех был искусственным, нервным.

— Вы назвали записку фальшивкой, а доказать это можете? — холодно спросил прокурор, полагая наверняка, что подозреваемый никаких доказательств не представит. — Почерк на ваш не похож. Да ведь можно изменить его специально.

— Глупости! Чего ради я бы стал это делать?

— Я не утверждаю, что вы меняли почерк; сказал лишь, что это можно сделать… Ну ладно, возвращайтесь домой. Только никуда из дома не уходите, может быть, надо будет еще что-нибудь уточнить.

Кокити Ооя ушел. Куниэда пошептался о чем-то с начальником полицейского участка, после чего один из сыщиков в штатском тут же отправился куда-то.

Соломенное чучело

— Ну вот, Тономура-сан, полдела сделано. Что, не так увлекательно, как в романах? — Взяв под руку приятеля, прокурор Куниэда повел его в коридор.

— Полдела? Не для того ли ты говоришь это, чтобы выпроводить меня? По-моему, все еще только начинается.

— Ха-ха-ха!.. Я имел в виду, что, по крайней мере, на сегодня дела почти закончены. Завтра мы получим результаты вскрытия и в зависимости от этого будем строить дальнейшую работу. Я, дружище, снял на несколько дней комнату в городе N. и оттуда буду приезжать сюда, в деревню.

— Да, усердия тебе не занимать. Ведь можно было бы передоверить все начальнику полицейского участка.

— Конечно. Да дело уж больно интересное, и хочется самому заняться им поглубже.

— Ты в самом деле подозреваешь Оою? — спросил Тономура, желая выведать намерения прокурора, чтобы хоть как-нибудь помочь деревенскому другу.

— Дело не в том, подозреваю я его или нет. Это вы, писатели, так пишете в своих книгах. А между тем это очень опасный путь. Подозревать можно кого угодно, всех. И ты, может быть, тоже под подозрением, — пошутил Куниэда, хлопнув приятеля по плечу.

Тономура никак не отреагировал на шутку и, помолчав немного, сказал то, что давно вертелось на языке:

— Если ты свободен, пойдем, покажу тебе кое-что. Прогуляемся до сторожки охранника.

— К дядюшке Нихэю? А что там?

— Соломенное чучело.

— Что? Чучело? — Куниэда удивленно посмотрел на Тономуру, лицо которого выражало абсолютную серьезность.

— Я говорил тебе о нем, когда мы осматривали место происшествия, — сказал Тономура. — Но ты пропустил мои слова мимо ушей: «Чучелом займемся потом, потом».

— Да? Совершенно не помню. А при чем тут чучело?

— Сначала все-таки пойдем посмотрим. Вдруг это ключ к разгадке происшествия?

Куниэда не склонен был серьезно относиться к этим словам, но причины отклонить настойчивое предложение друга не было, и, бормоча себе под нос: «Ох уж эти сочинители!» — он вслед за Тономурой вышел за ворота школы.

Подошли к сторожке. Навстречу вышли отец с дочерью, они только что вернулись из школы. Занервничали, увидев гостей: опять будут допрашивать.

— Дядя Нихэй, можно взглянуть на чучело? Помните, вы мне говорили о нем?

Нихэй сначала удивился:

— Какое чучело? А, вспомнил. Ну, пошли. — Он проводил гостей к сараю за домом.

Скрипнула дверь, все трое вошли в полутемный сарай, где хранились дрова и уголь. В углу стояло ростом с человека соломенное чучело.

— Это же обычное огородное пугало, — разочарованно сказал Куниэда.

— Нет, не пугало. — Тономура по-прежнему был очень серьезен. — Разве обычное пугало делают с таким тщанием? Смотри, оно довольно тяжелое. Эта кукла совсем для другой цели — на ней можно выместить зло.

— А какое она имеет отношение к убийству?

— Этого я не знаю, но убежден, что имеет… Дядя Нихэй, расскажи, пожалуйста, этому человеку, как ты ее нашел.

Повернувшись к прокурору Куниэде, Нихэй начал рассказ:

— Дней пять назад, утром, надо было мне по делу в деревню, и я пошел туда через Большой Крюк — это как раз то место, где нашли Цуруко-сан, железная дорога там делает крутой поворот. Так вот, иду и вижу — валяется в поле под насыпью это самое чучело.

— То есть где-то поблизости от местоположения трупа? — уточнил Тономура.

— Вот-вот, там. Только Цуруко-сан нашли по низу насыпи, а чучело валялось чуть дальше, в поле, метрах в двадцати от того места, где потом был труп.

— Чучело так и было — с дырой в груди?

— Точно так. Вот тут, вроде как из груди, у чучела торчал ножик.

Нихэй вынес чучело на свет, и все увидели, что на груди солома распотрошена, а из того места, где у человека находилось бы сердце, торчит ножик с простой деревянной ручкой.

— Мне кажется, все-таки в том, что эта кукла за четыре дня до убийства оказалась поблизости от места происшествия, есть какой-то смысл, — сказал Тономура.

— Может быть, может быть… — Куниэда уже не мог игнорировать факт существования загадочной связи между убийством и чучелом. Более того, «раненое» соломенное чучело вызывало живую ассоциацию со зверски убитой девушкой и производило жуткое впечатление. — Ну и что же вы предприняли, обнаружив чучело?


Демоны луны

— А я сперва подумал, что это дети озорничали, и забросил его в сарай, чтоб потом печь топить. Даже ножик вытащить позабыл.

— Никому не рассказывали об этом чучеле?

— Не, не рассказывал. Я, само собой, и подумать не мог, что оно накличет убийство… Есть только один человек, который видел его. И знаете кто? Цуруко Ямакита. На следующий день, как я подобрал чучело, госпожа Цуруко пожаловала к нам в сторожку. Просто так. Дочь рассказала ей про чучело, она и попросила взглянуть. Пришла вот сюда, к сараю, дверь открыла и заглянула. Вот уж верно говорят: предопределение судьбы… Могла ли молодая госпожа знать, что ей уготовано судьбою такое же?..

— Цуруко приходила к вам в гости? А что, она часто бывала у вас?

— Нет, конечно, очень редко. Но в тот день она пришла с подарком для дочери.

Выяснив ситуацию с чучелом, Куниэда решил отправить за ним полицейского, а пока просил Нихэя хранить его.

— Случайное совпадение, — сказал он Тономуре, когда они вышли из сторожки. — Думаю, старик прав: просто дети озорничали. Не верится, чтобы преступник, замыслив настоящее убийство, тренировался бы сначала на кукле. Тем более глупо было бы оставлять ее на месте происшествия. — Прагматику Куниэде претили мистические домыслы беллетриста Тономуры.

— Рассуждая так, ты полагаешь, что это чучело не имеет никакого отношения к преступлению? Однако можно взглянуть на ситуацию по-другому. Мне кажется, я начал что-то понимать. Особенно интересно, что Цуруко приходила смотреть чучело.

— Она же приходила не ради чучела.

— Нет, наверняка ради него. Даже из слов Нихэя можно заключить, что истинной целью ее прихода было не навестить О-Хана, а нечто другое.

— Ну, тебя совсем занесло куда-то. Между тем суть проблемы далека от всех этих фокусов.

Куниэда иронически улыбнулся, пытаясь умерить разбушевавшуюся фантазию друга. Однако недалек был тот миг, когда он сам убедится, что это отнюдь не фантазии…

Западня

Появившись следующим утром в школе, где уже работали детективы, Куниэда и начальник полицейского участка увидели целую кучу вещественных доказательств, собранных в течение ночи неутомимыми сыщиками. Ясно было, что следствие стремительно идет к концу, совершенно, кстати, неинтересному. Дерзкий убийца найден. Неопровержимые доказательства налицо. Немедля вызвали Кокити Оою. И вот он, как и вчера, сидит у стола, отвечает на вопросы Куниэды.

— Давай, выкладывай правду. В тот вечер ты ведь не ездил в город N. А если и ездил, то часам к семи вернулся в деревню. Ты утверждаешь, что пришел домой в полночь. Значит, до этого болтался где-то — в храме, в лесу либо еще где-нибудь. Так? — Куниэда вел допрос, не имея никаких сомнений относительно виновности Оои.

— Можете спрашивать сколько угодно, я все равно отвечу то же: из N. я сразу пешком пошел домой. Не был я ни в храме, ни в лесу, мне там нечего делать. — Кокити отвечал спокойно, но бледное лицо выдавало глубокое внутреннее волнение. Он уже подозревал, что найдены новые вещественные доказательства, и мучительно размышлял о том, как опровергнуть обвинение.

— Да, я должен кое-что сообщить тебе. — Прокурор решил зайти с другой стороны. — Причиной смерти Цуруко было ножевое ранение в сердце. Преступник орудовал узким ножиком, может быть, кинжалом — это показала экспертиза. Преступление, следовательно, было кровопролитным, скажем так. Иначе говоря, жертва пролила много крови, и, следовательно, вполне можно предположить, что ее следы остались на одежде преступника.

— Неуже… Неужели то было не самоубийство?! — с отчаянием простонал Кокити.

— Ну, а ежели преступник испачкает одежду кровью жертвы, как он может убрать следы? Вот ты, например, что бы сделал?

— Не надо!!! — истошно закричал Ооя. — Не задавайте мне таких вопросов! Я знаю, я видел, как вы выползали из-под моей веранды. Не знаю наверняка, но вы, похоже, что-то нашли там. Скажите, что. Покажите!

— Ха-ха! Ты отлично разыгрываешь спектакль. Хочешь сказать, что не знаешь, что было под полом твоей комнаты? Ладно. Покажу. Вот, смотри. — Прокурор вытащил из-под стола смятое кимоно и положил его перед Кокити. На рукавах, на подоле чернели пятна крови. — Это твое юката,[23] мы установили точно. Откуда на нем следы крови? Станешь утверждать, что эта кровь принадлежит не Цуруко?

— Не знаю, не могу понять, почему эта одежда оказалась под моей верандой. Юката вроде и в самом деле мое. А о пятнах понятия не имею. Я ничего об этом не знаю! Не помню!!! — отчаянно закричал Кокити. Его глаза налились кровью, словно у загнанного зверя.

— Плохая у тебя память. Но это не поможет, — невозмутимо сказал прокурор. — Итак, во-первых, записка с просьбой встретиться, подписанная инициалом «К.», во-вторых, странное отсутствие алиби и, в-третьих, это юката. Ни одну из улик тебе нечем отвести. Уже одного этого достаточно, чтобы вынести определение о твоей виновности. Я вынужден арестовать тебя по подозрению в убийстве Цуруко Ямакита, — официально заключил прокурор.

По сигналу начальника участка двое полицейских подошли к Кокити и схватили его за руки.

— Подождите!!! — отчаянно завопил Кокити.

— Подождите! Все эти улики — случайные совпадения! Разве можно считать их достаточным основанием, чтобы обвинить меня? Прежде всего у меня нет никаких мотивов для убийства собственной невесты: я к ней не питал злобы.

— Мотивы? Будет болтать глупости, — не выдержал начальник полицейского участка, — у тебя же есть любовница. Порвать с ней ты не хотел и все оттягивал предстоящую женитьбу. Но дальше оттягивать было некуда. А расстроить женитьбу ты не решался, так как в таком случае вся деревня отвернулась бы от твоей семьи, как, впрочем, и от семьи Ямакита. Твое положение было безвыходным. И тогда в голову тебе пришла гнусная мысль: вот если бы не было Цуруко… Так что не пытайся убедить нас в отсутствии мотивов. Мы всё досконально расследовали.

— Это западня! Меня просто загнали в западню! — Кокити корчился в бессилии и злобе.

— Не распускай нюни, Кокити. Все равно дела твои плохи, уж лучше выложить всю правду. Слышишь, Кокити? — из-за спин полицейских раздался голос Тономуры: ему было мучительно больно наблюдать страдания друга: — У тебя ведь есть настоящее алиби. Пусть та женщина из города N. подтвердит, что ты был у нее.

— Хорошо, — тихо произнес Ооя. — Да, господин прокурор, в городе N. живет женщина, которую я люблю, и ночь, когда произошло убийство, я провел у нее. А то, что я говорил раньше, — неправда. Зовут эту женщину Юкико Кинугава. Уточните у нее, где я был той ночью.

— Ну что ты плетешь? — расхохотался начальник участка. — Можно ли серьезно относиться к показаниям твоей любовницы? А если она соучастница преступления?

В разговор вмешался Куниэда:

— Отчего ж, надо взять показания у этой женщины. Может быть, действительно, раз он просит, позвонить в городскую полицию и попросить их встретиться с этой женщиной?

К мнению Куниэды прислушались: хотя бы раз с Юкико Кинугава надо поговорить.

В томительном ожидании прошел час. Наконец появился следователь и сообщил ответ, полученный на запрос по телефону из города N.:

— Юкико Кинугава отрицает, что позапрошлую ночь Ооя провел у нее. Здесь, сказала она, какое-то недоразумение. Мы спрашивали несколько раз, ответ был один.

— А сама Юкико той ночью была дома?

— По словам женщины, у которой та снимает комнату, Кинугава ночью никуда не выходила.

Если бы Юкико в эту ночь отсутствовала дома, то это означало бы ее возможную причастность к убийству Цуруко. В конце концов у нее были те же мотивы, что и у Кокити. Но, судя по всему, из дома она в самом деле вряд ли выходила, а невыгодное для любовника показание вполне объяснялось тем, что она была совершенно не в курсе происходящих событий.

Куниэда снова вызвал Кокити и передал ему ответ Юкико.

— Ну вот, мы сделали по твоей просьбе все, что могли. Любовница твоя алиби не подтвердила, опровергнуть обвинения тебе больше нечем. Так что готовься к худшему.

— Неправда! Не могла Юкико ответить так! Устройте мне встречу с ней. Пожалуйста, умоляю вас. Не могла она сказать такую чушь. Вы пытаетесь заманить меня в ловушку, вы говорите все, что вам заблагорассудится. Но так просто это у вас не выйдет! Я требую, чтобы вы повезли меня в N. и устроили очную ставку с Юкико! — кричал Кокити; он только ногами не топал.

— Тихо, тихо. Устроим вам встречу. Только успокойся, — вкрадчиво сказал начальник участка и, бросив быстрый взгляд в открытую дверь, сделал какой-то знак.

Двое полицейских схватили Кокити и поволокли его в коридор.

Неужели Кокити, сын уважаемого в деревне старосты Оои, — гнусный убийца? А если ради спасения кого-то другого ему подстроили западню? И кто тогда настоящий преступник? Какую роль в этом деле играет Сёити Тономура? Отчего, наконец, он так много и упорно размышляет о соломенном чучеле?

Исчезновение Юкико

Итак, Кокити Ооя, сын старосты деревни S., арестован по обвинению в зверском убийстве своей невесты Цуруко Ямакита.

Сам Кокити полностью отрицал выдвинутое обвинение.

Между тем в полиции имелось вещественное доказательство — одежда Оои с пятнами крови; к тому же он не мог доказать, что в ночь происшествия не был на месте преступления; в довершение всего у него имелась причина для убийства — желание избавиться от постылой невесты.

Кокити ненавидел Цуруко, хотел соединиться со своей тайной пассией Юкико, и, действительно, преградой на их пути была его нареченная, брак с которой невозможно стало более откладывать. Обстоятельства осложнялись тем, что семья Кокити в результате разных житейских перипетий была в долгу перед семьей Цуруко, так что отказаться от брака не представлялось возможным. Если бы Кокити отказался от Цуруко, то его отец, староста Ооя, вынужден был бы оставить почетную должность и вообще покинуть деревню, а между тем семейство Ямакита стремилось приблизить бракосочетание.

Не удивительно, что родители Кокити, умоляя его жениться на Цуруко, разве что на коленях перед сыном не стояли. И так ли уж невероятно, что безумно влюбленный молодой человек, оказавшись в подобной ситуации, настолько яростно возненавидел свою нареченную, что решился на убийство?

Таков был ход рассуждений прокурора и полицейских.

Есть мотивы, есть вещественные улики, и нет алиби. Всем казалось, что Кокити уже не оправдаться.

И только супруги Ооя, родители подозреваемого, да еще один человек — автор детективных романов и друг бедолаги Сёити Тономура — не сомневались в невиновности Кокити.

Все это время одна мысль не оставляла Тономуру в покое. Мысль совершенно невероятная. Толчком к ней послужила найденная вблизи места преступления за пять дней до убийства соломенная кукла ростом с человека. Тономура тогда рассказывал об этой находке прокурору Куниэде, но тот только высмеял писателя. Если бы не дружба с Кокити, Тономура и думать бы забыл об этом чучеле, но сейчас Кокити нуждался в его помощи. Вот он и решился на самостоятельное расследование. Причем отправной точкой в нем должно было стать именно соломенное чучело.

Как, однако, начать расследование? С чего? Неопытный Тономура ощутил некоторую растерянность, но решил, что для начала надо, пожалуй, съездить в город N. и самому встретиться с Юкико Кинугава.

Прежде всего следовало найти объяснение странному противоречию: Кокити утверждал, причем настойчиво, что в ночь убийства был у Юкико, сама же она в беседе с полицейскими определенно этот факт отрицала.

Итак, на другой же день после ареста Кокити, утром, Тономура сел в автобус и направился в город N.

До тех пор он с Юкико не встречался и практически ничего о ней не знал — Кокити о ней никогда не рассказывал даже родителям, прочим же и подавно. Во время допроса впервые он назвал ее имя и местожительство.

Прибыв в N., Тономура сразу же пошел к Юкико. Ее дом находился рядом со станцией, в окружении каких-то мастерских, — закопченный двухэтажный барак, где она снимала комнату.

У порога его встретила хозяйка — старуха лет шестидесяти.

— Я хотел бы увидеть Юкико Кинугава, — сказал Тономура.

Старуха, приставив ладонь к уху, стала допытываться:

— А вы сами-то кто будете? — И почти вплотную придвинула к гостю лицо.

Тономура отметил про себя, что со слухом и со зрением у старухи совсем плохо.

— На втором этаже у вас снимает комнату Юкико Кинугава. Я хочу увидеться с ней. Зовут меня Тономура, — прямо в ухо прокричал Сёити.

Видимо, его услышали и наверху, потому что вдруг из окна выглянуло молодое лицо:

— Поднимитесь сюда, пожалуйста.

Без сомнения, это была сама Кинугава.

По ветхой лестнице Тономура поднялся на второй этаж, где располагались две комнатки. В одной из них — побольше, аккуратно прибранной — и жила Юкико.

— Простите за внезапное вторжение. Я друг Кокити Оои, моя фамилия Тономура.

Юкико вежливо поклонилась, назвала свое имя и опустила глаза. Ее облик совершенно не совпадал с тем, который нарисовал в своем воображении Сёити. Ему почему-то казалось, что возлюбленная Кокити непременно должна быть хороша собой. Но перед ним с отсутствующим видом сидела отнюдь не красавица, скорее, вульгарная женщина. Стрижка на европейский лад неаккуратна, и челка почти закрывает глаза, лицо чересчур набелено, а губы ярко накрашены, вдобавок щеку «украшал» большой пластырь — видимо, у Юкико болели зубы. Тономура даже усомнился в том, что Кокити мог полюбить такую женщину.

