Book: Два мира детства. Дети в США и СССР



Два мира детства. Дети в США и СССР
Два мира детства. Дети в США и СССР

ОТ АВТОРА

Эта книга является результатом трех научных начинаний, предпринятых автором. Первое из них — «Сравнительные исследования в области воспитания детей» — осуществлялось в течение пяти лет при финансовой поддержке Национального научного фонда США. В ходе разработки этих исследований и были получены основные данные по интересовавшей меня проблеме. Однако не менее важное значение имело непосредственное ознакомление с методами воспитания в других странах, особенно в Советском Союзе. При этом я яснее увидел, какую большую роль играют и какими потенциальными возможностями обладают с точки зрения воздействия на поведение и развитие детей примеры для подражания, сверстники и детские группы. Ознакомление с опытом Советского Союза побудило меня обратить внимание на разрушительные тенденции в процессе социализации детей в американском обществе и принять участие в разработке программных мероприятий, которые могут противодействовать этим тенденциям. Таким образом, сопоставительные исследования послужили основой накопления фактов и развития идей, изложенных в этой книге.

Второе научное начинание было естественным продолжением первого. Его невозможно было бы реализовать без неоднократных посещений Советского Союза. Поездки в СССР помогли мне получить массу впечатлений, продумать и осуществить целый ряд наблюдений, интервью и экспериментов. Это в свою очередь дало возможность провести анализ советских методов воспитания и их результатов.

Впервые я посетил Советский Союз в 1960 г. в составе группы ученых, которым Американская ассоциация психологов поручила ознакомиться с советскими работами в области психологии. Вторая поездка состоялась в 1961 г., тогда я был членом официальной американской делегации по вопросам здравоохранения. Эти посещения открыли возможность наладить научный обмен между Корнелльским университетом и Институтом обшей и педагогической психологии Академии педагогических наук СССР в Москве. Затем уже в порядке научного обмена я совершил еще пять поездок в Советский Союз, которые позволили более систематизирование изучать интересовавшие меня вопросы. Все научные поездки субсидировались Национальным научным фондом, фондом имени Рассел Сейдж, а также Комитетом по изучению Советского Союза Корнелльского университета.

Я выражаю свою глубокую признательность за всестороннее сотрудничество и гостеприимство, оказанное мне Институтом общей и педагогической психологии и Академией педагогических наук СССР. Я особенно благодарен советским ученым — А. А. Смирнову, А. Н. Леонтьеву, А. В. Запорожцу, Г. С. Костюку, Л. И. Божович и всем сотрудникам лаборатории воспитания Института общей и педагогической психологии в Москве, в частности психологам Е. С. Махлак, Н. Ф. Прокиной, Е. И. Савонько, С. Г. Якобсон. Все эти специалисты, несмотря на занятость собственной научной работой, щедро делились со мной своими знаниями и оказывали всяческое содействие. Я искренне благодарен сотрудникам Академии педагогических наук СССР, которые потратили немало времени, отвечая на мои бесконечные вопросы. Сверх того, они принимали активное участие в организации наших многочисленных посещений детских садов, школ, пионерских дворцов и лагерей, а также других детских учреждений. Своим пониманием советских методов воспитания я во многом обязан терпению, педагогическому такту и мастерству ведущих советских ученых-педагогов. Я имею в ви­ду, в частности, В. Е. Гмурмана, М. Н. Колмакову, Л. И. Новикову, Б. Е. Ширвиндта и в особенности Э. Г. Костяшкина, 3. А. Малькову и Е. М. Соколова.

Третье научное начинание связано, скорее, с последствиями проведенных исследований. Полученные сравнительные данные привлекли общественное внимание к проблемам воспитания детей в Соединенных Штатах. Проблемы оказались настолько серьезными, что возникла необходимость проведения в жизнь программных мероприятий. Я принял участие в разработке проекта «Первый старт» в качестве члена комитета, осуществлявшего профессиональное руководство этой национальной программой. Две последние главы настоящей книги вначале фигурировали в виде доклада, подготовленного мною по просьбе комитета для конференции ученых и практиков, занимающихся разработкой программ педагогического вмешательства. Многие идеи доклада пришли с опытом работы в комитете. В связи с этим мне хочется выразить признательность своим американским коллегам, с которыми я обсуждал содержание второй части книги, за ценные замечания.

ВВЕДЕНИЕ

Как подходить к оценке того или иного общества?

Чем следует руководствоваться при определении жизнеспособности нации и перспектив ее дальнейшего процветания? Для этой цели можно использовать различные показатели, такие, например, как валовой национальный продукт, уровень рождаемости, статистика преступлений, состояние психического здоровья людей и т. д. В этой книге мы предлагаем еще один критерий: заботу старшего поколения о младшем.

Если детям и молодежи той или иной страны предоставляют возможность всестороннего развития, если им дают знания, чтобы они могли понять мир и обрести мудрость для его улучшения, тогда в будущее можно смотреть с оптимизмом. И наоборот, общество, которое уделяет недостаточно внимания своим детям, как бы хорошо оно ни функционировало в других отношениях, рискует оказаться под угрозой деградации.

Основная тема предлагаемой книги — забота старшего поколения о младшем в двух наиболее могущественных государствах нашего времени — Союзе Советских Социалистических Республик и Соединенных Штатах Америки. Мы рассмотрим, что в каждой из этих стран делается для подрастающего поколения осознанно, целенаправленно, а что, быть может, и неосознанно, стихийно. Затем, опираясь на имеющиеся исследования и теоретические основы психологии и педагогики, мы проанализируем результаты различных подходов к воспитанию, иными словами, постараемся выяснить, какие духовные ценности и типы поведения прививаются молодому поколению в каждой стране.

Далее мы обратимся к изучению возможностей внесения конструктивных изменений в этот процесс в нашей собственной стране. С этой целью мы намерены широко использовать различные научные данные для анализа факторов, воздействующих на человеческое поведение. Мы рассмотрим и принципы, на которых основано действие таких факторов. Наконец, мы выясним, насколько эти принципы могут быть использованы нашими общественными учреждениями с учетом имеющихся социальных ценностей и традиций.

Эта работа посвящена анализу процесса социализации, то есть вопросу о том, каким образом ребенок, рожденный в данном обществе, становится социальным существом — членом этого общества. Необходимо пояснить, что быть социализированным отнюдь не то же самое, что быть цивилизованным (в истинном смысле этого слова). Нацистская молодежь тоже была продуктом процесса социализации. Пример достаточно поучительный, поскольку он напоминает нам о том, что семья не является единственно возможным «агентом воспитания». Как правило, процесс социализации начинается в семье, но там он не заканчивается. Внешний мир также оказывает существенное влияние на ребенка по мере того, как он начинает соприкасаться с различными людьми, общественными группами и социальными институтами. Все они возлагают на ребенка свои надежды, поощряют или порицают его действия и тем самым способствуют формированию определенных умений, ценностных ориентации и типов поведения.

В нашем сравнительном исследовании социализации подрастающего поколения в Советском Союзе и США будет дан анализ этого процесса в различной социальной среде: сначала в семье, а затем последовательно — в дошкольном учреждении, классе, школе, среди местного окружения и, наконец, в масштабах всего общества.

Выбор Советского Союза в качестве параллельного объекта для сравнения обусловлен не политическими соображениями, а мотивами социально-научного характера. Мы стремились воспользоваться той контрастной для нас перспективой, которой зримо обладает общество, столь значительно отличающееся от нашего по характеру процесса социализации. В то же время мы учитывали, что советское общество имеет и сходные с нашими проблемы, будучи индустриальной страной с высокоразвитыми системами технологии, образования и массовых коммуникаций. С точки зрения социализации подрастающего поколения основное различие между СССР и США выражается в том, на кого возложена главная ответственность за воспитание детей. В Соединенных Штатах мы привыкли думать, что главную ответственность несет семья, причем решающую роль в качестве «полномочных агентов воспитания» играют родители. Другие лица и группы, находящиеся вне семьи, в лучшем случае выполняют вспомогательные или дополнительные функции.

Совсем иначе обстоит дело в Советском Союзе. Нигде не выражено это отличие столь сильно, как в следующем отрывке из «Книги для родителей» Антона Семеновича Макаренко, одной из наиболее авторитетных советских работ в области воспитания. А. С. Макаренко был выдающимся педагогом, чьи методы стали основой коллективного воспитания, практикуемого ныне во всех советских детских учреждениях, в работе с молодежью. Макаренко определяет роль семьи следующим образом:

«Наша семья не является замкнутым коллективом, как семья буржуазная. Она составляет органическую часть советского общества, и всякая ее попытка построить свой опыт независимо от нравственных требований общества обя­зательно приводит к диспропорции, которая звучит как тревожный сигнал опасности»[1]. И еще:

«Наши родители тоже не безвластны, но эта власть — только отражение общественной власти. Долг нашего отца перед детьми — это особая форма его долга перед обществом. Наше общество как будто говорит родителям:

— Вы по доброй, любовной воле соединились, наслаждаетесь вашими детьми и дальше собираетесь радоваться на них. Это дело ваше личное и вашего личного счастья. Но в этом самом счастливом процессе у вас родились новые люди. Настанет момент, когда эти люди перестанут служить только для вашей радости, а выступят как самостоятельные члены общества. Для общества совсем не безразлично, что это будут за люди. Передавая вам некоторую толику общественной власти, советское государство требует от вас правильного воспитания будущего гражданина. Оно в особенности рассчитывает на некоторое обстоятельство, естественно возникающее из вашего союза, — на родительскую любовь.

Если вы желаете родить гражданина и обойтись без родительской любви, то будьте добры, предупредите общество о том, что вы желаете сделать такую гадость. Люди, воспитанные без родительской любви, часто искалеченные люди»[2]. Семья в Советском Союзе не является ни единственным, ни даже главным уполномоченным общества по воспитанию детей. Прямая ответственность за воспитание возлагается здесь на другой социальный институт — детский коллектив, который рассматривается как «группа детей, объединенная совместной целеустремленной деятельностью и обшей организацией этой деятельности»[3].

Как мы далее увидим, такие коллективы составляют основные структурные элементы во всех советских детских учреждениях, которые призваны заботиться о подрастающем поколении и его образовании

Итак, кардинальное различие между Соединенными Штатами и Советским Союзом в способе социализации детей определяется контрастом между двумя системами воспитания. В одном случае главную роль играет семья, в другом — коллектив. Безусловно, семья не является единственным социальным институтом американского общества, в котором осуществляется процесс воспитания. Конечно, детские группы существуют и в Соединенных Штатах. Но в отличие от аналогичных официально формируемых советских детских групп американские группы весьма неустойчивы и относительно независимы от общества взрослых.

В нашем сравнительном исследовании мы сконцентрируем внимание главным образом на сходстве и различии между двумя социальными структурами — семьей и детской группой.

Мы начнем с практики воспитания детей в Советском Союзе.



ЧАСТЬ I. ФОРМИРОВАНИЕ НОВОГО СОВЕТСКОГО ЧЕЛОВЕКА

Нам кажется, что до настоящего времени ни советские, ни зарубежные ученые не исследовали в достаточной мере полно и систематизирование методы воспитания детей в Советском Союзе. Основой для обобщений, изложенных в этой книге, послужили наблюдения и беседы, проведенные автором и его коллегами в период с 1960 по 1967 г. Я приезжал в СССР семь раз, продолжительность визитов составляла от двух недель до трех месяцев. Благодаря любезному содействию Академии педагогических наук СССР мы посетили ряд учреждений: ясли, детские сады, школы, интернаты, дворцы пионеров, пионерские лагеря, детские парки и т. д., где общались и с детьми, и со взрослыми. Кроме того, во второй и в третьей поездке нам представилась возможность неофициально познакомиться с жизнью советских семей. Три раза я брал с собой в путешествие своих детей, это также способствовало расширению контактов с советскими людьми и помогло яснее определить различия между советским и американским подходом к воспитанию как в семье, так и вне ее.

Фактический материал был собран главным образом в крупных городах Советского Союза: Москве, Ленинграде, Киеве, Одессе, Таллине, Тбилиси, Ташкенте, Алма-Ате. Кроме того, мы посещали и сельские районы РСФСР, Украины, Грузии, Узбекистана и Казахстана.

ГЛАВА 1. ВОСПИТАНИЕ В СОВЕТСКОЙ СЕМЬЕ

В настоящей главе излагаются как наблюдения самого автора, так и сведения, почерпнутые из книг по уходу за ребенком. Книги, отрывки из которых мы в дальнейшем будем неоднократно цитировать, хорошо известны в Советском Союзе и переведены на многие языки народов этой страны. К сожалению, в своих наблюдениях автор вынужден был ограничиться семьями, говорящими большей частью на русском языке и живущими в столичных центрах или поблизости от них. Мы начнем с рассмотрения вопроса об уходе родителей за детьми младшего возраста.

Типы материнской заботы о ребенке

Здесь различия между американской и советской практикой явственно проступают в трех сферах.

Физические контакты. В Советском Союзе мать позволяет себе тесный физический контакт с грудным ребенком. Прежде всего в СССР настоятельно рекомендуется и повсеместно распространено кормление грудью. Когда же ребенка не кормят, его подолгу держат на руках; в этом проявляется, с одной стороны, материнская любовь, с другой — стремление несколько сдерживать инициативу младенца. Многие инструкции по уходу за ребенком, подготовленные Академией педагогических наук СССР, категорически протестуют против подобного обращения с детьми. Приведу следующую выдержку из книги «Родители и дети» [1]:

«Матери, которые все время, когда дети не спят, держат их на руках, тем самым приучают их к такому положению, и дети начинают кричать, как только их укладывают в кроватку... Такое положение вредно для ребенка, т. к. оно ведет к искривлению позвоночника».

И все же вопреки инструктивным указаниям советские малыши в сравнении с американскими получают от матери значительно больше поцелуев, ласк, нежных шлепков, хотя свобода их движений весьма ограничена.

Тревога за жизнь детей. В дальнейшем родители совместными усилиями продолжают сдерживать активность ребенка, дабы оградить его от неудобств, болезней и телесных повреждений. Каждая мать хлопочет о том, чтобы ребенку было тепло — сквозняки считаются особо вредными для его здоровья. Когда ребенок начинает ползать, а затем и ходить, у взрослых появляются дополнительные поводы для волнения — как бы он не ушибся или не добрался до «опасной зоны». Полагается, например, чтобы в парке дети гуляли рядом с сопровождающими их взрослыми. Когда мои дети — девяти и четырех лет — бегали в Москве по дорожкам городского парка, даже не исчезая из поля зрения, добрые граждане всех возрастов незамедлительно приводили их к нам, крепко держа за руку. При этом многие говорили нам, что мы слишком уж легкомысленно относимся к жизни своих детей.

«Перепоручение» материнских обязанностей. Случай, о котором я расскажу, демонстрирует еще одну особенность, свойственную советскому воспитанию,— готовность посторонних лиц принимать на себя роль матери. Эта черта характерна не только для родственников семьи, но и для людей совершенно посторонних. Нередко можно увидеть, как в переполненном общественном транспорте няни или родители сажают своего ребенка на колени незнакомому человеку, и все воспринимают это как должное. На улице прохожие запросто заводят знакомство с детьми, а дети (и, как ни странно, сопровождающие их взрослые) тут же принимаются называть этих посторонних людей «дядями» и «тетями».

Роль воспитателей охотно берут на себя не только старшие. Подростки обоих полов проявляют к маленьким детям живейший интерес и обращаются с ними до такой степени умело и ласково, что жителям Запада остается только удивляться. Вот что однажды с нами произошло на московской улице. Наш младший сын — ему тогда было четыре года — бойко шагал впереди нас, а навстречу двигалась компания подростков. Один из них, заметив Стиви, раскрыл объятия и, воскликнув: «Ай да малыш!» — поднял его на руки, прижал к себе, звучно расцеловал и передал другим; те совершили над ребенком точно такой же «обряд», а потом закружились в веселом детском танце, осыпая Стиви нежными словами и глядя на него с любовью. Подобное поведение американского подростка вызвало бы у его родителей беспокойство, и они наверняка бы обратились за советом к психиатру.

Не удивительно, что при наличии столь широкого круга людей, стремящихся участвовать в воспитательном процессе, советские малыши в отличие от американских не очень-то волнуются, когда мать оставляет их на попечение постороннего человека или отдает в ясли. «Перепоручение» материнских обязанностей в СССР общепринято, и это естественно в стране, где значительная часть трудоспособных женщин работает.

Итак, мы установили, что советские дети с младенческого возраста подготовлены к общественной заботе о них. Но, прежде чем говорить о воспитании детей обществом, рассмотрим дисциплинарные меры, практикуемые в семье.

Эталоны дисциплины и дисциплинарные меры

Было бы ошибкой считать, что любовь, которой советские люди, и особенно советские матери, окружают своих детей, подразумевает снисходительное и всепрощающее отношение к поведению ребенка. Напротив, родители так же, как и педагоги, придают огромное значение развитию у ребенка послушания и дисциплинированности.

Что конкретно означают эти термины? За ответом еще раз обратимся к авторитетному руководству «Родители и дети», подготовленному группой специалистов Академии педагогических наук РСФСР с целью «помочь родителям правильно воспитывать детей, чтобы они выросли достойными гражданами нашего социалистического государства». В главе, посвященной дисциплине, читаем:

«Что нужно и можно требовать от маленьких детей?

Во-первых, ребенок должен слушаться своих родителей, взрослых с уважением к ним относиться... Ребенок должен внимательно слушать взрослого, когда тот к нему обращается, — к этому в первую очередь надо его приучить. Ребенок должен выполнять требования старших. Выполняя распоряжения, указания, советы взрослых, он проявляет послушание. Привыкнув с детства слушаться — принимать требования взрослых как нечто обязательное, — ребенок с большим успехом станет выполнять и дальнейшие требования, предъявляемые ему в семье и в школе».

Но одного послушания мало: ребенок должен выработать в себе дисциплинированность. Об этом в книге говорится следующее:

«...Надо как можно раньше образовать у ребенка активное, положительное отношение к требованиям взрослых, желание поступать согласно им, выполнять необходимое. В этом заключается огромный смысл нашей работы по воспитанию сознательной дисциплины (даже ее начатков). Всякий человек, в том числе и маленький дошкольник, гораздо лучше, скорее и радостнее выполнит требование, правило, если у него будет к тому желание».

Выражаясь языком западной психологии, дисциплинированность — это осмысленное послушание; иными словами, ребенок выполняет требования взрослых так, будто они являются не приказаниями извне, а его собственными, внутренне мотивированными желаниями. Подобная мысль развивается и в более поздней работе, принадлежащей перу известного педагога И. А. Печерниковой [2].

«Послушание маленьких детей — это начало развития у них драгоценнейшего качества: дисциплинированности. Послушание подростков и старших школьников — действенное выражение любви, доверия и уважения к родителям, другим старшим членам семьи, сознательное желание воспринять их опыт, мудрость. Это — важная сторона подготовки молодежи к жизни в коммунистическом обществе».

Далее Печерникова останавливается на весьма серьезной проблеме.

«Нас спросят: а как же быть с воспитанием у детей самостоятельности? Ответим: если ученик непослушен и ни с кем не считается, то его самостоятельность неизбежно примет уродливые формы. Обычно это анархическое поведение, которое никак не сообразуется с законами жизни советского общества. Где нет послушания, нет дисциплины, там не может быть нормального развития самостоятельности. Воспитание послушания — непременное условие развития у детей способности и к самодисциплине».

Столь пространное цитирование современных советских педагогов необходимо по следующим причинам.

Во-первых, советские книги о воспитании широко распространены; родители, преподаватели и все те, кто работает с детьми, относятся к таким книгам с уважением и серьезностью. Эти руководства вызывают у советских людей большой интерес еще и потому, что воспитание в СССР — любимое национальное занятие. О воспитании печатаются многочисленные статьи в ежедневных газетах, читаются публичные лекции, о воспитании рассуждают как родители, так и люди, детей не имеющие.

Во-вторых, эти цитаты подтверждают наблюдения автора и в сжатой форме выражают те идеи и мысли, которые нередко высказывали родители, преподаватели и работники воспитательных учреждений в беседах с нами. В-третьих, профессиональные воспитатели и большинство встречавшихся нам людей обращались с детьми именно так, как того требуют инструкции, стараясь развить у ребенка черты послушания и дисциплинированности.

Как мы в дальнейшем увидим, их старания небезуспешны: многие советские дети действительно обнаруживают в своем поведении качества, развитие которых настоятельно рекомендуется профессиональными педагогами.

Какими методами добиваются от ребенка послушания и дисциплинированности? Еще раз обратимся к рекомендациям педагогов. Точка зрения Печерниковой (ее книга была самой свежей из тех, что имелись в нашем распоряжении) по этому вопросу совпадает с мнением авторов ранее изданных руководств. В главе «Как воспитывать послушание» Печерникова советует родителям следующее:

«Очень хорошо помогает воспитанию послушания краткое и точное разъяснение детям, почему нужно себя вести так, а не иначе. В педагогике это называется методом убеждения».

На втором месте по силе воздействия стоит метод поощрения. Но, как предупреждает Печерникова, им «следует пользоваться только в тех случаях, когда это необходимо». Если ребенок всегда хорошо учится в школе и примерно себя ведет, то хвалить его за это уже не стоит.

«Метод поощрения надо использовать главным образом в тех случаях, когда под влиянием учителей, родителей или товарищей ученик стремится исправить недостатки своего характера, быть более организованным, начинает слушаться старших».

Наконец, Печерникова объясняет, за что и как надо наказывать непослушных. Она подчеркивает основополагающий принцип советского воспитания: «недопустимость физических наказаний». Физические наказания считаются в Советском Союзе не только бесполезными, но даже вредными. После критики этой дисциплинарной меры Печерникова предостерегает и от другой крайности — «отрицания вообще каких бы то ни было нака­заний, от либерализма и стихийности в воспитании». Эмпирический путь познания действительности (ребенок дотрагивается до горячего, обжигается и делает для себя соответствующие выводы) категорически отвергается.

«Нельзя воспитание молодого поколения предоставить самотеку, стихии, нельзя рисковать нашими детьми. Школа и родители должны держать нити воспитания в своих руках, принимать все меры к тому, чтобы дети слушались старших».

Что же представляют собой эти меры? На первый взгляд ничего особенного. «Замечание», «выговор», «лишение удовольствий» — слова, знакомые всем рассерженным родителям. Однако, читая внимательно, мы заметим, что взрослым рекомендуют придерживаться при разговоре с провинившимися детьми особого эмоционального тона, который давно не применяется в американской воспитательной практике и лишь напоминает о минувших днях. Приведем пример.

«Выговор не должен носить форму бесконечного ворчания, не следует «пилить» ребенка. Это не даст положительного результата. Рекомендуется дать краткую, но резкую оценку поведения непослушного ребенка, высказать свое возмущение таким поведением. Причем не следует после выговора по-прежнему ласково относиться к школьнику, если даже родители и чувствуют, что он искренне раскаялся. Нужно некоторое время держать себя по отношению к нему подчеркнуто сдержанно и холодновато, показывая тем самым, что его непослушание огорчило старших. Эта мера является очень сильной и в большинстве случаев дает ощутимый результат...

Например, мать заявляет сыну: «Ты вновь не послушался меня и поздно пришел домой. Я теперь не хочу доигрывать вчерашнюю партию в шахматы. Мне неприятно даже смотреть на тебя». В течение вечера она ограничивается лишь сухими ответами на вопросы сына. Примерно так же держится с мальчиком и отец.

Иногда родители могут воспользоваться еще более строгой мерой наказания: на некоторое время совсем прекратить разговаривать с ребенком. Например, дочь не только не послушалась мать и не захотела изменить нелепую прическу, но позволила себе обидеть ее жестким словом. Та ей ничего не сказала, но бросила укоризненный взгляд, всем своим видом показала, что она глубоко оскорблена, и перестала разговаривать с девочкой на несколько часов».

Западные студенты, изучающие проблему взаимоотношений родителей и детей, несомненно, узнают в этом примере классическую модель дисциплинарной меры. Она называется «наказание нарочитой холодностью». Позднее, на основании имеющихся у нас фактов, мы проанализируем ее плоды. А пока попытаемся разобраться в вопросе не менее важном: до какой степени советские родители следуют инструкциям профессиональных педагогов. Опираясь на собственные наблюдения, неофициальные интервью и беседы с различными семьями — из интеллигенции и рабочих,— мы пришли к такому заключению: в большинстве случаев практика с теорией не расходится. Только в среде не очень культурной иногда прибегают к физическому наказанию. Но более всего советских родителей от американских отличает повышенная эмоциональность — как положительная, так и отрицательная — в их отношениях с детьми. Родители и дети в Советском Союзе менее сдержанны в проявлении своей любви друг к другу. В то же время за любое нежелательное отклонение в поведении ребенка и отец, и мать наказывают его нарочитой, демонстративной холодностью. Выражением лица, интонацией или красноречивым молчанием они показывают, что оскорблены в лучших чувствах — вина ребенка не столько в том, что он плохо себя вел, сколько в его неблагодарности по отношению к родителям.

Та же дисциплинарная мера — лишение провинившегося ребенка морально-эмоциональной поддержки — действует и в детском коллективе.

ГЛАВА 2. ВОСПИТАНИЕ В КОЛЛЕКТИВЕ

В СССР общественные детские воспитательные учреждения — ровесники революции. Однако, на наш взгляд, вершины своего развития коллективное воспитание достигло после XX съезда Коммунистической партии. Съезд призвал не только к расширению уже существующей сети яслей и детских садов, но и к внедрению школ продленного дня и интернатов; разница между ними состоит в том, что из школы продленного дня ученик около шести часов вечера уходит домой и возвращается обратно ранним утром следующего дня, а в интернате он живет постоянно.

Приведем некоторые имевшиеся у нас цифры[4]. 10% советских детей до двух лет отдают в ясли. 20% детей от трех до шести лет посещают детские сады. Приблизительно 5% школьников (семи лет и старше) учатся в интернатах и школах продленного дня.

Эти учреждения ставят своей целью предоставить ребенку с младенчества необходимые условия для его гармоничного физического, психического и социального развития. Но принять всех в детские сады и ясли невозможно, поэтому предпочтение отдается детям, не имеющим отца или матери, а также детям, у которых отец и мать работают в одну смену. Общий же порядок таков: как только ребенку исполняется три месяца, родители имеют право отдать его в ясли.



Какими методами воспитываются дети в коллективе? Автор посетил около тридцати дошкольных и средних учебных заведений в разных местах Советского Союза и записал следующие свои наблюдения.

Методы воспитания детей в дошкольных учреждениях

В основе воспитания ребенка до одного года лежат два принципа. Принцип первый: как можно раньше приучить ребенка к коллективу. Детей собирают группами по шесть-восемь человек в манежи. Манежи устанавливают на подставки, причем трехмесячных детей поднимают выше тех, кто постарше. За каждыми четырьмя манежами присматривает один воспитатель.

Второй принцип: режим. Выражаясь языком западных психологов, каждый ребенок живет по «укрепительно-оздоровительному» графику. Воспитательница уделяет каждому ребенку определенное время для развития у него сенсомоторных реакций. Вначале ребенку показывают яркую игрушку, заставляя следить за ней глазами. Затем игрушку медленно подносят ближе, чтобы ребенок к ней потянулся. Позднее детей побуждают держаться за оградительные перекладины манежа, пока они не научатся самостоятельно подтягиваться и становиться на ножки. Подобные занятия проводятся не только в Москве, но и за две тысячи километров от нее, например в Средней Азии.

Ребенка приучают к самостоятельности. Годовалый малыш должен проситься на горшок; потом постепенно ему прививают более сложные навыки — например, одеваться без посторонней помощи. Дети играют на свежем воздухе, после чего их укладывают в спальнях с открытыми окнами; самых маленьких закутывают при этом в теплые одеяла.

На первом году жизни ребенка особое внимание уделяется развитию речи. Приведенные ниже отрывки из «Программы воспитания в детском саду» [3] кратко и точно излагают то, что автор видел сам.

«Сестра-воспитательница использует каждый момент общения с ребенком для развития его речи Чтобы ребенок научился выделять и понимать определенные слова, сестра говорит с ним короткими фразами, выделяет интонацией главное слово в данном предложении, делает паузу после обращения к ребенку, следит за правильным выполнением своих указаний. Важно, чтобы слово совпадало с моментом, когда ребенок проделывает называемые движения, смотрит на называемый предмет, наблюдает за движением или действием, выполняемым взрослым. В речи сестры — эмоциональной, выразительной — должно отражаться ласковое, душевное отношение к ребенку.

На занятиях с детьми этого возраста сестра-воспитательница развивает понимание речи, обогащает детей впечатлениями. С этой целью она подносит ребенка к различным предметам и показывает крупные, красочные, озвученные и движущиеся игрушки: с 8—9 месяцев она побуждает ребенка выбирать названную взрослым игрушку из многих других; в целях знакомства с именами взрослых и детей проводит игру в прятки.

Для того чтобы ребенок усвоил названия некоторых движений («ладушки», «до свидания», «дай ручку», «какой большой» и др.),-его обучают этим движениям, сопровождая их словом. Сестра-воспитательница вызывает ребенка на подражание звукам, которые он уже умеет произносить, а также новым, формирует лепет и подражание простым слогам».

Итак, развитие речи — основа развития общественного поведения. Вот что говорится по этому поводу о годовалых детях:

«Важно воспитывать положительное отношение ребенка к взрослым, к другим детям. В этом возрасте потребность ребенка в общении с окружающими его взрослыми увеличивается. Возрастает интерес к тому, что делают другие. Иногда дети этого возраста играют вместе: они бросают шарики в одну корзинку, скатываются друг за другом с горки, улыбаются друг другу, перекликаются. Если воспитательница недостаточно внимательна к детям, между ними могут возникнуть и отрицательные отношения, например из-за попытки взять игрушку, находящуюся в руках у другого».

Как реагирует воспитательница на подобное проявление эгоизма? Приведем типичный случай.

Коля пытался отнять у Мити мяч, но Митя не отдавал его. Это заметила воспитательница. Она быстро окинула взглядом комнату и весело воскликнула: «Дети, идите скорей сюда! Видите, как Маруся и Вася вместе укачивают мишку? Они настоящие товарищи!» Обидчик и обиженный тут же бросили мяч и побежали смотреть на «образцовую пару», которая теперь еще усерднее укачивала медвежонка.

Такое единение детей возникает не по воле случая. С первых дней их приучают к общежитию и совместной деятельности. Им часто напоминают, что вещи принадлежат всем: «мое — это наше; наше — мое». Особое значение придается коллективным играм. Дизайнеры конструируют специальные комплексные игрушки, которые приводятся в действие лишь усилиями двоих или троих детей. Объединению детей как в социальном плане, так и в сенсомоторном помогает и музыка.

Когда малыши обретают способность выражать свои мысли, их побуждают оценивать и критиковать поведение друг друга с точки зрения большинства. Постепенно воспитатель отходит от активной роли, с тем чтобы дать возможность сформироваться самостоятельности у детей: отныне они сами следят за дисциплиной, сами едят и т.д. Они часто разыгрывают реальные жизненные сценки, например: посещение магазина, прием у врача, школьный урок, игра в «дочки-матери». Начиная со второго года пребывания в яслях, а потом и в детском саду дети выполняют все более и более трудные задачи — помогают накрывать на стол, приводят в порядок помещение, ухаживают за животными, работают в саду, убирают снег. Эти социализирующие навыки постепенно сказываются на характере детей — многие из них производят впечатление самостоятельных, умелых и готовых к товарищеской взаимопомощи.

Воспитание в советской школе

В Советском Союзе дети идут в школу с семи лет. Учебный год повсеместно начинается в определенный день, а именно — 1 сентября. Дата эта отмечается во всенародном масштабе. Со второй половины августа печать, радио и телевидение готовятся к началу занятий как к торжественному событию. В многочисленных выступлениях, увлекательных рассказах, в интервью с известными деятелями педагогики, искусства, науки подчеркивается важность образования, выражается признательность и благодарность учителям, красочно описывается жизнь в школе. Будущих учеников поздравляют с вступлением в «новый, удивительный» мир. И вот наступает долгожданный день. Дети отправляются в школу в сопровождении родителей, братьев и сестер, а то и просто знакомых. Все несут букеты цветов. У школьного подъезда происходит торжественная церемония: с короткими речами выступают директор, пред­седатель родительского комитета, представители общественности и, как я однажды к своему ужасу узнал (так как тоже должен был говорить), почетные гости. Наконец самый маленький первоклассник звонит в колокольчик, дети входят в вестибюль и преподносят учителям букеты. Традиция эта в высшей мере знаменательна: она выражает хорошее отношение как детей, так и взрослых к наставникам молодого поколения. Хорошее отношение к педагогу не меняется у детей на протяжении всех лет обучения в школе. К учителю обычно обращаются не только как к руководителю, но и как к другу. Нередко мы видели преподавателя, окруженного весело болтающими учениками и в театре, и на концерте, и в цирке, и даже просто на прогулке — внеклассная работа в Советском Союзе постепенно превратилась в явление социальное. За редким исключением отношение школьников к учителю определяется двумя словами: любовь и уважение.


ЗАДАЧИ ОБЩИЕ И ЗАДАЧИ СПЕЦИАЛЬНЫЕ

Основное различие между американскими и советскими школами состоит, на наш взгляд, в том, что в последних огромное значение придается не только обучению предметам, но и воспитанию; для данного термина в английском языке не существует эквивалента. Воспитание в СССР имеет определенную, четкую цель: формирование «коммунистической морали»[5]. Сущность коммунистической морали, ее характерные черты, конкретные методы развития этих черт в детях детально разработаны, им посвящена обширная литература, которая включает руководства, инструкции, и прежде всего книги таких авторитетных ученых-педагогов, как В. А. Сухомлинский. То и дело появляются статьи в широкой партийной печати, но главным образом учителя черпают практические советы в специальных журналах, таких, например, как «Воспитание школьника», «Семья и школа». Статьи, зачастую полемические, выражающие различные точки зрения, имеют, как и вся литература о воспитании, общую принципиальную основу. Убедительным примером тому служит издание, подготовленное Академией педагогических наук РСФСР и озаглавленное «Программа воспитательной работы в школе» [4]. В пяти разделах программы описаны основные качества и нормы поведения, которые должны прививаться учащимся (с некоторыми различиями для возрастных групп).

Наиболее ясное представление о содержании воспитания в советской школе дает знакомство с видами деятельности, рекомендуемыми для развития у детей необходимых свойств характера.

Правила поведения учащихся можно разделить на три основные группы: поведение в школе, в семье, в обществе. Ниже приводятся примеры деятельности для выработки таких качеств, как коммунистическая нравственность, прилежание, культура поведения. Чтобы продемонстрировать изменение требований в зависимости от возраста, мы взяли программу для разных классов: первого (7 лет) и пятого (12 лет). Пятый класс был нами выбран потому, что среди этой возрастной группы в свое время проводились систематические исследования, и мы обладаем достаточно объективной информацией об их результатах.


ПЕРВЫЙ КЛАСС

В школе: все учащиеся вовремя приходят в школу, вытирают ноги при входе, здороваются с учителем и техническими служащими, называя их по имени и отчеству, обращаются с общим приветствием к классу и в отдельности к соседу или соседке по парте; содержат в порядке свои вещи; выполняют все указания учителя; знают правила поведения в классе (как вставать для ответа, как сидеть слушая, читая, выполняя письменные упражнения); узнают, в чем состоят обязанности классного старосты, санитара, дежурного, а затем и исполняют их.

Дома: встав утром, здороваются с родными; благодарят их после завтрака, обеда и ужина, а также когда получают от них какую-либо помощь; перед уходом в школу проверяют, взято ли все необходимое; по возвращении из школы раскладывают вещи по местам, берегут их: чистят одежду, пришивают оторванные пуговицы, чистят обувь, приводят в порядок письменный стол; в меру своих возможностей помогают в уборке квартиры — вытирают пыль, расставляют стулья; накрывают на стол; убирают, моют посуду; сажают и поливают цветы; заботятся о младших — играют и гуляют с ними; выполняют домашние задания; следуют правилу: «сделав дело — отдохни, потом берись за другое».

В общественных местах: ведут себя спокойно; подчиняются требованиям старших; не мешают окружающим криком и беготней; уступают дорогу старшим; не позволяют своим сверстникам плохо себя вести; гуляют по соседним улицам, площадям и паркам своего района, живописным окрестностям; посещают вместе с учителем местные предприятия, мастерские, совхозы, колхозы, гаражи и т. д.; узнают, как трудятся люди на общую пользу, какую работу на благо народа выполняют родные.

В классе детям разъясняют, зачастую при помощи плакатов, что и как они должны делать после уроков. Ученики пытаются запомнить рассказанное, разыгрывая сценки. Во всем, что ими сделано, они регулярно отчитываются. Кроме того, программа предусматривает еще две важные задачи: «укрепление здоровья и развитие физических сил», а также «развитие творческих способностей».

Теперь обратимся к примерам деятельности, рекомендуемой учащимся пятых классов.


ПЯТЫЙ КЛАСС

В школе: добросовестно выполняют классные задания; помогают учителю устанавливать и вывешивать наглядные и другие несложные учебные пособия; тщательно ведут дневник и не реже чем раз в неделю показывают его родителям для ознакомления и подписи; в свободные часы занимаются с отстающими одноклассниками; в сельских районах помогают отапливать школу — пилят и колют дрова; протирают и ремонтируют мебель и оборудование; убирают снег; дежурят в столовой; оформляют классные комнаты; ухаживают за деревьями и кустами в саду и на пришкольном участке; работают в ученических бригадах, приводящих в порядок школьную собственность; шефствуют над младшими — играют с ними, готовят для них подарки; участвуют в ремонте школы: белят стены, красят оконные рамы и т. п.; следят, чтобы ученики младших классов почтительно относились к родителям и старшим, заботились о больных товарищах, умели в меру способностей помочь друг другу, хорошо себя вели в школе, дома и на улице, знали, как сидеть за партой, вставать при беседе со старшими, не нарушать правил уличного движения и т. д.

Дома: помогают матери в приготовлении пищи и тем самым учатся готовить простейшие блюда; в деревне и на даче помогают взрослым обрабатывать приусадебные участки, выращивают овощи на собственных грядках, сажают кусты и деревья, ухаживают за ними и записывают свои наблюдения, чтобы осенью показать эти записи учителю; уничтожают сельскохозяйственных вредителей; следят за порядком во дворе; подметают дорожки, вывозят и сжигают мусор и опавшие листья; заботятся о пожилых членах семьи, а также младших братьях и сестрах — учат последних себя обслуживать; оборудуют собственный учебный уголок; готовят уроки; собирают свою детскую библиотеку; приводят в порядок старые книги и т. д.

Мы еще не сказали, что почти все перечисленные виды деятельности учащихся — труд коллективный. Иначе и быть не может. Ведь каждый школьный класс является единицей детской или молодежной организации: ученики начальных классов (от семи до девяти лет) состоят в организации октябрят, средних классов (от десяти до четырнадцати лет) — в пионерской организации, старшеклассники вступают в комсомол, членами которого остаются и после окончания школы. Все дети, за редчайшим исключением, становятся октябрятами, а потом пионерами. Иное дело Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи. В него принимают не всякого. И все же комсомол охватывает более половины молодых людей. Большая часть комсомольцев советской страны — школьники.

Задачи и цели детской и молодежной организаций в школе тесно связаны с задачами и целями учебной программы, доказательством чему служат правила октябрят и законы пионеров, которые знает каждый ребенок.


МЕТОДЫ ВОСПИТАНИЯ В КОЛЛЕКТИВЕ

В Советском Союзе школьный класс одновременно является пионерским отрядом, а вместе отряды составляют общую школьную организацию — пионерскую дружину. Класс (или отряд) подразделяется на звенья, каждое звено — ряд парт (за партой сидят по двое). Именно эта система общественных единиц, входящих одна в другую, и образует коллектив. Коллектив наблюдает за поведением каждого своего члена, за развитием его характера, несет за него ответст­венность.

Как отмечалось во введении к нашей книге, принципы и методы воспитания в коллективе были разработаны А. С. Макаренко. В начале двадцатых годов Макаренко — молодому школьному учителю и убежденному коммунисту — было поручено обдумать и предложить программу возвращения к нормальной жизни сотен беспризорных детей, бродивших по Советской стране после разрухи, вызванной Гражданской войной. Первая группа, присланная в колонию, организованную Макаренко и названную именем Максима Горького, состояла из 17 —18-летних правонарушителей, имевших приводы в милицию и судимости за кражи со взломом, вооруженные грабежи и даже убийства. В течение первых месяцев эта школа-колония была своего рода штаб-квартирой «разбойников с большой дороги», которые одновременно являлись официальными подопечными Макаренко. Постепенно, разрабатывая методы групповой дисциплины и воздействуя на своих воспитанников силой внутренней убежденности, Макаренко сумел развить у бывших преступников чувство ответственности за вновь созданный коллектив, увлек их трудовой программой и подчинил строгим правилам поведения в коллективе. В результате благодаря высокому моральному уровню воспитанников, их дисциплинированности колония имени Горького получила широкую известность в стране.

В 1935 г. Макаренко пригласили возглавить новую детскую коммуну, основанную Министерством внутренних дел СССР. Макаренко описал свой жизненный опыт, изложил теорию и методы воспитания в обширной серии автобиографических художественных произведений и статей (в 1957 г. вышло собрание его сочинений в семи томах). Книги А. С. Макаренко читают не только в Советском Союзе, но и во всех социалистических странах. Наиболее значительные произведения Макаренко были опубликованы в 1940—1950 гг. и в крупных капиталистических странах, кроме Соединенных Штатов, где первый перевод появился лишь в 1967 г. под редакцией автора данной книги. Многие работы Макаренко переводились на английский язык в Москве, но в Соединенных Штатах их достать почти невозможно. Огромное значение имеют не только его повести и статьи. Вряд ли сейчас в СССР найдется руководство для родителей, учителей и молодежи, которое бы не опиралось на теорию и методы Макаренко — основу советского воспитания. Его принципы трудовой подготовки, межгруппового соревнования, коллективной дисциплины широко применяются в советской школе. Выработке трудовых навыков у детей уделяется внимание и в процессе внеклассной работы — их обучают садоводству, цветоводству, домоводству, столярному и слесарному делу, автомеханике, кройке и шитью, радиотехнике, программированию для ЭВМ, конструированию авиамоделей и т. д.

Очень важная роль отводится социалистическому соревнованию между соответствующими группами коллектива — сначала между звеньями, затем между классами, школами, районами и наконец на высшей ступени между городами и областями.

Деятельность каждого ученика постоянно обсуждается его товарищами и оценивается по шкале, разработанной программами и методическими пособиями. Поскольку успехи каждого ребенка отражают успехи всего коллектива, членом которого он является, то все, естественно, стараются помочь друг другу и добиться того, чтобы никто не отставал ни в учебе, ни в поведении. Так, детский коллектив становится выразителем требований государства и общества. Подобно всякому советскому коллективу, он и поощряет, и порицает. Порицания обычно принимают форму групповых санкций, выраженных в публичной критике вплоть до угрозы исключить провинившегося из своих рядов.

Наиболее яркая черта воспитания в коллективе —  поощрение бескорыстия и благородства. Детей приуча­ют не только помогать друг другу; при существующей  системе так называемого шефства весь класс принимает на себя заботу об одном из младших классов. Старшие ученики провожают младших в школу, играют с ними на переменах, разучивают вместе с «подшефными» новые песни, читают им вслух, помогают выполнять домашние задания — проще говоря, относятся к ним, как старшие братья и сестры. Более того, исполнение этих гражданских обязанностей учитывается и соответственно оценивается как учителями, так и общешкольным коллективом.

Система шефства охватывает и коллективы взрослых: школа может быть подопечной фабрики, завода, учреждения. Рабочие и служащие уделяют немало времени «своему классу». Подобная традиция позволяет взрослым участвовать в делах и помыслах детей куда как более активно, чем в нашей стране.

Теперь мы видим, что на всех уровнях, от классной парты до колхоза или фабрики, коллектив — основа процесса воспитания. Как сказал Макаренко в своей крылатой фразе, ребенок должен воспитываться «в коллективе, коллективом, для коллектива»[6].


КОЛЛЕКТИВНОЕ ВОСПИТАНИЕ В ДЕЙСТВИИ

Что значит воспитание «в коллективе, коллективом, для коллектива»? Для объяснения того, как применяется теория на практике, воспользуемся двумя источника­ми — советскими руководствами и наблюдениями автора.

Перед нами небольшая книга Л.И. Новиковой, подготовленная при участии сотрудников Института теории и истории педагогики Академии педагогических наук РСФСР. Книга эта предназначена «для директоров, классных руководителей, учителей и пионервожатых». Подобно многим другим, этот труд дает представление о том, чем и как живет каждый класс школы.

Название книги «Социалистическое соревнование в школе» [5] отражается и в отдельных заголовках: «Соревнование в классе», «Соревнование между классами», «Соревнование между школами».

С чего начинается коллективная социализация у самых маленьких? В книге описан первый день занятий в первом классе. Перед собравшимися новичками стоит учительница. Что она должна им прежде всего сказать? Обратимся к тексту:

«Нетрудно заметить, что прямое обращение к классу с призывом: «Все сядьте правильно» — часто не дает нужного эффекта». По мнению автора, учительнице следует произнести фразу, которая якобы приводит к более сильному психологическому воздействию: «Давайте посмотрим, какой ряд лучше сидит». В результате «дети не только сами стараются сделать все как можно лучше, но и с осуждением относятся к тем, кто подводит их ряд. Если подобные приемы, возбуждающие дух соревнования у детей, систематически применяются опытными учителями в младших классах, то постепенно дети начинают сами следить за поведением товарищей, напоминают тем из них, кто забывает о требованиях учителя, забывает, что нужно сделать, чего делать нельзя. У учителя появляются помощники».

Далее книга знакомит нас с учетом соревнования между звеньями — показатели деятельности каждого ряда фиксируются ежедневно. В частности, оценивается дисциплинированность учеников, их опрятность, состояние тетрадей. Большое значение придается внешнему виду, манере поведения и речи. Рубашки должны быть чистыми и отглаженными, туфли начищенными. Встретившись с учителем, школьник обязан остановиться и поздороваться. В классе во время урока разрешается разговаривать лишь с позволения преподавателя и т. п. В школе повсюду развешаны таблицы, отражающие итоги соревнования. Они озаглавлены «Кто лучше?», на самом же деле в них оценивается работа и поведение не отдельных учеников, а общественных ячеек — октябрятских звездочек, а вслед за тем и пионерских звеньев.

Сначала нормы устанавливает учитель, который и наблюдает за их выполнением. Но через некоторое время, еще в первом классе, для каждого ряда выбираются звеньевые и ответственные за определенные виды деятельности. И те и другие всей душой «болеют» за свой ряд. Лучшее звено поощряется: оно имеет право выйти из класса на перемену первым; его тетради проверяются также в первую очередь. Высшая честь для пионерской группы — сфотографироваться в парадной форме для стенной газеты. Позднее, чтобы дети не останавливались на достигнутых успехах, вводится соревнование между классами. К победившим с поздравлениями приходят делегаты соседних классов.

Теперь посмотрим, как староста и звеньевые помогают преподавателю. В книге Л.И. Новиковой рассказывается, что на первых порах учительница обращала внимание коллектива лишь на позитивные стороны его деятельности, но «затем пришлось вести учет и отрицательных факторов, которые мешали в работе класса». Далее приводится случай с мальчиком Сережей, который регулярно опаздывал к началу занятий. Учительница решила прибегнуть к содействию коллектива. Когда Сережа опять опоздал, она остановила его в дверях и обратилась к классу с вопросом: «Мешает ли нам Сережа начать урок?» Посыпались ответы: мешает, нельзя опаздывать, надо приходить вовремя,— а затем и разные предложения: купить Сереже часы (у мальчика, оказывается, дома не было будильника), не пускать его в класс, послать к директору и даже исключить из школы. Предложения детей не удовлетворили учительницу. Она помогла найти правильное решение: поручить одному из одноклассников заходить за Сережей по пути в школу. Многие охотно вызвались выполнить это задание. На следующее утро разыгралась трагедия. Сережа опять опоздал. Вова, пообещавший зайти за ним, совсем об этом забыл. В конце дня, при подведении итогов соревнования, их звездочка лишилась нескольких баллов и заняла последнее место. Дети огорчились. «Очень переживал Сережа, он чувствовал себя виноватым...»

Так, словом и делом, у школьников воспитывается дух коллективизма и групповой ответственности.

«Они должны жить одной дружной семьей... вместе им придется учиться целых десять лет... к своим товарищам надо относиться хорошо, помогать друг другу».

Со второго класса на учеников возлагают более сложные обязанности. Если раньше звеньевые и старосты механически записывали отметки, выставленные учителем,— теперь они сами оценивают работу товарищей. Задача не из легких, поэтому за выполнением каждого поручения следят двое: они могут в любую минуту посоветоваться друг с другом. Вот как описывается в книге третий класс.

«3 В — обычный класс, не очень дисциплинированный, но и не трудный. В нем есть ленивые и добросовестные, тихие и подвижные, смелые, застенчивые и нескромные.

Учительница, ведущая этот класс уже третий год[7], пользуется у ребят большим авторитетом, любовью и уважением. Ее слово для ребят — закон.

Звонок на урок отзвенел, но учительницы еще нет — она сознательно задерживается, чтобы проверить, как будет вести себя класс.

В классе тихо. После шумной перемены это не так легко — сразу мобилизоваться, подавить в себе возбуждение! Двое дежурных у стола молча внимательно наблюдают за классом. На их лицах отражается вся важность и серьезность совершаемого дела. Но им не приходится делать замечаний: ребята с удовольствием и своеобразной гордостью поддерживают безукоризненную дисциплину; им нравится, что в их классе так хорошо, что они могут оправдать доверие учительницы. И когда учительница входит и спокойно говорит: «Садитесь!» — все понимают, что она сознательно не хвалит их за тишину и порядок, что в их классе и не могло быть иначе...»

Особенно много внимания уделяет учительница коллективному соревнованию на уроке между звеньями. В течение всего урока ребята постоянно слышат, какое звено лучше подготовилось, какое звено быстрее считает, более дисциплинированно, лучше выполняет работу.

«Поощрение звеньев способствует воспитанию коллективизма, общественной требовательности, взаимопомощи.

—  Ну что ты возишься? Все звено задерживаешь! — шепчет соседке Коля во время приготовления к уроку. А на перемене он ее учит, как лучше сложить тетради и учебники в сумке.

—  Считай внимательнее! — говорит своей подружке Оля. — Вот видишь, опять из-за тебя наше звено сегодня отстало! Приходи ко мне, мы с тобой вместе посчитаем дома».

В третьем классе вводится еще одно новшество. Звеньевые уже не только оценивают поступки товарищей, но и приучаются публично высказывать свои критические замечания.

«Вот типичная картина. Начало урока. В первом ряду звеньевой докладывает, основываясь на данных санитара и ответственных: «Сегодня Володя сделал не ту задачу, Маша написала неаккуратно и не подчеркнула корень слова, у Алеши грязный воротничок».

Ребят это не обижает: они понимают, что звеньевые не «ябедничают», а просто выполняют свое дело. Ответственным и санитарам и в голову не приходит скрывать недостатки товарищей. Они считают, что хорошо работают тогда, когда замечают какой-нибудь недостаток».

Кроме того, учительница предложила ученикам такое соревнование: звеньевые критикуют своих товарищей по классу, те критикуют самих себя.

«Результаты были поразительными: если звеньевой говорил о 4—5 учащихся, то дополнительно о своих недостатках сообщали еще 8—10 человек».

 Общественный контроль и критика действуют и вне школы. Родители ставят в известность школу о поведении своих детей дома. У читателя могут возникнуть сомнения — надо ли верить родительским отчетам. И вообще — насколько картины, изображаемые в педагогических трудах, близки к истине. В ответ мы можем предложить записи непосредственных впечатлений автора.