Тем не менее, изложив факты, связанные с задержанием Оои, он спросил, не навещал ли Кокити ее в тот вечер. В ответ — до чего ж жестокосердна эта женщина! — не высказав ни малейшего сострадания по поводу злоключений Оои, она сказала лишь, что в тот день он к ней не заходил.

Странное чувство овладело Тономурой во время этого разговора. Временами ему казалось, что эта женщина не человек: так бесчувственна она была, такое зловещее впечатление производила.

— Что ж вы думаете об этом происшествии? Неужели вы действительно полагаете, что Ооя способен убить человека? — раздраженно и с укоризной спросил Тономура, на что последовал опять-таки невозмутимый ответ:

— Не уверена, что он способен на это, но…

Было совершенно непонятно, то ли она робеет и старается скрыть смущение, то ли она просто бессердечное существо, то ли ее поведение обусловлено тем, что она сама подстрекала Оою на убийство Цуруко, а теперь испугалась. Сомневаться не приходится лишь в одном: сейчас она действительно напугана. Всякий раз, когда совсем рядом, прямо под окном, проносились поезда и раздавался гудок паровоза, она испуганно вздрагивала.

Эту комнатку на втором этаже Юкико занимала одна. Вся обстановка в ней говорила о том, что ее хозяйка совсем простая девушка.

— Где вы работаете? — спросил Тономура.

— Я… раньше работала секретаршей, а теперь… теперь нигде, — запинаясь, ответила женщина.

Тономура пытался разговорить ее, заставить сказать хоть что-то по существу, но она упорно отмалчивалась. На вопросы отвечала односложно, не подымала глаз. Так и не добившись толку, Тономура собрался уходить. Попрощался и направился к лестнице. Юкико даже не привстала с места, только едва заметно поклонилась.

У порога его поджидала старая хозяйка. Тономура на всякий случай решил порасспросить и ее. Наклонившись к самому уху, он громко спросил:

— Три дня назад в гости к Кинугава-сан не приходил мужчина моих лет?

Спрашивать пришлось несколько раз, хотя это было и нелегко, потому что Юкико на втором этаже наверняка слышит его.

Наконец старуха ответила:

— Ой, и не знаю, что сказать…

Далее она поведала, что живет одна, комнату наверху сдала Юкико, ходить ей тяжело, и она редко выбирается из дома, бывает, и появится кто-то чужой, да гости, что приходят к Юкико, сами поднимаются на второй этаж, а ночью, если уходят совсем поздно, дверь закрывает Юкико. То есть о гостях Юкико она может и не знать.

Тономура покинул дом, испытывая досаду. Погруженный в невеселые мысли, он брел, глядя себе под ноги, как вдруг услышал:

— И ты тут?

Подняв голову, Тономура увидел полицейского из участка N., во время следствия писатель часто встречал его.

Эта встреча отнюдь не обрадовала Тономуру, но лгать было ни к чему, и он откровенно сказал, что ездил сюда поговорить с Юкико.

— Так, значит, она дома? Отлично. Видишь ли, мы решили вызвать ее на допрос, вот я и тороплюсь к ней. Ну, пока. — И полицейский побежал к дому Кинугава.

Фигура полицейского скрылась за дверью, но Тономура продолжал стоять на том же месте. Его распирало от любопытства: интересно, какое будет лицо у Юкико, когда она выйдет из дома в сопровождении полицейского?

Наконец послышался скрип отворяемой двери. Появился полицейский, но один, без Юкико.

Застав Тономуру на прежнем месте, полицейский сказал с раздражением:

— Что ты мне тут наговорил? Нет ее дома.

— Как это — нет?! — От такого поворота дел Тономура совершенно опешил. — Не может быть! Да я только что с ней разговаривал! Не могла она уйти за это время. Ты в самом деле не застал ее?

— Не нашел. Пытался у бабки узнать что-нибудь, да бесполезно. На втором этаже обыскал все — пусто. Может быть, через черный ход вышла?

— Понятия не имею… Сразу за домом — территория железнодорожной станции. Давай-ка еще раз поищем вместе. Не могла она уйти!

Оба вернулись в дом, обыскали его, порасспросили хозяйку — Юкико Кинугава нигде не было, растворилась, словно туман.

Куда же она подевалась?

Только что полицейский разговаривал со старухой у лестницы. Следовательно, через парадный ход Юкико не могла уйти незамеченной. А чуть раньше старуха провожала Тономуру. Как бы плохо ни было у нее со зрением и слухом, она не могла не заметить Юкико, если б та спускалась по лестнице, чтобы выйти из дома.

Проверили на всякий случай обувь у входа — все сандалии, и старухи, и Юкико, были на месте. Значит, можно не сомневаться: из дома Юкико не выходила. Однако найти ее — а заглянули во все уголки — тоже не удалось.

— Может быть, вылезла в окно на крышу? — предположил полицейский, рассматривая окно.

— То есть сбежала? Значит, все-таки у нее были основания убегать? — удивленно протянул Тономура.

— Если она соучастница преступления, то, услышав мой голос, вполне могла бы и сбежать. И все же… — Полицейский продолжал внимательно изучать окно и крышу. — По крыше вряд ли ей бы это удалось. А внизу, сразу под окном, железнодорожные пути, там постоянно люди.

Внизу и в самом деле на одном из путей рабочие возились с рельсами, махали ломиками, лопатами.

— Эй, послушайте! — крикнул им полицейский.

— На пути из окна никто не выпрыгивал?

Рабочие удивленно посмотрели вверх и ответили, что ничего подобного не заметили.

Да и вряд ли стала бы Юкико выпрыгивать из окна при людях. В то же время рабочие не могли не заметить ее, если бы она бежала по крышам домов, стоящих здесь впритирку.

Не оставалось ничего другого, как признать, что эта сверх меры набеленная фурия, это исчадие ада действительно обратилось в туман и истаяло в воздухе.

Тономура тупо глядел в окно. Лиса-оборотень, что ли, околдовала его? Или ему снится кошмар? Голова гудит. Не оставляет ощущение, будто в ней, как в улье, вихрем носится рой точек, которые складываются то в проткнутое соломенное чучело, то в белое, как мел, лицо Юкико, то в пустые глазницы Цуруко, то в ее лишенное кожи лицо… Постепенно его смутные видения стали обретать более определенные очертания. Что же это такое? Что же, что же? Нечто блестящее, напоминающее брусок, вернее, два бруска, они тянутся параллельно… Рельсы! Железнодорожные пути!

Тономура мучительно пытается удержать этот образ, разгадать видение. И тут его словно озарило. Вот она, разгадка! Все понятно! Лечебница Такавара — вот куда скрылся преступник!

— Где сейчас Куниэда? — Тономура закричал так, что полицейский даже растерялся и пролепетал что-то насчет того, что в настоящий момент прокурор Куниэда находится в полицейском участке города N. — Отлично! Скорее беги туда и передай ему, чтобы он никуда не уходил, ждал меня там. И еще скажи ему, что я найду преступника.

— Какого еще преступника? Один уже есть — Кокити Ооя. Прости, но что это за бред? — теперь уже кричал полицейский, изумленный заявлением Тономуры.

— Ооя вообще ни при чем! Совершил преступление другой человек, я это только сейчас понял. Впрочем, человек на такое не способен, лишь дьяволу под силу такое изощренное злодейство. Ну ладно, иди и передай Куниэде, что я сказал. А я скоро сам вернусь и все ему объясню.

Полицейский плохо понимал твердившего одно и то же Тономуру, но все же поторопился в участок — неловко было не посчитаться с приятелем самого прокурора.

Едва полицейский скрылся из виду, как Тономура уже примчался на станцию. Отыскав дежурного, он принялся задавать ему странные, на первый взгляд, вопросы:

— Скажите, чем был гружен сегодняшний утренний девятичасовой товарняк? Лесом?

Обескураженный дежурный изучающе посмотрел на чудаковатого незнакомца и вежливо ответил:

— Да, в составе было три платформы с лесом.

— Этот поезд останавливается на станции U.?

(Читателю мы должны пояснить, что станция U. находится в противоположном от деревни S. направлении и является следующей остановкой после города N.)

— Да, останавливается. На станции U. часть леса сгружают.

Нетерпеливо дослушав ответ, Тономура помчался к ближайшему телефону-автомату, связался с лечебницей Такавара и стал наводить справки о пациентах, поступивших в последние часы. Получив ответ, по-видимому удовлетворивший его, он сразу же поспешил в полицейский участок.

Куниэда в одиночестве сидел в кабинете начальника участка и, когда туда без доклада ворвался Тономура, даже подскочил от неожиданности.

— Прошу тебя, Тономура, — сурово сказал он, — перестань чудить, а то мне, право, неловко! Доверься профессионалам. Писательские же импровизации в нашем следственном деле ни к чему.

— Можешь считать меня чудаком, кем угодно, но я знаю истину и не имею права молчать. Я догадался, кто настоящий преступник. Ооя абсолютно невиновен. — В возбуждении Тономура говорил неподобающе громко.

— Тише, успокойся, — еще раз попытался урезонить его Куниэда. — Мы-то с тобой давние друзья, но что подумают о тебе посторонние? Ты ведешь себя как помешанный, Ну ладно, кто же, по-твоему, настоящий преступник?

— Хочу, чтобы ты увидел все сам, своими глазами. Только для этого надо поехать на станцию U. Преступник находится там, в лечебнице Такавара.

— Он что, болен? — недоуменно спросил Куниэда. Еще более странными, чем прежде, казались ему речи друга.

— Ну, как сказать… Якобы болен. Симулирует психическое заболевание: очень удобно, потому что доказать обратное трудно. Впрочем, преступник действительно ненормален, нормальному человеку и в голову не придет совершить такое злодеяние. Уж я, писатель, какие только жуткие ситуации не придумывал, вроде ничем меня не проймешь, но тут и я не могу прийти в себя от ужаса и изумления.

— Ничего не понимаю. — Куниэде подумалось в этот момент, что если в этой истории и есть сумасшедший, то это, скорее всего, сам Тономура.

— Вполне естественно. Так вот, слушай. Все вы в своих построениях допускаете существенную ошибку, и, если пойдете дальше по этому ложному пути, преступления вам не раскрыть. Давай поедем вместе в лечебницу. Ну, поезжай как частное лицо, если не можешь довериться моему чутью. Забудь, что ты отвечаешь за следствие. В худшем случае — если мои предположения неверны — потеряешь каких-нибудь два часа.

Куниэда не мог устоять перед натиском Тономуры, тем более что тот был в состоянии крайнего возбуждения. В участке они никому ничего не сказали, пояснили лишь, что отлучаются по личному делу, взяли машину и уехали.

Истинный преступник

Дорога в лечебницу Такавара заняла минут сорок. А до того розыски в доме Юкико отняли более часа; какое-то время ушло на уговоры Куниэды, так что в лечебницу прокурор с писателем прибыли только после обеда.

Лечебница — огромное белое здание посреди великолепия гор — находилась неподалеку от станции.

Въехав в ворота и оставив машину во дворе, Тономура и Куниэда сообщили дежурному о цели визита, после чего их сразу проводили в кабинет главного врача.

Им оказался доктор Кодама — не только прекрасный доктор, но и замечательный знаток литературы. Тономуру он знал давно и после телефонного разговора с ним уже ждал гостей.

— Женщина, которая вас интересует, действительно у нас в больнице. Назвалась Торико Китагава. После вашего звонка мы на всякий случай установили за ней наблюдение.

— В котором часу она поступила в больницу? — спросил Тономура.

— Сегодня утром, приблизительно в 9.30.

— А каково ее состояние?

— М-мм… Нервное истощение. Вероятно, обусловлено сверхординарной причиной. Была очень возбуждена. Состояние ее, кстати говоря, не требовало госпитализации, но у нас, как вы, вероятно, знаете, не обычная больница, а, скорее, лечебный курорт — здесь минеральные источники и так далее. И устроиться к нам в больницу может любой желающий. А что, эта женщина совершила что-нибудь предосудительное?

— Она убийца, — понизив голос, сказал Тономура.

— Убийца?!

— Да. Вы, наверное, слышали об убийстве в деревне S.? Она-то его и совершила.

Это сообщение повергло доктора Кодаму в изумление. Он тут же вызвал лечащего врача и велел проводить посетителей к больной.

Приближаясь к палате, Куниэда и Тономура чувствовали, как бешено колотятся у них сердца.

Открылась дверь. За нею как вкопанная, не шевелясь, стояла Юкико Кинугава; глаза широко раскрыты, кажется, вот-вот вылезут из орбит.

Сомнений не оставалось: то была не Торико Китагава, а Юкико Кинугава, во всяком случае, та самая женщина, которая называла себя этим именем.

Куниэду она не знала, но, конечно, вряд ли могла забыть Тономуру, с которым виделась только нынче утром, и не могла не понимать, что хорошего это неожиданное вторжение не предвещает. В один миг она осознала все.

— Не двигаться! — Тономура подскочил к «Юкико» и выхватил из ее рук маленькую синюю склянку. Яд! Удалось же ей каким-то образом достать его на крайний случай!

Лишившись склянки, «Юкико» словно лишилась сил; зайдясь в рыданиях, она рухнула на пол.

— Ты, Куниэда-кун, слышал уже историю о том, как сегодня утром Юкико Кинугава исчезла из собственного дома. Вот она собственной персоной, сбежала сюда, — пояснил Тономура.

— Погоди-ка. Тут не все ясно, — проговорил Куниэда, наблюдая за рыдающей женщиной. Он, похоже, еще не до конца разобрался в ситуации. — В тот день, когда было совершено преступление, Юкико Кинугава не выходила из дома. К тому же для потерпевшей — Цуруко Ямакита — она не являлась соперницей: Ооя сам говорил, что любил только Юкико. Зачем же Юкико понадобилось идти на такой рискованный шаг, как убийство? Что-то здесь не так… Может быть, на почве нервного истощения ее мучают кошмары?

— Вот-вот, именно тут и кроется ошибка следствия. Преступник хитер и коварен. Ты полагаешь, убийца — Ооя? Неверно. Ты думаешь, жертва — Цуруко Ямакита? Великое заблуждение. Вы все абсолютно не правы.

Куниэда слушал разглагольствования Тономуры, едва сдерживая гнев.

— О чем ты толкуешь? — раздраженно сказал он. — Разве убитая — не Цуруко Ямакита? Кому же принадлежит тот труп, по-твоему?

— Труп был обезображен еще до того, как на него набросились собаки. Изуродовав лицо, чтобы невозможно было установить личность, преступник обрядил труп в кимоно Цуруко и бросил тело неподалеку от деревни.

— А что же с Цуруко? Куда она подевалась? Не хочешь ли ты рассказать, что деревенская девушка, ничего не сообщив родителям, может на несколько дней исчезнуть из дома?

— Цуруко вообще не сможет больше вернуться домой. Ты знаешь, Ооя как-то рассказывал мне, что Цуруко — страстная поклонница детективного чтива, да и по криминалистике собрала целую библиотеку европейских и американских авторов. Кстати, мои сочинения она прочитала все без исключения. В общем, не такая она деревенщина, как тебе может показаться.

Напористый тон, металл в голосе Тономуры привели Куниэду в замешательство.

— У меня такое впечатление, — сказал он, — будто ты стремишься бросить тень на Цуруко.

— Бросить тень?! Сними шоры с глаз, Куниэда-кун! Она убийца! Она дьявольское отродье в облике человека!

— Ты что говоришь?!

— Я знаю, что говорю! Цуруко Ямакита не жертва, как ты полагаешь, а преступник. Не убиенная, но убийца!

— Кого… кого же она убила? — Теперь уже и Куниэда был возбужден не менее Тономуры.

— Юкико Кинугава, вот кого.

— Погоди, Тономура-кун. Я тебя опять не понимаю. Ведь Юкико Кинугава вот она, лежит сейчас перед нами и не переставая рыдает. Или… или ты думаешь, что…

Тономура расхохотался:

— Понял наконец? Перед нами Цуруко Ямакита, выдающая себя за Юкико Кинугава. Безумно влюбившись в Оою, она возмечтала поскорее сочетаться с ним браком и добивалась поддержки родителей. Можешь представить себе, как она проклинала Юкико, которая завладела сердцем избранника! А как должна была возненавидеть охладевшего к ней Оою! Вот тогда она и задумала жесточайшую месть обоим: свою соперницу убить и труп обрядить в собственную одежду, чтобы представить дело так, будто убийца — Ооя. Задумано гениально. И воплотить замысел ей удалось изящно. Недаром она читала детективы и изучала криминалистику.

Тономура подошел к рыдающей Цуруко и потряс ее за плечо:

— Ну что, Цуруко? Ты ведь слышала, что я говорил? В чем-нибудь я ошибся? Нет? Как-никак, я писатель, на детективах собаку съел. Распутать твой замысел не составило особого труда. Сегодня утром, правда, тебе удалось меня провести. Но чуть позже я сообразил, в чем дело. Мы ведь однажды встречались в деревне, и потому, хоть и с запозданием, я узнал под нелепой челкой и густым слоем белил твое подлинное лицо.

Видимо, сомнений относительно своей участи у Цуруко уже не оставалось. Не переставая всхлипывать, она внимательно слушала Тономуру, и по ее реакции было видно, что все слова писателя абсолютно справедливы.

— Значит, Цуруко убила Юкико Кинугава и себя же выдала за убитую? — Куниэда все еще не мог оправиться от изумления.

— Именно так, — ответил Тономура. — Поскольку лицо убитой было обезображено, труп нетрудно было представить, как тело Цуруко. А Юкико вроде исчезла, что вызвало подозрение в ее причастности к убийству. Далее. Инсценировав собственное убийство, Цуруко должна была скрыться. И таким образом она решает сразу несколько задач; в частности, лишает алиби Оою, чтобы на него пало подозрение в убийстве. Да, все продумано безукоризненно.

…Одно за другим исчезали сомнения и противоречия, то, что недавно казалось нелогичным — например, тот факт, что возлюбленная Оои начисто отрицала его алиби, — стало теперь понятным…

— Далее, — продолжал объяснять Тономура, — комната, которую снимала Юкико, оказалась чрезвычайно удобной для преступных целей Цуруко. Хозяйка — одинокая старуха, полуслепая и глухая, так что Цуруко, заняв место Юкико, могла не опасаться, что обман раскроется. Во всяком случае, в доме. А соседям, если бы они и обратили внимание, вряд ли пришло в голову, что она — убийца. Городок N. все-таки не деревня, Цуруко там знают в лицо лишь несколько человек.

— Выходит, эта испепеляемая ненавистью женщина была готова скрываться всю жизнь, навечно расстаться с родными? Вряд ли бы ей удалось до конца играть роль Юкико Кинугава. Видимо, она рассчитывала скрыться, уехать куда-нибудь подальше от этих мест после того, как Оое будет вынесен приговор. Сколь безоглядна ее ненависть! И какой сокрушительной силой может стать любовь!.. Превратить молодую женщину в одержимую бесом ревности фурию… Нет, человек не способен на подобное преступление. Она не человек, она действительно источающий злобу дьявол!

Но хлесткие слова, казалось, не действовали на Цуруко. Она лежала ничком, застыв, как изваяние. Удар, настигший ее, полностью парализовал ее волю и лишил сил.

Куниэда был поражен: фантазия писателя совпала с реальностью. Но все же кое-что оставалось пока неясным.