Первая запись — беседа с тремя советскими учителями — позволяет сопоставить представление о дисциплине у советских людей и у американцев;

вторая — в яслях — показывает, как самым маленьким детям прививают навыки жизни в коллективе;

третья — в первом классе — демонстрирует, как мнение родителей и классного коллектива используется для порицания;

четвертая — в пятом классе — обрисовывает «сложившийся, самостоятельный» коллектив в действии;

и последняя — на пионерском совете — знакомит нас с тем, как решаются вопросы дисциплины на высшем уровне, то есть пионерской дружиной, иначе говоря, школой.

«Как вы поддерживаете дисциплину?»

Я зашел в переполненную столовую и с трудом отыскал свободное место за столиком. Мне повезло: моими соседями оказались учителя начальных классов. Они стали расспрашивать меня о дисциплине в американских школах. Не успел я привести несколько примеров, как меня перебили: «А вы прибегаете к поддержке со стороны коллектива?» Я ответил, что американский класс как коллектив фактически рассматривать нельзя. Мои собеседники были озадачены: «А как же вы поддерживаете дисциплину?» Настал мой черед требовать от них примеров.

—  Пожалуйста,— ответила одна из них. — Представим себе, что десятилетний Вова дергает Аню за косу. Я ему делаю замечания — одно, второе, третье — он продолжает свое. Тогда я прошу класс обратить внимание на поведение Вовы. Теперь я спокойна — на перемене с мальчиком поговорят дежурные пионерского звена. Они ему напомнят, что его недисциплинированность отзовется на оценке поведения всего звена.

—  А что будет, если он не послушается и товарищей — снова примется дергать девочку за косу?

—  Что ж, он будет держать ответ перед звеном, а то и перед всем классом. Вове объяснят, что он держит себя недостойно, и накажут.

—  А каким может быть наказание?

—  Существуют разные степени. Могут ограничиться общественным порицанием. Если такой Вова будет совершать дурные поступки многократно, его могут даже исключить из звена. Но до этого доходит редко. Обычно виновный признает свои ошибки и действительно исправляется.

Советский ТАТ[8]

В тихом углу комнаты дюжина трехлетних малышей стоит вокруг воспитательницы. В руках она держит книгу с картинками. Показывая одну из них, воспитательница спрашивает: «Дети, кто расскажет, что тут изображено?»

Перед нами советская разновидность ТАТ. Американский ТАТ не ставит своей целью дать нравственную оценку изображенного. В советском же варианте дети на картинках совершают или явно дурные или явно хорошие поступки.

Нарисована девочка. Она сидит в грязной захламленной комнате и рассматривает картинку, а на картинке изображена комната, где царит чистота и порядок. Вывод напрашивается сам. Малыш видит, что плохо и что хорошо. Вот мальчик входит в дом, оставляя следы грязных ботинок, а его сестра тщательно вытирает ноги о коврик.

Еще пример. Воспитательница показывает рисунок: мальчик застегивает пуговицы на пальто сестренки. Эту сцену правильно объясняет живой малыш в ярко-красном костюме. Воспитательница обращается ко всем:

— И у нас ребята друг другу помогают, правда?  Ну-ка скажите, есть среди вас хоть один, кто никогда и никому не помогает?

Ребятишки оглядели друг друга и остановили взгляд на девочке в голубом платьице:

— Маша... не помогает.

Маша смотрит широко раскрытыми глазами и, чуть не плача, опускает голову. Тогда воспитательница говорит:

— Маша исправится, вот увидите.

Лариса забыла...

Комната первого класса... 3 апреля, прекрасное весеннее утро. На подоконнике ваза с вербой. Учитель поочередно вызывает учеников и просит прочитать наизусть стихотворение, заданное к этому дню. Стихотворение посвящено весне: тает снег, прилетают птицы, набухают почки. Десять ребят один за другим декламируют в той самой возвышенно-эмоциональной манере, в какой вообще принято читать поэтические произведения у русских. Пока все идет хорошо.

Но вот настала очередь Ларисы. Она выходит на середину класса, смело начинает и вдруг на третьей строфе замолкает. Лариса забыла. Никто ей не подсказывает— ни учитель, ни одноклассники. Пауза длится довольно долго.

Наконец учитель говорит мягко и в то же время достаточно строго:

— Лариса, ты огорчила маму, ты огорчила папу, но больше всего — своих товарищей. Они не хотят тебя больше слушать. Садись на место.

С опущенной головой Лариса бредет к своей парте. По щекам ее катятся слезы.

Вова отстает по математике

Пятница, полдень. Пять членов совета отряда 5Б класса собрались на еженедельное заседание. Взрослые, как обычно, не присутствуют. Совет отряда дает оценку деятельности и поведению каждого пионера своего класса по пятибалльной системе. Во внимание принимаются отметки по всем предметам, чистота и опрятность, выполнение общественных поручений и многое другое. Итоговая оценка выводится на листе бумаги и позднее вручается каждому ученику для ознакомления родителей.

Мы наблюдали, с какой серьезностью дети относились к заседанию. Вот они обсудили работу Саши, редактора классной стенгазеты. Леля, командир отряда, просит ребят выступать активнее. Берет слово Коля:

— Хотя последние номера оформлены неплохо, в них я не заметил интересных мыслей, свежих тем.

— Правильно. Давайте поставим ему четыре, а не пять,— предлагает Петя.— Это Сашу раззадорит.

Обсуждение следующего вопроса вызвало огорчения и споры. Оказывается, месяц назад Вову предупредили, что он плохо знает математику и тянет звено назад. Вова предупреждениям не внял и не исправился.

Что делать? Выслушав всех, председатель совета отряда Леля резюмирует:

— Я думаю, вопрос настолько серьезен, что придется  его обсудить всем коллективом. Давайте устроим вече­ром специальное собрание.

Так и решили. После занятий на классном собрании Вову, красивого мальчика в белой рубашке, попросили выйти к столу учителя и рассказать, что он делал вчера вечером.

— Как всегда убрал квартиру, чтобы, вернувшись с работы, мама не тратила на это время. Потом готовил домашние задания.

— По каким предметам?

— По английскому, истории... вычерчивал детали для работы в слесарной мастерской.

О математике — ни слова. Члены совета обмениваются многозначительными взглядами. Леля обращается к Вове и строго говорит:

— Еще месяц назад мы тебя предупредили: ты дол­жен подтянуться по математике. Верно? А ты о ней даже не упоминаешь.

Вова:

— Так ведь вчера не было домашнего задания по ма­тематике.

Голос из класса:

— Но ты же отстающий. Вот и нагоняй. В школе не успеваешь — учи дома!

Леля обращается к собранию:

— Какие еще есть предложения?

После короткого обсуждения слово берет девочка с голубой лентой в волосах:

— Я предлагаю выделить для шефства над Вовой двух отличников. Пусть проследят за ним, пусть помогут.

Вова гордо отказывается от помощи:

— Никто мне не нужен. Сам подтянусь. Обещаю.

 На Лелю это впечатления не производит. Она спо­койно говорит:

— Обещания твои мы уже слышали. С завтрашнего дня мы к тебе прикрепляем двух товарищей. Вот когда они подтвердят, что ты готов к самостоятельной рабо­те, тогда поверим.

Самовольное купание

Однажды я попал на пионерское собрание в школе продленного дня. После того как внесли школьные знамена, каждый председатель отряда отчитался перед дружиной о проделанной работе. Один отряд посадил цветы на новостройке, другой смастерил книжные полки в подшефных яслях и т.д. Директор школы поздравил пионеров с успехами, а затем обратился к председателю совета отряда пятого класса, двенадцатилетнему пареньку с живыми, смышлеными глазами:

— Иванов, а ведь ты кое-что упустил в своем докладе. Ну-ка вспомни, как вчера вечером ты, председатель совета отряда, и несколько твоих одноклассников отправились купаться без взрослых. Вспомнил? Так вот, имей в виду, ваше самовольничанье позорит не только класс, но и всю дружину. Полагаю, что пионеры должны этот случай обсудить.

После собрания я отправился в кабинет директора.

У дверей сидели родители провинившихся, человек шесть. Директор принимал их по одному. Я тоже был в кабинете. С каждым отцом или матерью он говорил спокойным, полуофициальным тоном:

— Я вас вызвал, чтобы сообщить следующее: вчера ваш сын пошел купаться без сопровождения взрослых. Надеюсь, вы понимаете, как это опасно, и сделаете ему соответствующее внушение.

Ответы родителей, за единственным исключением, были одинаковы:

— Спасибо, товарищ директор, мы примем все меры.

Лишь одна мать попыталась взять сына под защиту: он, дескать, мальчик послушный и... Директор ее перебил:

— Послушный... Уж лучше бы ваш сын нахватал двоек или нагрубил учителю. Речь-то идет о его жизни, тут не может быть никаких послаблений.

Беседа директора с родителями оказалась предварительной мерой. Главное было впереди: в четыре часа того же дня собрался совет школьной дружины.

Давайте пойдем на заседание. Мы окажемся в «красном уголке», комнате, увешанной и заставленной знаменами, грамотами, переходящими кубками. За большим столом, покрытым темно-красной скатертью, сидят члены совета дружины. Их тринадцать человек — девять девочек и четыре мальчика. Они представляют разные классы школы, начиная с пятого.

Смешно и грустно: Иванов — тоже член совета. После подведения итогов соревнования между классами ребята приступили к разбору чрезвычайного происшествия. Иванову предлагают рассказать все по порядку.

Мальчик говорит еле слышно:

— Я ходил купаться.

Одна из девочек спрашивает:

— Ты и кто еще?

Он запинаясь называет имена своих товарищей. Вторая девочка:

— Как красиво! Ты, командир, не только сам нару­шаешь порядок, но еще и вовлекаешь других.

Следующий оратор:

— А ты знаешь, что в этом самом пруду в прошлом году утонул мальчик?

Вопросы и обвинения продолжаются. Выступают большей частью девочки. Задача совета состоит в следующем: втолковать Иванову, что он рисковал как своей жизнью, так и жизнью одноклассников, что он не оправдал доверия коллектива, совершив недостойный для командира пионерского отряда поступок.

Иванов безмолвствует. Его пробирает дрожь, он старается подавить слезы.

Вопросы становятся конкретнее.

— Кто первым предложил пойти купаться? — Мол­чание.

— Ты? — Иванов отрицательно качает головой.

— Тогда кто? — Никакого ответа.

Говорит ученица девятого класса, комсомолка:

— Ладно, Иванов, не хочешь — не отвечай. Ну, а как ты отнесешься к тому, что весь твой класс не пойдет с нами на следующей неделе в пятидневный поход?

Вторая девочка:

— Ведь всему классу придется остаться здесь.

 Третья девочка:

— Подумай, как после этого ты будешь смотреть в глаза своим товарищам.

Четвертая девочка:

— А почему надо наказывать невиновных?

Вопрос резонный. Поступает новое предложение: наказать всех мальчиков отряда. Мальчики до сих пор помалкивали, но тут не удержались: если уж должен отвечать коллектив, то весь... Согласно коммунистическим принципам, мужчины и женщины, мальчики и девочки равноправны и ответственность их одинакова.

Выступает один, другой, третий. Каждый говорит свое: запретить на все лето провинившимся купаться; не брать их в летний лагерь; обязать их на время каникул выполнять дополнительную работу — пилку дров, поливку саженцев, прополку грядок.

Пионервожатый (он пришел на совет вскоре после начала заседания) внимательно слушал, но пока не вмешивался. И лишь к концу поднялся и сказал, что не видит смысла в наказании ребят на все лето — проступок через короткое время ими забудется, и у них может возникнуть такое чувство, будто их наказали несправедливо. Надо найти зачинщика, поэтому лучше спрашивать. поочередно каждого: пусть говорит о себе.

В комнату гуськом входят семь мальчиков. Все повторяется сначала.

— Ты ходил на пруд купаться?

— Ходил.

— Эту затею предложил ты?

— Нет, не я.

Некоторые отвечать отказываются. Члены совета снова объясняют всю серьезность проступка пионеров и пытаются найти разумную меру наказания. Одна из девочек предлагает лишить ребят чести носить пионерские галстуки.

Виновные себя чувствуют очень плохо. Все опустили голову, у некоторых дрожат колени.

Пионервожатый старается разрядить напряженную атмосферу и спасти мальчиков от чрезмерного наказания. Впрочем, тон его достаточно суров: 

— Я предлагаю дать виновным недельный испытательный срок. Если кто-либо из них нарушит правила поведения, мы его лишим права участвовать в походе.

Предложение принимается, но к нему добавляются три пункта. Решение оглашает председатель совета дружины Надя. Она читает торжественным тоном:

— Иванов и все, кто с ним купался в пруду без сопровождения взрослых, на неделю лишаются права носить пионерский галстук. Все это время им вменяется в обязанность ежедневно поливать саженцы на при­ школьном участке. Сейчас, сразу же после заседания, они должны вымыть и натереть пол в актовом зале.

Когда я в седьмом часу вечера уходил из школы, провинившиеся ребята, вооружившись ведрами и тряпками, старательно мыли пол в огромном зале.

У читателя может создаться впечатление, что советские методы воспитания в коллективе предполагают лишь разбор отрицательных явлений и публичное наказание. Это далеко не так. Описанное происшествие — явление чрезвычайно редкое. Я просмотрел протоколы совета дружины и увидел, что такое же серьезное разбирательство происходило более года назад и вот по какому поводу: два подростка распили бутылку вина. Случай из ряда вон выходящий.

Нельзя не отметить, что в детских коллективах преобладает атмосфера доброжелательности и общей гордости за достигнутые успехи. Примечательно, что поощряются, как правило, не отдельные ученики, а коллектив. Если же кого-то из ребят хвалят, то непременно связывают его личные достижения со всей группой: «Сегодня Петя помог Кате. Теперь его звено шагнуло вперед».

Так и происходит воспитание в коллективе. Для американцев коллективистские методы воспитания ребенка непривычны, а большинству из них могут показаться даже и неприемлемыми. В сознании же советского ребенка семья и коллектив неразрывны, они для него — гарантия безопасности, помощи, источник всех радостей и духовной удовлетворенности. И коллектив, и семья рассматривают дурное поведение ребенка как нарушение основополагающего единства и наказывают ребенка лишением морально-эмоциональной поддержки.

Как же отражается на формировании личности советского ребенка постоянная взаимосвязанность семьи и школы — основных институтов социализации?

Этот вопрос мы сейчас и рассмотрим.

ГЛАВА 3. СОВЕТСКИЕ МЕТОДЫ ВОСПИТАНИЯ И ИХ РЕЗУЛЬТАТЫ С ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Как на ребенке сказывается чрезмерно эмоциональное проявление материнской любви, которое он испытывает на себе с рождения? Эта проблема была впервые затронута в монографиях М. Саймондза и Дэвида М. Леей. А затем в научных журналах с результатами исследований выступили Уэсли С. Беккер, У. Бронфенбрен-нер, Бетти М. Колдуэлл, Джон А. Клозен и Уиллард В. Хартап.

Их работы показывают, что тесная эмоциональная связь с матерью ставит ребенка в полную зависимость от родителей и он легко поддается той степени социализации, какую ему хотят привить взрослые, сообразуясь со своим миропониманием. Вряд ли кто-нибудь может обрисовать комплекс черт поведения таких детей более точно и ярко, чем это сделал Саймондз [6]. Он охарактеризовал американских детей 30-х годов, выросших в соответствующей тому времени обстановке, как «послушных, благонравных, покорных», способных быстро «подчиняться образу жизни той среды, в которой они воспитываются... Это беспристрастный портрет хорошего ребенка нашего общества». «Беда только в том,— продолжает ученый,— что люди нашего общества должны быть независимы, упорны, настойчивы, самоуверенны и сильны».

Наказание ребенка нарочитой холодностью

Новые научные работы, посвященные данной проблеме, отличаются от предыдущих не только глубиной и степенью детализации; их ценность заключается еще и в том, что они обнаруживают прямую связь между родительской дисциплинарной стратегией, порождающей в ребенке конформизм, и нормами поведения, бытующими среди взрослых. Подытоживая эти изыскания, можно охарактеризовать родителей, пользующихся данной стратегией, следующим образом:

«Они убеждают ребенка, изолируют его, взывают к его совести, показывают, что огорчены, — словом, всяческими способами дают ребенку понять, какого поведения от него ждут, и пытаются ему внушить, что его проступок ведет к разрыву столь дорогих обеим сторонам нежных взаимоотношений. При этом наказание нарочитой холодностью воздействует лишь в случае, когда родители и дети любят друг друга. Чем сильнее любовь, тем страшнее угроза ее лишения... Основываясь на имеющихся у нас наблюдениях, мы пришли к выводу, что дисциплинарной мерой, «ориентированной на любовь», пользуются прежде всего матери» [7].

Результаты обследования американских детей при­менимы и для анализа методов воспитания в советской семье.

Мать — глава семьи

Возникает естественный вопрос: почему развилась и укоренилась именно такая модель? Как случилось, что советские родители, в особенности матери, столь ласковые со своими детьми, реагируют на непослушание нарочитой холодностью? Быть может, модель унаследована от древней культуры и передавалась из поколения в поколение? Или же тут действует нынешняя общественная структура, а если бы структура изменилась, изменилась бы и модель?

Попытки ответить на этот вопрос содержатся в научных работах (их с каждым годом все больше и больше), посвященных последствиям безотцовщины. Исследования, проведенные в Соединенных Штатах и Норвегии, показали, что отсутствие отца не только отражается на поведении ребенка, но и ведет к тому, что мать его чрезмерно опекает. Оба фактора чаще влияют на характеры мальчиков: в них развиваются черты покорности, беспечности, изнеженности; они легко поддаются влиянию среды. Так, например, обычно пассивные и безответные мальчики из негритянских семей низших слоев, где отсутствие отца — явление довольно частое, с готовностью отдают свою любовь и привязанность уличным шайкам, в которых, чтобы завоевать и сохранить преимущественное положение, нужны сила и агрессивность.

Аналогичные, но не столь крайние формы проявляются в семьях, где отец хоть и есть, но роль его второстепенна.

Изучая связь между статусом родителей в семье и поведением ребенка, я пришел к заключению, что в семьях, где главенствует мать, дети малоинициативны, ждут указаний и решений других. Следует отметить, что асимметричная структура семьи воздействует на мальчиков и девочек по-разному. У ребенка формируется самостоятельность и чувство ответственности в том случае, если в семье правит родитель того же пола, что и ребенок. Мальчики более ответственны, если за дисциплиной в доме следит отец; девочки более активны, если авторитет матери сильней.

Дальнейшие же исследования показали, что наиболее самостоятельные дети обоих полов выходят не из патриархальных или матриархальных семей и не из семей, где отец и мать равноправны; чаще всего такие дети растут в семьях, где оба родителя активно участвуют в воспитании ребенка, но ведут себя по-разному, то есть один берет на себя поддерживающую функцию, другой — дисциплинарную.

Какова же связь между приведенными рассуждениями и воспитанием детей в СССР? Начнем с того, что после второй мировой войны миллионы русских детей росли без отцов. И через 15 лет после войны женщин в Советском Союзе было на 20 миллионов больше, нежели мужчин. Это не ново в истории России. Страна не раз претерпевала годы безжалостных вражеских нашествий, гражданских войн, голода и сдвигов в популяции, которые разъединяли семьи, отрывая мужчин от жен и детей. Отсутствие отца наносит детям материальный и моральный урон; к тому же оно влечет за собой подобие матриархата, а проще говоря, единовластие женщин. Такое положение в семье без мужчины складывается само собой. Но там, где отец присутствует лишь номинально и всем командует женщина, возникают проблемы не менее серьезные. Ныне в Советской стране соотношение полов примерно выравнялось. Это касается мужчин и женщин до тридцатипятилетнего возраста, у которых дети еще маленькие. И все же главенство матери в воспитании отчетливо преобладает. Это вызывается объективными обстоятельствами, то есть командировками отца, частыми вечерними заседаниями и т. п.; но влияние оказывает и педагогическая литература: в книгах, брошюрах, статьях мать на первом месте. К ней обращаются не только как к главному «агенту воспитания», но и как к единственному человеку, правомочному принимать какие бы то ни было решения (вспомним руководство, где говорится о «наказании молчанием» непослушного ребенка; в довольно пространном тексте, обращенном к матери, отец упоминается лишь вскользь).

Возможно, еще большее значение для советского ребенка имеет тот факт, что число женщин вокруг него заметно возрастает, когда он попадает в ясли или детский сад. И хотя в школе, особенно в старших классах, встречаются учителя-мужчины, женщин там все-таки больше, чем в Соединенных Штатах. Выборные должности в школьных коллективах, как правило, занимают девочки (мы посетили более тридцати школ, дворцов пионеров, лагерей). И наконец, как показывают описанные выше драматические случаи с заседаниями советов отряда и дружины, именно девочки оказались наиболее активными поборниками дисциплины; мальчики же были объектами их критики.

КОЛЛЕКТИВНОЕ ВОСПИТАНИЕ С ПОЗИЦИЙ СОЦИАЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Мы подошли к еще одному и, вероятно, самому сложному вопросу, каковы психологические результаты воспитания в коллективе? Этот вопрос в свою очередь делится на две части: 1) достаточно ли у нас данных исследований о результатах воспитания ребенка в коллективе, 2) какие черты характера появляются у советских детей вследствие принятой системы воспитания?

Данные исследований западных ученых

Факты, связанные с первой частью вопроса, уже детально рассматривались выше, поэтому, резюмируя, будем кратки. На Западе научные работы, посвященные результатам коллективного воспитания, основываются на обследовании двух социальных институтов. Первым, конечно же, является семья. Мы видели, что практика лишения ребенка группового одобрения, используемая в советских детских коллективах, имеет много общего с методом «ориентации на любовь», который в соответствии с исследованиями, проведенными в американских семьях, оценивается как весьма действенный, стимулирующий «хорошее поведение» и помогающий детям «воспринять образ жизни той среды, в которой они воспитываются». Более того, воздействие коллектива усиливается двумя характерными свойствами советской семьи, о которых говорилось ранее. Отсутствие заметного противодействия решениям матери со стороны хоть и сильного, но зачастую пассивного отца, а также «перепоручение» материнских обязанностей другим людям облегчает ребенку сам процесс перехода в коллектив, который становится для него главной опорой и авторитетом.

Перейдем ко второй части вопроса. Некоторые научные труды западных исследователей посвящены способности группы управлять поведением своих членов. Эксперименты, проведенные со взрослыми Соломоном И. Ашем, Мортоном Дойчем, Гарольдом Г. Герардом,

Стэнли Милграмом, а также с детьми — Рут Берендой, Музафером Шерифом и др., — подтвердили способность большинства группы формировать и регулировать поведение отдельных ее членов и подчинять себе сопротивляющегося. Особое значение для Советского Союза, на наш взгляд, имеет исследование Дойча и Герарда. Оно дополняет классическую работу Соломона Аша о групповом воздействии на восприятие [8].

Аш провел такой эксперимент. Он вызвал группу в 6—7 человек и показал всем две прямые линии: первая была явно короче второй. Аш условился с группой, что, когда войдет еще один человек, все собравшиеся станут утверждать вопреки истине, что первая линия длиннее второй. Выслушав мнение присутствующих, испытуемый не задумываясь согласился: да, первая линия длиннее второй. Но приглядевшись, понял, что ошибся, о чем и поспешил сообщить. Однако все, будучи в сговоре с экспериментатором, продолжали настаивать на своем. В конце концов в третьем ответе испытуемый присоединился к большинству и убежденно произнес: «Действительно, первая линия длиннее второй».

Дойч и Герард обратили внимание на то, что Аш собрал для своего эксперимента незнакомых между собой людей. Они рассуждали так: если бы задачу на восприятие поставили перед коллективом, то есть перед людьми со сложившимся групповым сознанием, воздействие общего мнения было бы еще разительнее. Проверяя свою гипотезу, они провели две серии экспериментов [9]. В первой серии повторялись условия Аша, и испытуемый соглашался с большинством после длительных колебаний. Во второй серии приглашенных предварительно подготавливали — знакомили между собой и вырабатывали групповое сознание. Гипотеза Дойча и Герарда подтвердилась. Мнение большинства принималось почти во всех случаях безоговорочно.

Каким же образом у испытуемых вырабатывали групповое сознание? Им сказали следующее:

— Ваша группа участвует в эксперименте наряду с другими девятнадцатью. Мы намереваемся наградить пять лучших групп, те, которые в выданных им вариантах ответов допустят наименьшее число ошибок. Каждый член победившей группы получит два билета в любой театр на Бродвее. За неправильный ответ будет сниматься балл... Пять групп, набравших наибольшее количество баллов, будут вознаграждены.

Иными словами, для усиления результативности эксперимента Герард и Дойч ввели соревнование.

Основываясь на западных исследованиях, мы были вправе предположить, что советские методы воспитания в семье и в детском коллективе взаимоподкрепляются и формируют ребенка, способного перенять стандарты «хорошего поведения», принятые у взрослых.

Изучение советских детей

В какой мере наши предположения оправдались? Мы имеем два источника: I) разрозненные наблюдения и впечатления, записанные нами в СССР; 2) систематические сравнительные исследования, проведенные в Советском Союзе, Соединенных Штатах и в других странах.

В качестве обобщения разрозненных наблюдений приведем отрывок из отчета о предварительных обследованиях, представленного на Международном психологическом конгрессе 1963 г. Последующие посещения воспитательных учреждений лишь подтвердили правильность наших выводов на подготовительном этапе.

«Более всего автора данного отчета поразило «примерное поведение» советских детей. У них хорошие манеры, они внимательны и прилежны. В беседах с нами все выражали сильное желание учиться, готовность служить народу и т. п. В соответствии с такой общей ориентацией их отношения с родителями, учителями и воспитателями носят характер почтительной и нежной дружбы. Дисциплина в коллективе воспринимается безоговорочно, какой бы суровой с точки зрения западных стандартов она ни выглядела. Наблюдения и отчеты советских педагогов, а также мои посещения пионерских и комсомольских собраний позволяют сделать вывод, что случаи агрессивности, нарушения правил и антиобщественного поведения — явление крайне редкое» [10].

То же подтверждают результаты проведенных нами систематических исследований. Наиболее наглядные данные получены в сериях экспериментов с группами детей разных стран, включая СССР. Некоторые из этих экспериментов продолжаются и в настоящее время. Мы предложили 150 детям двенадцати лет (по шесть классов из трех разных школ в каждой стране) ситуации, в которых должны были проявиться их склонности к аморальному поведению, например отрицание вины при порче имущества, обман учителей при выполнении контрольной работы и т.д. Эксперименты проводились в различных условиях. В каждой ситуации было по десять «дилемм». В первом случае детям сообщили следующее: исследование проводится с разрешения и с помощью национальных организаций по науке (Академия педагогических наук в СССР, Национальная организация по наукам в США и т.п). Ваши ответы разглашаться не будут. Даже ученые не узнают, кому из вас конкретно принадлежит тот или иной ответ, так как все данные фиксируются на карточках, вводятся в ЭВМ и она выдает среднюю величину. Во втором случае детей предупредили, что результаты эксперимента будут занесены в таблицу и продемонстрированы на специальном собрании родителей и учителей. И наконец, в третьем случае, во многом схожем с предыдущим, школьников спросили, интересно ли им знать, как бы повели себя в данной ситуации их сверстники. Услышав дружное «да», мы предложили задачи и объявили, что ответы будут показаны только тем из них, кто принимал участие в этой работе.

Результаты экспериментов таковы: при всех условиях советские дети по сравнению со своими сверстниками из трех западных стран (США, Англии и ФРГ) менее всего склонны к совершению антиобщественных поступков. Более того, когда американские дети узнали, что их ответы будут показаны товарищам, они принялись выбирать из предложенных им вариантов поведения наихудшие. Реакция советских детей была прямо противоположной. Абсолютное большинство остановилось на вариантах хорошего поведения: они беспокоились, как на их ответы отреагируют товарищи, учителя, родители.

В другой серии экспериментов мы сравнивали мнения русских учеников дневных школ (по два пятых класса из каждой) и школ-интернатов (тоже по два класса из каждого). Выяснилось, что ученики интернатов еще реже совершают антиобщественные поступки и в равной степени считаются как с мнением взрослых, так и с мнением детского коллектива.

Третья серия экспериментов стремилась выявить меру влияния коллектива на поведение детей только из интернатов, то есть тех, которые не живут дома. Ответы учеников (опять же двенадцатилетних) сравнивались с ответами нескольких сотен их сверстников из детских домов Швейцарии, страны, где еще со времен Иоганна Песталоцци была разработана теория и практика группового воспитания, но отсутствовал и даже отрицался коллективный метод.

Эксперимент требовал следующего: каждый ученик должен ответить, как бы он поступил, узнав, что его одноклассник или друг совершил недостойный поступок. Была предложена 21 ситуация с разнообразными видами плохого поведения, начиная с дурных привычек (например, неряшливо есть, повсюду разбрасывать свои вещи) и кончая серьезными нарушениями (бить слабых, оскорблять учителей, портить общественное имущество, мошенничать на экзаменах, брать без спросу чужие вещи). В каждой ситуации ребенку разрешали выбрать один вариант из предложенных ему действий: 1) пожаловаться взрослым; 2) рассказать об этом другим детям, чтобы они помогли ему воздействовать на товарища; 3) самому поговорить с другом и объяснить ему недо-стойность поведения; 4) ничего не предпринимать, считая, что это его не касается.

После проведения эксперимента, но до анализа результатов, мы опросили воспитателей и педагогов каждой страны, какие ответы они надеются получить. (Воспитатели не участвовали в подготовке и проведении эксперимента и до подведения итогов не знали, какой опыт мы ставим.) Советские педагоги высказали единодушное мнение, что ребенок 11—13 лет прежде всего постарается сам урезонить своего друга. Если же его попытки не увенчаются успехом, призовет на помощь коллектив. У швейцарских педагогов единой точки зрения на этот вопрос не оказалось.

Результаты исследований показали следующее: в большинстве своем (75%) советские дети ответили, что сами бы поговорили с нарушителем дисциплины. Только третья часть швейцарских детей выбрала этот вариант, 39% предпочли пожаловаться взрослым, к ним присоединились 11% русских учеников. 12% русских и 6% швейцарских детей решили, что надо обратиться за помощью к сверстникам. Последний вариант: «ничего не предпринимать, так как это меня не касается» — предложили 20% швейцарских и всего 1% советских детей.

Исследования эти являются убедительным подтверждением того, что коллективное воспитание достигает цели, по крайней мере в отношении детей школьного возраста. Детский коллектив не только выступает в поддержку поведения, соответствующего нормам общества взрослых, но и успешно добивается, чтобы каждый его член проявлял внимание к поведению товарищей и чувствовал, что несет за всех ответственность. Остановимся на еще одной особенности, выявленной в результате экспериментов. Мы работали и продолжаем работать с многочисленными группами детей в разных странах и пришли к заключению, что советские девочки с наибольшим рвением придерживаются норм поведения, но в классе индивидуальность каждой из них мало проявляется. Иными словами, советские девочки поддерживают цельность коллектива и как активные его члены воздействуют на других, призывая всех выполнять требования взрослых. Советские мальчики не столь податливы, и все же их ответы в экспериментах были чаще «ориентированы на взрослых», чем ответы западных сверстников.

Таким образом, советские методы воспитания как в семье, так и вне ее весьма эффективны. Дети послушны и дисциплинированны, по крайней мере в коллективе. А как обстоит дело с отдельной личностью? Способен ли ребенок стать дисциплинированным и самостоятельным с наступлением совершеннолетия, когда возникает вопрос о его месте в жизни, особенно в ситуации, при которой ему, возможно, придется идти одному против большинства?

Некоторый свет на этот вопрос проливают исследования, посвященные нормам общественного поведения: среди школьников четырех стран: Англии, Швейцарии, Советского Союза и Соединенных Штатов. Объектами экспериментов в СССР и Швейцарии были шестиклассники интернатов и детских домов. Оказалось, что советские дети придавали большее значение внешней благопристойности - опрятности, дисциплинированности, вежливости, — но, по правде говоря, проявляли меньше, чем другие дети, любознательности, склонности к интеллектуальному взаимопониманию.

Результаты эти не противоречат вышеизложенным фактам и вот почему: советские дети в отличие от западных намного реже сталкиваются как в семье, так и вне ее с противоположными точками зрения на разнообразные проблемы. Вследствие этого у них выработалась привычка к однородной реакции на ту или иную конфликтную ситуацию.

Признаки перемен

Вывод о том, что советские дети реже сталкиваются с разногласиями взрослых, сделан в соответствии с имеющимися у нас данными и с общепринятыми в СССР стереотипами. Но считать его окончательным — значит быть несправедливым и к советскому обществу, и к нашему собственному. Ибо советское общество претерпевает изменения если не в сфере ценностей, то по крайней мере в сфере социальных институтов. Так, уравнение числа мужчин и женщин среди поколения людей младше тридцати пяти лет привело к тому, что семей, где нет отца, стало гораздо меньше. Что же касается приоритета общественных форм воспитания, то нам кажется, что сейчас в Советском Союзе к всемогуществу интернатов относятся без особого энтузиазма. Если двадцать лет назад о них с увлечением говорили и повсеместно рекламировали, то теперь интернаты едва упоминаются. Чем вызвана такая перемена? Нам кажется, немаловажную роль играет здесь экономический фактор: строительство и организация учебных заведений этого типа стоит дорого. Но существуют и другие причины. Они были очевидны многим уже в то время, когда эти школы только вводились. Хотя некоторые ученые горячо приветствовали общественные формы воспитания, большинство (в том числе и педагоги) относилось к этой идее скептически. Доказательством служит резко отрицательная реакция на статью известного советского академика, экономиста-плановика и старого большевика Станислава Густавовича Струмилина, опубликованную в литературно-художественном и общественно-политическом журнале «Новый мир» [11]. Приведенные ниже выдержки демонстрируют его концепцию:

«В советских условиях особенно заметно, как облегчается судьба работницы-женщины: она может работать на одном заводе, муж — на другом, питаться обоим можно в общественной столовой, а детей воспитывать в яслях, детских садах, школах-интернатах...

...Отдавая общественным формам воспитания преимущество перед всеми иными, нам предстоит в ближайшие годы неустанно расширять эти формы в таких темпах, чтобы через пятнадцать-двадцать лет сделать их общедоступными — от колыбели до аттестата зрелости — для всего населения страны. Каждый советский гражданин, уже выходя из родильного дома, получит направление в детские ясли, из них — в детский сад с круглосуточным содержанием или детский дом; затем — в школу-интернат, а из нее уже отправится с путевкой в самостоятельную жизнь...

...Возникает вопрос: не будет ли такой ранний отрыв детей от семьи слишком тяжким испытанием и для родительских чувств и для малышей, столь чутких к материнской ласке?

На этот вопрос можно ответить так. Общественная организация воспитания детей вовсе не ставит своей задачей полный их отрыв от родителей... Тем более никто не помешает ей (матери) навещать своих детей в свободное от работы время, заглядывать в детские помещения, находящиеся в ее же доме, столько раз, сколько это предусмотрено установленным режимом.

«Витамины любви» нужны всем детишкам в равной мере, а тем из них, кто без отца и без матери, нужнее, чем другим. Но утолить эту их потребность легче всего как раз в системе учреждений общественного воспитания...

...И прежняя семья все суживается до... семейной пары. А когда и такие узкие семьи признают уже нецелесообразным расходовать массу труда на ведение у себя, всего на двоих, самостоятельного домашнего хозяйства, то тем самым и семья вообще как хозяйственная ячейка, сливаясь с другими и перерастая в большой хозяйственный коллектив, растворится в составе будущей бытовой коммуны».

Статья Струмилина вызвала такое количество писем и откликов читателей, что редакция «Нового мира» обратилась к видному психологу В.Н. Колбановскому с просьбой резюмировать отзывы масс, а также высказать свою точку зрения на поднятые проблемы. Профессор Колбановский, видимо отражая мнение большинства, подверг критике позицию Струмилина сразу по нескольким пунктам [12]. Начал он с вопроса: «нужно ли лишать семью того счастья, которое дают хорошо воспитанные дети?»

«Для рабочих и служащих рабочее время... сокращено до семи-шести часов в день. Но это не предел... Если учесть к тому же освобождение значительной части времени от хозяйственных забот, то семья получит больше возможностей для воспитания детей.

Да и вряд ли столь уж необходимо, чтобы дети воспитывались только в общественных учреждениях. Семья обладает для этого широкими возможностями. В любви детей к родителям как естественном ответном чувстве на родительскую любовь воспитывается их любовь к родине...

...А насколько обездоленными были бы дети, — негодует Колбановский, — если бы они питались лишь скудными «витаминами любви», не отдавая ничего взамен!»

Он заканчивает статью уверениями, что общественное воспитание имеет решающее значение в советской жизни.

«Но это вовсе не означает отстранения семьи от воспитания детей... Партия никогда не считала возможным заменить семейное воспитание общественным».

Те же взгляды высказали многие советские педагоги и социологи, включая А.Харчева, Н.Соловьева А.Левшина. Особенно убедительные доводы в пользу семейного воспитания были приведены в работах социолога А. Харчева. Он подчеркнул своеобразную, неповторимую роль родителей в эмоциональной жизни pебёнка и привел результаты советских исследований. Они показали, что воспитательные учреждения, несмотря на материальное обеспечение, прекрасный уход и лучшие, чем у многих детей дома, бытовые условия, не могут заменить «интеллектуального и психологического воздействия» семьи.

«В силу глубокой специфичности, неповторимости воздействия семьи на ребенка она представляет собой обязательный фактор нормального воспитания. Дети, воспитывающиеся без ее участия, в гораздо большей мере подвержены опасности одностороннего или запоздалого развития, чем те, которые являются членами семейных коллективов» [13].

В прессе появились статьи, выражающие, с одной стороны, заинтересованность людей в школах-интернатах с другой стороны, некоторое замешательство. Пример тому — статья в «Правде», написанная корреспондентом Е. Кононенко [14]. Она зашла во двор московского интерната и под окнами увидела молодую женщину. Выяснилось, что та не успела навестить сына в приемные часы и теперь надеялась увидеть его в окне или по крайней мере услышать его голос. Этот случай обеспокоил Е. Кононенко:

«Но вот я вновь возвращаюсь к думе о той матери, которая стояла под окнами школы-интерната. Не выходит она у меня из головы. Это не плохой интернат. И все-таки затосковало материнское сердце. Можно ли обвинять это сердце в сентиментальности? Да нет же. Уж так устроен человек, особенно мать, — хочется погреть лаской родное дитя, да и самой погреться возле него».

Подобные чувства свойственны не только матери. Н.Соловьев в статье «Семья в советском обществе» [15] цитирует фабричного рабочего:

«В круглосуточных яслях у нас большая нужда... но то, что мой ребенок отвыкает от меня, так неприятно, что и передать трудно. Зову его: «Саша, сынок!» А он бежит от меня. Нет! Хотя бы час-два в день я должен проводить с сыном. Иначе нельзя, иначе я не могу».

Но в советском обществе (как и в нашем) ни мнения специалистов-педагогов, ни протесты родителей нельзя рассматривать как решающие факторы социальных изменений. Ибо существуют объективные причины, о которых мы уже говорили: уравнение числа мужчин и женщин, высвобождение времени в результате сокращения рабочего дня и прежде всего удовлетворение потребности людей в жилой площади. Если наши выводы правильны, то перемены эти должны вызвать укрепление роли семьи в воспитании детей и прежде всего упрочение положения отца в противовес матери с ее чрезмерной опекой ребенка и дисциплинарными методами, «ориентированными на любовь». Русские отцы не слишком уж разнятся от отцов Америки, Германии и Англии, поэтому в отличие от своих жен они будут прибегать к прямым дисциплинарным мерам, а не к наказанию нарочитой холодностью. Тем самым они будут развивать в ребенке независимость и чувство ответственности.

Нельзя, однако, не отметить, что поведение русских матерей тоже претерпело изменения. Автор нередко наблюдал за молодыми женщинами с детьми, и ему бросился в глаза контраст между образом их действий и традиционной моделью. Приведу такой случай.

...Через несколько минут самолет вылетал из Ташкента в Алма-Ату. Войдя в салон, я увидел мать с маленьким ребенком. Место рядом с ними пустовало, и я сел. Девочке было примерно месяцев шесть. Меня поразило, как мать ее держит — верхняя часть тельца девочки не касалась женщины. А дальше произошло нечто удивительное. Как только мы начали беседовать, ребенок раскапризничался. Мать, не глядя на девочку, сунула ей в рот шоколадку и продолжала свой рассказ. И она, и муж — студенты, учатся в Ташкентском университете. Она химик, он математик. Девчушка опять захныкала, но женщина не заговорила с ней и даже не прижала к себе. Я с трудом подавлял желание взять ребенка на руки. Каждый раз, когда девочка принималась хныкать, ей в рот запихивали шоколадку. Вскоре лицо, руки, платьице девчушки стали коричневыми. Мать и на это не реагировала.

Я сунул руку в карман пиджака. Дело в том, что по дороге в Москву я набрал в самолете много освежающих салфеток. Вытащив одну, я предложил соседке. «Спа­сибо»,— сказала она с улыбкой, а затем, разорвав обертку и вдыхая тонкий аромат, принялась медленными размеренными движениями протирать свое лицо. Позднее я узнал, для чего ей понадобилось предпринимать такое путешествие. В ташкентских яслях не оказалось свободных мест. В Алма-Ате же устроить ребенка было намного проще. К тому же там у молодой матери родственники. От Ташкента до Алма-Аты всего два часа лету, и она сможет иногда, в субботние и воскресные дни, навещать дочку.

Если исходить из советских стандартов, становится ясно: эта женщина — плохая мать. Но ясно также, что она исключение из правил. Однако среди молодоженов интеллигентных профессий и студентов я видел немало женщин, способных на подобное поведение, правда не доходящих до такой крайности.

Возможно, мы столкнулись с определенной тенденцией, которая представляет собой не что иное, как проявление в советском обществе, правда в гораздо меньших масштабах, того же самого разрушительного процесса, который охватил всю Америку. Я имею в виду урбанизацию, возросшую демографическую и социальную мобильность, а также изменения в характере деятельности общественных институтов. Конечно, такие тенденции существенно ослабляют роль семьи как агента социализации детей. Но в Советском Союзе это компенсируется за счет широкого использования коллективного воспитания.

Предвидятся ли изменения в общественных формах воспитания в СССР? Несомненно. Советские педагоги и ученые работают над проблемой взаимоотношений коллектива и личности. Некоторые из них критиковали одностороннее понимание задач коллективного воспитания. Вот что говорится в замеченной широким читате­лем статье Л. И. Новиковой [16].

«Существенным недостатком наших детских воспитательных коллективов является однообразие внутренних отношений, определяющих жизненный опыт ребенка. Внутришкольные отношения чаще всего ограничиваются сферой деловых отношений. Именно они в первую очередь целенаправленно развиваются педагогами. Это отношения взаимной зависимости, взаимной ответственности, взаимного контроля, подчинения и командования, нетерпимости к лицам, мешающим общему делу. Это очень важные отношения, определяющие одну из существенных сторон нравственного облика человека. Но к ним нельзя свести все многообразие человеческих отношений. Развивая преимущественно деловые и пуская на самотек процесс формирования иных человеческих отношений в детском коллективе, мы в конечном итоге обедняем личность ребенка.

Конечно, коллектив, являясь средством нравственного воспитания, требует от каждой личности определенного, соответствующего общепризнанным нормам поведения. Здесь не только создаются условия, необходимые для гармониче­ского развития личности, но и возникает общественное мнение против тех, кто не желает совершенствоваться. ...Но если мы будем с каждым годом получать все более развитых людей, но однотипных, то от этого мало выиграют и общество и личность. Социалистическое общество заинтересовано в оригинальных личностях, способных на революцию в области науки, техники, организации производства. И личность заинтересована в том, чтобы проявить и довести до совершенства заложенные в ней природные возможности. А эти возможности отнюдь не одинаковые у всех людей. Таким образом, в данном случае интересы социалистического общества и личности полностью совпадают».

Откуда проистекает эта односторонность? Новикова дает историческое объяснение:

«Эта функция (воспитания, формирования и развития личности) коллектива по отношению к личности в условиях социалистического общества по-разному осуществлялась в разные периоды его существования. В первое время в связи с революционным переустройством общества воспитательные функции коллектива были связаны главным образом с ростом революционного самосознания его членов, с формированием их гражданского облика. Общество могло уцелеть, только мобилизовав все внутренние силы, всю волю и сознательность своих членов на преодоление трудностей, связанных с войной, с разрушенной экономикой.

Нужно было создать тот минимум материальных и духовных условий для всех, без которого личность не может не только развиваться, но и существовать. Естественно, что в этот период общество не могло предоставить достаточных условий для всестороннего развития каждого».

Ведущий советский педагог и директор Института теории и истории педагогики Ф. Ф. Королев поддержал идеи Л. И. Новиковой, процитировав вышеприведенные выдержки из ее труда в своем программном очерке «Развитие основных идей советской педагогики» [17], и констатировал, что если в недавнем прошлом задачи коллективного воспитания рассматривались односторонне, то «в 60-х годах проблема коллектива и личности начинает решаться по-новому. Именно в эти годы исследования, связанные с разработкой данной проблемы, приобретают исключительный размах».

И действительно, когда я приезжал в Советский Союз в 1967— 1968 гг., в научных центрах мне неоднократно говорили о том, что для решения данной проблемы созданы исследовательские группы и даже целые лаборатории. Хотелось бы узнать о полученных ими результатах и о влиянии этих результатов на воспитательную практику.

Ясно, что советская воспитательная система стала более гибкой. Как в семье, так и вне ее наблюдается постепенный переход от методов, формирующих в ребенке зависимость и конформизм, к методам, развивающим индивидуальность и самостоятельность.

Однако основные модели советского воспитания как в семье, так и вне ее будут существовать. Возможно, нынешние советские женщины не так нежны и заботливы в своих отношениях с детьми, как были их матери и бабушки, и все же они продолжают отвечать на непослушание ребенка укоризненным взглядом и нарочитой холодностью. Как мы уже видели, они с большей охотой, чем их родители, отдают и будут отдавать детей в воспитательные учреждения, чтобы иметь возможность учиться и работать. А так как советское общество как было, так и будет обществом работающих матерей, то, естественно, ясли, школы продленного дня, дворцы пионеров, пионерские лагеря и пр. в дальнейшем останутся мощным подспорьем семье.

Как это ни парадоксально, та же Е. Кононенко, корреспондент «Правды», которая не могла забыть стоявшую под окном интерната молодую мать, к концу своей статьи пишет:

«И знаете, о чем мечтается? Ведь можно же помечтать, правда?

Дом... В доме живут семьи... Рядом или недалеко здания, в которых разместился комплексный интернат. Дети от ясельного до старшего школьного возраста там проводят весь день, а вечером, когда возвращаются с работы родители, они с ними встречаются. В те вечера, когда родители заняты общественной работой или идут в театр, дети остаются в своем интернате. Они остаются там и в тех случаях, когда мать уехала в больницу, в командировку...

...Я знаю, что это мечта многих и многих матерей...

Может быть, когда мы будем еще богаче, когда мы построим коммунизм, мы будем жить именно так!»

Да, возможно, что и так.

Во всяком случае, мы вправе ожидать, что советское общество будет всегда опираться на детские общественные учреждения, в которых будут широко применяться проверенные временем методы коллективного воспитания, правда, с учетом особенностей личности.

Это, как нам кажется, означает, что советские дети в сравнении с американскими все же будут менее самостоятельными. Но это также означает, что они не будут проявлять бунтовщических, агрессивных настроений, не будут выступать против взрослых и не вырастут преступниками. Когда я был в Советском Союзе с семьей, то с изумлением и радостью обнаружил, что улицы Москвы и других городов ни днем ни ночью не таят в себе опасности для жизни женщин и детей. Говорят, так когда-то было и в Нью-Йорке. Американское общество изменилось, и как следствие этого изменилось наше отношение к нынешним методам воспитания детей в США.

Перед нами задача — проанализировать основные тенденции этого процесса.

ЧАСТЬ II. ВОСПИТАНИЕ РЕБЕНКА В АМЕРИКЕ: ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ

ГЛАВА 4. КТО НЕСЕТ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА ВОСПИТАНИЕ АМЕРИКАНСКОГО РЕБЕНКА?

В Соединенных Штатах после второй мировой войны произошло особенно много изменений в характере воспитания детей, но их сущность можно сформулировать в одной фразе: воспитанием детей в прежнее время занимались родители.

Может показаться странным, что мы говорим об этом, как о прошлом. И тем не менее это действительно принадлежит прошлому. С годами ответственность за воспитание детей фактически перешла от семьи к другому кругу лиц в обществе, однако, и они не считают это своим прямым долгом. Американская семья все еще несет моральную и правовую ответственность за нравственное развитие и воспитание детей, но зачастую она не обладает для этого ни властью, ни возможностями. Такое положение объясняется тем, что родители не проводят достаточно времени с детьми в таких ситуациях, в которых может осуществляться воспитание. И не потому, что родители не хотят общаться со своими детьми,— просто изменились условия жизни.

Безвозвратно ушедшее прошлое

Начнем с того, что раньше семьи, как правило, были более многочисленными. И скорее даже не за счет детей, а за счет взрослых, таких, как бабушки, дедушки, дяди и тети. Те родственники, которые не жили вместе с вами, жили по соседству. Вы часто бывали у них в доме, да и они часто приходили к вам и без особых церемоний оставались обедать. Вы хорошо знали их всех, и все они тоже хорошо знали вас. В этом была положительная и отрицательная сторона. Вам нравилось, что некоторые родственники были «выдающимися» людьми, по крайней мере вы так полагали во времена своего детства. Дядя Чарли побывал в Китае, тетя Сью на весь квартал славилась своими ореховыми пудингами, кузен Билл мог угадывать чужие мысли (так он уверял). И все они дарили вам подарки на рождество. Но с другой стороны, вы тоже должны были дарить им всем подарки на рождество. Кроме того, каждый совал нос в ваши дела, желая знать, где вы были, куда собираетесь пойти и зачем. И если родственникам не нравилось то, что они слышали в ответ, они прямо об этом заявляли (особенно тогда, когда вы говорили правду).

Причем дело не ограничивалось только родственниками. Все соседи интересовались вами. И опять-таки здесь были две стороны медали. Стоило вам прогуляться по железнодорожной насыпи, как в вашем доме раздавался звонок и родители уже все знали еще до того, как вы вернулись домой. Люди на улице останавливали вас, напоминая, что пиджак должен быть застегнут на все пуговицы, заодно они спрашивали, почему вы не были в церкви в прошлое воскресенье. Иногда вам это нравилось, иногда нет, но по крайней мере люди заботились о вас.

Вы имели право свободно ходить, где вам вздумается. Вам позволялось играть в парке. Вы могли заглянуть в любой магазин, ничего не собираясь там купить. Вам даже разрешали зайти через заднюю дверь и посмотреть, как распаковывают коробки с товарами (а как хотелось, чтобы какая-нибудь порвалась). На складе пиломатериалов вам разрешали самому отобрать доски получше. В типографии местной газеты вы могли подойти к линотипу и обжечь руку о свинцовые строки свежего набора. А в почтовом отделении железнодорожной станции (подумать только — тогда еще существовали в маленьких городках железнодорожные станции!) можно было нажать на телеграфный ключ и послать ваши точки и тире хоть до самого Чикаго...

Мальчишеские воспоминания, не более. Но и сегодня они документально подтверждаются исследованиями профессора Герберта Райта и его сотрудников из университета штата Канзас. Эти ученые провели сравнение между повседневной жизнью тех детей, которые выросли в маленьких городках, и тех, кто живет в крупных промышленных центрах. Основное расхождение проявилось в следующем: в отличие от сверстников, живущих в крупных городах и пригородах, дети из маленьких городков хорошо знакомы со значительно большим числом взрослых, занятых различной деятельностью. Как правило, именно такие дети и становятся более активными участниками «взрослой» жизни, в которую они вступают.