— Ну хорошо, Тономура. Кокити Ооя, выходит, не лгал, не было нужды этого делать. Допустим. Но вспомни его собственные слова: в ту ночь, когда было совершено убийство, он якобы был у Юкико. То есть той ночью, во всяком случае примерно до одиннадцати вечера, Юкико должна была находиться в городе N. Однако, как выясняется, убита она была далеко от деревни. Тут концы с концами не сходятся. Ну, допустим, она взяла такси. Все равно странно: к чему молодой женщине глубокой ночью отправляться куда-то в лес за шесть километров от дома? И еще: в каком бы маразме ни пребывала старуха, она не может не знать и не помнить, как ее квартирантка глубокой ночью выходила из дома. А ведь она утверждает, что в ту ночь Юкико не выходила. — По-видимому, Куниэда наконец оправился от изумления и начал профессионально нащупывать уязвимые места в цепочке рассуждений и фактов.

— Вот-вот. Это я и имел в виду, когда говорил, что есть в деле некоторые темные обстоятельства.

— Тономура только и ждал этого вопроса. — Многое действительно невероятно, — с жаром заговорил он. — Такое нипочем не придумать, если не одержим жаждой убийства. Помнишь, я показывал тебе соломенное чучело, которое подобрал дядя Нихэй, — то самое, проткнутое кинжалом? Как ты думаешь, какую роль оно играет в этой истории? Безумная фурия тренировалась на этой кукле! А точнее, она использовала ее, чтобы выяснить, в каком месте удобнее сбросить труп с поезда.

— Какой еще поезд? — снова растерялся Куниэда.

— Дело вот в чем. Любители детективов прекрасно знают, что как бы осмотрительно ни действовал преступник, на месте преступления обязательно остается какой-нибудь след. И потому наша героиня замыслила, на первый взгляд, невозможное: обставить все так, чтобы самой оказаться как можно дальше от места преступления, подбросив только труп. Как она рассуждала? Разузнав, где живет Юкико, в отсутствие хозяйки комнаты она забралась на второй этаж. Так, Цуруко? Правильно я говорю? И сделала там замечательное открытие. Какое именно? Как ты знаешь, в комнате Юкико окна выходят на задний двор железнодорожной станции. Прямо под окном — пути товарных поездов, и вагоны проходят здесь почти вплотную в дому. Сегодня утром я убедился в этом собственными глазами. Как и в том, что это — сортировочная станция и поезда останавливаются там довольно часто. Цуруко, ты ведь наблюдала эту картину из окна? И наверняка именно эти обстоятельства подтолкнули тебя к чудовищному убийству. Я прав?

Тономура продолжал свое объяснение, иногда прерывая его обращениями к Цуруко, которая продолжала лежать ничком и рыдать, теперь уже почти беззвучно.

— Так вот, в отсутствие Юкико эта женщина забирается к ней в комнату, прихватив с собой то самое соломенное чучело. Как раз в это время поезд стоит под окном. Прыгнув на груженную лесом платформу, она тихонько кладет чучело на бревна, заранее просчитав, в каком месте при движении поезда оно должно свалиться вниз. Состав длинный, до тоннеля у деревни S. дорога идет вверх, поезд будет двигаться очень медленно, и кукла пока не упадет. А около тоннеля подъем кончится, и поезд наберет скорость. Как раз там находится известный всем Большой Крюк. Состав должен сильно накрениться. И именно в этом месте чучело упадет. Убийца учла и то, что предполагаемое место падения куклы — глухомань за деревней S. Это развеяло ее последние сомнения. Итак, выждав момент, когда Ооя собрался на свидание с Юкико, преступница последовала за ним по пятам. В тот момент, когда он, попрощавшись с возлюбленной, ушел, Цуруко ворвалась на второй этаж в комнату ни о чем не подозревавшей Юкико и хладнокровно задушила ее. Затем искромсала лицо убитой, переодела ее в свое кимоно, а когда под окнами остановился товарный поезд (время она выяснила заранее), Цуруко опустила труп на бревна. Что, Цуруко, правильно я рассказываю? Труп свалился с поезда, как и было рассчитано, недалеко от тоннеля. А дальше преступнице еще раз неожиданно повезло: там оказались собаки, которые совсем изуродовали тело. Все это время Цуруко находилась в комнате Юкико. Поменяла прическу, набелилась, налепила на щеки пластырь — словом, превратилась в другого человека. — Тономура взглянул на Куниэду и улыбнулся: — Невероятные фантазии? Это для вас, практиков. А вот эта девушка, страстная любительница детективов, дерзнула превратить фантазии в реальность. И последнее: каким образом преступница исчезла сегодня утром из комнаты? Думаю, теперь уже не надо долго объяснять. Она просто повторила трюк с чучелом. Только на сей раз сама прыгнула на платформу и поехала в противоположную сторону. Цуруко, если в мои рассуждения вкралась хотя бы одна неточность, исправь, пожалуйста. Что, нечего исправлять?

Тономура подошел к убийце, взяв ее за плечо, попытался приподнять. Тело Цуруко затряслось в конвульсиях, словно по нему прошел электрический ток; издав вопль, от которого у присутствующих волосы встали дыбом, она вдруг резко вскочила и завертелась на месте.

Это было настолько неожиданно, что и Тономура, и Куниэда в испуге отскочили назад. От слез у Цуруко белила и румяна отшелушились, глаза забегали, волосы вздыбились, и — о ужас! — изо рта показалась алая кровь. Кроваво-красным окрасились губы, затем кровь струйкой потекла по подбородку, часто-часто закапала на покрытый линолеумом пол.

— Эй, кто-нибудь! — закричал Тономура, выбежав в коридор. — Скорее сюда! Она откусила себе язык!

Такого исхода и он не ожидал.


Вот и конец истории, связанной с убийством в деревне S.

Пытаясь покончить с собой, Цуруко Ямакита откусила себе язык, но не умерла. Некоторое время она оставалась в той же лечебнице, доставляя всем немало хлопот. Она впала в безумие и то и дело исторгала нечленораздельные вопли, перемежаемые взрывами жуткого смеха.

Но это было потом. А в тот день истекающую кровью Цуруко передали на попечение главному врачу лечебницы, родителям отправили подробную телеграмму, сами же Куниэда и Тономура поспешили в город.

В машине прокурор обратился к другу:

— Все же отдельные моменты мне еще неясны. То, что преступница попыталась скрыться, понятно. Но объясни мне, пожалуйста, как ты догадался, что она сбежит именно в лечебницу Такавара?

— Она ведь знала, что поезд, уходящий в девять утра, останавливается недалеко от лечебницы для переформирования состава. — В голосе Тономуры слышалась горькая усмешка. Он испытывал громадное удовлетворение, раскрыв хитроумный замысел убийцы, но вся эта история изрядно утомила его. Тем не менее он продолжал объяснять: — Сначала она пряталась в бревнах, и выгружавшие лес рабочие не заметили ее. А перед самой станцией U. ей надо было непременно спрыгнуть с поезда. Такой замечательный шанс давала техническая остановка состава вблизи лечебницы. А более подходящее место, чтобы скрыться, трудно найти. Начитавшись детективов, Цуруко прекрасно знала это. Вот и весь ход моих рассуждений.

— М-да… Послушаешь тебя, и кажется, в самом деле все очень просто. Обидно, однако, что ни мне, ни моим коллегам в этом «простом» деле не удалось преуспеть. Но остался у меня еще один вопрос. Относительно записки, подписанной «К.», которую Цуруко оставила в ящике своего стола, все ясно: это фальшивка, дело рук самой Цуруко. А что можно сказать по поводу выпачканной кровью одежды Оои?

— И здесь все предельно ясно. Цуруко была в добрых отношениях с родителями Кокити, могла появляться в доме и в его отсутствие. Так что ей было нетрудно в один из визитов выкрасть его старую одежду. А позднее, накануне преступления, испачкать ее кровью, скомкать и забросить под веранду — пара пустяков.

— Хм, пожалуй, твои предложения логичны. Да и подготовить «вещественное доказательство» не после убийства, а накануне — интересная идея… А что это за кровь? Откуда? Я на всякий случай отдавал одежду на экспертизу и получил подтверждение, что кровь действительно человеческая. Чья же?

— А вот на этот вопрос я определенно ответить не могу. Но думаю, особых проблем здесь нет. Можно допустить, скажем, такое: если имеется шприц, нетрудно набрать из собственной вены целую чашку крови, ее вполне хватит, чтобы оставить многочисленные пятна на одежде. Кстати, может проверим руки Цуруко? След от иглы еще должен сохраниться. Не думаю, что она просила о таком «одолжении» кого-то другого. В детективах, между прочим, довольно часто описываются подобные случаи.

Куниэда слушал, согласно кивая головой, а потом сказал:

— Я должен извиниться перед тобой. Конечно, я был не прав, отвергая твои доводы как сумасбродные фантазии беллетриста. Что и говорить, в этом деле — а оно основано на буйной фантазии — мы, практики, оказались, увы, беспомощны. Отныне обещаю с большим уважением относиться к твоим идеям. И стану горячим поклонником детективного жанра. — Куниэда признал поражение легко и беспечно.

Тономура тоже весело рассмеялся:

— Отлично! Значит, еще одним любителем детективов больше!

Чудовище во мраке

1

Время от времени я размышляю вот о чем.

Мне кажется, что сочинители детективных романов делятся на две категории. Входящих в первую категорию можно условно обозначить «типом преступника» — их интересует лишь преступление, преступление как таковое, и, даже взявшись за произведение, основу которого составляет логика расследования, они не успокоятся, покуда не выразят своего понимания бесчеловечной психологии преступника. Входящих же во вторую категорию можно условно именовать «типом детектива» — они испытывают интерес лишь к рассудочным методам раскрытия преступления, что же до психологии преступника, то она практически не становится предметом их внимания.

Так вот, писатель Сюндэй Оэ, о котором пойдет рассказ в этой повести, скорее всего, относится к первой категории, я же, пожалуй, принадлежу ко второй. Это означает, таким образом, что меня занимает исключительно научная методика раскрытия преступлений, хотя, описывая их, я, конечно, должен каждое преступление знать досконально. Однако из этого вовсе не следует, что у меня самого могут в чем-то проявляться преступные наклонности. Более того, не часто можно встретить столь нравственного человека, как я. И то, что я, добродушный и добродетельный человек, невольно оказался вовлеченным в жуткую историю, выглядит совершеннейшей нелепицей. Будь я хоть чуточку менее склонен к добродетели, будь я мало-мальски подвержен влиянию порока, мне, наверное, не пришлось бы впоследствии так горько раскаиваться, не пришлось бы до сих пор терзаться мучительными сомнениями. Более того, вполне могло статься, что сейчас я наслаждался бы безбедной, обеспеченной жизнью с красавицей женой.

С той поры как закончилась эта страшная история, много времени утекло, и, хотя мои тягостные сомнения до сих пор не развеялись, реальность тех дней отодвинулась в далекое прошлое, перейдя в область воспоминаний. И вот я решил изложить минувшие события в виде хроники, полагая, что созданная на ее основе книга может оказаться весьма интересной. Однако, доведя свои записи до конца, я все не могу отважиться издать их. Почему? Да потому, что события, связанные с таинственной смертью г-на Коямады, которые составляют важную часть моих записок, до сих пор живы в памяти людей, и поэтому, даже прибегнув к вымышленным именам и видоизменив обстановку тех дней, я не могу быть до конца уверен, что моя повесть будет воспринята всего лишь как художественный вымысел.

Вполне вероятно, что найдутся люди, которых моя книга лишит покоя. Сознание этого смущает и тяготит меня. Более того, если сказать правду, я боюсь. И дело не только в том, что события, положенные в основу повествования, были страшнее и непонятнее самых безумных фантазий. Гораздо хуже, что мои догадки, возникшие в связи с описываемыми событиями, еще и теперь вселяют в меня ужас.

Когда я задумываюсь над тем, что произошло, голубое небо у меня над головой затягивается свинцовыми тучами, в ушах раздается барабанная дробь, в глазах темнеет и весь мир начинает казаться мне призрачным и таинственным.

Вот почему у меня пока не хватает духа опубликовать свои записки, но я не оставляю надежды когда-нибудь создать на их основе детективную повесть. Так что эта моя книжица, если можно так выразиться, не более как наброски той будущей повести, нечто вроде подробных замет на память. Я взял старый блокнот, в котором были исписаны лишь первые несколько листков, соответствующие новогодним дням, и принялся за свое писание в виде, быть может, несколько растянутых каждодневных записей.

Для начала следовало бы, забегая вперед, подробно рассказать о главном действующем лице разыгравшейся драмы, писателе Сюндэе Оэ, — о том, что он за человек, о его произведениях, наконец, о странном образе его жизни. Но дело в том, что до того происшествия, о котором пойдет речь, я не только не был знаком с ним лично, но почти не имел представления и о его жизни, хотя, разумеется, знал о нем по его книгам и даже вступал с ним в полемику на страницах журналов. Подробнее я узнал о нем лишь много позже от своего приятеля Хонды. Поэтому все, что касается Сюндэя, лучше изложить в том месте, где я буду рассказывать о своих беседах с этим Хондой. Мне кажется, будет более логичным, если я, следуя хронологии событий, начну свои записи с самого начала, с того момента, когда я оказался вовлеченным в эту жуткую историю.


Началось все это осенью прошлого года, приблизительно в середине октября.

В тот день мне захотелось посмотреть старинные буддийские скульптуры, и я отправился в Императорский музей в Уэно. Я бродил по огромным полутемным залам музея, стараясь ступать неслышно, — в этом безлюдном пространстве каждый, даже негромкий, звук отзывался пугающим эхом, так что не только шум собственных шагов, но и чуть слышное покашливание могло кого угодно напугать. В музее не было ни души, и тут в пору задаться вопросом: почему нынче музеи не привлекают внимания посетителей? Большие стекла витрин холодно поблескивали, на полу, покрытом линолеумом, не было ни пылинки. Во всем здании, своими высокими сводами походившем на буддийский храм, царило безмолвие, какое, вероятно, царит на дне морском.

Остановившись перед одной из витрин, я долго, словно зачарованный, рассматривал прекрасное, с налетом чувственности, старинное деревянное изваяние бодисатвы. Вдруг у меня за спиной послышались приглушенные шаги и едва уловимый шелест шелка — ко мне кто-то приближался.

Невольно вздрогнув, я стал наблюдать за подходившей ко мне фигурой, вглядываясь в ее отражение в стекле витрины. То была женщина в шелковом узорчатом авасэ, с высокой прической в виде большого овального узла. На короткий миг ее отражение в стекле совпало с изображением бодисатвы. Незнакомка остановилась рядом со мной, видимо, ее заинтересовала та же скульптура, что так пленила меня. Неловко признаться, но я, делая вид, будто целиком польщен скульптурой, не мог удержаться от того, чтобы несколько раз тайком не взглянуть на стоящую рядом женщину, настолько она сразу завладела моим вниманием.

Лицо у нее было нежно-белое — такой отрадной белизны мне никогда прежде не доводилось видеть. Если на свете существуют русалки, у них наверняка должна быть такая же ослепительно белая кожа, какая была у этой женщины. Все в ней: изгиб бровей, очертания носа и рта на чуть удлиненном, как это бывает на старинных гравюрах, лице, линии шеи и плеч — все дышало удивительной хрупкостью и изяществом. Пользуясь образным выражением старых писателей, можно сказать, что весь ее облик был настолько воздушен, что казалось: дотронься до нее — и она исчезнет. По сей день я не в силах позабыть ее мечтательного взгляда из-под длинных ресниц.

Кто из нас первым нарушил молчание, я теперь уже не помню, но, по всей вероятности, то был я. Мы обменялись несколькими словами о выставленных в музее скульптурах, и это нас сразу сблизило. Мы вместе обошли музей и вышли на улицу. Я проводил ее до перекрестка, где улица Яманоути переходит в Яманоситу, и на протяжении всего этого неблизкого пути мы говорили о самых разных вещах.

Чем дольше мы беседовали, тем сильнее я ощущал ее очарование. Когда она улыбалась, на ее лице появлялось застенчиво-утонченное выражение, которое вызывало во мне то совершенно особое чувство, какое я испытывал, глядя на старинное изображение какой-нибудь святой или на Мону Лизу с ее таинственной улыбкой. Верхние боковые зубы женщины, так называемые клыки, были крупнее передних, и, когда она улыбалась, верхняя губа приподнималась над ними, образуя причудливо изогнутую линию. На белоснежной коже ее правой щеки выделялась большая родинка, которая от улыбки чуть приметно смещалась, как бы повинуясь этой изогнутой линии, что придавало лицу женщины удивительно нежное и милое выражение.

И все-таки, не заметь я на затылке этой женщины какой-то странный след, она так и осталась бы для меня просто изящной, обаятельной, утонченной красавицей, к которой достаточно прикоснуться, чтобы она исчезла, но никогда не возымела бы надо мною такой притягательной силы.

След этот был искусно, хотя, возможно, и без умысла прикрыт воротом одежды, и все же, идя с женщиной по улице, я неожиданно его заметил. Это была красная полоса, идущая от затылка и, надо думать, по спине. Ее можно было с равным основанием принять и за родимое пятно, и за след от недавно сошедшего струпа. Этот знак, казалось, сотканный из тончайших красных нитей на гладкой белоснежной коже ее изящно вылепленного затылка, наводил на мысль о жестокости, но при этом, как ни странно, выглядел весьма эротично. Как только я его увидел, к красоте женщины, которая до сих пор казалась мне бесплотной, точно сновидение, сразу добавилось острое ощущение реальности, и эта красота неудержимо влекла меня к себе.

Из разговора с женщиной я узнал, что зовут ее Сидзуко Коямада и что она замужем за коммерсантом по имени Рокуро Коямада, компаньоном одной из солидных торговых фирм. К своему большому удовольствию, я выяснил, что Сидзуко принадлежит к числу поклонников детективного жанра и что мои произведения нравятся ей более других (как только я это услышал, сердце мое радостно забилось). Разговор о литературе невольно сблизил нас, и в этом не было ничего противоестественного. Когда наступило время расставаться, я не испытал особого сожаления: благодаря счастливому совпадению наших интересов мы условились впредь время от времени обмениваться письмами.

Меня подкупил превосходный вкус этой женщины, которая, несмотря на свою молодость, любила проводить время в безлюдных музеях, и, кроме того, мне весьма импонировало, что из всей массы публиковавшихся детективных произведений она особенно ценила мои сочинения, которые пользовались репутацией сухих и рассудочных. Короче говоря, я совершенно пленился этой женщиной и стал частенько посылать ей ничего не значащие письма, она же отвечала мне на них любезными, по-женски учтивыми посланиями. О, каким счастьем было для меня, привыкшего к одиночеству холостяка, обрести друга в лице этой очаровательной женщины!

2

Наш обмен письмами с Сидзуко Коямада продолжался несколько месяцев. Не могу отрицать, что со временем я не без смятения заметил, что в моих письмах появился некий затаенный смысл, да и в письмах Сидзуко (или мне только так казалось?), при всей их учтивой сдержанности, нет-нет да и прорывалась особая теплота, к которой никоим образом не обязывало случайное знакомство. Стыдно признаться, но с помощью всевозможных уловок я попытался выведать кое-что о супруге Сидзуко, г-не Рокуро Коямаде, и узнал, что он много старше Сидзуко, совершенно лыс и от этого выглядит чуть ли не стариком.