Расколотое общество

Стабильный мир маленького городка отступил под натиском стремительно растущих пригородов индустриальных центров. Урбанизация превратила ранее многочисленную семью в нуклеарную, где имеется только двое взрослых. От знакомых лиц оживленной местной округи осталась лишь горстка друзей, до большинства из которых можно добраться только на автомобиле, связаться лишь по телефону. Как это ни парадоксально, но чем больше людей вокруг, тем меньше возможностей для значимых человеческих контактов. Если раньше мир, где жил ребенок, состоял из самых разных знакомых людей, которых он наблюдал в различной обстановке, то теперь для миллионов американских детей местная округа — это не что иное, как сплошное скопление домов, где живут «другие люди». Дома, квартиры стандартизованы до предела, да и люди мало чем отличаются друг от друга. У всех у них примерно одинаковый доход, а образ жизни совпадает до мелочей. Однако ребенок не может наблюдать и эту жизнь, поскольку вся «деятельность» людей в округе сводится к возвращению домой, дозе спиртного, затем обеду, уходу за лужайкой перед домом, просмотру телепрограмм и сну. В современных американских жилых кварталах нередко отсутствуют торговые центры, магазины, предприятия сферы обслуживания. Естественно, что отсутствуют и взрослые, которые бы там работали или проводили время с детьми. Это стерильный мир, где вырастают многие из наших детей, так называемое «городское обновление».

В наши дни опыт, приобретаемый детьми в местной округе, чрезвычайно ограничен. Предпринять что-нибудь — пойти в кино, купить себе мороженое, поплавать, поиграть в мяч — не так просто. Для этого надо куда-то ехать на автомобиле или автобусе. Ребенок лишь изредка может увидеть людей, занятых своим ремеслом. Где все эти механики, портные, владельцы маленьких магазинов? Их либо не видно, либо они вне досягаемости. И нет ни пустующих домов, ни сараев, ни чердаков, куда можно забраться. Вокруг довольно скучный, однообразный мир.

Собственно, и это не имеет решающего значения, поскольку сами дети проводят дома очень мало времени. Школьный автобус увозит их рано, а возвращаются они почти к ужину, когда дома, как правило, родителей еще нет. Если мать не находится на работе по крайней мере полдня (а это относится к каждой третьей американке), все равно она часто отсутствует дома, выполняя ряд социальных обязанностей — визиты к друзьям и знакомым, участие в жизни общины и т.п. Что же касается отцов семейств, то они утром уезжают из дому еще до того, как дети встали, а возвращаются лишь после того, как дети поужинали. Причем не только в будние дни, но порой даже по субботам и воскресеньям отцы предпочитают быть вне дома.

В результате американские родители уже не проводят столько времени с детьми, как это бывало прежде. Такой вывод подтверждается результатами систематических исследований, проводимых автором настоящей книги в течение 25 лет.

Большинство этих научных работ посвящено изменениям в практике воспитания детей в Соединенных Штатах. При анализе проблемы принимались во внимание также и результаты более чем тридцати исследований, проведенных за этот период другими учеными. В первых своих публикациях автор указывал, что полученные данные выявляют тенденцию к общей либерализации отношений между родителями и детьми, в особенности после второй мировой войны.

Бросая ретроспективный взгляд, автор сегодня признает, что эти данные допускают и другое истолкование, выходящее ныне за рамки обычной либерализации. Они свидетельствуют о прогрессирующем ослаблении контактов между американскими родителями и их детьми, в особенности в последние десятилетия. Обращение исследователей из других стран к этой проблеме подтверждает подобный вывод. В частности, интересным было сравнительное исследование поведения родителей в Соединенных Штатах и Западной Германии. Американские ученые, проводившие это исследование, к своему удивлению, обнаружили, что немецкие. родители, строже обращаясь со своими детьми, вместе с тем держатся с ними гораздо эмоциональнее, чаще предлагают свою помощь, вовлекают в совместную деятельность и т.д. Особенно впечатляющей была разница между отцами: американский «дэд» значительно реже, чем немецкий «фати», воспринимается детьми как «хороший товарищ».

Совершенно очевидно, что американцы уступают немцам с точки зрения родительской заботливости, но как они выглядят в этом плане по сравнению с русскими? Принимая-во внимание распространенность детских воспитательных учреждений в Советском Союзе, можно предположить, что у русских меньше близости между родителями и детьми, чем у американцев. Мы не имеем систематизированных данных по этому вопросу, однако наши непосредственные наблюдения, как это ни парадоксально, не дают оснований для подтверждения такого предположения. Как мы убедились, в Советском Союзе, несмотря на существенную роль коллективного воспитания, эмоциональные узы между родителями и детьми чрезвычайно сильны. Чрезмерная материнская опека, свободные проявления симпатии и товарищеский стиль взаимоотношений между родителями и детьми гораздо ярче выражены в советском обществе, чем в нашем. В целом советские родители проводят, пожалуй, немного времени в кругу семьи. Тем не менее в отличие от американских родителей они тратят большую часть этого времени на беседы, игры и другие виды общения с детьми.

Можно сказать, что американское общество по сравнению с другими современными обществами или даже собственным прошлым придает все меньшее значение семье как фактору социализации, хотя это отнюдь не означает ослабления родительской любви или заботливости. Безусловно, мы в Соединенных Штатах не предполагали, что подобная эволюция может произойти, и, конечно, не стремились к ней. Скорее, мы столкнулись здесь с явлением, сопровождающим ряд социальных изменений, которые в своей совокупности способствуют уменьшению значения семьи и ее влияния на повседневную жизнь детей. Урбанизация, запрещение использования детского труда, создание крупных централизованных школ, продолжительные поездки к месту работы, характер застройки жилых массивов, работающая мать, уверения специалистов о благотворности для ребенка возможно большей свободы, соблазн занять детей просмотром телепередач — все эти разнородные признаки «прогресса» привели к тому, что контакты детей с родителями, да и вообще со взрослыми все очевиднее сводятся к минимуму.

Но если ребенок мало общается с родителями или с другими взрослыми, то с кем же он проводит время? Большую его часть он находится вместе с другими детьми — в школе, после школы, по субботам и воскресеньям, а также в праздники. Но круг и этих контактов постоянно сужается. Все отчетливее проявляется тенденция к переходу детей из близлежащей школы в более отдаленную с целью получения «образовательных преимуществ». Обучение в классах, однородных как по возрасту, так и по успеваемости учащихся, послужило своего рода моделью и для других сторон жизни детей. Таким образом, начиная с дошкольного возраста контакты ребенка с другими детьми в значительной степени ограничиваются кругом сверстников одинакового социального положения. Если раньше люди посещали друг друга целыми семьями, скажем Смиты в полном составе приходили в гости к Джонсам, то в наше время подобное «событие» имеет свой «эквивалент» для каждой возрастной группы, вплоть до самых маленьких ребят. В то время как взрослые пьют где-нибудь наверху, в нижнем этаже дети веселятся на своей «лимонадной вечеринке».

Различного рода сегрегации подвергается не только молодое поколение. Все чаще и чаще новые жилые массивы или даже целые районы предназначаются для семей, находящихся на определенной стадии «жизненного цикла» или профессиональной карьеры. Организация жизни в обществе все более стандартизируется, в итоге человеческие контакты на всех уровнях ограничиваются лицами одинакового возраста и положения. Короче говоря, мы начинаем жить в обществе, для которого все более характерной становится не только расовая и классовая сегрегация, но также и возрастная.

Степень подобной сегрегации в американском обществе можно проиллюстрировать большой статьей, помещенной на первой странице еженедельника «Уолл-стрит джорнэл». Заголовок статьи гласит: «Детская площадка для гольфа: только для детей!» Мы узнаем, насколько выгоден для всех любителей гольфа тот факт, что существуют специальные детские площадки: это уменьшает переполненность частных и общественных спортивных комплексов, дети повышают свой класс игры, поскольку «они играют больше». Родители в восторге. Вот что говорит один из них: «Как только мы сюда приезжаем, мы избавляемся от наших троих детишек; они играют на своем маленьком поле, а мы на большом. В нашей семье по-настоящему любят гольф».

Детям не нужно много времени, чтобы накрепко усвоить урок, преподанный им миром взрослых: «К нам не приставайте! Общайтесь со сверстниками!»

Взрослые или сверстники?

Как подтверждают полученные данные, дети именно так и поступают. Результаты социологического исследования, проведенного американскими учеными, показывают, что, по утверждению 766 опрошенных шестиклассников, время их общения с родителями по субботам и воскресеньям составляет в среднем всего 2—3 часа. В эти же дни шестиклассники проводят несколько больше времени в кругу друзей, причем сверх того еще 2—3 часа общаются с кем-нибудь одним из них. В целом же с группой сверстников или в паре с одним из них шестиклассники проводят примерно в два раза больше времени, чем с родителями. Выяснилось также, что поведение детей, по-видимому, в одинаковой мере определяется как собственными симпатиями, так и внешними обстоятельствами. Детям был задан вопрос, с кем они предпочитают проводить свободное время. Подавляющее большинство ребят ответило: с друзьями, а не с родителями. Были получены и такие данные: хотя и девочки, и мальчики проводят со сверстниками большую часть времени, все же девочки больше, чем мальчики, общаются с родителями, в особенности с матерями. И еще: мальчики больше общаются с группой сверстников, а девочки — с одной подругой.

В этом же исследовании сравнивались отличительные особенности двух групп детей, одна из которых ориентируется на сверстников, а другая — на родителей. Мы предприняли также попытку ответить на вопрос, что заставляет детей ориентироваться на сверстников. Были проанализированы данные о том, как ребенок воспринимает родителей, сверстников и себя самого. Мы пришли к заключению, что ориентация на сверстников у подростков объясняется скорее отсутствием внимания и заботы в родительском доме, нежели привлекательностью группы сверстников. Как правило, ориентирующиеся на сверстников дети имели довольно неясные представления и о самих себе, и о группе сверстников. Для них было также характерно туманное представление о своем будущем. По сравнению с детьми, ориентирующимися на взрослых, дети, ориентирующиеся на сверстников, оценивали родителей более негативно. При этом речь шла о поддержке родителей, их требовательности и контроле. Наконец, дети, предпочитающие общение со сверстниками, проявляют большую склонность к антисоциальному поведению: к прогулам, обману, агрессивности и т. д. Подобная ориентация является прежде всего плодом родительского пренебрежения. К сверстникам ребенок присоединяется скорее по необходимости, чем по собственной воле: вакуум, образующийся в результате самоустранения родителей и взрослых из жизни ребенка, вынужденно заполняется сегрегированной по возрасту группой сверстников, с которой ребенок проводит большую часть времени.

Дети и телевидение

Если говорить о времяпрепровождении американские детей, то не следует упускать из виду еще один аспект: дети смотрят телевизор.

Телевидение вошло в быт американских семей в начале пятидесятых годов, и ныне его распространение достигло колоссальных масштабов. Процент семей, имеющих телевизоры, увеличился практически с нуля в 1950 г. до девяноста к 1960 г. Однако наше представление о воздействии этого мощного средства массовой информации значительно отставало от масштабов его коммерческого успеха. Как показывают исследования, американские дети в возрасте от 6 до 16 лет смотрят телепрограммы в среднем 22 часа в неделю, в то время как дети в Великобритании — 14 часов. Таким образом, американский ребенок проводит у телевизора примерно столько же времени, сколько и в школе. Исключая сон и игру, ребенок «занят» телевизором гораздо больше, чем какой-либо другой деятельностью. Маленькие дети, как правило, чаще смотрят телевизор, чем дети постарше, однако количественные различия здесь не очень велики. По данным американских социологов, эти различия варьируются от 17 часов в неделю для второклассников до 28 часов для шестиклассников. В дополнение к этому выяснилось, что дети, принадлежащие к обеспеченным семьям или имеющие более высокий коэффициент умственных способностей, как правило, чаще смотрят телевизор, чем их сверстники, которые принадлежат к малообеспеченным семьям или имеют меньшие способности.

В США к 16 годам человек в среднем уже провел у телевизора от 12 000 до 15 000 часов. Иными словами, он пребывал у телевизионного экрана неотрывно в течение 16—20 полных месяцев по двадцать четыре часа в сутки. Поэтому мы имеем все основания для серьезного анализа потенциальных последствий, вызываемых этим могущественным и вездесущим источником влияния. Было бы неверно предполагать заранее, что воздействие телевидения непременно оказывается либо отрицательным, либо положительным. Но нельзя игнорировать вообще огромные последствия влияния телевидения, недопустимо видеть его массированное вторжение в повседневную жизнь наших детей и при этом не задуматься о характере воздействия этого средства информации. Еще много столетий назад подобный вопрос был сформулирован Платоном: «Разве мы можем так легко допускать, чтобы дети слушали и воспринимали душой какие попало мифы, выдуманные кем попало и большей частью противоречащие тем взглядам, которые, как мы считаем, должны быть у них, когда они повзрослеют?» [1].

В дальнейшем мы подойдем к ответу на этот вопрос. Пока же, подводя итог нашим наблюдениям, можно одной фразой охарактеризовать сложившуюся ситуацию: если раньше американские дети проводили большую часть времени в обществе своих родителей и других взрослых, то ныне большую часть дня они проводят в кругу сверстников и у телеэкрана.

Что же мы знаем о влиянии группы сверстников, а также телевидения на жизнь наших детей?

Влияние сверстников

В американском обществе, да и вообще на Западе господствует мнение, что психологическое развитие ребенка почти полностью определяется родителями, особенно в первые шесть лет жизни. Не удивительно, что и ученые, как представители своего общества, подвержены влиянию господствующего мнения, а это в свою очередь определяет направление их деятельности. Западные исследования о воздействиях на развитие личности в детском возрасте в своем подавляющем большинстве посвящены взаимоотношениям родителей с детьми, в этих исследованиях лишь изредка рассматриваются влияния групп сверстников и других факторов, не зависящих от родителей. Но такой Подход к «детским» проблемам характерен не для всех стран. В 1966 г. автор имел честь председательствовать на симпозиуме «Социальные факторы в развитии личности» во время XVIII Международного психологического конгресса в Москве. На этом симпозиуме примерно половина сделанных сообщений принадлежала западным ученым (главным образом американским), а другая половина — ученым из социалистических стран (главным образом советским). Все вы­ступления западных ученых были фактически посвящены вопросам взаимоотношений в семье. Советские психологи и их коллеги из социалистических стран последовательно концентрировали внимание слушателей на влиянии группы сверстников, иными словами на детском коллективе.

Проблеме влияния сверстников посвящено несколько научных исследований и в США. Мы начнем с вопроса о том, к чему приводит отсутствие родителей. Исследуя поведение американских подростков из семей среднего класса, автор этой книги получил следующие данные. Дети, чьи родители находятся вне дома продолжительное время, в значительно меньшей степени обладают такими качествами, как ответственность и готовность к лидерству. Отсутствие в семье отца сказывается на детях, в особенности на мальчиках, более отрицательно, чем отсутствие матери. Аналогичные результаты были получены и в исследованиях, посвященных последствиям долгого отсутствия отцов в семьях военнослужащих во время второй мировой войны, в семьях норвежских моряков и китобоев и, наконец, в семьях матерей-одиночек на островах Карибского моря и в Соединенных Штатах. Как правило, следствием безотцовщины является низкий уровень интеллектуальных устремлений ребенка, неспособность пожертвовать сиюминутными удовольствиями ради каких-то более отдаленных благ, низкая самооценка. Это также способствует подверженности групповым влияниям: дети, растущие без отцов, более склонны присоединяться к «шайке», что нередко приводит к юношеской преступности, правда, такие последствия гораздо характернее для мальчиков, чем для девочек.

В этой связи возникает необходимость рассмотреть воздействие группы сверстников на взгляды и поведение детей. Например, наблюдаемая в советском обществе преемственность в семье и детском коллективе позволяет поставить вопрос о характере подобной взаимосвязи в нашей собственной стране. Ответ на этот вопрос во многом дает уже сам подход к формулированию проблемы в американских исследованиях. Все немногочисленные работы в этой области посвящены «конфликту» между семьей и группой сверстников. В пятидесятых годах были проведены два социологических исследования, которые показали, что, хотя оба эти источника влияния были достаточно ощутимы в выбранной группе школьников в возрасте от 12 до 18 лет, сверстники опережали родителей по степени воздействия на ценностные ориентации и поступки детей.

Более широкую панораму дает исследование, проведенное американскими социологами в 1959 г. в школах города Сиэттла. Было опрошено несколько сот учащихся, с четвертого по десятый класс. Исследователей интересовало, в каком возрасте и к кому (родителям или сверстникам) обращаются дети за советом или с просьбой помочь в различных видах деятельности. Перелом наступал чаще всего в седьмом классе. До этого большинство детей ориентировалось на родителей, в которых они видели и партнеров, и пример для подражания; но затем сверстники начинали пользоваться аналогичным или даже большим влиянием.

Представляет интерес и другое американское исследование. Социологи решили узнать, кто в глазах детей выглядит более авторитетным источником информации и суждений, родители или сверстники? Полученные результаты демонстрируют значительно больший процент «зависимости» от сверстников в каждой возрастной категории. Поэтому есть основание полагать, что «сдвиг» в пользу сверстников теперь происходит раньше, чем это было пятнадцать лет назад.

В начале шестидесятых годов властное воздействие группы сверстников было убедительно прослежено Джеймсом С. Коулменом в его «Обществе подростков». Коулмен исследовал ценностные ориентации и поведение тинэйджеров[9] в восьми крупных американских школах. По его данным, устремления и действия американских подростков главным образом определяются ведущей группировкой учащихся. Для входивших в состав такой группировки мальчиков высшим критерием успеха являлась спортивная слава, для девочек — свидания с популярными мальчиками. Интеллектуальные достижения попадали, в лучшем случае в разряд ценностей второго сорта. Обращает на себя внимание и тот парадоксальный факт, что наиболее развитые в интеллектуальном отношении дети не были в числе лучших учеников.

«Класс не считался местом, где происходили главные для школьников события. Хорошими учениками в школе считались отнюдь не те, кто действительно обладал самыми яркими способностями, а лишь те, кто проявлял готовность упорно работать, занимаясь тем или иным малоувлекательным видом деятельности» [2].

Наиболее полную картину по данному кругу вопросов дает проведенное под руководством того же Коулмена исследование факторов, влияющих на успеваемость в американских школах. О масштабах этого исследования можно судить по следующим цифрам: оно охватило шестьсот тысяч учащихся из четырех тысяч школ. Была сделана попытка дать сравнительную оценку воздействия на интеллектуальное развитие ребенка (это выявлялось стандартными тестами) следующих факторов:

семьи (образование родителей, количество членов семьи, наличие в доме книг и пластинок);

школы (уровень расходов на каждого учащегося, количество учеников в классе, наличие лабораторий и библиотеки);

квалификации учителей (профессиональная подготовка, стаж работы, владение речью);

контингента учащихся (их социальное происхождение, успеваемость, планы относительно будущей профессии).

Из многочисленных выводов этого исследования наиболее впечатляюще выглядели два: первый можно было полностью предугадать заранее, второй оказался до некоторой степени неожиданным.

Первый вывод заключался в том, что семья является наиболее важным фактором, определяющим успеваемость ребенка в школе. Однако это обобщение характерно для Севера Соединенных Штатов, где преобладает белое население. Резко противоположные выводы были получены на Юге страны: для негритянского населения более важную роль с точки зрения позитивного воздействия на развитие ребенка может сыграть хорошая школа. Семья в этом случае становится менее значимым фактором.

Получается, что содержимое для своего «багажа» ребенок ищет всюду, где только может найти. Если семья предлагает больше, то именно она играет главную роль. Но если более стимулирующие условия создает школа, то наблюдается обратное явление.

Второй вывод касался факторов, действующих непосредственно в школе и способствующих интеллектуальным достижениям ребенка. Как ни странно, ни уровень расходов на каждого ученика, ни возможности школьных лабораторий, ни количество книг в школьной библиотеке, ни, наконец, наличие или отсутствие группирования по способностям — ни один из этих факторов не имел особого значения. В определенной степени на успеваемости ребенка сказывалась квалификация учителей. Однако гораздо большее значение имело то, какие дети вместе с ним учатся в школе.

Так, например, если у ребенка из обездоленных слоев товарищи по школе были из семей с более высоким социальным статусом, то учился он достаточно хорошо; но если его школьные товарищи тоже были из обездоленных слоев, то учился он плохо.

Имеет ли это заключение обратную силу? Что происходит с ребенком из средних слоев общества, когда он приходит в школу, где преимущественно учатся дети с более низким социальным положением; неизбежна ли в этом случае нивелировка?

Как явствует из доклада Коулмена, в данном случае следует обнадеживающе ответить «нет». В ходе своего исследования Коулмен обнаружил разнородную картину. Успеваемость учащихся из обездоленных слоев (пуэрториканцы, негры южных штатов, американцы мексиканского происхождения) действительно в сильной степени зависела от социального состава учащихся. В противоположность этому дети из более обеспеченных слоев (белые жители северных штатов и американцы восточного происхождения), казалось, не испытывали на себе влияния остальных учащихся. Характер полученных результатов привел Коулмена к выводу о том, что «влияние контингента учащихся неоднозначно по своим последствиям, оно оказывается наиболее существенным для детей из обездоленных семей... Семейные обстоятельства, стимулирующие желание учиться, в определенной степени ограждают ребенка от подверженности влияниям школьной обстановки» [3]. Иными словами, хорошая «семейная основа» может способствовать иммунитету ребенка против групповых влияний, отрицательно сказывающихся на интеллектуальном развитии.

К сожалению, оптимизм Коулмена представляется по меньшей мере преувеличенным. Ведь анализ, на котором были основаны его выводы, проводился на уровне школ, а не классов, т.е. внимание было обращено на особенности контингента учащихся всей школы, в то время как социальное происхождение детей из одного класса специально не учитывалось.

Если уж говорить о степени влияния других учащихся на успеваемость ребенка, то можно предположить, что именно одноклассники должны играть здесь главную роль. Неслучайно комиссия по гражданским правам Конгресса США дала задание провести дополнительный анализ данных Коулмена, на этот раз по классам. Анализ показал, что благотворный эффект при обучении ребенка из обездоленных слоев совместно с детьми из благополучных семей возрастает с увеличением числа таких детей в классе. Обездоленные дети, показавшие наилучшие результаты усвоения знаний, учились в классах, где большинство учащихся составляли выходцы из семей среднего класса. Более того, полученные результаты были гораздо значительнее тех, которые можно было бы отнести за счет квалификации учителей или качества обучения. Данное обстоятельство привело авторов доклада к выводу о том, что «изменения в социальном или расовом составе учащихся оказывают большее воздействие на их успеваемость, чем изменения в качестве преподавания» [4].

Наконец, наши собственные исследования выявили различный характер влияния группы сверстников в Советском Союзе и в Соединенных Штатах. Если в Советском Союзе таким влиянием подкрепляется тип поведения, одобряемый взрослыми, то в нашей стране групповое влияние лишь усиливает антисоциальные тенденции.

Подводя итог сказанному, можно утверждать, что характер воздействия группы сверстников на ребенка зависит от ценностных ориентации и видов деятельности, господствующих в данной группе. Там, где групповое мнение поощряет успехи в усвоении знаний, члены группы поступают соответствующим образом. Если же доминирующие нормы группы призывают к нарушению установок взрослых, то ребенок с готовностью следует этим нормам.

С какого возраста дети начинают подвергаться социальному «заражению»? Профессор Альберт Бандура и его коллеги из Стэнфордского университета провели ряд экспериментов, дающих основания утверждать, что этот процесс заметно проявляется уже в дошкольный период.

Основной эксперимент Альберта Бандуры выглядит следующим образом. Ребенок находится в знакомой ему комнате для игр. В противоположном углу комнаты как бы случайно оказывается «модель», кто-нибудь играющий с игрушками. Это может быть либо взрослый (учитель), либо другой ребенок. Модель ведет себя крайне агрессивно; избивает надувного «человечка», швыряет различные предметы, калечит кукол, игрушечных животных, употребляя при этом соответствующие «эмоциональные» выражения. Затем субъект эксперимента (то есть ребенок, «случайно» наблюдающий сцену агрессивного поведения) подвергается следующему испытанию: ему разрешают играть в комнате, где имеется набор игрушек, включающий и те, которые использовались «агрессивной моделью». Без всякого к тому побуждения абсолютно нормальные, хорошо адаптированные дошкольники начинают вести себя агрессивно. Причем они не только проделывают все, что увидели, но и дополняют «комплекс активности» собственной фантазией. Более того, слова и жесты, которыми сопро­вождаются подобные действия, не оставляют сомнений в том, что для ребенка подобная агрессивная активность связана с неподдельным эмоциональным переживанием.

Влияние телевидения

Постоянно прибегать к помощи живой модели не совсем удобно. У Бандуры возникла идея сделать кинофильм. Фактически он сделал два кинофильма: в первом моделью был живой человек, во втором — мультфильме — главным персонажем выступал игрушечный кот. В обоих фильмах модели действовали одинаково агрессивно. Эти кинофильмы были показаны по телевизору, который стоял в комнате, где находились дети. В результате обнаружилось, что на детей фильмы оказали столь же эффективное воздействие, как и живые модели, причем игрушечный кот провоцировал не меньше агрессивных действий, чем человек.

Как только работа Бандуры была опубликована, фирмы, производящие телевизоры, сделали специальное заявление («Комментарий к статье А. Бандуры» в журнале «Лук»). Выводы исследователя были подвергнуты сомнению на том любопытном основании, что «дети изучались в чрезмерно искусственной ситуации», поскольку ни при показе фильмов по телевизору, ни при реальных сценах агрессивного поведения не присутствовали родители.

«То, как ребенок поступит в нормальной ситуации, нельзя выводить из его поведения в искусственно созданных условиях, когда он изолирован от общественных влияний», — говорилось в этом заявлении [5]. Бандуру критиковали за использование в эксперименте надувной куклы («сделана для битья»), а также за то, что он прекращал наблюдения за испытуемыми сразу же после того, как они покидали лабораторию. Однако дальнейшими исследованиями, проведенными учениками Бандуры, было доказано, что уже десятиминутное совместное пребывание с агрессивной моделью сказывается даже через шесть месяцев на поведении детей не только из экспериментальной, но и из контрольной группы, в которую входили дети, не участвовавшие в эксперименте. «Лабораторные выводы» Бандуры были подтверждены и в условиях «реальной жизни». Леонард Эрон (университет штата Айова), исследуя поведение третьеклассников (600 человек), обнаружил, что наиболее агрессивными оказывались те из них, кто, как выяснилось, часто смотрел телепередачи со сценами насилия.

В каком возрасте люди приобретают иммунитет к «заражению вирусом насилия»? Социологи из университета Ватерлоо в Канаде показали два кинофильма группе санитаров одинакового возраста — всем было по тридцать четыре года. Половине этой группы демонстрировали сцену поножовщины между двумя тинэйджерами из кинофильма «Мятежник без цели»; другая половина смотрела фильм о художественном творчестве молодежи. Затем ко всем испытуемым обратились с просьбой содействовать в проведении эксперимента по отбору эффективных средств наказания «учеников».

В ходе эксперимента санитары могли подвергать электрошоку невидимого «ученика» (предполагалось, что это пациент из больницы) всякий раз, когда тот делал ошибку. Рычажок, с помощью которого варьировалась сила электрошока, можно было двигать по шкале с делениями от нуля до десяти. Чтобы санитары прочувствовали, что на деле означает электрошок, они сами подверглись его действию до начала эксперимента, но силой не свыше четырех делений. Поскольку о допустимой верхней границе силы электрошока речь вообще не заходила, каждый санитар при воздействии на пациента был поставлен перед собственным выбором. Те санитары, которым показали сцену поножовщины, применяли электрошоки большей силы, чем те, кто просмотрел фильм о художественном творчестве. Аналогичный эксперимент был проделан с группой двадцатилетних женщин. При этом был отключен звук. Однако ни беззвучность показанных сцен, ни половые различия испытуемых не изменили ранее обнаруженной зависимости. Молодые женщины, просмотревшие агрессивный фильм, применяли гораздо более сильные электрошоки, чем женщины, этот фильм не видевшие.

В эксперименте третьего типа испытуемыми были пятнадцатилетние школьники. На этот раз экспериментаторов заинтересовало, что произойдет, если вообще не показывать никакого специального фильма? Ведь подростки вообще просматривают больше фильмов и телепередач и, кроме того, стремятся демонстрировать свою отвагу в компаниях тинэйджеров при помощи агрессивных акций. Сравнима ли скрытая жестокость пятнадцатилетних с жестокостью, которую проявляют более зрелые люди при прямом стимулировании киносценой с поножовщиной?

Результаты эксперимента не оставляли никаких иллюзий. Даже не находясь под впечатлением агрессивной сцены, возбуждающей определенные эмоции, тинэйджеры сдвигали рычажок до отказа, то есть до 8 — 10 делений. Некоторые подростки сопровождали свои действия восклицаниями («Готов спорить, что этот парень у меня попрыгал!»), показывавшими, что они получали удовлетворение от самой процедуры нанесения боли.

Аналогичные результаты были получены в ходе других исследований, когда объектом эксперимента была иная категория испытуемых — студенты колледжей. И опять-таки у студентов, просмотревших фильмы с агрессивными сценами, реакция была гораздо более агрессивной, чем у контрольной группы, которой демонстрировали неагрессивные или нейтральные сцены. В дополнение было выявлено, что агрессивность, провоцируемая сценами из кинофильмов, как правило, направлена на тех лиц, к которым испытуемые уже чувствуют некоторую враждебность. Просмотрев телепередачу или кинофильм со сценами насилия, зритель большей частью склонен «задать трепку» тому, кто ему и прежде был несимпатичен. Исследователи, однако, подчеркивают, что лицо, на которое направлена агрессивность, не обязательно должно быть непосредственным виновником какой-либо обиды или неудачи. Присутствие «несимпатичного» лица также не является необходимым условием для пробуждения агрессивности.

По весьма распространенному представлению ответная агрессивность возникает, как правило, тогда, когда с человеком плохо обращаются. Предполагается, что люди не озлобляются без причины. Однако ряд вышеописанных экспериментов показывает, что агрессивное, даже жестокое поведение может быть вызвано у индивида без всякого повода для недовольства с его стороны, просто в результате наблюдения агрессивных действий. Тут есть над чем задуматься. Бывает ли подобная реакция столь же резкой, как и та, что вызвана личным оскорблением? И как обстоит дело со стимуляцией агрессии? Точнее говоря, кто вызывает агрессивные импульсы в человеке, агрессор или его жертва?

Ответы на эти вопросы дает оригинальный эксперимент, проведенный в Стэнфордском университете. Для того чтобы вероятность агрессивной реакции на личное оскорбление была максимальной, в качестве испытуемых отобрали подростков-правонарушителей. На первом этапе эксперимента каждому подростку давали возможность «случайно» услышать, как о нем высказывается его будущий партнер — анонимный член группы (на самом деле это была магнитофонная запись). Половина испытуемых прослушала высказывания преимущественно нейтрального характера; высказывания в адрес другой половины испытуемых содержали ряд порочащих их характеристик. Затем в ходе эксперимента подростки были разделены на три группы. Каждой из этих групп показали три киносюжета, в которых два мальчика играли в баскетбол.

В контрольном фильме эти мальчики увлечены весьма активной, но корректной игрой; в двух других фильмах между ними начинается спор, заканчивающийся дракой. Первый из этих двух фильмов почти исключительно концентрирует внимание на болевых реакциях жертвы, которую противник ожесточенно избивает кулаками и ногами. Второй фильм, напротив, целиком посвящен действиям агрессора; зрители видят озлобленное выражение лица, беспощадные удары кулаками и ногами, слышат ругательства...

Затем, следуя методике, разработанной канадскими социологами, исследователи обратились к каждому испытуемому с просьбой содействовать в эксперименте. Подростки должны были подвергать электрошоку тех самых партнеров, чьи высказывания были им уже знакомы.

Результаты данного эксперимента поучительны во многих отношениях.

Во-первых, они подтверждают сделанные ранее выводы о том, что киносюжеты со сценами насилия вызывают агрессивные импульсы. Обе группы, наблюдавшие драку на экране, применяли электрошоки большей силы, чем контрольная группа, которой демонстрировали дружелюбную игру в баскетбол.

Во-вторых, хотя «оскорбленные» испытуемые применяли более сильные электрошоки, чем те, кто услышал о себе лишь нейтральные высказывания, разница здесь оказалась не столь уж значительной. Другое дело демонстрация агрессивных действий: подростки, которых от оскорблений «избавили», но дали просмотреть киносюжет со сценой драки, применяли гораздо более сильные электрошоки, чем те, кто был оскорблен, но этой сцены не видел. Короче говоря, увиденные сцены насилия больше, чем услышанные оскорбления, стимулировали агрессивное поведение.

В-третьих, тот факт, что «оскорбленные» испытуемые вели себя более агрессивно, чем «неоскорбленные» после просмотра агрессивной сцены из кинофильма, заставляет высказать серьезные сомнения по поводу гипотезы катарсиса, основанной на теории психоанализа. Сторонники этой гипотезы считают, что фильмы или книги, содержащие агрессивные сцены, выполняют функцию вытеснения агрессивных импульсов. Именно исходя из этого представления, некоторые психиатры рекомендовали давать детям с повышенной агрессивностью игрушечное оружие или, чтобы дать выход их эмоциям, показывать телепередачи со сценами насилия. Но если согласиться с т. ем, что такие фильмы выполняют функцию ослабления агрессивных реакций, то участвовавшие в описанном эксперименте подростки, в особенности «оскорбленные», должны были «смягчиться» после просмотра «кулачного боя», а не после того, как они увидели сцену корректной игры. В действительности же были получены противоположные результаты: максимальную силу электрошока применяли те подростки, которые «были оскорблены», а затем просмотрели агрессивный киносюжет.

В-четвертых, «эффект оскорбления» оказался наибольшим среди подростков, просмотревших кинодраку. Ранее нанесенное «оскорбление» несколько ожесточило испытуемых из контрольной группы, но это не имело статистического значения. Иными словами, лишь после того, как «оскорбленный» индивид подвергся новой стимуляции агрессивности, он по-настоящему дал волю своей озлобленности.

Наконец, демонстрация переносимой кем-то боли и показ агрессивных действий в равной степени вызывали агрессивную реакцию. Иными словами, вид страдающей жертвы вместо того, чтобы ослабить агрессивные реакции зрителя,' на самом деле их усиливал. Аналогичный вывод был сделан и в другом исследовании. Проводивший его профессор Берковитц, обобщая полученные данные, пишет, что «интенсивность вызванной агрессивной реакции, по-видимому, прямо связана с тем, насколько испытуемый ассоциирует себя с жертвой; если же ему показывают только агрессивные действия, а жертву он не видит, то реакция значительно слабее» [6].

В свете этих выводов характер воздействия телевидения на зрителей становится совершенно очевидным. Ведь программы коммерческого телевидения перенасыщены сценами насилия, без этого не обходятся даже мультипликационные фильмы, специально предназначенные для детей. Есть все основания полагать, что это средство массовой информации играет значительную роль в порождении насилия в американском обществе и поддержании его «на высоком уровне», в том числе и среди подрастающего поколения страны.

Социологические исследования свидетельствуют не только об «эффекте телевидения», но и о воздействии примеров поведения, в частности, группы сверстников. Как показали эксперименты в Канаде, наивысшую степень агрессивности после просмотра киносюжета с поножовщиной между подростками обнаружили именно подростки.

Однако группа сверстников не всегда стимулирует антисоциальное поведение. Для советского юношества воздействие группы является прямо противоположным. В чем здесь причина? Ответ достаточно очевиден. Советская группа сверстников получает целенаправленное воспитание, позволяющее ей оказывать желаемое воздействие на своих членов. Иначе говоря, советская группа сверстников находится под сильным — иногда, на наш взгляд, слишком сильным — влиянием взрослых. Американская группа сверстников, напротив, сравнительно автономна, она практически отделена от мира взрослых, что является наглядным примером возрастной сегрегации.

Ретроспективный взгляд

Чем же объясняется различная направленность социального развития детей в двух ведущих высокоиндустриальных странах? Что касается Советского Союза, то мы уже указывали на ряд исторических факторов, способствовавших возникновению глубоких и широко распространенных отношений зависимости между детьми и взрослыми. В дополнение к этому можно сказать, что требовательность коллектива к своим членам, независимо от их возраста и семейных уз, имеет глубокие корни в русской истории.

Тенденции в современной американской жизни также обусловлены определенными историческими этапами. Возможно, в первую очередь к ним следует отнести сыгравшее важную роль отделение церкви от государства. Это привело не только к освобождению государственных школ от церковного контроля, но и к раздвоению педагогического процесса. Главной задачей школы стала лишь передача основных знаний. Формирование же характера или то, что русские называют воспитанием, было предоставлено семье и церкви.

Роль церкви в деле нравственного воспитания свелась к бесцветному еженедельному уроку в воскресной школе.

Но и семья, как мы уже видели, тоже не уделяет этому должного внимания, главным образом из-за масштабных изменений в жизни всего общества, которым она не в состоянии противостоять. Наконец, школа, в которой ребенок проводит большую часть времени, практически не занимается развитием его как личности в силу сложившейся традиции, отсутствия опыта в этой области и известной ограниченности возможностей. Перед школой поставлена одна задача — непосредственно передавать знания. Вопросы поведения становятся законным поводом для беспокойства педагогов только в тех случаях, когда обнаруживается нарушение дисциплины на уроках.

Образующийся моральный и эмоциональный вакуум вынужденно заполняется телеэкраном с его ежедневной проповедью меркантильности и насилия, а также социально изолированной группой сверстников с ее импульсивной жаждой острых ощущений и ограниченными возможностями как «агента» гуманизации.

Стоит отметить, что из всех шести стран, где проводились исследования, лишь одна превосходит Соединенные Штаты по степени склонности детей к антисоциальному поведению, причем эта страна ближе всех стоит к нам с точки зрения традиций англосаксонского индивидуализма. Речь идет об Англии, родине ансамблей «Битлз» и «Роллинг Стоунз», нашем основном конкуренте в области бульварных сенсаций, юношеской преступности и насилия. По имеющимся данным, разница между Англией и Америкой в отношении антисоциальных тенденций не так уж и велика, но она статистически подтверждается. Нащи исследования позволяют сделать вывод, что в Англии степень участия родителей в жизни детей даже ниже, чем у нас. Родители, в особенности отцы, проявляют здесь еще меньше теплоты к своим детям, не стремятся к общению с ними и почти не вникают в их повседневную жизнь.

Взгляд в будущее

На основе сказанного ранее можно сделать вывод, что феномен возрастной сегрегации и его последствия для человеческого поведения и развития ставят западный мир и, в частности, американское общество перед проблемами чрезвычайной важности. Полученные данные (наших и других исследований) не позволяют нам уходить от возникших тревожных вопросов. Если нынешняя тенденция сохранится, если социальные институты нашей страны будут и в дальнейшем потворствовать отстранению родителей, взрослых и молодежи от активного участия в жизни детей и если возникающий при этом вакуум будет стихийно заполняться группами сегрегированных по возрасту сверстников, то следует ожидать растущего отчуждения, индифферентности, антагонизма и насилия со стороны подрастающего поколения из всех слоев нашего общества. С этой точки зрения движение «хиппи» представляется весьма безобидным проявлением указанного процесса, гораздо более разрушительным и распространенным его следствием является резкий скачок юношеской преступности в последние годы. При этом характерно, что многие правонарушители «происходят» из числа тех, кто всегда находился «на правильном пути» и принадлежал к «лучшим семьям города».

Почему мы думаем, что возрастная сегрегация несет с собой социальную дисгармонию? Динамику этого процесса увидеть нетрудно. Какое бы важное значение не имели генетические факторы в детерминации человеческого поведения, совершенно очевидно, что такие качества, как взаимное доверие, доброта, готовность к сотрудничеству и социальная ответственность, нельзя рассматривать с точки зрения наследственности. Они приобретаются в процессе общения с другими людьми, которые такими качествами обладают, сознают их ценность и стараются привить детям. Все это, скорее, относится к области социального, а не биологического наследования. И в том, и в другом случае наследование не может происходить без активного участия старшего поколения. Если же дети находятся в контакте лишь со своими сверстниками, то они не усваивают типы поведения, обусловленные культурными традициями и основанные на взаимном уважении.

Более того, данные о функциональной зависимости между умственным развитием, с одной стороны, и нравственным созреванием — с другой, свидетельствуют, что дети, по-видимому, не способны самостоятельно выработать положительные типы поведения, они также не могут сохранить их без вмешательства взрослых или молодежи, уже овладевшей нормами социальной жизни.

Примером могут служить беспризорники, скитавшиеся по Советской стране в начале двадцатых годов. Они отличались эгоизмом, бессердечием, многие из них были настоящими преступниками. Потребовался огромный талант А.С. Макаренко, необычайное упорство его самого и работающих вместе с ним педагогов, чтобы утвердить среди этих детей тип поведения, основанный на взаимном доверии и сотрудничестве.

Необходимость ответственного участия взрослых в деятельности детских коллективов подчеркивается и в работах современных советских педагогов, например Л.И. Новиковой:

«Само понятие «детский коллектив» является в какой-то мере условным, так как в жизни и деятельности любого детского коллектива всегда предполагается участие взрослых. Коллектив, сложившийся без участия взрослых, недолговечен. Когда же он существует в течение длительного срока, то, как правило, заходит в тупик. Жизненного опыта его вожаков оказывается недостаточно для того, чтобы вести коллектив верным курсом, даже если та цель, которую поставили ребята, правильна» [7].

Но, как это часто бывает, наиболее впечатляющую картину психологических процессов и их последствий дает художественная литература. В своем романе «Повелитель мух» Уильям Голдинг красочно описывает развитие событий, в центре которых — компания подростков, попавшая на необитаемый остров. Тип цивилизованных человеческих отношений, который олицетворен в образе Пигги, усвоен остальными подростками весьма поверхностно, и он быстро рушится, как только у них пробуждаются садистские наклонности. Пигги жестоко убивают незадолго до прибытия взрослых. Примечателен их первый вопрос, обращенный к подросткам: «Есть ли с вами кто-нибудь из взрослых?». Идея произведения совершенно ясна. На наш взгляд, эта идея рождена не только проницательностью писателя, она продиктована и объективными данными социологических исследований.

Нельзя не признать, что если взрослые не станут вновь участвовать в жизни детей, то американское общество ожидают серьезные неприятности. В нашей культуре выработались новые жизненные стандарты. Один из них — мизерное участие взрослых в социализации детей. Хотя и по сей день это воспринимается как нормальное явление, есть основания полагать, что подобный стандарт наносит ущерб нашим детям и нашему обществу. Поэтому мы стоим перед необходимостью создать новый стиль социализации, который может исправить несовершенство наших современных жизненных стандартов. Надо заново научиться позитивно воздействовать на наших детей и предоставить им возмож­ность приобрести гуманистический опыт, чего они ныне лишены. В конечном счете вопрос заключается не в том, произойдут ли изменения в характере воспитания наших детей, а в том, какое будет выбрано направление. Будем ли мы двигаться дальше по воле волн или же попытаемся четко определить наш курс? Если да, то какие подходы окажутся здесь эффективными и реальными? Надо проанализировать, какие силы детерминируют человеческое поведение и развитие и каким образом их можно использовать в конструктивных целях. Заключительные главы нашей книги мы посвятим поиску возможных ответов на эти вопросы.

ГЛАВА 5. ПРИНЦИПЫ И ВОЗМОЖНОСТИ

В этой главе, анализируя воздействие окружающей среды, мы постараемся определить и охарактеризовать основные факторы, которые могут оказывать влияние на поведение и развитие детей. При этом мы будем опираться прежде всего на результаты исследований в области возрастной и социальной психологии, а также на концепции смежных наук, таких, как биология человека и социология. В целях удобства изложения глава делится на шесть основных разделов: «Сохранение биологического потенциала»; «Действенность примеров»; «Социальное подкрепление»; «Интенсивность общения»; «Влияние группы»; «Возвышенные цели».

Сохранение биологического потенциала

Советская действительность. Несколько лет тому назад автор имел честь находиться в составе официальной делегации по вопросам здравоохранения, посетившей Советский Союз в рамках научного обмена. Наша группа состояла из крупных ученых-медиков, врачей, представителей системы здравоохранения и одного специалиста в области социальной психологии. Благодаря любезному содействию со стороны Министерства здравоохранения СССР мы смогли ознакомиться с лечебно-профилактической работой в больницах, клиниках и даже на дому (двое из нас получили возможность посетить больных вместе с дежурным врачом районной поликлиники). В течение нескольких недель мы побывали во многих городских и сельских медицинских учреждениях пяти советских республик. Наше общее впечатление можно суммировать следующим образом: хотя качество медицинского обслуживания тогда не достигало уровня Соединенных Штатов, служба здравоохранения отвечала современным требованиям, охватывая самые широкие слои населения. Причем особое внимание уделяется маленьким детям и матерям. Все они обеспечены регулярным медицинским уходом и правильным питанием. Так, например, в каждом детском дошкольном учреждении постоянно находятся одна или несколько медицинских сестер, на помощь которым по вызову готов прийти врач. В ту зиму, когда автор жил в Москве вместе со своей семьей, апельсины продавались примерно по пятьдесят центов за штуку (в долларовом исчислении). Даже если вам везло и вы обнаруживали магазин, где были апельсины, то к тому времени, когда подходила ваша очередь, они очень часто были уже распроданы. В эту же зиму дети в яслях и детских садах каждый день бесплатно получали апельсины.

Американская действительность. Только начиная с 1968 г., после опубликования национального доклада «Голод в Соединенных Штатах», мы осознали степень недостатка питания в нашей стране. Это было наглядно подтверждено и документальными телепередачами. Конечно, недоедание наиболее отрицательно сказывается на детях и беременных женщинах. Ребенок не многому научится в школе на пустой желудок, если он скудно позавтракал и не надеется пообедать. Но недоедание наносит еще больший ущерб детям дошкольного возраста и будущим матерям, так как отрицательные последствия этого не ограничиваются текущим периодом. На карту ставится будущее физическое, духовное и эмоциональное развитие ребенка.

То же самое можно сказать и относительно пагубных последствий перенесенных болезней. Национальные исследования состояния здравоохранения, предпринятые в связи с проектом «Первый старт», выявили широкое распространение инфекционных заболеваний, физических недостатков и функциональных расстройств среди детей из обездоленных семей. Так, например, у 8% таких детей зрение было в неудовлетворительном состоянии, 6% детей страдали малокровием. Почти две трети нуждались в зубоврачебной помощи. Примерно одному ребенку из сорока по различным причинам требовалась специальная помощь при обучении.

Нет никаких сомнений в том, что период наибольшей уязвимости детского организма, как и наибольшей податливости с точки зрения коррективных мер, приходится на первые два года жизни человека, включая и месяцы до его рождения. Пагубное действие болезней и физических травм находит свое отражение в статистике детской смертности. Следующая выдержка из специального доклада Президенту Соединенных Штатов, озаглавленного «Развитие знаний в области национального здравоохранения» (1967 г.), дает представление о масштабах этой проблемы:

«Смертность новорожденных уже на первом году жизни вызывает растущую озабоченность в Соединенных Штатах. В первый год своего существования ребенок больше подвержен риску смерти, чем на любом другом году жизни человека до 65 лет. Однако при расширении знаний в области медицины и улучшении охраны здоровья по крайней мере 20%, а возможно, и до 50% смертных исходов подобного рода можно предотвратить...

В 1955 г. Соединенные Штаты находились по уровню детской смертности на восьмом месте, при этом на каждую тысячу новорожденных приходилось 26,4 смертных случая. Ныне Соединенные Штаты находятся на пятнадцатом месте среди развитых стран мира: смертность составляет 24,8 на каждую тысячу новорожденных» [8].

Однако за общими для страны показателями смертности среди новорожденных (24,8 на каждую тысячу) скрываются еще более тревожные статистические данные, на которые указывает опубликованный в 1966 г. доклад Детского ведомства США:

«...Смертность среди небелых новорожденных на 64% выше, чем смертность среди белых, и не имеет тенденции к снижению. В 1964 г. среди небелых младенцев от одного до одиннадцати месяцев показатель смертности (14,6 на каждую тысячу новорожденных) был почти в три раза выше, чем среди белых младенцев (5,4 на каждую тысячу).

За последние годы разрыв между уровнем смертности среди белых и небелых новорожденных увеличился: если в 1950 г. этот разрыв составлял 66%, то к 1964 г. он возрос до 90%. Такие показатели отбрасывают нас назад более чем на два десятилетия. Показатель смертности 1964 г., составлявший 41,1 на тысячу небелых младенцев, не отмечался с 1941 г.» [9].

Но еще большие потери общество несет из-за большого числа таких детей, которые получили ту или иную травму, но выжили, оставшись на всю жизнь калеками. В этом смысле особенное внимание обращают на себя отрицательные последствия осложнений в период беременности. В том же докладе Президенту о национальном здравоохранении (1967 г.) говорится в этой связи следующее:

«...Питание, лекарства, окружающая среда, наследственность, легкие недомогания, эмоциональные стрессы и социальные факторы могут самым существенным образом оказывать влияние на состояние эмбриона...» [8].

И опять наиболее подверженными негативным воздействиям оказываются наименее состоятельные слои населения. Так, например, ряд исследований, проведенных в городе Балтиморе, показал высокий процент выкидышей и дородовых травм среди негритянского населения. Осложнения в период беременности влекут за собой в дальнейшем расстройства нервной системы детей, торможение умственного развития, аномалии, в поведении, такие, как сверхвозбудимость, рассеянность, неустойчивость внимания. В частности, занимаясь рет­роспективным сравнительным анализом заболеваний рожениц, американские ученые обнаружили, что у тех матерей, чьи дети испытывают серьезные трудности в овладении чтением, случаи двух или более осложнений в период беременности наблюдались в 9 раз чаще, чем у «благополучных матерей контрольной группы», аналогичной по своему социальному составу и другим существенным характеристикам. Наконец, точно установленным, хотя и не вполне объяснимым, является такой, например, факт: осложнения в период беременности или во время родов, как правило, влекут за собой расстройство нервной системы у детей, причем такие нарушения у мальчиков встречаются чаще, чем у девочек. Это существенным образом объясняет стабильность количественных показателей по нервно-психическим расстройствам среди детей различного пола. Статистические данные свидетельствуют о том, что аномалии в пове­дении наблюдаются у мальчиков в три раза чаще, чем у девочек, а трудности в овладении чтением — в восемь-девять раз. Поэтому исследователи видят в «осложнениях воспроизводства» и их последствиях основную причину, обусловливающую отставание негритянских детей в школе, в частности мальчиков.

Разумеется, органические расстройства ведут не только к нарушению интеллектуальных функций, но и к общей духовной подавленности. Подобные расстройства являются причиной того, что у негритянских детей, в особенности у мальчиков, возникает как бы предчувствие неудачи и готовность сразу же сникнуть перед теми или иными трудностями в учении. А это, в свою очередь, ведет к наблюдаемому у негритянских детей низкому уровню притязаний.

Таким образом, данные исследований наглядно свидетельствуют о пагубном влиянии дискриминации, которой подвергается значительная часть американского населения. Ущерб, наносимый при этом обществу, конечно, не исчерпывается фактом появления непосредственных жертв дискриминации. В конечном итоге все общество должно нести бремя поддержки и восстановления трудоспособности своих физически или духовно неполноценных граждан и с пониманием относиться к их справедливому негодованию.

Предыдущее рассмотрение заставляет осознать еще один суровый факт: для успеха любой программы, ставящей своей задачей содействие развитию детей, необходима крайне важная предпосылка — здоровье детей. Как мы убедились, «биологическая целостность» может быть нарушена в результате губительного воздействия различных факторов окружающей среды еще до рождения ребенка. Следовательно, в любом комплексе коррективных мероприятий первым должен стать следующий принцип: окружающую ребенка среду необходимо с самого начала обеспечить хотя бы минимальными предпосылками для его нормального развития. Речь идет прежде всего об организации нормального питания и медицинского обслуживания, а также об улучшении жизненных условий матери и ребенка. Как же достичь этой цели с помощью имеющихся в американском обществе учреждений? В дальнейшем мы попытаемся ответить и на этот вопрос.