В феврале этого года в письмах Сидзуко появилась какая-то странная нотка. Чувствовалось, что она чем-то серьезно встревожена.

«Нынче произошло событие, ужасно напугавшее меня, и всю ночь я не сомкнула глаз», — писала она в одном из своих писем, и сквозь эту немудреную фразу я словно наяву увидел трепещущую от страха Сидзуко.

В другом ее письме говорилось: «Не знакомы ли Вы, мой друг, с писателем Сюндэем Оэ, который, как и Вы, пишет детективные романы? Если Вам известно, где он живет, сообщите мне, пожалуйста».

Разумеется, я хорошо знал Сюндэя Оэ по его произведениям, однако лично с ним знаком не был. Дело в том, что он слыл ужасным мизантропом и никогда не появлялся даже на писательских встречах. Кроме того, ходили слухи, что в середине прошлого года он вдруг бросил писать и переехал на другую квартиру, не сообщив никому своего нового адреса. Об этом я и известил Сидзуко, но, когда до меня дошло, что ее страхи так или иначе связаны с личностью Оэ, мной овладело смутное беспокойство, о причинах которого я расскажу позднее.

Вскоре от Сидзуко пришла открытка: «Мне нужно с Вами поговорить. Можно ли прийти к Вам?» Я смутно догадывался о содержании предстоящего разговора, но, конечно, и представить себе не мог, что дело обстоит столь серьезно, и потому радовался, как глупец, возможности вновь увидеть Сидзуко, легкомысленно предаваясь всяким фантазиям.

Получив мой ответ: «Жду Вас», — Сидзуко тотчас же явилась ко мне. Я вышел встретить ее в переднюю. Сидзуко была настолько удручена и подавлена, что я готов был впасть в отчаяние, а содержание нашего разговора оказалось столь необычным, что мои сумасбродные грезы сразу развеялись.

— Я не в силах справиться с тревогой и поэтому решилась побеспокоить вас, — начала Сидзуко. — Мне показалось, что вам можно довериться… Боюсь только, что говорить по этому щекотливому делу с вами, человеком, которого я знаю так мало, не вполне удобно… — Сказав это, Сидзуко улыбнулась своею обычной улыбкой, обнажившей ее зубы и сдвинувшей с места родинку на щеке, и украдкой взглянула на меня.

Было холодно, и я придвинул к письменному столу продолговатую печурку-хибати в ящике из красного дерева. Чинно усевшись напротив меня, она положила пальцы на край ящика. Эти пальцы словно воплощали всю сокровенную суть этой женщины — гибкие, тонкие, изящные, они тем не менее не казались чрезмерно худыми, а их первородная белизна не производила болезненного впечатления. При всей их грации, сжатые в кулак, эти пальцы таили в себе некую упругую силу. Впрочем, не только пальцы — все тело этой женщины казалось таким.

Задумчивость Сидзуко заставила меня посерьезнеть, и я произнес в ответ:

— Готов помочь вам всем, что в моих силах.

— Это действительно ужасная история, — сказала Сидзуко, как бы предваряя этим заявлением свой рассказ. Затем она поведала мне о весьма странных событиях, перемежая повествование воспоминаниями о собственной жизни, начиная с детских лет.

Рассказанное Сидзуко вкратце сводилось к тому, что родилась она в Сидзуоке, и годы ее юности, вплоть до окончания местной гимназии, были вполне счастливыми.

Единственным событием, омрачившим безмятежное счастье тех лет, была встреча с неким молодым человеком по имени Итиро Хирата, который, воспользовавшись неопытностью девушки, склонил ее к любовной связи. В то время ей было восемнадцать лет. Несчастливым это событие было потому, что Сидзуко лишь играла в любовь, повинуясь мимолетному капризу своего сердца, но не испытывала к Хирате по-настоящему глубокого чувства. Между тем чувство Хираты было вполне серьезным.

Вскоре девушка стала избегать Хирату, который докучал ей своими преследованиями, что же до юноши, то его привязанность к Сидзуко все росла. И вот по ночам Сидзуко стала замечать какую-то фигуру, которая бродила вокруг дома, а вскоре на ее имя начали приходить письма с угрозами. У восемнадцатилетней девушки были все основания опасаться возмездия за свое легкомыслие. Вид не на шутку встревоженной дочери взволновал и родителей Сидзуко.

Как раз в то самое время ее семью постигло несчастье, которое обернулось счастьем для самой Сидзуко. Из-за резкого колебания цен на рынке ее отец не смог расплатиться с долгами и был вынужден свернуть торговлю. Спасаясь от кредиторов, он нашел себе прибежище у одного своего приятеля в городке Хиконэ.

Столь неожиданный поворот событий заставил Сидзуко бросить учение незадолго до окончания школы, однако, с другой стороны, благодаря перемене места жительства она избавилась от преследований злопамятного Хираты и смогла наконец вздохнуть свободно.

Из-за свалившихся на него бед отец Сидзуко стал болеть и вскоре скончался. Оставшись вдвоем с матерью, Сидзуко влачила жалкое существование. Однако это продолжалось недолго: в скором времени к ней посватался г-н Коямада, коммерсант, уроженец тех мест, где жили в полном уединении мать и дочь. То был перст судьбы.

Как-то увидев Сидзуко, Коямада был очарован ею и вскоре попросил ее руки. Сидзуко не отвергла его, хотя он был старше ее лет на десять. Девушку привлекала и его солидная внешность, и хорошие манеры. Предложение г-на Коямады было с готовностью принято, и вскоре Сидзуко с матерью поселилась в его токийском особняке.

С тех пор минуло семь лет. Никаких из ряда вон выходящих событий за это время в их семье не произошло, если не считать, что через три года после свадьбы Сидзуко скончалась ее мать, а еще через некоторое время г-н Коямада отправился по делам фирмы на два года за границу (по словам Сидзуко, вернулся он в конце позапрошлого года, а она все время, пока он отсутствовал, чтобы скрасить свое одиночество, брала уроки чайной церемонии, музыки и аранжировки цветов). Супруги хорошо ладили между собой и все эти годы были счастливы.

Г-н Коямада оказался весьма предприимчивым дельцом и за прошедшие семь лет сумел заметно приумножить свое состояние. Положение его в деловом мире было как никогда прочным.

— Стыдно признаться, но, выходя замуж за Коямаду, я утаила от него все, что касалось Хираты.

— От стыда и затаенной печали Сидзуко потупила взор. В ее глазах под длинными ресницами блеснули слезы. Тихим голосом она продолжала: — Услышав как-то фамилию Хираты, муж что-то заподозрил, я же на все его расспросы отвечала, что никакого другого мужчины, кроме него, не знала. Одним словом, я скрыла от него правду и скрываю ее по сей день. Чем больше Коямада подозревает меня, тем искуснее мне приходится ему лгать. Человек не ведает, где подстерегает его несчастье. Страшно подумать, но тайна, скрытая мной семь лет назад, причем без всякого злого умысла, приняла столь ужасное обличье и заставляет меня так страдать сегодня. Я совершенно забыла о существовании Хираты. Настолько забыла, что, неожиданно получив от него письмо и взглянув на имя отправителя, не сразу вспомнила, кто он такой.

С этими словами Сидзуко протянула мне несколько писем Хираты. Эти письма были отданы мне на хранение и по сей день находятся у меня. Приведу первое из них, поскольку его содержание как нельзя лучше вписывается в мой рассказ.

Женщине, отринувшей мою любовь.

Сидзуко-сан,[24] наконец-то я отыскал тебя. Ты, конечно, меня не заметила, но я, случайно встретив тебя, пошел следом за тобой и узнал, где ты живешь. Узнал и твою теперешнюю фамилию — Коямада.

Надеюсь, ты не забыла Итиро Хирату, того самого человека, который стал тебе столь ненавистен?

Тебе, бессердечная, не понять, как я страдал, когда ты меня отвергла. Сколько раз среди ночи бродил я вокруг твоего дома, не в силах унять душевную муку. Но чем сильнее становилась моя страсть, тем больше ты охладевала ко мне. Избегала меня, боялась меня и в конце концов меня возненавидела.

Можешь ли ты понять страдальца, которого ненавидит любимый им человек? Нет нужды объяснять, что со временем мои страдания перешли в обиду, обида переросла в ненависть, а ненависть, окрепнув, породила во мне желание мстить.

Когда ты, воспользовавшись благоприятно для тебя сложившимися семейными обстоятельствами, скрылась от меня, точно беглянка, без единого слова прощания, я в течение нескольких дней не выходил из своей комнаты, не притрагивался к еде. Тогда-то я и поклялся тебе отомстить.

Но я не знал, где тебя искать. Скрываясь от кредиторов, твой отец никому не сказал, куда вы переезжаете. Я не знал, когда мне доведется тебя встретить. Но я точно знал, что впереди у меня целая жизнь, и был уверен, что когда-нибудь в этой жизни тебя встречу.

Я был беден. Мне приходилось самому добывать себе средства к существованию. И по этой причине я долго не мог начать поиски. Прошел год, потом два, дни летели со скоростью выпущенных из лука стрел, и все время я был вынужден бороться с нуждой. Уставая от этой постоянной борьбы, я, сам того не желая, забывал о нанесенной мне обиде. Все мои помыслы были направлены на то, чтобы заработать себе на пропитание.

Но вот года три назад мне неожиданно повезло. На пределе отчаяния от неудач, которые я терпел во всем, за что ни брался, я попробовал ради развлечения написать повесть. На этом поприще мне улыбнулась удача, и я занялся литературным трудом.

Ты, как прежде, наверное, много читаешь, и я полагаю, тебе известно имя автора детективных рассказов Сюндэя Оэ. Правда, вот уже год, как он ничего не пишет, но его имя, должно быть, еще не забыто. Так вот, Сюндэй Оэ — это я.

Быть может, ты думаешь, что в погоне за дешевой славой писателя я забыл о своей обиде. О нет! Свою первую жестокую повесть я смог написать только потому, что сердце мое было исполнено ненависти. Если бы мои читатели хотя бы на миг представили себе, что подозрительность, одержимость злом и жестокость, пронизывающие эту повесть, суть не что иное, как порождение не покидающей меня жажды мести, они содрогнулись бы от ужаса.

Сидзуко-сан, как только я обрел материальное благополучие и уверенность в завтрашнем дне, я принялся — в той мере, в какой мне это позволяли средства и время, — разыскивать тебя. Разумеется, я делал это не потому, что питал бессмысленную надежду вернуть себе твою любовь. У меня уже есть жена, с которой я связал себя формально, для того лишь, чтобы избавиться от житейских хлопот. Однако для меня возлюбленная и жена отнюдь не одно и то же. Женившись, я не забыл обиды на презревшую меня возлюбленную.

И вот, Сидзуко-сан, я нашел тебя.

Меня бьет радостная дрожь. Пришло время исполнить желание, которое я лелеял долгие годы. Все это время я перебирал в уме различные способы мести, испытывая при этом радость, подобную той, какая охватила меня, когда я находил острые сюжеты для своих произведений. И вот наконец я придумал такой способ мщения, который не только причинит тебе невыносимое страдание, но и повергнет тебя в неописуемый ужас. Представь себе, какой восторг я испытываю от одной мысли об этом! Даже если ты решишь обратиться в полицию, тебе не удастся помешать осуществлению моего плана. Я предусмотрел все.

Около года назад газеты и журналы сообщили о моем исчезновении. Оно не имело никакого отношения к моему плану мщения. Причина моего бегства — склонность к мизантропии и пристрастие к таинственности. Однако теперь это обстоятельство играет мне на руку. Я укроюсь от людей еще более тщательно и затем не спеша приступлю к осуществлению своего плана.

Конечно же, тебе не терпится узнать, в чем состоит мой план. Сейчас я не могу раскрыть его тебе полностью. Ведь наилучший результат будет достигнут тогда, когда ужас охватит тебя внезапно.

Впрочем, если ты настаиваешь, я слегка приподниму завесу тайны над некоторыми деталями. Хочешь, я перечислю до мельчайших подробностей все, что ты делала у себя дома четыре дня назад, вечером тридцать первого января?

С 17 до 19.30 ты читала книгу, сидя за маленьким столиком в комнате, которая в вашем доме отведена под спальню. Книга, которую ты читала, была сборником рассказов Рюро Хироцу под названием «Странные глаза». Прочла ты лишь первый рассказ.

В 19.30 ты велела прислуге приготовить чай и до 19.40 выпила три чашки чая и съела две вафли с начинкой от «Фугэцу».

В 19.40 ты пошла в уборную и спустя пять минут вернулась к себе. До 21.00 ты занималась вязаньем и о чем-то думала.

В 21.10 пришел твой муж. С 21.30 до начала одиннадцатого вы беседовали с мужем, попивая вино. Муж налил тебе полбокала. Поднеся вино к губам, ты заметила в бокале кусочек пробки и извлекла его оттуда пальцами. Сразу после трапезы ты приказала прислуге постелить постели.

До 23.00 вы с мужем не спали. Когда ты улеглась в свою постель, ваши стенные часы (кстати сказать, они отстают) пробили ровно одиннадцать.

Не охватывает ли тебя ужас при чтении этих записей, точных, как железнодорожное расписание?

Мститель.

Ночь под 3-е февраля.

— Я и прежде знала писателя Сюндэя Оэ, — пояснила Сидзуко, — но мне и в голову не приходило, что это псевдоним Итиро Хираты.

По правде говоря, и среди нас, писателей, вряд ли кто знал подлинное имя Сюндэя Оэ. И я, наверное, никогда ничего не узнал бы о нем, если бы не мой приятель Хонда, который часто наведывался ко мне и время от времени рассказывал кое-что о Сюндэе. Вот ведь до чего можно сторониться людей и презирать общество!

Помимо процитированного мною письма Сидзуко получила от Хираты еще три. Они мало чем отличались друг от друга (хотя всякий раз были почему-то отправлены из разных мест): в каждом из них после отчаянных проклятий и угроз следовало детальное изложение всех событий того или иного вечера в жизни Сидзуко с точным указанием времени. Особенно это касалось секретов ее спальни — все самые тайные, самые интимные подробности в поведении Сидзуко представали в нарочито обнаженном виде. С хладнокровным бесстыдством описывал Хирата все телодвижения, упоминал о произносимых словах, при чтении его писем к лицу невольно приливала краска стыда.

Нетрудно было представить себе, какого смущения, какой боли стоило Сидзуко показать эти письма постороннему человеку. Следовательно, только крайние обстоятельства заставили ее превозмочь себя и рискнуть обратиться ко мне за советом. С одной стороны, ее появление в моем доме доказывало, что Сидзуко больше всего на свете боится, как бы ее мужу не стала известна тайна ее прошлого, а именно — что она лишилась девственности еще до замужества. С другой стороны, я усматривал в этом по-настоящему глубокое доверие ко мне.

— У меня нет родных, если не считать родственников со стороны мужа, — продолжала Сидзуко. — Да и среди знакомых нет человека достаточно близкого, чтобы я могла ему довериться. Извините меня за бесцеремонное обращение к вам, просто я решила, что лишь у вас я найду сочувствие, лишь вы сможете подсказать, как мне поступить в сложившейся ситуации. — От одного сознания, что эта прекрасная женщина видит во мне опору, сердце у меня радостно забилось.

Разумеется, Сидзуко имела все основания обратиться за советом именно ко мне. Во-первых, я, как и Сюндэй Оэ, занимаюсь сочинительством детективных произведений; кроме того, насколько можно судить по моим книгам, я отличаюсь ярко выраженной способностью к логическому мышлению. И все-таки, если бы она не питала ко мне столь безграничного доверия и благосклонности, она вряд ли избрала бы меня своим советчиком.

Понятное дело, я обещал Сидзуко сделать все возможное, чтобы помочь ей. Что касается детальной осведомленности Сюндэя Оэ о жизни Сидзуко, мне не оставалось ничего, кроме как предположить, что либо он подкупил кого-нибудь из прислуги Коямады, либо сам проник в их дом и из какого-нибудь укромного места наблюдал за Сидзуко. Судя по его письмам, Сюндэй был способен на любую подлость, на любое безрассудство.

Я спросил Сидзуко, что она думает по этому поводу, и немало удивился, когда она сказала, что мои предположения беспочвенны. По ее словам, вся прислуга живет в их доме с незапамятных времен и искренне им предана. К тому же ворота их дома всегда закрыты на замок, так как муж Сидзуко — человек осмотрительный. Но если бы, паче чаяния, кто-нибудь и сумел пробраться в дом, он не смог бы проникнуть в их спальню, которая находится в глубине дома, не попавшись при этом на глаза прислуге.

И все-таки, по правде говоря, я тогда недооценил возможностей Сюндэя Оэ. Ну что может сделать этот человек, ведь он всего-навсего писатель? — думал я. Мне казалось, что самое большее, на что он способен, — это запугивать Сидзуко письмами, ведь сочинительство — его конек. Оставалось, правда, загадкой, каким образом ему удавалось добывать мельчайшие подробности о жизни Сидзуко, но и это я легкомысленно отнес на счет его пронырливости: по-видимому, он просто-напросто расспросил кого-то из окружения Сидзуко и таким образом без особого труда добыл нужные ему сведения. С помощью этих доводов я попытался успокоить Сидзуко, твердо пообещав ей, ибо это было выгодно и мне самому, разыскать Сюндэя Оэ и по возможности уговорить его прекратить эту глупую игру. На том мы с Сидзуко и расстались.

Во время нашего разговора я не столько акцентировал внимание на угрожающих письмах Сюндэя, сколько пытался в самых ласковых выражениях, на какие был способен, успокоить Сидзуко. Наверное, потому что последнее мне было делать куда приятнее.

Прощаясь с Сидзуко, я сказал:

— Думаю, что вам не следует рассказывать об этом супругу. Обстоятельства не настолько серьезны, чтобы вынудить вас пожертвовать вашей тайной. — Глупец, я стремился растянуть удовольствие от посвященности в тайну, которая была скрыта даже от ее мужа.

Однако я всерьез решил сдержать данное Сидзуко обещание и разыскать Сюндэя. Я и прежде испытывал неприязнь к этому человеку, который во всех отношениях был диаметральной противоположностью мне. Писатель, гордящийся своей популярностью у таких же ущербных, как и он сам, читателей, которых развлекают хитросплетенные сюжеты, замешанные на интригах ревнивой, подозрительной и погрязшей в пороках женщины, невольно вызывал во мне раздражение. Я даже подумывал, что, если мне удастся разоблачить коварные происки Сюндэя, я смогу представить его перед всеми в весьма невыгодном свете. Однако тогда мне и в голову не приходило, что поиски Сюндэя Оэ окажутся столь трудным делом.

3

Сюндэй Оэ, как это явствовало из его писем, сменил множество разных профессий и четыре года назад неожиданно для себя самого сделался писателем.

Его первое произведение вышло в свет тогда, когда в Японии еще практически не существовало детективной литературы, и, как первое в своем роде, было восторженно встречено читающей публикой. Оэ сразу же стал любимцем читателей.

Нельзя сказать, чтобы он был особенно плодовитым писателем, и все же время от времени на страницах газет и журналов появлялись его новые произведения. То были сплошь зловещие, леденящие душу сочинения. Каждое из них, казалось, было пропитано кровью, коварством и пороком настолько, что всякий раз мороз пробирал по коже. Однако, как это ни парадоксально, его произведения таили в себе некую притягательную силу, и популярность Оэ не меркла.

Что касается меня, то я обратился к детективному жанру почти одновременно с ним, оставив ради этого занятие детской литературой. По причине крайней немногочисленности детективных произведений мое имя тоже не осталось незамеченным в литературных кругах. Оказавшись собратьями по перу, мы с Оэ тем не менее настолько отличались друг от друга в своих произведениях, что нас можно было назвать антиподами. Он писал в мрачной, болезненной и навязчивой манере, а моим произведениям была свойственна ясность, и они всегда основывались на здравом смысле.

Таким образом, мы с Оэ сразу же оказались в положении соперников. Случалось и такое, что мы публично на страницах журналов бранили друг друга. Вернее сказать, к моей досаде, чаще всего в положении атакующей стороны оказывался я, что же до Сюндэя, то он, хотя время от времени и парировал мои нападки, по большей части не снисходил до споров со мной, предпочитая отмалчиваться. И продолжал публиковать одно за другим свои исполненные жути произведения.

По правде говоря, браня книги Оэ, я не мог не ощущать на себе их гнетущей силы. Казалось, что автор одержим какой-то своеобразной страстью, которая была подобна, если можно так выразиться, тлеющему огню, не способному разгореться ярким пламенем. Но для читателя, возможно, именно в этом и таилась их непонятная притягательная сила. И если предположить, что эту силу питает, как утверждает в письмах Сюндэй, неугасимая ненависть к Сидзуко, то все становится до некоторой степени понятным и объяснимым.

Признаюсь, что всякий раз, когда книги Сюндэя получали восторженную оценку, я испытывал жгучую ревность. Во мне даже возникала ребяческая враждебность к нему, и в глубине души я вынашивал желание во что бы то ни стало превзойти соперника.

Однако около года тому назад он вдруг перестал писать и куда-то пропал, словно в воду канул. И это отнюдь не было следствием падения его популярности. Истинная причина его внезапного исчезновения мне неизвестна, только исчез он без следа, к вящей растерянности сотрудников газет и журналов, которые имели с ним дело. Даже я, при всей нелюбви к этому человеку, испытывал некое чувство утраты. Быть может, это покажется нелепостью, но мне явно недоставало любимого врага.

И вот Сидзуко Коямада принесла мне первую, причем поразительную, весть о Сюндэе Оэ. Признаться, в глубине души я обрадовался возможности вновь оказаться лицом к лицу со своим давним противником, правда, теперь уже при весьма необычных обстоятельствах.

Впрочем, вполне можно было предположить, что на сей раз Сюндэй решил перейти к воплощению в жизнь своих сумасбродных затей, и в этом не было ничего удивительного. Наверное, это было даже логично.

Как выразился один из знавших Оэ людей, он был, что называется, «преступником в душе». Им двигало желание нести людям смерть, его обуревали те же страсти, что владеют убийцей, с той лишь разницей, что свои кровавые преступления он до сих пор совершал только на бумаге.

Читатели его произведений наверняка помнят особую, зловещую атмосферу, присущую его книгам. Помнят, что его романы насквозь проникнуты какой-то ненормальной подозрительностью, таинственностью и жестокостью. В одном из своих произведений он сделал следующее леденящее душу признание: «И вот наступило время, когда он не мог более довольствоваться одним лишь сочинительством. Смертельно устав от господствующих в этом мире скуки и банальности, он прежде находил удовольствие в том, что запечатлевал свои причудливые фантазии на бумаге. Это, собственно, и побудило его взяться за перо. Но вскоре и сочинительство ему наскучило. Что же теперь сулит ему острые ощущения? Преступление, только преступление. Единственное, чего он еще не успел изведать, была манящая сладость преступления».

Повседневная жизнь Оэ изобиловала странностями и чудачествами. В среде писателей и журналистов он был известен своей болезненной мизантропией и склонностью к таинственности. Редко кому удавалось бывать у него. Как правило, дверь его дома захлопывалась перед любым посетителем, какое бы высокое положение тот ни занимал. Кроме того, он часто менял место жительства и, ссылаясь на дурное самочувствие, никогда не показывался в писательских собраниях.

Если верить слухам, он день и ночь проводил в постели, даже ел и работал лежа. Днем он плотно прикрывал ставни и, включив пятисвечовую лампочку, копошился в полумраке комнаты, перелагая на бумагу свои дикие фантазии.

Когда я узнал, что Оэ перестал писать и куда-то исчез, я подумал, уж не перешел ли он к претворению в жизнь своих сумасбродных замыслов, найдя себе пристанище где-нибудь в глухих трущобах Асакусы, которые не раз описывались в его произведениях. И вот не прошло и полугода, как он и в самом деле обнаружил себя как раз в роли человека, готового к осуществлению своих зловещих планов.

Я решил, что смогу скорее отыскать Сюндэя Оэ, если прибегну к помощи литературных сотрудников газет или агентов по сбору рукописей для журналов, некоторые непосредственно связаны с печатающимися в них авторами. Однако, как я уже упоминал, Оэ был человеком со странностями и редко допускал к себе посетителей, поэтому после наведения самых общих справок о нем в редакциях журналов я понял, что необходимо найти человека, который был бы с ним близко знаком. По счастливой случайности как раз такой человек отыскался среди литераторов, с которыми я поддерживал дружеские отношения.

Речь идет об агенте по сбору рукописей для издательства «Хакубункан» по фамилии Хонда, который снискал себе репутацию ловкого журналиста. Одно время Хонда был как бы специально приставлен к Сюндэю — в его обязанности входило заказывать тому рукописи для журнала. Ко всему прочему, Хонда не лишен был и способностей сыщика.

Я позвонил ему по телефону, и он приехал ко мне. В ответ на мой первый вопрос, по поводу образа жизни Оэ, он произнес этаким фамильярным тоном, будто давно находился с Оэ в приятельских отношениях:

— Ах, ты о Сюндэе? Ну и стервец же он, право. — И, расплывшись в добродушной улыбке подобно богу Дайкоку[25] охотно принялся отвечать на мои вопросы.

По словам Хонды, когда Сюндэй был еще начинающим писателем, он снимал небольшой домик на окраине Токио, в Икэбукуро. Однако по мере того, как литературная слава его росла и соответственно увеличивались доходы, он арендовал все более просторные жилища. Хонда назвал мне около семи адресов, которые за два года успел сменить Сюндэй: он жил на улице Кикуитё в районе Усигомэ, потом в районе Нэгиси, затем на улице Хацусэтё в Янаке и в других местах.

Когда Оэ переехал в район Нэгиси, он был уже модным писателем и его без конца осаждали сотрудники журналов. С той самой поры он сделался нелюдимым и всегда держал дверь своего дома на запоре, жена же его входила и выходила через черный ход. Увидеться с ним было почти невозможно: как правило, он делал вид, что его нет дома, а потом присылал посетителю письмо, в котором говорилось: «Я не встречаюсь с людьми, поэтому прошу изложить Ваше дело в письменном виде». Не мудрено, что через некоторое время у многих желавших встретиться с Сюндэем буквально опускались руки, а тех, кому удавалось увидеться с ним, можно было по пальцам пересчитать. Уж на что привычны сотрудники журналов к капризам писателей, но тут и они вынуждены были отступиться. К счастью, жена Сюндэя была женщиной умной, и зачастую Хонда заказывал рукописи и делал напоминания о сроках их представления именно через нее.

Впрочем, и с женой Сюндэя временами бывало не так-то просто встретиться: на запертой входной двери то и дело появлялись записки со строгими предупреждениями: «Болен. Посетители не допускаются». Или: «Отправился в путешествие». Или: «Уважаемые господа! Все запросы относительно рукописей просьба направлять по почте. Никого принять не могу».

Перед такого рода фокусами пасовал даже Хонда, и ему не раз приходилось отправляться ни с чем восвояси.

В свете всего сказанного вполне понятно, что Сюндэй никого не уведомлял о своих переездах — сотрудники журналов каждый раз были вынуждены сами разыскивать его, связываясь с ним по почте.

— Говорят, кое-кому все-таки случалось побеседовать с Сюндэем или хотя бы обменяться шутками с его женой, но, по-видимому, это удавалось лишь таким настойчивым людям, как я, — не без гордости заметил Хонда.

На фотографии Сюндэй выглядит весьма привлекательным мужчиной. Таков ли он на самом деле? — спросил я. Рассказ Хонды становился для меня все более интересным.

— Ну что ты! — откликнулся мой собеседник.

— У меня такое впечатление, что сфотографирован попросту не он. Правда, Сюндэй говорил мне, что этот снимок был сделан в молодости, но все равно не верится. Сюндэй совершенно не похож на этого привлекательного мужчину. В жизни он выглядит безобразно обрюзгшим, наверное потому, что мало двигается, — ведь он все время проводит в постели. Лицо одутловатое, невыразительное. Глаза мутные. Одним словом, вылитый Тодзаэмон.[26] К тому же Сюндэй плохой собеседник и обыкновенно больше молчит. Просто диву даешься, как этому человеку удается создавать такие занимательные произведения. Помнишь повесть Кодзи Уно «Эпилептик»? Так вот, Сюндэй — точная копия главного героя. Подобно ему он ни днем ни ночью не встает с постели — наверное, уже все бока отлежал. Я виделся с Оэ дважды или трижды, и всякий раз он беседовал со мной лежа. Видимо, правду говорят, что он и ест в постели. Однако же существует в поведении Сюндэя некая странность, не вяжущаяся с его образом жизни. Мне приходилось слышать, что этот нелюдим, привыкший целыми днями валяться в постели, время от времени облачается в какое-то странное одеяние и совершает прогулки в окрестностях Асакусы. Любопытно, что это происходит неизменно под покровом темноты. Будто он вор какой-то или летучая мышь. Вот я и подумал: уж не страдает ли Сюндэй мучительной застенчивостью? Не движим ли он желанием утаить от людей свое физическое безобразие? Чем громче становится его литературная слава, тем больше он стыдится своего уродства. Друзей он не заводит, посетителей не принимает. Так не служат ли его таинственные вечерние прогулки по многолюдным улицам своеобразной компенсацией за долгие часы одиночества? Изучив характер Сюндэя и сопоставив собственные наблюдения с недомолвками его жены, я вполне могу предположить, что дело обстоит именно так.

По мере того как Хонда со свойственным ему красноречием приводил все новые факты из жизни Сюндэя, в моем воображении все более отчетливо возникал образ этого человека. А под конец нашей беседы я узнал об одном поистине удивительном происшествии.

— Поверишь ли, Самукава-сан, — обратился Хонда ко мне, — на днях мне довелось собственными глазами увидеть этого «исчезнувшего без следа» Оэ. Обстоятельства нашей встречи были столь необычны, что я не рискнул даже поздороваться с ним, но это был, вне всякого сомнения, он.

— Где ты его встретил? — невольно вырвалось у меня.

— В парке Асакуса. Дело было под утро. Я возвращался домой. Признаться, я был немного навеселе. — Хонда улыбнулся и почесал в затылке. — Знаешь китайский ресторанчик «Райрайкэн»? Так вот, как раз возле этого ресторанчика стоял тучный человек в красном колпаке и шутовском наряде с пачкой рекламных листков в руке. И это — ранним утром, когда улицы еще совсем пустынны. Конечно, все это весьма смахивает на небылицу, но странным человеком в колпаке был не кто иной, как Сюндэй Оэ. От удивления я прямо-таки застыл на месте, не зная, как поступить дальше: то ли окликнуть его, то ли пройти мимо. Видимо, и он меня заметил, но лицо его оставалось бесстрастным. В следующую минуту он повернулся ко мне спиной, поспешно зашагал прочь и вскоре скрылся за углом. Сначала я решил было броситься за ним, но потом передумал, сообразив, что вступать в беседу с человеком, застигнутым в таком виде, было бы неразумно, и отправился домой.

Все время, пока я слушал рассказ Хонды о странном образе жизни Сюндэя, мне было не по себе, будто я видел какой-то неприятный сон. Теперь же, узнав о том, что он стоял в парке Асакуса в шутовском наряде, я просто испугался. Мне даже показалось, что у меня на голове зашевелились волосы. Тогда я еще не мог уяснить, существует ли непосредственная связь между шутовским обличьем Оэ и его угрожающими письмами Сидзуко, но мне уже казалось, что какая-то связь, безусловно, есть и ее нельзя игнорировать (во всяком случае, встреча Хонды с Сюндэем в Асакусе по времени точно совпадает с получением Сидзуко первого письма от него).

Воспользовавшись случаем, я решил выяснить, соответствует ли почерк автора письма почерку Оэ, и, выбрав из всего этого письма одну страничку, по которой трудно было судить, кому и с какой целью оно написано, показал ее Хонде.

Взглянув на листок, Хонда не только с полной уверенностью подтвердил, что это рука Сюндэя, но и сказал, что по стилю и грамматическому строю написанное не может принадлежать никому иному, кроме Сюндэя. Дело в том, что некогда Хонда попробовал ради интереса написать рассказ в подражание Сюндэю и поэтому хорошо представляет себе его манеру письма.

— У Оэ фразы какие-то вязкие, и подражать его стилю довольно трудно, — заметил Хонда.

Я готов был согласиться с этим суждением. Прочитав несколько писем Сюндэя, я еще отчетливее, чем Хонда, представил себе своеобразный стиль их автора.

В тот же день под каким-то предлогом я попросил Хонду выяснить для меня адрес Сюндэя.

— Хорошо, — согласился тот. — Можешь на меня положиться.

Однако же это ни к чему не обязывающее обещание приятеля не успокоило меня, и я решил наведаться в дом № 32 по улице Сакурагитё, где, как сказал Хонда, до недавнего времени проживал Оэ, и попытаться что-нибудь выведать у его бывших соседей.

4

На следующий день, отложив работу над новой рукописью, я отправился на улицу Сакурагитё. Поговорив с горничной, служившей в одном из соседних домов, с торговцем и еще с несколькими людьми, я убедился, что все рассказанное мне накануне Хондой соответствовало действительности, но ничего нового о последующей жизни Сюндэя мне узнать не удалось.

По соседству с домом, где проживал Сюндэй Оэ, стояли такие же небольшие особнячки средней руки. Их обитатели, в отличие от соседей в многоквартирных домах, почти не общались между собой. Поэтому соседи Сюндэя только и знали, что он переехал и никому не дал своего нового адреса. Более того, поскольку на дверях дома у Сюндэя не было таблички с его именем, люди даже не догадывались, что живут по соседству с известным писателем. И названия конторы, которая предоставила ему фургон для переезда, никто сообщить не смог. Таким образом, я вынужден был возвратиться домой ни с чем.

Поскольку никаких иных возможностей выяснить что-либо об Оэ я не видел, мне ничего не оставалось, как углубиться в работу над рукописью, с которой я и так уже порядком затянул, да время от времени позванивать Хонде и узнавать о состоянии дел с поисками Сюндэя. Прошло пять или шесть дней, но напасть на след Оэ тому все не удавалось. Между тем Сюндэй медленно, но верно шел к намеченной цели.

На исходе недели Сидзуко позвонила мне домой и попросила срочно приехать к ней, потому что стряслось нечто совершенно ужасное. Мужа, по ее словам, сейчас дома нет, прислуга отлучилась по делам и вернется не скоро, так что она с нетерпением ждет меня. Судя по всему, звонила Сидзуко не из дома, сочтя более благоразумным воспользоваться телефоном-автоматом. Говорила она крайне сумбурно, прерывающимся от волнения голосом. Несколько коротких фраз — вот и все, что она успела мне сказать за три минуты телефонного разговора.

Итак, воспользовавшись отсутствием мужа, Сидзуко отослала прислугу из дома и тайком приглашает меня к себе. Это приглашение посеяло во мне смутные надежды. Я пообещал прийти тотчас же и, разумеется, отнюдь не из-за родившихся в моей душе надежд поспешил к ней домой в район Асакуса.

Дом Коямады помещался в некотором отдалении от окружавших его торговых фирм и по виду напоминал старинный японский замок. Сразу за домом протекала река, хотя с фасада ее не было видно. И только грубый бетонный забор, верх которого был утыкан острыми осколками стекла для защиты от воров, да двухэтажная пристройка европейского типа, вплотную примыкавшая к главному дому, не вязались со старинной архитектурой японского особняка. Эти два сооружения вносили чудовищную дисгармонию в общий старинный пейзаж, от них так и веяло провинциальным вкусом нувориша.

Я подал свою визитную карточку девушке простоватого вида и был препровожден в европейскую пристройку, где в гостиной меня поджидала крайне встревоженная Сидзуко.

После долгих извинений за доставленное мне беспокойство Сидзуко, почему-то понизив голос, сказала:

— Первым делом прочтите вот это. — И протянула мне конверт. Боязливо оглянувшись по сторонам, она придвинулась ко мне.

Как и следовало ожидать, в конверте оказалось очередное письмо Сюндэя Оэ. Поскольку по содержанию оно несколько отличалось от предыдущих, я считаю уместным привести его здесь целиком.

Госпоже Коямада.

Сидзуко, о том, как ты страдаешь, видно по твоим глазам. Я знаю, что втайне от мужа ты прилагаешь старания к тому, чтобы дознаться, где я скрываюсь. Но поиски твои бессмысленны, и я советую тебе их прекратить. Если у тебя хватит смелости рассказать мужу о моих преследованиях и вы рискнете обратиться в полицию, это ни к чему не приведет. Ни одна душа не знает, где я скрываюсь. О том, сколь я предусмотрителен, тебе должно быть известно хотя бы из моих книг.

Итак, завершился первый этап моего плана. Это была как бы разминка. Пришло время приступать ко второму этапу.

В связи с этим я должен кое-что тебе сообщить. Полагаю, что ты уже догадалась, каким образом мне удается с такой точностью узнавать обо всем, что ты делаешь каждый вечер. С тех пор как я отыскал тебя, я следую за тобой по пятам подобно тени. Невидимый тебе, я ежечасно и неотступно наблюдаю за тобой — и когда ты находишься дома, и когда выходишь на улицу. Как знать, быть может, и теперь я, ставший твоей тенью, смотрю на тебя из какого-нибудь угла твоей комнаты и вижу, как ты трепещешь, читая это письмо.

Как ты понимаешь, наблюдая за тобой каждый вечер, я стал невольным свидетелем твоих супружеских отношений. И во мне вспыхнула жгучая ревность.

Этого я не мог предусмотреть, разрабатывая свой план мщения, но, как я вижу теперь, чувство ревности не только не способно помешать осуществлению моего замысла, но, напротив, подогревает во мне желание мстить, беспощадно мстить. Итак, я понял, что некоторое отступление от первоначального плана будет лишь способствовать успеху всего предприятия.

Вот что я имею в виду: поначалу я рассчитывал вконец измучить и запугать тебя и таким образом довести до гибели. Но теперь, став свидетелем твоих супружеских ласк, я решил, что будет правильнее, если, прежде чем убить тебя, лишу жизни у тебя на глазах любимого тобой человека. И только после того как ты вкусишь всю горечь потери, настанет твой черед.