Действенность примеров

Один из наиболее интересных выводов, сделанных американской социальной психологией за последнее десятилетие, многим неспециалистам может показаться констатацией очевидного. Его можно сформулировать так: дети учатся, наблюдая других, иначе говоря, поведение других заразительно.

Здесь следует подчеркнуть важный момент: подражание дает удовлетворение само по себе. Как показали эксперименты американских социологов, ребенок «моделирует» свои действия, сообразуясь с чьим-либо примером, без видимого соблазна или принуждения. В таких случаях для стимулирования не требуется ни шоколадок, ни ободряющей улыбки, ни одобрительного кивка или, наоборот, каких-либо строгих слов или понуканий.

Именно признание данного факта привело к существенному отходу от прежних представлений о процессе учения, когда некоторые формы так называемого подкрепления, в частности конкретное поощрение или наказание, считались обязательными для достижения быстрых и вместе с тем устойчивых изменений в поведении ребенка. К счастью,- подкрепление, как таковое, не является обязательными Иначе представляется маловероятным, чтобы ребенок когда-нибудь сумел овладеть тем комплексом разнообразных знаний, без которых в нашем обществе не в состоянии обойтись ни один социально сформировавшийся взрослый человек. В самом деле, можно ли всерьез говорить о выполнении такого условия, как постоянное присутствие взрослого, который бы всегда направлял поведение ребенка и имел право наказывать или поощрять.

Между тем по сравнению с методом подкрепления моделирование поведения с помощью примеров для подражания имеет целый ряд преимуществ с точки зрения обучения или воспитания. Применяя такое моделирование, можно оказывать влияние на значительное число детей и при этом использовать лишь один тщательно отобранный пример для подражания. Прямое же подкрепление требует непосредственного двустороннего взаимодействия между учителем и обучаемым. Но здесь есть и другое, пожалуй еще более важное, соображение. При прямом подкреплении нужно сначала ждать соответствующей реакции ребенка, прежде чем ее можно будет подкрепить. Если реакция ребенка никаким образом не проявляется, то поощрение и наказание неуместны. В противоположность этому моделирование поведения с помощью примеров дает возможность стимулировать такой тип поведения, который при дру­гом способе влияния не проявился бы. Действие, свойственное ребенку лишь потенциально, возможно, никогда бы не реализовалось, если бы не пример для подражания (модель). Из этого следует, что влияние модели на поведение ребенка может осуществляться двояким образом: во-первых, можно стимулировать выработку совершенно новых типов поведения, демонстрируя какие-либо незнакомые ребенку действия; во-вторых, демонстрируя действия, уже фигурирующие в «репертуаре» ребенка, можно закрепить именно эту тенденцию поведения. С точки зрения стабильности воздействия на поведение и развитие ребенка второй тип влияния, возможно, еще более важен, чем первый.


СУЩНОСТЬ МОДЕЛИРОВАНИЯ ПОВЕДЕНИЯ

До сих пор рассмотренные нами эксперименты, выявляющие действенность моделей, ограничивались лишь одной формой поведения — агрессивной. Остановимся теперь на некоторых других формах поведения. Начнем с сексуального. В ходе одного из экспериментов взрослым мужчинам была продемонстрирована серия слайдов, изображающих обнаженных женщин в откровенных позах. При этом каждому испытуемому разъяснили, что скользящее по изображениям на слайдах световое пятно фиксирует те места, на которых останавливался взгляд одного из предыдущих участников эксперимента. Для одной группы световое пятно задерживали на обнаженном теле, включая прежде всего эрогенные зоны. Другая, контрольная группа, следила за световым пятном, которое скользило лишь по фону демонстрируемых слайдов. Во время показа была сделана запись движения глаз всех участников эксперимента. В результате оказалось, что испытуемые, получившие возможность «раскованного» просмотра, вглядывались в обнаженное тело дольше, чем зрители из контрольной группы. Таким образом, не только непосредственно наблюдаемое действие, но даже простая информация о нем может послужить весьма важным детерминантом поведения.

Эксперименты, связанные с агрессивностью и сексуальностью, а также с нарушением различных нормативных установок, обладают качеством «запретного плода». Возникает вопрос, является ли моделирование поведения с помощью примеров одинаково эффективным и в других случаях? В частности, ученых заинтересовало, когда моделирование стимулирует самоконтроль или поддержание определенных норм, а когда, напротив, высвобождение подавляемых желаний.

Исследования показывают, что действенность примеров не ограничивается лишь «высвобождающими реакциями». Начнем с того, что в ряде экспериментов по выявлению агрессивности участвовала группа детей, перед которыми взрослый человек разыгрывал «сдержанное и миролюбивое поведение». Эти дети демонстрировали меньше агрессивных реакций, но в то же время больше действий, характерных для «миролюбивой» модели по сравнению с контрольной группой, которой определенный тип поведения вообще не демонстрировался. Другие исследования показывают, что непосредственное наблюдение за тем, как наказывают модель, вызывает эффект подавления «наказуемого» типа поведения и его сдерживания даже тогда, когда наказанию предшествует поощрение. В одном из экспериментов, где в качестве испытуемых фигурировали мальчики от двенадцати до четырнадцати лет, было продемонстрировано, что их сверстники более эффективно препятствовали продолжению интересной игры, чем строгие взрослые наставники. Этот эксперимент является одной из немногих попыток определить сравнительную силу влияния сверстников и взрослых, хотя доказательность его результатов несколько ослабляется из-за того, что взрослые выступали не в качестве моделей, а просто запрещали игру. Наконец, ученые показали, что наблюдение за моделью, которая не возражает против отсрочки немедленного поощрения за правильное поведение, стимулирует и у испытуемого аналогичную реакцию. Последний вывод имеет особое значение при работе с не развитыми в культурном отношении людьми, поскольку неспособность отказаться от немедленного поощрения считается для этой группы характерной чертой, служащей препятствием как в учебе, так и при получении и сохранении работы.

Хотя все приведенные выше примеры показывают, что моделирование поведения может быть использовано для стимулирования сдерживающих реакций и самоконтроля, к полученным результатам следует подходить с известной долей осторожности. Оказывается, что одного лишь наблюдения за поведением моделей не всегда достаточно для подавления или даже ослабления реакции испытуемого, особенно в условиях, явно провоцирующих подобную реакцию. Иными словами, представляется сомнительным, что наблюдение за моделью, демонстрирующей разумное поведение или наказываемой за дурное поведение, может послужить достаточно действенным фактором, чтобы удержать ребенка от соблазна бить стекла или пропускать занятия в школе, особенно если его друзья настойчиво призывают присоединиться к ним с этой целью. Короче говоря, в условиях жесткой альтернативы «греховное» действие выглядит, пожалуй, более соблазнительно, чем социально обусловленный самоконтроль.

Однако высвобождение эгоистических или подавляемых желаний так же, как самоконтроль, не исчерпывают репертуара человеческого поведения. К сожалению, исследования, анализирующие воздействие примеров на человеческое поведение, до сих пор ограничивались лишь этими двумя сферами при сравнительном невнимании к другим. Между тем представляется целесообразным изучить возможности стимулирования реакций конструктивного типа, таких, как усвоение сложных умений, привлечение к творческим занятиям или помощь другим людям. Было проведено несколько исследований такого рода, которые дали впечатляющие результаты. В большинстве этих исследований в качестве испытуемых фигурировали взрослые. Так, например, в одном из экспериментов под названием «Девушка в беде» была создана такая ситуация. Скромная девушка одиноко стоит у обочины шоссе возле автомобиля со спущенным колесом, причем исправное запасное колесо прямо-таки бросается в глаза. В соответствии с тем, как был задуман эксперимент, на расстоянии примерно в четверть мили от первого автомобиля был расположен второй автомобиль в таком же точно состоянии, но только «попавшая в беду» девушка наблюдала за действиями мужчины, меняющего колесо. На протяжении двух с половиной часов при одинаковой интенсивности движения автомобилей по шоссе поступило 35 предложений прийти на помощь в первом случае и 58 предложений — во втором, т.е. под влиянием модели.

Подобный «эффект содействия» в результате влияния примера был получен и в ходе других экспериментов: модель опускает монеты в кружку для сбора пожертвований в пользу «Армии спасения» или оказывает помощь ученику при решении арифметических задач. Среди множества «взрослых» экспериментов мы обнаружили, наконец, и такой, где в качестве испытуемых фигурировали дети. Этот эксперимент также подтверждает действенность альтруистических моделей: ученики начальной школы проявляли большую готовность перечислить крупную сумму на подарки для обитателей некоего сиротского дома, когда видели такой пример со стороны взрослого человека.

Хотя решающий сравнительный эксперимент еще ждет своего осуществления, нам кажется, что альтруистический тип поведения может быть продемонстрирован столь же наглядно и привлекательно, как и агрессивный или «потворствующий своим желаниям». Советские педагоги умело прибегают к яркому примеру старшеклассников в работе с детьми младшего школьного возраста и добиваются желаемых результатов.

Во всех предыдущих примерах влияние на поведение с помощью моделей мы понимали как совершение испытуемым того или иного конкретного или символического действия, аналогичного ранее продемонстрированному моделью. Важно при этом учитывать, что желаемый конечный результат может быть достигнут при. осуществлении процесса, имеющего две фазы: усвоение и воспроизведение. Ребенок может усвоить определенный тип поведения или реакции (т. е. сохранить его в памяти), но не иметь случая, способностей или желания самому воспроизвести то, что он наблюдал. Например, ребенок может усвоить с помощью телеэкрана, как стреляют из пистолета, однако он не сможет из него выстрелить, пока тот не окажется у него под рукой и пока он сам не нажмет на спусковой крючок, обнаружив, что ему это под силу. Таким образом, условия усвоения реакции могут оказаться недостаточными для ее воспроизведения.

Понимание того, что процесс моделирования состоит из двух фаз, дает возможность увидеть источник распространенной ошибки при анализе поведения как детей, так и взрослых. Слишком часто неспособность человека воспроизвести то или иное действие расценивается как свидетельство его недостаточной учебной подготовки. При традиционном подходе ставится одна задача — «научить» несведущего, как нужно правильно действовать, то есть обучение часто принимает форму повторного воспроизведения учеником соответствующего типа поведения. Если же исходить из разграничения фаз усвоения и воспроизведения, то можно получить более ясную картину, подсказывающую меры совершенно иного характера. Так, например, мы знаем, что ребенок имел достаточную возможность для наблюдения и усвоения определенной последовательности поведения. Допустим, мы знаем также, что он физически способен к его воспроизведению, но тем не менее этого не делает. Следовательно, есть основания полагать, что в данном случае у него отсутствует необходимая мотивация. Надлежащей контрмерой при этом будет не излишний и ставший уже бессмысленным повторный показ, а придание желательным для воспитания действиям той привлекательности, с помощью которой можно преодолеть неподатливость ребенка.


МОДЕЛИРОВАНИЕ ИЛИ ПОДРАЖАНИЕ?

После того как мы исследовали феномен воздействия с помощью примеров (моделирование), мы можем перейти к вопросу, который, по-видимому, с некоторых пор уже занимает читателя. Почему мы пользуемся термином «моделирование»? Почему бы с тем же успехом не прибегнуть к более знакомому понятию «подражание»? Чем моделирование отличается от того, что можно выразить словами «обезьянка видит — обезьянка делает»?

Ответ на этот вопрос дает одно из исследований, с которым мы уже знакомы: речь идет о серии экспериментов По стимуляции агрессивности при демонстрации сцены с поножовщиной из кинофильма «Мятежник без цели». Вспомним, что основным показателем в этих экспериментах была сила электрошока, при помощи которого испытуемый воздействовал на невидимого ему фиктивного «ученика». Конечно, применять нож, как таковой, никому и в голову не приходило. Иными словами, действия испытуемого на практике не были слепой имитацией поведения подростков из кинофильма. Испытуемый скорее усваивал ярко выраженную мотивацию их поступков, это и было для него своего рода моделью, затем он адаптировал свои конкретные действия к условиям совершенно другой ситуации, искусственно созданной в ходе эксперимента. Таким образом, моделирование выходит за рамки простой имитации, ибо предполагает восприятие таких типов поведения, которые являются символическими эквивалентами поведения, демонстрируемого моделью. Многие, хотя и не все, действия, совершаемые испытуемым, полностью совпадают с действиями модели. Но даже не будучи тождественными, все они тем не менее «созвучны по настроению». Этот факт весьма наглядно подтверждается одним из экспериментов, касающихся стимуляции агрессивности при просмотре определенных киносюжетов. Задача состояла в том, чтобы выявить имитирующую и неимитирующую агрессивность. В первом случае имелось в виду абсолютно точное воспроизведение действий агрессивной модели, во втором — опосредованное выражение агрессивности, не содержащее поступков из «репертуара» модели. Как показали результаты этого эксперимента, у детей, следивших за действиями агрессивной модели на экране, наблюдалось значительное усиление агрессивности и первого, и второго рода.


ФАКТОРЫ, ВЛИЯЮЩИЕ НА ПРОЦЕСС МОДЕЛИРОВАНИЯ

Каковы обстоятельства, при которых моделирование оказывается наиболее результативным? Каким путем можно повысить эффективность этого процесса? Чтобы ответить на эти вопросы, представляется целесообразным проанализировать три типа факторов, влияющих на указанный процесс: 1) характерные особенности испытуемого; 2) характерные особенности воздействия; 3) характерные особенности модели.

Характерные особенности испытуемого. При использовании метода воздействия на ребенка с помощью модели предполагается, что он должен обладать определенными умственными способностями. Так, например, он должен быть в состоянии воспринимать и воспроизводить стимуляционное действие или другие действия аналогичного эмоционального содержания. Поскольку такие способности свидетельствуют в первую очередь об определенном уровне психического развития ребенка и не могут возникнуть в результате непосредственного воздействия моделирующей ситуации, мы будем рассматривать их как уже имеющиеся в наличии.

Однако наряду с фактором способностей имеется еще и фактор мотивации: ребенок должен быть заинтересован в наблюдении за моделью, в усвоении наблюдаемого типа поведения и, наконец, в воспроизведении моделируемых действий. Как правило, готовность ребенка перенять характерные особенности модели основывается на предыдущей «истории подкрепления», то есть на том, насколько с самых ранних лет дети умели подражать тем лицам, которые играют в их жизни существенную роль. Любое действие или высказывание, имеющее сходство с поведением таких лиц, в особенности если это родители, вызывает у ребенка, как правило, общую позитивную реакцию. В результате он учится подражать поведению людей, составляющих его окружение, следование же их примеру само по себе становится поощряемым.

На основании этого можно предполагать, что степень податливости детей процессу моделирования зависит от того, какую роль в их прежней жизни играло подражание — «имитирующие реакции». Хотя прямых подтверждений этой точки зрения не имеется, некоторые исследования содержат косвенные доказательства того, что испытуемые с наиболее благоприятной реакцией на подкрепление в прошлом получали его в значительном объеме. Во всяком случае, для удобства нашего рассмотрения подверженность ребенка воздействию с помощью примеров так же, как и его способность воспринимать и реагировать, мы будем считать уже имеющимися в наличии, разумеется, в той степени, которая обусловлена его предыдущим развитием.

Однако, даже если мотивация наличествует потенциально, ее следует активизировать, коль скоро она необходима для воздействия на поведение ребенка. Как мы увидим в дальнейшем, уровень такой активизации в значительной степени зависит от внешних стимулов.

Характерные особенности стимуляционного воздействия. Начнем с того, что комплексная последовательность поведения гораздо легче усваивается, если действовать поэтапно. Например, по мере того, как модель выполняет серию определенных действий, целесообразно громко объявлять название каждого из них. Важное значение также приобретает демонстрируемая моделью последовательная связь одного действия с другим. Поэтому оптимальной стратегией является здесь участие ребенка во все более сложных видах взаимодействий, когда инициатива и темп задаются моделью. Примерами такого рода взаимодействий могут быть: разговор со все более усложняющейся лексикой и структурой, серия игр, требующих все более сложных умений, и т. п.

Характерные особенности модели. Наконец мы подошли к области, обладающей наибольшим потенциалом с точки зрения влияния на сам процесс моделирования. Как уже говорилось, результативность этого процесса в значительной степени зависит от индивидуальных качеств модели. В частности:

1- Эффективность модели возрастает, если она воспринимается как лицо, обладающее высокой степенью компетентности, правом распоряжаться материальными ресурсами, а также весомым социальным статусом. Так, например, в серии экспериментов в качестве моделей одновременно участвовали двое взрослых: первый из них фигурировал как «потребитель», второй — как «контролер». В ходе одного из экспериментов контролер в присутствии ребенка буквально осыпал потребителя похвалами и подарками. Здесь были и заводные игрушки, и куклы, и фруктовый сок из автомата. Контролер полностью владел ситуацией, давал указания и использовал оборудование только «на благо потребителя». Под конец контролер вручил ему самый «потрясающий» подарок — велосипед. Вторая экспериментальная ситуация полностью совпадала с первой, за исключением того, что получателем подарков и объектом щедрого внимания становился не взрослый, а ребенок. При этом исследователей интересовали два главных вопроса. Какая из моделей окажется более эффективной — контролер или потребитель? Будет ли влияние модели более действен­ным при прямом подкреплении, когда потребителей выступает сам ребенок, или при косвенном, когда потребителем является наблюдаемый им взрослый человек?

Ответ на первый вопрос носил совершенно недвусмысленный характер. И в той, и в другой экспериментальной ситуации контролер оказывался несомненно более эффективной моделью, чем потребитель. Однако прямое подкрепление ребенка не дало никакой значимое разницы по сравнению с косвенным. Иными словами статус модели оказался здесь наиболее существенные фактором.

2. Действенность модели возрастает в зависимости от степени ее умения научить и поощрить. Взятый во взаимосвязи с предшествующим принципом этот вывод имеет ряд серьезных последствий. Главное, нужно всегда помнить, что власть и статус модели, а также ее роль в качестве поощряющего лица воспринимаются глазами ребенка.

3. Наиболее «заразительными» моделями для ребен­ка являются, по-видимому, те лица, которые воспри­нимаются им как основные источники поддержки и контроля: это родители, сверстники, родственники, стар­шие дети, учителя, а также взрослые, играющие замет­ную роль в его повседневной жизни. К сожалению, до сих пор лишь немногие работы были специально посвящены сравнению степени влияния этих моделей. Работы бо­лее общего характера, рассматривающие влияние семьи и группы сверстников, подтверждают необходимость конкретных сравнительных исследований по этому вопросу.

4. Действенность модели возрастает в той степени, в какой лицо, на которое «работает» модель, отож­дествляет себя с ней. Эксперимент, специально задуман­ный для подтверждения взаимосвязи такого рода, был проведен в университете штата Миннесота. Группе бой­скаутов в возрасте от одиннадцати до четырнадцати лет был показан кинофильм, в котором мальчик двенадцати с половиной лет играл в военную игру стратегического характера. Половине испытуемых этот мальчик был представлен таким же бойскаутом, как и они, живущим якобы в том же самом городе и имеющим аналогичные интересы (круг интересов был установлен при предва­рительном опросе). Другой половине группы было ска­зано, что мальчик живет в одном из отдаленных шта­тов, в бойскаутах не состоит, учится в школе другого типа и имеет другие интересы. После просмотра кино­ фильма испытуемые получили возможность самостоятельно провести такую же военную игру. Эффектив­ность влияния модели определялась аналогичностью действий и сходством «вооружения», применявшегося испытуемыми и мальчиком из кинофильма. Как и сле­довало ожидать, дети, которым модель была представ­лена в качестве «такого же бойскаута», обнаружили значительно больше имитирующих реакций, более точно воспроизводили расположение артиллерийских орудий в конце игры и были в состоянии припомнить большее число действий, совершавшихся моделью, чем дети, которые по своим характерным особенностям якобы отличались от мальчика из кинофильма. Еще пример. Учащиеся среднего школьного возраста проявляли большую склонность соглашаться со взглядами на подводное плавание того аквалангиста, чьи характерные черты совпадали с их собственными, и не принимали во внимание мнение другого аквалангиста, которому приписывались несхожие особенности.

Аналогичные результаты были получены при анализе роли внутренней установки подростка в отличие от его показного поведения. Упомянутый ранее вывод о том, что сверстники оказывают большее влияние, чем взрослые, при стимулировании сдержанности перед лицом соблазнов, также, разумеется, отвечает этому тезису.

5.  Несколько моделей, демонстрирующих одинаковые действия, оказывают большее влияние на изменение поведения, чем одиночная модель.

6.  Сила примера модели возрастает, если демонстрируемое ею действие представляет собой характерный элемент поведения группы, в которой ребенок уже состоит или куда он стремится попасть. Этот тезис частично вытекает из предыдущего. Необходимо учитывать окружение, в котором живет ребенок, ведь он перенимает типы поведения, наиболее характерные для его семьи, одноклассников, компании соседских сверстников, а также других детей и взрослых, с которыми он общается.

7. Способность модели вызывать действенное воспроизведение (в отличие от пассивного восприятия) в значительной степени зависит от увиденных результатов демонстрируемого моделью поведения. Ребенок охотнее воспроизводит наблюдаемое поведение, если знает, что оно влечет за собой нечто заманчивое или доставляющее удовольствие. И наоборот, наказание, которое следует после действий модели,, в большинстве случаев тормозит воспроизведение ребенком наблюдаемого поведения.

Так, например, в одном из экспериментов дети наблюдали агрессивные действия двух моделей (нанесение ударов кукле): в одном случае это влекло за собой поощрение, в другом — наказание. В результате дети воспроизводили агрессивность поощряемой модели, а не той, которую наказывали. Позднее, однако, детям, наблюдавшим за поведением «наказанной» модели, внушили, что агрессивные действия будут поощрены, и тогда они не преминули их продемонстрировать. Следовательно, обе группы детей восприняли агрессивный тип поведения, но группа, которая наблюдала за моделью, подвергавшейся наказанию, воздерживалась от воспроизведения агрессивных действий, пока не обрела уверенности в их благоприятном исходе.

В приведенном примере обращает на себя внимание взаимосвязь между моделированием и подкреплением; к этой теме мы и намерены сейчас обратиться.

Социальное подкрепление

Как мы уже видели, влияние на ребенка могут оказывать различные люди, выступающие не только в качестве примеров для подражания, но и в качестве «агентов подкрепления». Иными словами, проявляя благосклонность, одобрение или другие поощрительные знаки внимания по отношению к ребенку, когда он демонстрирует желательный тип поведения (пусть даже в зачаточной форме), можно стимулировать повторяемость и четкость воспроизведения определенного поведения, и наоборот, наказание или неодобрение тормозит его проявление. За последние годы психологическими исследованиями установлено, что диапазон разнообразных стимулов, служащих «подкрепителями» поведения ребенка, далеко выходит за рамки традиционных представлений о поощрении и наказании. Так, например, ученые доказали, что процесс вокализации у младенцев развивается гораздо быстрее с помощью, казалось бы, таких незначительных действий, как улыбка, прикосновение, движение головы или едва слышное пощелкивание языком. Не случайно матери и другие лица, общающиеся с маленькими детьми, с незапамятных времен именно таким образом поддерживают спонтанную активность своих питомцев. Конечно, все это реализуется при условии тесного взаимного общения с ребенком, дающего возможность взрослому агенту подкрепления стимули­ровать отдельные реакции ребенка достаточно часто.

Как и при воздействии с помощью примеров, эффективность реакций на подкрепление зависит от эмоциональной привязанности ребенка к соответствующему лицу. Таким образом, родители, сверстники и близкие знакомые вновь предстают перед нами как наиболее значимые источники мотивации поведения ребенка и его развития, по крайней мере потенциально. И опять, по аналогии с влиянием модели, действенность агента подкрепления возрастает в той же мере, в какой его воспринимают в качестве лица, обладающего высоким статусом и правом распоряжаться различными материальными ресурсами. Но максимальная эффективность подкрепления достигается в сочетании с моделированием, когда модель и агент подкрепления предстают в одном лице. С точки зрения воспитания полезна и другая их комбинация. Речь идет о технике так называемого замещающего подкрепления, когда объектом подкрепления является не ученик (то есть ребенок), а модель. Как мы уже убедились, поощрение модели за демонстрацию определенного типа поведения увеличивает вероятность его неоднократного воспроизведения ребенком. Иными словами, если мы хотим в максимальной степени развить у ребенка определенное умение или данный тип поведения, мы можем добиться наибольшего эффекта не только при прямом подкреплении, но и при косвенном, через те модели, которые демонстрируют желательный тип поведения и тем самым в свою очередь воздействуют на ребенка. Следует обратить внимание, что такой оптимальный вариант требует наличия пс крайней мере трех лиц: самого ребенка, модели и агент; подкрепления. Это, конечно, та самая классическая три ада, которую представляет собой семья, но в принципе триада может быть введена в любую групповую структуру, такую, как школьный класс, рабочая бригада и т. п. Здесь мы сталкиваемся с действием своеобразного, присущего группе механизма, способного вызвать изменения в поведении, — тема, к которой мы в дальнейшем вернемся. Теперь же займемся проблемой, которая может возникнуть, если подкрепление использовать в качестве приема, облегчающего обучение.

Эффективное подкрепление требует вдумчивого подхода со стороны агента подкрепления. Его реакция должна обусловливаться тем, насколько верно ребенок демонстрирует стимулируемое поведение. Если же агент подкрепления поощряет неправильное поведение или просто проявляет общую удовлетворенность, не связанную с определенными действиями ребенка, то желательный тип поведения усваиваться не будет.