Однако торопиться мне некуда. Я никогда ничего не делаю в спешке. Грешно было бы переходить к очередному этапу моего плана, пока ты не оправишься от ужаса после прочтения этого письма.

Мститель.

Ночь под 16-е марта.

Читая эти жестокие, полные зловещего смысла строки, я не мог не содрогнуться. Я ощущал, как растет во мне ненависть к Сюндэю Оэ, которого уже нельзя было считать человеком.

Но, если бы я позволил себе поддаться страху, кто утешил бы Сидзуко, которая совершенно пала духом? Мне не оставалось ничего иного, как сделать вид, будто я абсолютно спокоен, и снова и снова стараться убедить Сидзуко, что угрозы Сюндэя не более чем писательские выдумки.

— Простите, не могли бы вы говорить чуточку тише? — перебила меня Сидзуко.

Казалось, мои пылкие увещевания не задели ее слуха. Внимание ее было сосредоточено на чем-то другом: время от времени она пристально вглядывалась в какую-то точку и внимательно прислушивалась. Она старалась говорить как можно тише, будто кто-то мог нас подслушать. Губы ее побелели и стали почти неразличимы на бледном лице.

— Может ли все это происходить на самом деле? Уж не помутился ли у меня рассудок? — произнесла наконец Сидзуко, понизив голос до шепота.

— О чем вы? — откликнулся я таким же многозначительным шепотом.

— В этом доме скрывается Хирата.

— Где? — спросил я в растерянности, не в силах уловить смысл в словах Сидзуко.

Вместо ответа она решительно поднялась и, еще более побледнев, жестом пригласила меня следовать за собой. Сердце у меня тревожно замерло, и я послушно пошел за ней. По дороге она заметила у меня на руке часы, почему-то попросила их снять и вернулась в комнату, чтобы положить их на стол. Стараясь ступать бесшумно, мы прошли короткий коридор и вскоре оказались перед комнатой Сидзуко. Раздвинув комнатную перегородку, Сидзуко замерла в страхе, как будто прямо перед собой увидела злоумышленника.

— Странно. Уж не ошиблись ли вы? Да и как смог бы этот человек средь бела дня проникнуть в ваш дом? — Не успел я произнести эти слова, как Сидзуко жестом велела мне замолчать и, взяв меня за руку, подвела к углу комнаты. Она подняла глаза кверху и подала мне знак прислушаться. Минут десять мы простояли, уставившись друг на друга и напряженно вслушиваясь в тишину. Дело происходило днем, но в комнате Сидзуко, расположенной в глубине просторного японского дома, не было слышно ни звука. Здесь стояла такая тишина, что можно было услышать, как стучит в висках собственная кровь.

— Вы не слышите тиканья часов? — почти беззвучно спросила наконец Сидзуко.

— Нет. А где здесь часы?

Сидзуко не ответила и еще некоторое время продолжала напряженно к чему-то прислушиваться. Наконец, как будто успокоившись, она проговорила:

— Да, кажется, действительно ничего не слышно.

Мы вернулись в гостиную, где прерывающимся от волнения голосом Сидзуко поведала мне о следующем таинственном происшествии.

Дело было так. Она сидела в своей комнате и вышивала, когда вошла горничная и подала ей уже известное письмо Сюндэя. К тому времени Сидзуко было достаточно одного взгляда на конверт, чтобы понять, от кого оно. Она взяла письмо в руки, и ее тотчас же охватило невыразимое беспокойство, но, поскольку отложить его в сторону значило бы обречь себя на еще большую тревогу, Сидзуко дрожащей рукой вскрыла конверт.

Узнав, что отныне кровавый замысел Сюндэя распространяется и на ее мужа, Сидзуко не могла найти себе места от страха. Повинуясь какому-то непонятному импульсу, она встала и направилась в угол комнаты. Как только она поравнялась с комодом, ее внимание привлек доносящийся откуда-то сверху едва уловимый звук, похожий на жужжание.

— Сперва я решила, что у меня просто шумит в ушах, — продолжала Сидзуко, — но, внимательно прислушавшись, поняла, что природа этого звука совершенно иная — он напоминал мерное постукивание одного металлического предмета о другой: тик-так, тик-так.

Сидзуко сразу же пришла к выводу, что где-то наверху скрывается человек и что странный звук — это тиканье его карманных часов.

Не окажись Сидзуко в углу комнаты, не будь в комнате так тихо, наконец, не будь ее нервы напряжены до предела, вряд ли ей удалось бы расслышать этот слабый, едва уловимый звук. А что, если это было просто тиканье часов, находящихся где-то рядом? Тогда этот звук мог быть отражен потолком по тем же самым законам, по которым преломляются лучи, и его можно было принять за исходящий с чердака. С этой мыслью Сидзуко внимательно осмотрела все вокруг, но ничего, похожего на часы, не обнаружила.

Она вдруг вспомнила фразу из письма Сюндэя: «Кто знает, быть может, и теперь я, ставший твоей тенью, смотрю на тебя из какого-нибудь угла твоей комнаты…» Сидзуко инстинктивно взглянула наверх. Как раз над ее головой в потолке зияла щель, образованная слегка отодвинутой потолочной доской. В этот миг ей почудилось, что там, в темноте, в этой щели сверкнули глаза Сюндэя.

«Так это вы, Хирата-сан?» — вне себя от ужаса произнесла Сидзуко. Затем, не сдерживая слез, она с видом воина, вынужденного сдаться врагу, заговорила с человеком на чердаке. В тихом голосе Сидзуко звучала искренняя мольба: «Что бы со мною ни стало, я не боюсь. Я готова на все, лишь бы вы наконец успокоились. Можете даже убить меня, если вам так угодно. Прошу только оставить в покое моего мужа. Я скрыла от него правду, и мне страшно от одной лишь мысли, что он может погибнуть по моей вине. Пощадите его! Молю вас, пощадите его!»

Сверху ответа не последовало. Успев оправиться от страха, Сидзуко долго стояла на том же месте, не в силах побороть охватившее ее отчаяние. С чердака по-прежнему доносилось приглушенное тиканье часов. Затаившееся чудовище, казалось, не дышало и безмолвствовало, будто пораженное немотой.

Это гнетущее безмолвие повергло Сидзуко в ужас. Она выбежала из комнаты и, не в силах более оставаться дома, бросилась на улицу. Тут она неожиданно вспомнила обо мне и, отринув все сомнения, направилась к телефону-автомату.

Слушая рассказ Сидзуко, я невольно вспомнил один из наиболее страшных рассказов Сюндэя Оэ — «Развлечения человека на чердаке». Если тиканье часов, которое слышала Сидзуко, не было слуховой галлюцинацией, если Сюндэй и впрямь затаился на чердаке, получалось, что сюжет этого рассказа без каких бы то ни было изменений переносился в реальную действительность. Это было вполне в духе Сюндэя.

Хорошо помня содержание этого рассказа, я не только не мог обратить в шутку, на первый взгляд почти невероятный, рассказ Сидзуко, но и сам испытывал панический страх. У меня было такое чувство, будто я своими глазами увидел ухмыляющегося во мраке толстяка в красном колпаке и шутовском наряде.

5

Посоветовавшись с Сидзуко, я решил, подобно частному детективу из рассказа «Развлечения человека на чердаке», подняться наверх и посмотреть, есть ли там чьи-нибудь следы, и, если следы обнаружатся, выяснить, каким образом этот человек попадает на чердак. «Что вы, это опасно», — пыталась удержать меня Сидзуко, но, отстранив ее, я, как подсказал мне опыт моего предшественника из рассказа Сюндэя, раздвинул потолочное перекрытие над комодом и, подобно бывалому электромонтеру, полез наверх. В доме по-прежнему никого не было, кроме девушки, встретившей меня, но и та была занята своими делами на кухне, поэтому никто помешать мне не мог.

Нельзя сказать, чтобы чердак выглядел так же опрятно, как описывает в своем рассказе Оэ. Особой захламленности там, правда, не было, потому что под Новый год, когда в доме проводилась уборка, потолочные перекрытия тщательно промывались, однако за три месяца на чердаке успела накопиться пыль и по углам уже протянулась паутина. Понимая, что в темноте трудно будет что-либо разглядеть, я попросил у Сидзуко фонарик и теперь, осторожно двигаясь по балкам, направлялся к месту, которое меня интересовало. Ориентиром служила полоска неяркого света, пробивавшегося снизу сквозь щель в потолке, — по-видимому, после уборки потолочное перекрытие как следует не подогнали. Но не успел я и наполовину приблизиться к цели, как обнаружил нечто такое, от чего у меня замерло сердце.

Поднимаясь на чердак, я все еще сомневался в достоверности рассказа Сидзуко, однако ее предположения теперь полностью подтвердились. На чердаке были отчетливо видны следы побывавшего там человека.

Я похолодел. От одной мысли, что незадолго до меня этот же путь проделал на четвереньках, уподобившись ядовитому пауку, Сюндэй Оэ — человек, которого я знал лишь по книгам и никогда не видел в жизни, — меня охватил не поддающийся описанию страх. Собравшись с духом, я двинулся дальше по отпечатавшимся на запыленной балке следам то ли рук, то ли ног побывавшего здесь человека. Вот и место, откуда доносилось до Сидзуко тиканье часов, — и в самом деле, судя по основательно стертой пыли, человек находился тут достаточно долго.

Уже не помня себя, я двигался по следам того, кто, по всей вероятности, и должен был быть Сюндэем Оэ. Похоже, он обошел весь чердак — и тут и там были заметны его беспорядочные следы. В потолочном перекрытии над комнатой Сидзуко и над общей спальней я обнаружил щели, в этих местах пыль как раз была стерта.

Подражая герою рассказа «Развлечения человека на чердаке», я взглянул оттуда вниз и сразу же понял, что Сюндэй вполне мог получать удовольствие от этого занятия. Видимый сквозь щель в потолке «лежащий внизу мир» являл собой весьма своеобразное, не поддающееся воображению зрелище. В особенности меня поразил вид сидевшей с опущенной головой Сидзуко. Как странно может выглядеть человек под определенным углом зрения!

Мы привыкли смотреть на все, в том числе и на себя, со стороны, и человек, сколь бы хорошо он ни представлял себе свой облик, никогда не задумывается о том, как он выглядит сверху. И в этом его просчет. Сверху человек просматривается в своем естественном, неприкрашенном виде и представляет довольно неприглядное зрелище. В прическе Сидзуко (кстати говоря, сверху ее форма казалась весьма странной), в том месте, где она разделялась на верхние пряди и пучок, проглядывала светлая полоса пробора, и это производило впечатление неопрятности, особенно в сравнении с блестящими, сверкающими чистотой прядями волос. Глядя на Сидзуко сверху, я отчетливо различал грубый красный след, который тянулся от затылка по белоснежной коже ее спины и терялся где-то в темной глубине под одеждой. Из-за этих моих открытий Сидзуко перестала казаться мне столь изысканной, как прежде. Но зато я еще более отчетливо ощутил на себе влияние присущей ей удивительной чувственности.

Но как бы то ни было, в те минуты меня больше всего заботил вопрос: не остались ли на чердаке непреложные доказательства того, что там побывал именно Оэ? С помощью фонарика я внимательно осмотрел все вокруг, однако оставленные на полу следы рук и ног были смазаны и неясны. Само собой понятно, что в подобной ситуации снять отпечатки пальцев побывавшего на чердаке человека мне не удалось. Как и герой «Развлечений человека на чердаке», Сюндэй действовал в перчатках и носках.

Только в малоприметном углу, где деревянная подпорка соприкасалась с потолочной балкой, как раз над комнатой Сидзуко, я вдруг заметил небольшой круглый предмет темно-серого цвета. Это была металлическая вещица, по форме напоминающая пуговицу с выгравированными на ней буквами R. К. BPOS СО. Подобрав ее, я сразу же вспомнил пуговицу от сорочки, которая фигурирует в «Развлечениях человека на чердаке», однако, несмотря на подобное совпадение, моя находка совсем не походила на пуговицу от одежды. Скорее, это была застежка для шляпы, но точного назначения этого предмета я тогда определить не мог. Позднее я показал его Сидзуко, но и та в ответ лишь развела руками.

Находясь на чердаке, я попытался выяснить, каким образом пробирался сюда Сюндэй. Двигаясь по следам, я обнаружил, что они обрываются над кладовкой, расположенной напротив передней. Грубо отесанные доски, служившие потолком кладовки, без труда раздвигались, стоило только чуточку их приподнять. Я спустился вниз, став ногой на брошенный в кладовке сломанный стул, и нажал на дверь. Замка на ней не было, и она без труда распахнулась. Прямо перед собой я увидел бетонный забор высотой чуть выше человеческого роста.

Значит, Сюндэй Оэ, выждав момент, когда улица опустеет, перелезал через этот забор (как я упоминал, его верх был утыкан осколками стекла, но для опытного человека это вряд ли могло служить серьезным препятствием), проникал в незапирающуюся кладовку, а оттуда — на чердак.

Раскрыв секрет проникновения Оэ на чердак, я даже ощутил некоторое разочарование, насколько все оказалось просто. «До такого мог додуматься и ребенок», — подумал я с презрением. Страх перед непонятным и таинственным исчез, на смену ему пришла обыкновенная досада. Однако, отказавшись принимать противника всерьез, я допустил грубейшую ошибку, но понял это, к сожалению, слишком поздно.

До смерти перепуганная Сидзуко сказала мне, что, поскольку опасность грозит не только ей, но и ее мужу, она готова пожертвовать своей тайной и заявить обо всем в полицию, я же, не веря в серьезность намерений Сюндэя, принялся урезонивать ее, ссылаясь на то, что Сюндэй не станет повторять глупой уловки героя «Развлечений человека на чердаке», спуская с потолка яд, и что из одного факта проникновения Оэ на чердак нелепо делать вывод, будто он замышляет убийство. Действительно, он, как ребенок, получает удовольствие от того, что внушает Сидзуко страх, он мастер прикидываться, будто замышляет ужасное преступление. Но в конце концов он всего лишь писатель, и для того, чтобы осуществить свои замыслы на деле, у него слишком коротки руки. Я всеми силами старался утешить Сидзуко, но, поскольку недоброе предчувствие не покидало ее, я обещал ради ее спокойствия обратиться к своему приятелю, который обожает всякие таинственные приключения, с тем, чтобы тот каждую ночь дежурил у двери кладовой.

Со своей стороны Сидзуко решила под каким-нибудь предлогом на некоторое время перевести спальню в комнату для гостей, которая находилась на втором этаже европейской части дома. Там в потолке никаких щелей, нет и наблюдать за ними никто не сможет.

Эти две меры предосторожности были приняты на следующий же день, но, как выяснилось позже, они не остановили уже занесенной над жертвой руки злодея. Ровно через два дня, в ночь на двадцатое марта, в строгом соответствии со своим замыслом чудовище во мраке лишило жизни свою первую жертву. Ею оказался Рокуро Коямада.

6

В письме Сюндэя вслед за сообщением о его намерении убить г-на Коямаду говорилось: «Однако торопиться некуда. Я никогда ничего не делаю в спешке». Почему же тогда на сей раз он отступил от своего правила, совершив преступление всего лишь через два дня после отправки письма? Быть может, это диктовалось соображениями тактического порядка? Тогда своим письмом он намеревался дезориентировать Сидзуко и затем нанести неожиданный удар. Но потом меня вдруг осенила другая догадка.

Услышав тиканье часов на чердаке и решив, что там скрывается Сюндэй, Сидзуко со слезами на глазах стала молить его сохранить жизнь г-ну Коямаде и тем самым лишний раз дала возможность Сюндэю убедиться в ее искренней привязанности к мужу. От этого ревность Сюндэя разгорелась еще больше, и в то же время он не мог не почуять грозящую ему опасность разоблачения. Не потому ли он решил как можно скорее покончить со столь дорогим Сидзуко человеком?

И все же обстоятельства смерти Рокуро Коямады выглядели весьма странно.

Как только Сидзуко сообщила мне о смерти мужа, я в тот же вечер приехал к ней и попросил ее подробно рассказать обо всех событиях того рокового дня.

Оказалось, что в поведении г-на Коямады в тот день ничего странного она не заметила. Он вернулся со службы немного раньше обычного и, поужинав, отправился в Коумэ, что на противоположном берегу реки, сыграть несколько партий в го с приятелем. Вечер был теплый, поэтому он не стал надевать пальто и вышел из дома в шелковом авасэ и плотной накидке-хаори поверх него. Неторопливо он направился в сторону реки. Было это около семи часов вечера.

Дом приятеля находился неподалеку, и г-н Коямада всегда ходил туда пешком. Что произошло после его ухода из дома, Сидзуко не знала. Она прождала мужа всю ночь, но он так и не вернулся, а поскольку как раз накануне пришло упомянутое мною письмо Сюндэя, ее охватило беспокойство. Едва дождавшись утра, Сидзуко принялась обзванивать всех знакомых мужа, к тем же, у кого телефона не было, она отправила посыльного. Но, как оказалось, ни к кому из них в тот роковой вечер г-н Коямада не заходил. Пробыв у приятеля до двенадцати часов, он пешком же отправился домой. Разумеется, Сидзуко звонила и мне, но в это время меня не было дома, и о происшедшем я узнал только вечером.

Когда г-н Коямада не появился у себя в конторе к началу рабочего дня, служащие тоже принялись разыскивать его, однако и эти поиски ни к чему не привели. Только в полдень Сидзуко позвонили из полиции и сообщили о странной смерти ее мужа.

Если пройти немного к северу от трамвайной остановки у Каминаримон, что неподалеку от моста Адзумабаси, и затем спуститься к плотине, можно сразу увидеть пристань, к которой причаливает пассажирский катер, курсирующий между Адзумабаси и Сэндзюобаси. Это своеобразная достопримечательность реки Сумидагава времен пассажирских пароходов. Сам я довольно редко пользуюсь этим видом транспорта, но, когда мне нужно попасть в Гэммон или Сирахигэ, я, как правило, добираюсь туда на таком вот катере. Эта старинная, провинциальная атмосфера бывает мне по душе, и время от времени я люблю в нее погружаться.

Пристань, о которой я говорю, представляет собой нечто похожее на плот, спущенный на воду. Здесь, на этом слегка раскачивающемся плоту, находятся и скамейки для пассажиров и уборная.

Двадцатого марта хозяйка небольшого магазинчика в Асакусе отправилась по делам в Сэндзю и около восьми часов утра была уже на пристани. Она зашла в уборную, но, не успев закрыть за собой дверь, тут же с криком выскочила оттуда. На вопрос подбежавшего к ней старика контролера она ответила, что в туалете, под отверстием в сиденье, в воде, она увидела обращенное вверх мужское лицо.

Как объяснил мне позднее контролер, он поначалу решил, что это проделка лодочника или еще кого-нибудь (мало ли в наше время людей с извращенными сексуальными наклонностями), но, войдя в туалет, он в самом деле увидел в воде на расстоянии около тридцати сантиметров от отверстия мужскую голову: покачиваясь на волнах, голова то скрывалась наполовину в воде, то снова всплывала, словно заводная игрушка, и потому зрелище само по себе не казалось страшным.

Поняв, что в воде плавает труп, старик стал громко звать на помощь собравшихся на пристани молодых парней. На его зов откликнулся дюжий детина-рыботорговец, который вместе с другими парнями попытался вытащить труп. Но в уборной сделать это оказалось невозможным, поэтому они с помощью багра зацепили труп снаружи и подтянули его к берегу.

Одежды на трупе не было, если не считать трусов. На вид покойнику можно было дать лет сорок, и предположить, что такому солидному мужчине вдруг, ни с того ни с сего вздумалось искупаться в столь неподходящее время года, было сущей нелепицей. При более тщательном осмотре трупа обнаружилось, что спина пострадавшего исполосована ножом или каким-то другим острым предметом. По всему было видно, что это не просто утопленник.

Толпа заволновалась, а когда труп стали наконец вытаскивать из воды, выявилась еще одна странная деталь: как только покойника схватили за волосы, они в тот же миг, прямо на глазах у полицейского, подоспевшего к месту происшествия, легко отделились от черепа. Все в ужасе отпрянули, но, когда первый страх прошел, ребятам показалось странным, что у покойника, пробывшего в воде сравнительно недолго, волосы отделяются с такой легкостью. Как выяснилось, у них в руках оказался обыкновенный парик, голова же покойного была просто лысой.

Найденный в реке мужчина был г-н Коямада. Вот какой трагический конец ожидал президента известной торговой фирмы.

Выходило, что преступник снял с убитого одежду, а затем, надев на его лысую голову парик, сбросил тело в воду около моста. Хотя труп был найден в воде, смерть, как видно, наступила раньше, в результате ран, нанесенных каким-то острым предметом в области левого легкого. Помимо этих тяжелых ран, на спине покойного было обнаружено еще несколько неглубоких порезов. По-видимому, преступнику не сразу удалось лишить свою жертву жизни.

Согласно заключению полицейского врача, г-н Коямада был убит примерно в час ночи. Поскольку ни его одежды, ни документов обнаружено не было, сразу установить личность убитого оказалось невозможным, и полиция долгое время пребывала в полном неведении. Наконец около полудня нашелся человек, который опознал труп, и из полиции сразу же позвонили Сидзуко домой.

Когда вечером я приехал к Сидзуко, дом был полон родственников, сослуживцев и друзей г-на Коямады. Сидзуко сказала мне, что она только что вернулась из полицейского управления. Она сидела подавленная и молчаливая в окружении родных и служащих фирмы, явившихся выразить ей соболезнование.

Труп г-на Коямады все еще находился в полиции на тот случай, если понадобится произвести вскрытие, однако на застланном белым полотном возвышении домашнего алтаря уже стояла деревянная табличка с посмертным именем покойного и курились благовония.

По просьбе Сидзуко и сослуживцев покойного я рассказал все, что мне было известно об обстоятельствах, при которых был найден труп г-на Коямады. Все это время меня мучили стыд и раскаяние, ведь накануне я настойчиво убеждал Сидзуко не обращаться в полицию.

Что касается преступника, я нисколько не сомневался в том, что им был Сюндэй Оэ. Наверняка дело было так: как только г-н Коямада вышел от приятеля, Сюндэй направился за ним следом к мосту и там, на пристани, убил его, а труп сбросил в реку. Если принять во внимание время, когда было совершено преступление, сообщение Хонды о том, что Сюндэй обычно в это время прогуливается в районе Асакусы, а главное — то письмо, в котором он заранее сообщал о своем намерении убить г-на Коямаду, убийцей мог быть только Сюндэй, и никто другой. Никаких сомнений на этот счет у меня не было.

Но почему г-н Коямада был раздет? Почему на нем оказался этот странный, парик? Если и это было делом рук Сюндэя, то зачем ему понадобилось разыгрывать весь этот фарс? На эти вопросы я не находил ответа.

Улучив момент, я дал понять Сидзуко, что хочу переговорить с ней наедине. Словно ожидая этого, она послушно поднялась и, извинившись перед присутствующими, вышла за мной в соседнюю комнату.

Когда мы остались одни, она чуть слышно окликнула меня и порывисто припала ко мне. Глаза ее под длинными ресницами заблестели и наполнились слезами. Крупные капли одна за другой покатились по ее бледным щекам.

— Не знаю, сможете ли вы меня простить. Все произошло из-за моей беспечности. Я не думал, что он решится на такое. Я виноват, я один во всем виноват…

Почувствовав, как у меня самого на глаза наворачиваются слезы, я схватил руку рыдающей Сидзуко и, сжимая ее изо всех сил, снова и снова умолял простить меня. Это было мое первое прикосновение к Сидзуко. Я до сих пор помню тепло и упругость пальцев ее хрупкой белоснежной руки. Несмотря на трагичность ситуации, от этого прикосновения в груди у меня вспыхнуло пламя.

— Вы рассказали в полиции о письмах? — спросил я наконец, когда всхлипывания Сидзуко затихли.

— Нет, я не знала, как лучше поступить.

— Значит, пока вы ничего не рассказали?

— Нет, мне хотелось прежде посоветоваться с вами.

Я все еще не отпускал руку Сидзуко, и она стояла, по-прежнему прижавшись ко мне.

— Вы, конечно, тоже считаете, что это дело рук того человека?

— Да. Вы знаете, той ночью произошло нечто странное.

— Нечто странное?

— Воспользовавшись вашим советом, я перевела спальню на второй этаж европейского дома. Я была уверена, что уж там-то он не сможет за мною подсматривать. Но он все-таки подсматривал.

— Каким образом?

— Через окно.

С округлившимися от страха глазами при воспоминании о событиях той ночи Сидзуко стала рассказывать:

— В двенадцать часов ночи я легла в постель, но, поскольку муж все еще не возвращался, я начала беспокоиться. Мне было страшно одной в этой комнате с такими высокими потолками. Казалось, что из углов кто-то смотрит на меня. На одном из окон штора была спущена, но не до конца. Сгустившаяся за окном тьма настолько пугала меня, что я невольно стала всматриваться в темноту и вдруг увидела за окном лицо человека.

— А вам не могло это померещиться?

— Вскоре лицо исчезло, но я уверена, что это не был обман зрения. Я как сейчас вижу эти прижатые к стеклу космы, эти устремленные на меня глаза.

— Это был Хирата?

— Наверное, он. Кому же, кроме него, придет такое в голову?

После этого разговора мы с Сидзуко окончательно пришли к выводу, что в смерти г-на Коямады повинен, вне всякого сомнения, Сюндэй Оэ, он же Итиро Хирата. Кроме того, мы решили вместе заявить в полицию, что теперь преступник покушается на жизнь Сидзуко, и в связи с этим просить взять Сидзуко под защиту.


Демоны луны

Следователем по этому делу был назначен бакалавр юридических наук Итосаки, который по счастливому стечению обстоятельств оказался членом «Общества любознательных», созданного по инициативе писателей, работающих в детективном жанре, а также медиков и юристов. Поэтому, когда мы с Сидзуко явились в полицейское управление Касагаты, где находился следственный отдел, он принял нас по-приятельски, без той сухой учтивости, которую здесь встречают обычные посетители.

Как выяснилось, Итосаки глубоко заинтересовало и озадачило это необычное дело. Он заверил нас, что сделает все возможное, чтобы найти Сюндэя Оэ, обещал устроить в доме Сидзуко засаду и, кроме того, увеличить в районе число полицейских нарядов с тем, чтобы обеспечить вдове полную безопасность. Далее, выслушав мое предостережение о том, что на немногочисленных известных фотографиях Сюндэй Оэ мало похож на самого себя, Итосаки вызвал Хонду и попросил его нарисовать словесный портрет преступника.

7

В течение всего следующего месяца полиция не щадя сил разыскивала Сюндэя Оэ. Я, со своей стороны, прибегнув к помощи Хонды, тоже пытался выяснить хоть что-нибудь об этом человеке, расспрашивал знакомых мне сотрудников газет и журналов, всех, кто только попадался под руку. Но Сюндэй по-прежнему не обнаруживал себя, будто владел каким-то волшебством.

Ладно бы еще он жил один, но ведь у него была жена. Так где же и как им вдвоем удавалось скрываться? Быть может, прав следователь, полагая, что они просто-напросто тайно бежали за границу?

Но тогда непонятно, почему после смерти г-на Коямады Сидзуко перестала получать письма от Сюндэя. Мог ли Сюндэй отказаться от осуществления следующего этапа своего плана, а именно: от убийства Сидзуко, и теперь был всецело поглощен заботой, как бы надежнее укрыться от полиции? Нет, такой человек, как Оэ, не мог не продумать всех деталей заранее. Стало быть, сейчас он находится в Токио и, затаившись, лишь выжидает удобный момент для расправы с Сидзуко.

По приказу начальника полицейского управления Касагаты один из сыщиков отправился на улицу Сакурагитё в Уэно, как в свое время поступил я, и побеседовал с жителями домов, соседствующих с домом № 32, в котором когда-то проживал Сюндэй. Поскольку сыщик, в отличие от меня, профана, был мастером своего дела, ему в конце концов, хотя и не без труда, удалось найти транспортную контору, которая снабдила Оэ фургоном для переезда (эта небольшая контора находится в том же районе, только на значительном отдалении от прежнего жилища Оэ), и узнать через ее владельца, куда переехал Сюндэй.

В результате длительных поисков сыщик выяснил, что, съехав с квартиры на улице Сакурагитё, Сюндэй сменил еще несколько квартир и каждый раз селился в самых захудалых районах, таких, как улица Янагисима в квартале Хондзё и улица Сусакитё в Мукодзиме. Последним пристанищем Сюндэя была замызганная постройка барачного типа на улице Сусакитё, с двух сторон зажатая небольшими фабричными строениями. Этот дом он снял в аренду несколько месяцев назад, однако, несмотря на то что домовладелец считал его занятым, помещение оказалось совершенно нежилым, и, судя по царящему там запустению, трудно было определить, как давно дом был покинут.

Расспросы людей в округе тоже ничего не дали: как я уже говорил, жалкий домишко с обеих сторон был зажат фабричными строениями, и никакой дотошной хозяюшки, из тех, которым до всего есть дело, поблизости разыскать не удалось.

Но тут на горизонте снова возник Хонда. Изучив обстоятельства дела, он с присущей ему страстью ко всяким запутанным историям необычайно увлекся сыском и, памятуя о встрече с Сюндэем в парке Асакуса, в свободное от работы время энергично им занимался.

Вспомнив, что в тот день Сюндэй держал в руках рекламные листки, Хонда обошел несколько рекламных агентств вблизи парка Асакуса, чтобы выяснить, не нанимало ли какое-нибудь из них пожилого человека. Однако, к его огорчению, выяснилось, что в некоторых случаях, когда работы особенно много, эти агентства прибегают к услугам бродяг, обретающихся в парке Асакуса. Их нанимают всего лишь на один день и выдают специально броскую одежду. «Нет, человека, о котором вы спрашиваете, мы не знаем. Скорее всего, это был один из „поденщиков“», — так повсюду отвечали Хонде.

Тогда Хонда стал по вечерам прогуливаться по парку Асакуса, останавливаясь перед каждой скамейкой в тени деревьев, заглядывая в каждый ночлежный дом, куда стекались бродяги со всей округи. Вступая с ними в беседу, Хонда пытался выяснить, не приходилось ли им встречать человека, по описаниям похожего на Сюндэя. Однако и эти его усилия не увенчались успехом. Напасть на след Сюндэя по-прежнему не удавалось.

Надо сказать, что Хонда регулярно раз в неделю заходил ко мне и рассказывал о результатах своих поисков. И вот однажды, расплывшись в улыбке подобно богу Дайкоку, он поведал мне следующее:

— Самукава-сан, в последнее время я усиленно интересовался балаганными аттракционами и обратил внимание на одну любопытную вещь. Наверное, ты знаешь, что нынче в моде аттракционы вроде «женщина-паук» или «женщина без туловища». Есть, однако, еще и «человек без головы». По большей части в этих аттракционах участвуют женщины. Так вот, в последнем случае берется прямоугольный ящик, разделенный на три отсека, и ставится на землю в вертикальном положении. В двух нижних отсеках помещаются туловище и ноги женщины, третий же вроде остается пустым. По логике там должна находиться голова женщины, но ее не видно. Казалось бы, в ящике находится обезглавленный труп, однако время от времени женщина подает признаки жизни — шевелит ногами и руками. Это неприятное и одновременно эротическое зрелище. Секрет фокуса состоит в том, что в якобы пустом отсеке наклонно устанавливают самое обычное зеркало, и поэтому создается иллюзия, будто за ним ничего нет. К чему я веду речь? А к тому, что когда-то я видел подобный аттракцион на пустыре неподалеку от храма Гококудзи. Ну, ты знаешь, о чем я говорю: к этому пустырю можно выйти прямо с моста Эдогавабаси. Так вот, в отличие от других подобных аттракционов, в нем была занята не женщина, а довольно-таки полный мужчина, одетый в грязный, залоснившийся костюм клоуна.

В этом месте Хонда на некоторое время умолк, словно пытаясь оценить, какое впечатление произвел на меня его рассказ, и затем, удостоверившись, что я слушаю его с подобающим вниманием, продолжал:

— Должно быть, ход моих мыслей тебе понятен. Что и говорить, отменный способ полностью замести следы, при этом целый день находясь на глазах у публики. Ведь лица его никто не видит! Такая мысль могла прийти на ум лишь оборотню вроде Сюндэя. Кроме того, он нередко обращался к подобным аттракционам в своих произведениях, и вообще он большой любитель таких штучек.

— Ну, а что дальше? — нетерпеливо прервал я Хонду.

Его спокойствие начинало меня раздражать.

— Понятное дело, вспомнив об этом аттракционе, я сразу же бросился к мосту Эдогавабаси. К счастью, балаган все еще находился там. Я заплатил за вход и стал наблюдать за мужчиной, который участвовал в этом аттракционе. «Как же все-таки увидеть его лицо?» — все время спрашивал я себя. И наконец меня осенило: несколько раз в день он наверняка выходит в туалет. И вот, запасшись терпением, я стал ждать, когда ему наконец понадобится выйти. Через некоторое время не слишком обширная программа подошла к концу и зрители стали расходиться. Я же по-прежнему терпеливо ждал. И вот наконец человек в ящике несколько раз хлопнул в ладоши.

Как раз в этот момент ко мне подошел ведущий и, объяснив, что у них сейчас перерыв, попросил меня выйти на улицу. Но странные хлопки мужчины в ящике меня заинтересовали. Обойдя балаган снаружи, я нашел в брезентовой стенке небольшую дырку. Заглянув в нее, я увидел, как ведущий помогает мужчине выбраться из ящика. Оказавшись на свободе — голова, разумеется, была у него на месте, — мужчина стремглав бросился в угол балагана и стал справлять нужду. По-видимому, хлопок в ладоши означал, что он больше не может терпеть. Ну не потеха ли? Ха-ха…

— Ты что же, пришел сюда, чтобы потешить меня забавной историей? — сердито оборвал я Хонду.

Тот сразу же сделался серьезным и сказал:

— Да нет. Дело в том, что я обознался. Опять неудача… И так все время. Просто на этом примере я хотел показать тебе, скольких трудов мне стоят эти розыски.

Разумеется, рассказ Хонды здесь можно было бы и не приводить, но он служит хорошей иллюстрацией к нашим долгим и безрезультатным поискам Сюндэя Оэ.

И все же необходимо упомянуть об одном загадочном факте, который, как мне казалось, служит ключом к разгадке всей этой таинственной истории. Речь идет о парике, обнаруженном на голове покойного г-на Коямады. Решив, что парик был куплен где-нибудь в районе Асакусы, я обошел все заведения в том районе, торгующие подобными вещами, и в конце концов в лавке «Мацуи» на улице Тидзукатё напал на след. Здесь я нашел парик, очень похожий на тот, что был на покойном. По словам хозяина лавки, в точности такой парик он продал одному из своих заказчиков, только не Сюндэю Оэ, как я предполагал, а самому Рокуро Коямаде.

Да, судя по описаниям хозяина лавки, покупателем был не кто иной, как г-н Коямада. Более того, заказывая парик, Коямада сообщил свою фамилию, а когда парик был готов (как раз в самом конце прошлого года), сам пришел за ним. По словам хозяина лавки, г-н Коямада приобретал парик для себя, считая, что лысина его уродует. Почему же тогда Сидзуко, его жена, ни разу не видела его в парике? Сколько я ни размышлял над этой загадкой, решить ее мне не удавалось.

Что же касается моих отношений с Сидзуко, то после смерти г-на Коямады они постепенно становились все более дружескими. Так уж получилось, что из советчика я вскоре превратился в ее покровителя. Даже родственники покойного г-на Коямады, зная о том, сколько внимания я уделил Сидзуко, начиная с известного обследования чердака, не считали возможным меня игнорировать. К тому же следователь Итосаки, обрадованный тем, что мы с Сидзуко находимся в дружеских отношениях, просил меня время от времени наведываться к ней и оказывать ей всяческую поддержку. Таким образом, я мог совершенно открыто бывать в доме Сидзуко.

Как я уже отмечал, Сидзуко с первой же нашей встречи прониклась ко мне чувством симпатии как к человеку, чьи книги были любимы ею, теперь же, когда нас связали столь сложные обстоятельства, она видела во мне свою единственную опору. Подобное развитие наших отношений было вполне естественным.

Встречаясь с Сидзуко, я ловил себя на том, что отношусь к ней иначе, нежели до смерти ее мужа, — если прежде она казалась мне совершенно недоступной, то теперь страсть, таившаяся в ее белоснежном теле, прелесть ее плоти, умевшей быть одновременно и неуловимой, и удивительно осязаемой, внезапно приобрели для меня реальный смысл. И уж совсем нестерпимым мое желание стало тогда, когда я случайно увидел в спальне Сидзуко небольшой хлыст заграничной работы.

Ничего не подозревая, я спросил Сидзуко:

— Ваш муж увлекался верховой ездой?

На мгновение лицо Сидзуко побледнело, затем залилось яркой краской. Едва слышно она ответила:

— Нет.

Благодаря этой своей оплошности я неожиданно узнал тайну странных красных следов на спине Сидзуко. Теперь я вспомнил, что не раз с удивлением обращал внимание на то, что эти рубцы время от времени принимали иную форму. Но теперь… Значит, муж Сидзуко, этот добродушный лысый человек, обладал отвратительными наклонностями садиста!

Но это еще не все. Теперь, когда со дня смерти г-на Коямады прошел месяц, эти красные следы у Сидзуко исчезли. Как только я сопоставил свои наблюдения, мне уже не нужно было выслушивать объяснений Сидзуко, чтобы убедиться в собственной правоте.

Но почему после этого открытия я не переставал изнывать от желания? Быть может, и во мне, к стыду моему, таились порочные наклонности, присущие покойному г-ну Коямаде?

8

Двадцатого апреля, спустя ровно месяц после смерти Коямады, Сидзуко совершила паломничество в храм, а вечером пригласила родственников и друзей покойного мужа, с тем чтобы по буддийскому обычаю вознести молитвы духу усопшего. В числе прочих был приглашен и я. В тот вечер произошло еще два события (хотя, на первый взгляд, они не имели друг к другу никакого отношения, впоследствии выяснилось, что между ними все-таки существовала некая роковая связь), настолько потрясшие меня, что я, наверное, буду помнить их до конца жизни.

Мы с Сидзуко шли по темному коридору. После того как гости разошлись, я еще на некоторое время задержался, обсуждая с ней положение дел с розысками Сюндэя. В одиннадцать часов я поднялся — засиживаться дольше было уже неприлично (что могла подумать прислуга?) — и направился к выходу, где меня уже ждало вызванное Сидзуко такси. Сидзуко пошла проводить меня до парадного. Так мы оказались с ней вдвоем в коридоре. Выходившие в сад окна коридора были открыты. Как только мы поравнялись с первым из них, Сидзуко вскрикнула и обеими руками обхватила меня.

— Что случилось? Что вы увидели?

Вместо ответа она, по-прежнему прижимаясь ко мне, одной рукой указала в сторону окна.

Вспомнив о Сюндэе, я похолодел от страха, но тут же пришел в себя: в темноте сада между шелестящими листвой деревьями бежала белая собака.

— Да это же собака! Вы напрасно испугались, — сказал я, нежно взяв ее за плечо. Но, хотя бояться было уже нечего, Сидзуко объятий не размыкала. Теплота ее тела внезапно передалась мне. Неожиданно для самого себя я стиснул ее в объятиях и приник губами к ее губам.

Не знаю уж, было ли это на счастье мне или на беду, но она не только не сделала ни малейшей попытки отстраниться, но, напротив, с какой-то застенчивой силой прижала меня к себе.

Случись все это не в день поминовения ее мужа, мы, наверное, не испытали бы такого острого чувства вины. В тот вечер мы не сказали друг другу больше ни слова и даже не посмели взглянуть друг другу в глаза.

Я сел в машину, но мысли мои по-прежнему были заняты Сидзуко. Мои губы все еще ощущали прикосновение ее горячих губ, моя грудь хранила жар ее тела, сердце бешено стучало.

Меня обуревали противоречивые чувства: то я готов был прыгать от счастья, то испытывал мучительные угрызения совести. Я смотрел в окно машины и ничего не видел.

И все же, как это ни странно для человека в моем состоянии, меня с самого начала не покидало ощущение, что в машине присутствует какая-то хорошо мне знакомая маленькая вещица. Погруженный в мысли о Сидзуко, я глядел перед собой, а эта вещица мелькала у меня перед глазами. «Почему, ну почему я все время смотрю в одну точку?» — рассеянно спрашивал я себя, и вдруг ответ нашелся сам собой.

На руках у водителя, грузного сутулого мужчины в поношенном синем демисезонном пальто, сидевшего за рулем, были элегантные дорогие перчатки, совсем не вязавшиеся с его обликом.

От моего взгляда не укрылось, что это были зимние перчатки, вовсе не подходящие для апрельской погоды. А главное — кнопка, вот что больше всего меня поразило! Круглый металлический предмет, который я обнаружил на чердаке в доме Коямады и принял за пуговицу, оказался не чем иным, как кнопкой от перчатки.

Разумеется, в беседе со следователем Итосаки я упомянул о найденной мною металлической пуговице, но, во-первых, тогда у меня не было ее при себе и, во-вторых, поскольку личность преступника была уже известна, мы со следователем не придали значения такого рода улике. Скорее всего, эта пуговица так и лежала бы у меня в кармане жилета от зимнего костюма.

То, что этот металлический предмет может быть кнопкой от перчатки, мне и в голову не приходило. Очевидно, преступник находился на чердаке именно в этих перчатках и попросту не заметил, как кнопка оторвалась.

Но этого мало, меня ожидало еще одно поразительное открытие. На левой перчатке у водителя кнопки не было, там виднелось одно лишь металлическое гнездышко. А что если на чердаке мною найдена кнопка от этой перчатки? Тогда…

— Послушайте! — окликнул я водителя. — Дайте мне на минутку ваши перчатки.

Удивленный столь неожиданной просьбой, водитель все-таки притормозил и послушно подал мне перчатки.

Как и следовало ожидать, на кнопке были выгравированы знакомые мне буквы R. К. BPOS СО. Теперь к владевшему мной удивлению примешалось чувство необъяснимого страха.

Отдав мне перчатки, водитель продолжал спокойно вести машину, по-прежнему не оборачиваясь, а я разглядывал его плотную фигуру, и мне в голову пришла сумасбродная мысль. Не сводя глаз с отражавшегося в зеркальце лица шофера, я внятным голосом произнес два слова: «Сюндэй Оэ…» Конечно, это было глупо с моей стороны, во-первых потому, что выражение лица шофера абсолютно не изменилось, а во-вторых потому, что Сюндэй Оэ никогда не стал бы действовать в духе Люпэна.[27]

Когда машина остановилась перед моим домом, я щедро расплатился с водителем и еще ненадолго задержал его.

— Вы не помните, когда вы потеряли кнопку от перчатки?

— Да она с самого начала была без кнопки, — недоуменно ответил водитель. — Вообще-то это не мои перчатки. Я получил их вроде как в подарок от покойного Коямады. Наверное, без кнопки он не хотел их больше носить. Но они были еще совсем новые, вот он и отдал их мне.

— Как, сам Коямада? — невольно вырвалось у меня. — Тот самый, в доме которого я сейчас был?

— Да, тот самый. Я часто возил его на службу и со службы. Он очень хорошо ко мне относился.

— И как давно вы носите эти перчатки?

— Получил я их еще зимой, но все берег, уж больно они хороши. Сегодня в первый раз их надел — старые совсем порвались. А без перчаток плохо — руль выскальзывает из рук. Только не пойму, к чему вы все это спрашиваете?

— Послушайте, не могли бы вы продать мне эти перчатки?

За соответствующую плату водитель в конце концов согласился расстаться с перчатками. Войдя в дом, я сразу же достал кнопку, найденную на чердаке, и что же? — она легко вошла в свое гнездышко на перчатке!

Бывают же такие совпадения! Сюндэй Оэ и Рокуро Коямада были обладателями одинаковых перчаток!

Позднее я пошел с этими перчатками в магазин «Идзумия» на Гиндзе, лучший из всех магазинов в городе, торгующих заграничными товарами. Взглянув на перчатку, хозяин магазина сказал, что в Японии подобных вещей не производят, что, скорее всего, это перчатки английского производства и что, насколько ему известно, в Японии отделений фирмы R. К. BPOS СО нет. Сопоставив эти сведения с тем фактом, что г-н Коямада до сентября позапрошлого года находился за границей, я сделал вывод, что владельцем перчаток был именно он, а следовательно, и оторванная кнопка принадлежала ему. Каким же образом в руки Сюндэя Оэ попали перчатки, которых в Японии приобрести нельзя, причем в точности такие, как у г-на Коямады?

«Итак, что же получается?» — размышлял я, опершись о стол и обхватив голову руками. «Получается… Получается…» — то и дело повторял я, пытаясь мобилизовать все свои аналитические способности и в конце концов разрешить эту загадку.

И вдруг мне в голову пришла интересная мысль. Я подумал, что длинная узкая улица, на которой стоит дом Коямады, тянется вдоль реки Сумидагава, а стало быть, этот дом находится на самом берегу реки. Действительно, я не раз любовался рекой из окон европейской части их дома, но теперь этот факт, как бы впервые осознанный, наполнился для меня новым смыслом.

У меня перед глазами вдруг возникла большая латинская буква U.

В верхнем левом конце этого U находится дом Коямады, в верхнем правом конце — дом его приятеля, к которому он ходил играть в го. А в самой нижней части расположен мост Адзумабаси. Как мы считали до сих пор, в тот вечер г-н Коямада вышел из правой точки U, спустился до конца этого U и там был убит. Но мы совсем забыли о реке. А река течет в направлении от верхней части U к его нижней части. Тогда естественно предположить, что труп был найден не в том месте, где произошло убийство, а был отнесен течением реки к пристани у моста Адзумабаси.

Итак, труп был отнесен течением. Труп был отнесен течением. Но где же было совершено убийство?

Я все глубже и глубже погружался в трясину самых невероятных предположений.

9

На протяжении нескольких вечеров я напряженно сопоставлял факты. Я был настолько поглощен своими мыслями, что почти забыл о существовании Сидзуко, — как ни странно, даже ее красота была бессильна перед лицом охвативших меня сомнений.

За все это время я побывал у Сидзуко лишь два раза, и то только затем, чтобы кое-что уточнить. И каждый раз, закончив разговор, я сразу же прощался с ней и спешил домой. Наверняка это озадачивало ее, и, когда она выходила проводить меня до парадного, ее лицо выражало неподдельную тоску.

В результате пятидневных размышлений я пришел к поистине ошеломляющим выводам. Чтобы в будущем не повторяться, я приведу здесь выдержку из сохранившейся у меня докладной записки, которую я составил тогда на имя следователя Итосаки. Прийти к подобным выводам мог только автор детективных романов с присущей ему способностью фантазировать. Насколько это обстоятельство оказалось существенным, я понял позднее.

Вот эта выдержка из моей докладной записки.

«…Как только мне удалось установить, что найденная на чердаке кнопка принадлежала г-ну Коямаде, я обратил внимание на целый ряд обстоятельств, которые все это время не давали мне покоя.

Я сразу вспомнил о парике, обнаруженном на мертвом г-не Коямаде, о том, что парик был заказан им самим (по причинам, о которых я скажу позже, отсутствие на трупе одежды не особенно озадачивало меня), о том, что со смертью г-на Коямады внезапно перестали приходить зловещие письма Итиро Хираты, наконец, о том, что г-н Коямада обнаруживал садистские наклонности, столь не вяжущиеся с обликом добропорядочного господина (кстати, как правило, в жизни именно так и бывает). Эти и многие другие обстоятельства, на первый взгляд казавшиеся нагромождением случайностей, постепенно стали выстраиваться в один логический ряд.

Для того чтобы убедиться в правильности своих предположений, я стал искать доказательства. Прежде всего я отправился к вдове г-на Коямады и с ее разрешения осмотрел кабинет покойного. Ведь ничто не способно лучше рассказать о характере и тайнах человека, чем его кабинет.

Не обращая внимания на недоумение г-жи Коямада, я почти полдня возился в кабинете ее покойного мужа, внимательно осматривая содержимое книжных шкафов и ящиков. В одном из книжных шкафов я обнаружил отделение, дверца которого была заперта на ключ. Попросив ключ от этой дверцы, я узнал, что г-н Коямада носил его на цепочке от часов и никогда с ним не расставался. Так было и в день его смерти: г-жа Коямада точно помнила, что он вышел из дома, сунув часы и ключ за пояс кимоно. Поскольку иного выхода не было, я уговорил г-жу Коямада разрешить мне взломать дверцу.

В шкафу я обнаружил дневники г-на Коямады за несколько лет, пакеты с какими-то бумагами, связку писем, книги и множество других вещей. Внимательно осмотрев эти вещи, я отложил три из них, имеющие непосредственное отношение к делу.

Прежде всего мое внимание привлек дневник г-на Коямады за тот год, когда он женился на Сидзуко. За три дня до свадьбы на полях дневника красными чернилами была сделана следующая запись: „Узнал об отношениях Сидзуко с молодым человеком по имени Итиро Хирата. Как выяснилось, со временем она к нему охладела и на все его просьбы о встречах неизменно отвечала отказом. После того как ее отец разорился, она сумела исчезнуть из его поля зрения. Вот и хорошо. Дальнейшим выяснением ее прошлого заниматься не буду“.

Выходит, что еще до свадьбы г-ну Коямаде каким-то образом удалось узнать тайну своей супруги. Но он никогда ни одним словом не обмолвился об этом.

Второй моей находкой был сборник рассказов Сюндэя Оэ под названием „Развлечения человека на чердаке“. Наличие такой книги в кабинете делового человека в достаточной мере странно, не правда ли? Я просто отказывался верить своим глазам, пока г-жа Сидзуко не объяснила мне, что ее муж был большим книголюбом. В начале книги помещен фотографический портрет Сюндэя Оэ, а на последней странице, рядом с выходными данными, указано подлинное имя автора — Итиро Хирата. Полагаю, что на это следует обратить внимание.

И наконец, среди прочих вещей г-на Коямады мною был найден двенадцатый номер журнала „Синсэйнэн“, который выпускает издательство „Хакубункан“. В этом номере произведений Сюндэя нет, зато на фронтисписе в виде факсимиле в натуральную величину воспроизведено полстраницы какой-то из его рукописей, а под репродукцией подпись: „Фрагмент новой рукописи г-на Сюндэя Оэ“. Рассмотрев эту репродукцию на свету, я заметил на меловой бумаге вмятины, как бывает, когда проводишь по бумаге ногтем. Не иначе как по этим строкам, наложив сверху листок тонкой бумаги, кто-то не раз водил карандашом. Мне сделалось страшно от того, как одно за другим подтверждались мои, казалось бы, невероятные предположения.

В тот же день я попросил г-жу Коямада показать мне перчатки, которые ее муж привез из-за границы. Поиски заняли немало времени, но в конце концов она появилась с парой перчаток, в точности таких, какие я купил накануне у водителя. Передавая их мне, она с недоуменным видом заметила, что вторую пару найти не смогла.

Все эти вещественные доказательства: дневник, книгу, журнал, перчатки и кнопку, найденную на чердаке, — я могу предъявить Вам по первому же требованию.

Помимо названных, в моем распоряжении имеется еще несколько любопытных улик, на которых я остановлюсь несколько позже. Однако уже на основании вышеизложенного можно сделать вывод, что г-н Рокуро Коямада был страшным человеком и что, скрываясь под маской доброго и преданного мужа, он строил чудовищные по своему коварству планы.

В связи с этим возникает вопрос: не слишком ли мы увлеклись личностью Сюндэя Оэ? Не получилось ли так, что, зная о его жестоких произведениях и не укладывающемся в привычные рамки образе жизни, мы позволили себе сделать из этого единственный вывод: никто, кроме Сюндэя, не способен на такое преступление.

Но чем в таком случае объяснить его бесследное исчезновение? Если исходить из того, что преступник именно он, это совершенно непонятно. Может быть, нам никак не удается его найти именно потому, что он невиновен? Вполне вероятно, что он скрылся из виду по причине свойственной ему нелюдимости, а чем известнее он становился, тем быстрее прогрессировала в нем эта своеобразная болезнь. Возможно, как Вы сами когда-то предположили, он бежал за границу. Быть может, сейчас он живет где-нибудь в Шанхае и покуривает себе трубку, пропуская дым через воду, как это делают китайцы.

Если предположить, что преступник в самом деле Сюндэй Оэ, как тогда объяснить его поведение после убийства г-на Коямады? Получается, что человек, долгие годы тщательно и целенаправленно разрабатывавший свой план мести, убил г-на Коямаду, то есть, выполнив задачу непервостепенной важности, вдруг ни с того ни с сего забывает о своей главной цели и все бросает на полпути. Любому, кто читал его произведения и знает о его образе жизни, подобное поведение покажется абсурдным.

Существует и другое обстоятельство, еще более красноречиво свидетельствующее против нашей первоначальной версии. Как, например, Сюндэю удалось потерять на чердаке кнопку от перчатки, которая принадлежала г-ну Коямаде? Если принять во внимание, что эти заграничные перчатки в Японии не продаются, а также то, что на одной из перчаток, которые г-н Коямада отдал шоферу такси, кнопка была оторвана, то нелепо считать, будто на чердаке находился не г-н Коямада, а Сюндэй Оэ. (Здесь, правда, может возникнуть вопрос, почему г-н Коямада столь легкомысленно передал эту важную улику в руки шофера. Однако все дело в том, что с точки зрения юридической он не совершал ничего противозаконного. Пребывание на чердаке служило для него просто развлечением, хотя и несколько необычного свойства. Поэтому потерянная кнопка, пусть даже она была потеряна на чердаке, для него не имела значения. Он не чувствовал себя преступником, и поэтому ему не нужно было допытываться у себя: „Когда я потерял эту кнопку? Не на чердаке ли? Не может ли она послужить уликой против меня?“)

У меня есть и другие доказательства невиновности Сюндэя. Г-н Коямада хранил уже упоминавшиеся мною дневник, книгу рассказов Оэ и журнал в запертом шкафу, а единственный ключ от шкафа всегда держал при себе, что не только позволяет подозревать г-на Коямаду в злонамеренности, но и полностью отметает версию, по которой Сюндэй Оэ мог нарочно подбросить эти вещи в шкаф, чтобы скомпрометировать г-на Коямаду. В самом деле, подделать запись в дневнике он не смог бы, равно как не смог бы и получить доступ к шкафу.

На основании вышеизложенного можно прийти к единственному выводу: Сюндэй Оэ, он же Итиро Хирата, в виновность которого мы с такой легкостью уверовали, с самого начала не имел никакого отношения к убийству г-на Коямады.

Нас ввел в заблуждение обманчивый облик г-на Коямады. Нам трудно было представить себе, что этот респектабельный с виду господин может быть таким коварным и двуличным, что этот мягкий и преданный муж, оказываясь в своей спальне, сразу же превращался в демона, хлеставшего несчастную Сидзуко привезенным из-за границы хлыстом. Но случаи, когда в одном человеке уживаются добропорядочный муж и коварный демон, не столь уж редки. Наверное, можно даже сказать, что чем более мягок и прекраснодушен человек, тем легче он может поддаться власти дьявола.

Позволю себе изложить свою точку зрения на события, связанные со смертью г-на Коямады.

Четыре года назад г-н Рокуро Коямада по делам фирмы отправился за границу. За два года он побывал в Лондоне и еще в нескольких европейских столицах. По-видимому, там и расцвели пышным цветом его порочные наклонности (от его сотрудников мне удалось кое-что узнать о его любовных похождениях в Лондоне). С возвращением г-на Коямады на родину в сентябре позапрошлого года дурная привычка, уже ставшая его второй натурой, лишь усугубилась, как только он оказался рядом с беззаветно любящей его Сидзуко.

Опасность подобного рода наклонностей заключается не только в том, что от них впоследствии трудно избавиться, так же, как, скажем, от пристрастия к морфию, но и в том, что с течением времени они приобретают характер прогрессирующего недуга. Подверженный им человек начинает искать все новых, еще более острых ощущений. Сегодня его уже не удовлетворяют те средства, к которым он прибегал вчера.

Нетрудно себе представить, что в один прекрасный день г-н Коямада обнаружил, что, стегая Сидзуко хлыстом, он больше не испытывает удовлетворения. Тогда с одержимостью маньяка он ринулся на поиски новых возбудителей. Как раз в это время он услышал от кого-то о рассказе Сюндэя Оэ „Развлечения человека на чердаке“ и, заинтересовавшись его необычным названием, решил во что бы то ни стало прочитать его. И здесь он обрел близкую себе душу — человека, одержимого теми же пороками.

Насколько полюбилась ему эта книга, видно хотя бы по тому, что он из нее извлек. Дело в том, что в этом рассказе Сюндэй постоянно убеждает читателя в совершенно непостижимом удовольствии, которое можно испытать, незаметно подглядывая за человеком (особенно если этот человек — женщина), находящимся наедине с самим собой. Легко представить себе, сколь созвучным оказалось это откровение помыслам г-на Коямады. Подобно герою рассказа Сюндэя, он превратился в человека на чердаке и незаметно наблюдал оттуда за своей женой.

Ворота в доме Коямады нахо