Отсутствие соответствующей дифференцированной реакции на поведение ребенка со стороны взрослых оборачивается серьезной проблемой в жизни социально обездоленных детей в США. Родители и другие потенциальные агенты подкрепления настолько погружены в каждодневные заботы, что зачастую не в состоянии уделять необходимого внимания детям. Все, что эти родители могут сделать для своих детей,— это кое-как прокормить их, одеть, дать крышу над головой и постараться уберечь от болезней. Боязнь потерять работу и постоянное ощущение опасности со стороны враждебного окружения приводит к тому, что у взрослых нет ни времени, ни желания играть со своими детьми, отвечать на их вопросы или поощрять их созидательные порывы. Вообще обездоленный ребенок обращает на себя внимание лишь тогда, когда его действия становятся помехой для взрослых. Таким образом, в отличие от детей из среднего класса, где поощряются любознательность и успехи в учебе, социально обездоленные дети вырастают в условиях, где они получают слишком мало позитивных реакций. Между тем подобные реакции необходимы детям для осознания того, что их собственные усилия в будущем могут быть вознаграждены. Пока же скудное представление обездоленных детей о. взаимосвязи между собственным поведением и его общественными последствиями противо­действует развитию мотивации и умений, необходимых для продвижения в мире образования и труда.

Как правило, в результате обедненного жизненного опыта у ребенка развивается чувство неспособности воздействовать на свою микросреду или изменить ее: такие ощущения оказывают влияние и на его успеваемость в школе. Это подтверждается работами многих исследователей. В частности, Коулмен высказывает следующие соображения:

«Такому (неблагополучному) ребенку, испытавшему равнодушие окружающих, представляется маловероятным, что упорный труд, настойчивые и длительные усилия по овладению знаниями будут вознаграждены. Вследствие этого он склонен просто приспосабливаться к окружению, находя удовлетворение в пассивных занятиях. Вполне может оказаться, что в изменении такого рода представлений — один из ключей к успеху, особен­но в отношении несовершеннолетних, испытывающих социальную обездоленность и равнодушие окружения, будь то родительский дом или общест­во в целом» [3].

Мизерная степень социального подкрепления, которую такой ребенок получает в школе, скорее обусловлена навешиванием на него ярлыка («неблагополучный»), нежели его реальным поведением. Здесь целесообразно проиллюстрировать наше утверждение конкретным примером. Он поможет понять, как возникает ошибочное истолкование причины традиционной неуспеваемости такого ребенка и к чему приводит неправильность последующих действий педагога. Представим себе учительницу, которая стремится найти причины неуспеваемости двух своих учеников. Один из них, Дэн,— из обездоленных слоев, а другой, Альберт,— из семьи среднего класса. В первом случае учительница может с достаточной легкостью приписать причину слабой успеваемости самому ребенку, поскольку он «обездоленный» и в силу этого от него нельзя ожидать успехов в учении. Что касается Альберта, то здесь такая причина не «срабатывает», поэтому учительница начинает объяснять его неуспеваемость недостатками собственного преподавания. В результате подход учительницы к этим мальчикам становится различным. Альберт получаем больше внимания, Дэн — меньше, поскольку считается, что причины его неудач находятся «вне контроля учи теля». Неизбежное следствие такой ситуации выглядит следующим образом: успеваемость Альберта улучшается, а Дэн учится все хуже и хуже, оправдывая тем самым априорное мнение школы и учительницы.

Этот неуловимый процесс — формирование ошибочных представлений и их последствия — получил название «эффекта Розенталя», по имени социального психолога, который впервые провел систематические исследования в этой области [10]. В экспериментах Роберта Розенталя учителей информировали о том, что от не которых из их учеников следует ожидать существенного повышения академической успеваемости в течение учебного года. Эти дети, их называли «спринтерами», в действительности были отобраны наугад. Результаты исследования показали, что дети, от которых учителя заведомо ожидали больших успехов в учении, и в самом деле их добивались. Это выяснилось при сравнении с соответствующей контрольной группой и было подтверждено объективными тестами. Наиболее существенное интеллектуальное продвижение было отмечено в первом и втором классе, где коэффициент умственного развития повысился в среднем соответственно на 27 и 16 баллов. Хотя сущность процесса, лежащего в основе «эффекта Розенталя», еще не ясна, нет сомнений в том, что социальное подкрепление играет здесь значительную роль. Больше того, как только механизм этого процесса станет достаточно понятным, его можно будет сознательно регулировать и применять в педагогической практике. По этому поводу Розенталь говорит:

«Если бы можно было установить, как учителю удается достичь резкого повышения успеваемости без формальных изменений в методах обучения, то этому можно было бы научить и других учителей. Если бы дальнейшие исследования показали, что существуют учителя, которые без специальной подготовки могут с помощью своего педагогического стиля привести своих учеников к таким же результатам, как и учителя, работавшие со «спринтерами», то открылась бы новая перспектива. Путем тщательного отбора учителей и соответствующей их педагогической подготовки можно будет значительно повысить эффективность учебного процесса для всех детей» [11].

Интенсивность общения

Рассматривая в различных аспектах воздействие моделирования и подкрепления, мы отмечали, что наиболее глубокое влияние в ходе этих процессов оказывают те лица, с которыми у ребенка установились теплые взаимоотношения. Обычно это родители, родственники и другие лица (как взрослые, так и дети), с которыми он тесно общается в повседневной жизни. Обратимся далее к некоторым результатам исследований по этому вопросу, весьма существенным с точки зрения понимания процесса социализации.

Имеется значительный объем данных, которые свидетельствуют о сильном влиянии родителей в качестве моделей, определяющих поведение и развитие ребенка. Данные эти красноречивы как в своей позитивной, так и в негативной части. Некоторые исследования показывают: трудности социально обездоленного ребенка, поступившего в школу, объясняются тем, что в домашнем окружении у него не было достаточно познавательной и мотивационной стимуляции. Однако в то же самое время другими исследованиями доказано, что там, где имеются условия для формирования и поддержания интенсивных взаимоотношений с ребенком, даже недостаточно развитая в культурном отношении мать может в значительной степени способствовать развитию свежего ребенка.

Наиболее драматические данные на этот счет содержит примечательное повторное анкетирование, сделанное Гарольдом Скилзом через тридцать лет после исследования, проведенного с двумя группами (экспериментальной и контрольной) умственно отсталых детей которые жили в специальном детском приюте [12]. Более тридцати лет назад 13 детей экспериментальной группы в трехлетнем возрасте были отданы на попечение женщин, также находившихся в государственном заведение для умственно отсталых, причем всех детей поместили в разные палаты. Контрольная же группа оставалась в первоначальном окружении — в условиях стационарного детского приюта. В течение экспериментального периода, который длился приблизительно полтора года,  коэффициент умственного развития детей из экспериментальной группы возрос на 28 баллов (64 до 92), тогда как в контрольной группе этот коэффициент снизился на 26 баллов. По окончании эксперимента появилась возможность поместить детей, воспитывавшихся умственно отсталыми женщинами, в условия нормальной семьи (это было сделано путем законного усыновления). Через тридцать лет было обнаружено, что все 13 детей экспериментальной группы «стоят на собственных ногах», что все они, кроме двух, окончили среднюю школу, а четверо даже учились несколько лет в колледже. В контрольной же группе многие испытуемые умерли, остальные все еще находились в специальном учреждении для умственно отсталых.

Другие исследования (правда менее драматического характера) были проведены на более многочисленных выборках и дали аналогичные результаты; большинство этих исследований было посвящено роли матери или замещающего ее лица. В нашей книге мы отмечали, что отсутствие отца отрицательно сказывается на психическом развитии детей, особенно мальчиков. К сожалению, до сих пор еще недостаточно исследовано влияние на ребенка других членов семьи или близких ему лиц, таких, как братья и сестры, бабушки и дедушки, друзья, старшие дети и взрослые. Но есть все основания полагать, что действенность этих лиц в качестве моделей или агентов подкрепления находится в прямой зависимости от интенсивности общения с ними ребенка и его эмоциональной привязанности к ним.

Из всего этого вытекает ряд существенных выводов, которые необходимо учитывать при составлении педагогических и социальных программ. Так, можно предполагать, что для нормального психического развития ребенка кардинальное значение приобретает не уровень квалификации лиц, непосредственно общающихся с ним, а прежде всего создание условий для полной реализации потенциального влияния тех, кто в повседневной жизни может оказывать его максимально. Для ребенка это прежде всего родители, а также другие близкие ему люди.

При серьезном подходе к проблеме становится ясно, что все это далеко не просто. Совершенно очевидно, что определенный уровень «квалификации» того или иного «учителя» имеет немалое значение, коль скоро ребенок должен приобрести соответствующие умения, усвоить мотивацию и типы поведения для успешного взаимодействия с окружающим миром. Эти умения, мотивация и типы поведения должны быть не только характерными для лиц, окружающих ребенка, но ими же и подкрепляться. Однако, как мы убедились, именно это и отсутствует в повседневной жизни социально обездоленного ребенка. Его родители и другие близкие ему лица часто не подают пример того поведения и той мотивации, которые в первую очередь необходимо усвоить ребенку. Они обычно не подкрепляют желательное поведение даже тогда, когда его демонстрирует сам ребенок или другие окружающие его люди. Малый объем внимания, уделяемого ребенку, не является целенаправленным, а это, однако, крайне необходимо. Нередко внимание к ребенку носит настолько общий и расплывчатый характер, что не оказывает на него никакого воздействия, особенно с точки зрения дифференцированного подкрепления. В других случаях во внимании к ребенку чувствуется дифференцированный подход, но оно направлено не на стимулирование созидательных способностей ребенка, а на его пассивные реакции или нежелательное поведение.

Это подводит нас к следующему важному вопросу. Состоит ли проблема в том, что люди из повседневного окружения социально обездоленного ребенка просто не в состоянии демонстрировать поведение, отвечающее его потребностям, или же эти лица способны на такое поведение, но не демонстрируют его из-за отсутствия нужной мотивации?

Здесь, несомненно, играют роль оба фактора, однако второй фактор имеет большее значение, чем первый. Так, например, умственно отсталые «матери» в стенах специального заведения (эксперимент Скилза) проводили большую часть времени со «своими» детьми, играя, разговаривая и всеми способами обучая их. Детям постоянно оказывали внимание, они получали подарки, их водили на экскурсии и предоставляли самые различные возможности «проявить себя». Сами «матери» также не оставались без примеров для подражания — моделей и агентов подкрепления, поскольку и медицинский персонал проводил значительную часть времени с детьми. К тому же старшая сестра каждой палаты заботилась о новом игровом материале; дополнительной стимуляции речи и других возможностях обогащения опыта ребенка.

Иными словами, надо создать соответствующую мотивацию, а также необходимые условия и возможности для активизации тех видов деятельности, которые доставляют обездоленным детям удовольствие и расширяют их знания. Тогда родители и другие лица смогут в немалой степени способствовать развитию таких детей.

Но имеется еще и другая, пожалуй более убедительная, причина для активного привлечения родителей и других близких ребенку лиц к мероприятиям компенсирующего характера. Как мы уже отмечали, действенность моделей проявляется не только в стимуляции новых типов поведения. Очень важно выявить те из них, которые уже имеются в репертуаре ребенка и все больше активизируются и закрепляются. Но не менее важно учитывать и другие типы поведения, которые постепенно ослабевают. Родители и другие близкие лица выступают по отношению к ребенку не только как самые влиятельные инициаторы перемен в его поведении, но и как главные фигуры, поддерживающие уже устоявшиеся виды деятельности. Однако те же самые лица зачастую оказываются неспособными предоставить конструктивный опыт ребенку, и тогда они в значительной степени препятствуют реализации потенциальных возможностей ребенка в полном объеме. Короче говоря, именно родители и другие близко стоящие к ребенку лица в первую очередь определяют не только то, чему, ребенок научится, но и то, чему он не сумеет научиться. Из этого следует, что любой устойчивый прогресс в развитии ребенка может быть достигнут только в результате существенных стабильных перемен в окружающем его мире и в поведении лиц, находящихся с ним в тесном повседневном общении.

Проведенный анализ современных тенденций в жизни американских детей позволяет продвинуться еще на один шаг и рассмотреть основные черты тех перемен, достижение которых представляется нам необходимым. Что касается общества в целом, то здесь нужно активизировать силы, которые приведут к более деятельному и конструктивному участию взрослых в жизни детей.

Необходимо в первую очередь содействовать освобождению социально обездоленных семей от гнетущей необходимости бороться за элементарное человеческое существование. Ни один родитель, который проводит дни в унизительных поисках случайных заработков, а по ночам отгоняет крыс от кроватки ребенка, не в состоянии найти время, не говоря уже о душевных силах, для того, чтобы служить своим детям достойным примером и быть для них постоянным источником поддержки и контроля. Только тогда, когда будут удовлетворены элементарные жизненные потребности этой категории американцев, можно обратиться к следующей задаче, которая заключается в том, чтобы обеспечить родителей и детей старшего возраста возможностями для усвоения новых приемов и методов плодотворной воспитательной работы. Это следует делать с большим тактом, ни в коем случае не ущемляя самолюбия и чувства собственного достоинства обучаемых людей. Мы должны разработать специальные программы, которые бы просвещали и обогащали людей в педагогическом отношении и при этом учитывали свойственную им ранимость.

Каким образом можно достичь здесь радикальных перемен? Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим еще одну социальную структуру, где использование методов моделирования и подкрепления может быть весьма плодотворным. Речь идет о группе, включающей целый ряд лиц, объединенных чувством некой общности.

Влияние группы

Такого рода влияние на формирование поведения ребенка уже прослеживалось нами в ходе предшествующего рассмотрения роли сверстников. Мы убедились, что эффективность моделирования и подкрепления значительна возрастает в условиях группы, членом которой ребенок является или стремится стать. В частности, мы отмечали, что на успеваемость ребенка решающее влияние оказывает класс, в котором он учится. Это ярко иллюстрирует степень эффективности группы с точки зрения воздействия на поведение своих членов. Не вызывает сомнения, что каждый взятый в отдельности школьник представляет собой весьма несовершенную модель того типа поведения, которое надлежит усвоить. Конечно, он является менее умелым и целеустремленным «инструктором», чем сам учитель. Но благотворный эффект от обучения ребенка в классе вместе со способными, целеустремленными учениками оказывает­ся гораздо более значительным, чем тот, которого может добиться учитель лишь собственными силами. Подобный результат объясняется не только тем, что другие одноклассники служат моделями для поведения и агентами подкрепления хороших показателей в учебе. Зависимость ребенка от группы, его стремление принадлежать к коллективу служит дополнительным фактором, побуждающим ребенка в своем поведении постоянно оглядываться на товарищей. Но класс не является единственной группой, к которой ребенок принадлежит и которая его привлекает. Компании детей, живущих по соседству, представляют собой важный и в значительной степени неиспользованный источник влияния на их повседневную жизнь.

Каким же образом можно использовать детские группы в позитивных целях? Обратимся к одному из примеров, о котором много говорят в связи с программами компенсирующих педагогических мероприятий, направленных на улучшение положения социально обездоленных детей дошкольного и младшего школьного возраста. Речь идет о привлечении к роли наставников или опекунов их старших товарищей по играм, живущих по соседству. Как и приемные матери в эксперименте Скилза, эти ребята могут стать моделями и агентами-подкрепителями для детей младшего возраста. В соответствии с принципами, о которых в общих чертах мы говорили ранее, подросткам такая задача вполне по плечу. Дети младшего возраста склонны воспринимать их в качестве «могущественных фигур», достойных безоговорочного восхищения.

Но здесь возникает еще одна проблема. Хотя тинэйджеры из социально обездоленных слоев и демонстрируют некоторые позитивные типы поведения, которые их подопечные будут стремиться усвоить, все же они могут научить в большинстве случаев и такому, что окажется явно негативным по своему воздействию. Причем это касается не столько познавательной сферы, сколько эмоциональной и социальной стороны их поступков. Эти же соображения относятся и к другим реальным и потенциальным моделям, которые повседневно окружают обездоленного ребенка. Как правило, позитивность поведения, которую демонстрируют эти лица, очень невелика; для них более характерны нежелательные и порою явно антисоциальные действия.

К счастью, типичное не является неизбежным. В тех случаях, когда взрослые и подростки уже обладают определенным уровнем социальной сознательности и способностью к позитивному поведению, представляется возможным существенно увеличить объем демонстрации такого поведения. При этом необходимо создавать такую ситуацию, чтобы позитивное поведение становилось неизбежным в силу собственной привлекательности.

Современные исследования подтверждают, что подобного рода изменения в поведении можно достичь при использовании мотивационного потенциала, который американский психолог Музафер Шериф назвал «возвышенными целями» [13].

Возвышенные цели

В начале пятидесятых годов М. Шериф и его сотрудники из Оклахомского университета провели исследование, известное под названием «Робберс-Кейвский эксперимент». Психолог Элтон Макнейл описывает его следующим образом:

«Летом 1954 г. в г. Робберс-Кейв, штат Калифорния, была объявлена война... Но это была своеобразная война, ибо только немногие наблюдатели были в курсе того, из-за чего она велась. Чем же эта война отличалась от всех других? Ее инспирировали, провели и завершили ученые — специалисты в области поведенческих наук. До сих пор были известны многолетние религиозные, политические и экономические войны. Война, о которой идет речь, была, быть может, первой «научной» войной, в ней не мог бы участвовать какой-нибудь авантюрист, жаждущий острых ощущений. В идеале ее участником мог быть только одиннадцатилетний, хорошо адаптированный американский мальчик из протестантской семьи среднего класса, желающий поехать на каникулы в специальный лагерь, где проводился эксперимент» [14].

Шериф намеревался доказать, что в течение нескольких недель он сумеет вызвать два резко противоположных типа поведения у своих испытуемых, вполне нормальных мальчиков. Он решил вначале создать из них две враждующие антисоциальные группы, готовые «только разрушать», а затем заставить всех сделаться друзьями, способными трудиться, «созидать», заботиться о других членах возникшего сообщества и в случае необходимости даже пойти ради них на жертвы.

Об успехе усилий Шерифа можно судить по описанию поведения мальчиков во время каждой стадии эксперимента.

...После того как была проведена первая «экспериментальная обработка», дружественные чувства улетучились весьма быстро. Члены каждой группы начали именовать своих соперников «фискалами» и «завиралами». Они отказывались иметь какие-либо дела с представителями противной стороны. Мальчики проявляли враждебность по отношению к приятелям, которых еще недавно они считали «лучшими друзьями». Большая часть ребят из каждой группы негативно оценивала всех представителей другой группы. Соперничающие стороны изготовляли угрожающие плакаты и планировали нападения на своих противников, тайно запасая «боеприпасы» — зеленые яблоки. После поражения в одном из спортивных состязаний «орлы» сожгли флаг, оставленный «гремучими змеями», на следующее же утро «гремучие змеи» явились на спортплощадку и захватили флаг «орлов». Начиная с этого времени, взаимные оскорбления, потасовки и нападения стали в лагере самым обычным явлением... При построении перед столовой враждующие стороны оттесняли друг друга, и та группа, которая в конце концов была вынуждена уступить и пропустить противника вперед, кричала им вслед: «Пусть пройдут сначала леди!» За столами мальчики швырялись бумагой, хлебом, наделяли друг друга оскорбительными прозвищами.

...Однако после второй «экспериментальной обработки» члены обеих групп стали более дружелюбно относиться друг к другу. Например, один из представителей «гремучих змей», которого «орлы» невзлюбили за острый язык и считали виновником своих поражений, неожиданно сделался «отличным парнем». Мальчики перестали толкать друг друга при входе в столовую. Они прекратили взаимные оскорбления и охотно садились вместе за один стол. Между представителями обеих групп завязывались новые дружеские контакты.

...В результате обе группы начали активный поиск возможностей для тесного взаимного общения и совместных развлечений. В конце своего пребывания они приняли решение провести общий лагерный костер, по очереди пели песни и показывали скетчи. При отъезде члены обеих групп изъявили желание возвратиться домой в одном автобусе, отказавшись от двух отдельных автобусов, в которых они приехали в лагерь. Цо дороге автобус остановился в том месте, где можно было купить что-нибудь прохладительное. У одной группы еще оставалось пять долларов: приз за победу в спортивном состязании. Мальчики истратили эти деньги на молочный коктейль и по собственной инициативе стали угощать своих бывших противников.

Каким образом были достигнуты все эти результаты? Первая «экспериментальная обработка» была достаточно тривиальной.

«Для того чтобы вызвать трения между обеими группами мальчиков, был организован спортивный турнир: бейсбол, футбол, перетягивание каната, «охота за сокровищами» и т. д. Состязания начались в духе хорошего спортивного товарищества. Однако по мере продолжения турнира дружественные чувства быстро улетучились» [13].

Но как преобразовать взаимную враждебность в искреннее расположение? Прежде чем приступить к этой задаче, М. Шериф стремился продемонстрировать, что, вопреки представлениям многих ученых, занимающихся изучением конфликтов между людьми, элементарные живые контакты «противников» не приводят к ослаблению взаимной неприязни.

С враждующими «орлами» и «гремучими змеями проводили совместные мероприятия: посещение кино, пребывание за одним столом во время обеда и т. д. Однако вместо того, чтобы смягчить конфликт, такие ситуации, напротив, давали враждующим группам дополнительную возможность для оскорбительных выпадов и острых взаимных столкновений.

Каким же образом был в конце концов улажен конфликт? Только с помощью ряда продуманных приемов, о которых дает представление следующий пример.

...Вода, необходимая для нужд лагеря, поступала по трубам из резервуара, расположенного на расстояние одной мили. Было нарушено водоснабжение и объявлен общий сбор, чтобы информировать мальчиков о создавшемся чрезвычайном положении. Обе группы тотчас же вызвались пройти вдоль линии водоснабжения и установить причину неисправности. Мальчики обеих групп действовали согласованно и еще до полудня обнаружили и устранили неисправность.

...В другой раз, к тому времени, когда все изрядно проголодались, лагерный грузовик должен был отправиться в город за продуктами, но оказалось, что мотор не заводится. Мальчикам пришлось совместными усилиями подталкивать грузовик.

Если выводить из подобной практики некий общий принцип, то, по мнению Шерифа, он состоит в следующем: решающим элементом для достижения гармонии в человеческих отношениях является совместная деятельность во имя возвышенной цели.

«Враждебность сводится на нет, когда группы людей объединяются для достижения общих целей, которые имеют важное значение и являются реальными и убедительными для всех участников» [13].

Пример другой ситуации дает одна конкретная программа, предназначенная для детей из района городских трущоб. Задача состояла в том, чтобы обеспечить сопровождение детей до специального учебного центра, а затем домой, через своего рода «опасную зону». Поскольку не все родители могли провожать своих детей в нужное время, сотрудники центра обратились за помощью к «золотым бомбардировщикам» — местной разнузданной шайке подростков. В результате можно было стать свидетелями того, как эти подростки по два раза в день в «сомкнутом строю» и с чувством гордости за порученное дело переводили ребятишек через улицу с интенсивным движением, обеспечивая им «полное прикрытие». Более того, понаблюдав за занятиями в школьном центре, «бомбардировщики» вызвались помогать в обучении детей чтению, сопровождать их на экскурсии и т. д.

Действия этих подростков были, разумеется, продиктованы тем, что они увидели для себя общую цель в заботе об обездоленных детях. А ведь подобная деятельность не имела ничего общего с первоначальными мотивами создания шайки. «Бомбардировщики» тогда прежде всего думали о самообороне, что характерно для многих других подростковых шаек в районах городских трущоб.

Эффективность возвышенных целей, мобилизующих созидательную групповую деятельность, подтверждается также экспериментом Скилза. Дело здесь не только в интенсивных взаимоотношениях между ребенком и его умственно отсталой «матерью», которые привели к разительным переменам, происшедшим с детьми. Как отмечает сам Скилз, с появлением нуждавшихся в заботе детей участниками эксперимента стали все, начиная от пациентов и медицинского персонала каждой палаты и кончая учреждением в целом. В подтверждение этого Скилз писал, что между палатами развернулось настоящее соревнование за то, «чей ребенок» пойдет и заговорит первым.

Мы и в самом. деле можем теперь признать, что эксперимент Скилза включал все те элементы, которые мы рассматривали как наиболее существенные для содействия развитию и позитивному поведению детей. Это означает, что моделирование и подкрепление, которые становятся возможными в результате интенсивных взаимоотношений, делаются еще более эффективными, когда люди стремятся к общей возвышенной цели, такой, например, как забота о ребенке.

На наш взгляд, именно использование подобного рода возвышенной цели открывает самую многообещающую перспективу при разработке воспитательных и социальных программ. Мы уже неоднократно сталкивались с одной и той же проблемой: каким образом можно «трансформировать» преимущественно негативное поведение лиц, играющих наиболее важную роль в жизни ребенка, в позитивное, конечно, при наличии способности к таковому. Мы уже убедились, что возвышенные цели обладают свойством вызывать именно такие перемены в поведении. Точнее говоря, это означает, что, привлекая людей, которые реально или потенциально играют важную роль в жизни ребенка, к достижению той или иной возвышенной цели, можно максимально стимулировать позитивные начала в их поведении. Естественно, что при этом резко уменьшается степень негативного влияния этих людей на ребенка.

Но наличие возвышенной цели не всегда приводи: к эффективному сотрудничеству. Вторым важным эле ментом является способ ее достижения. Должна быть также согласована роль каждого на «общем пути» к возвышенной цели. Кроме того, имеет значение степень сотрудничества между различными заинтересованными индивидами и группами. Насколько данный идеал будет достигнут, настолько это и скажется на ребенке.

Но можно ли найти такую цель, к которой бы стремились люди, несмотря на возрастные, классовые и расовые барьеры? Мы полагаем, что можно. Такое общее дело есть, и оно обладает огромной притягательной силой. Это — забота о детях, живущих в бедности, чья нужда в помощи достаточно очевидна для всех.

Мы убеждены в том, что стоит только обратиться к любым, реальным или потенциальным, группам лиц из окружения обездоленного ребенка, и они с пониманием и доброжелательностью возьмутся за содействие этому делу. Разумеется, при условии, если им будет ясна сущность требуемых от них усилий, а также если эти лица действительно в состоянии осуществлять деятельность подобного рода.

Однако забота о самых маленьких не является в американском обществе единственной возвышенной целью, имеющей отношение к воспитанию подрастающего поколения. Мы должны подумать и о стариках. Сегрегируя их по месту жительства, создавая таким образом целые «стариковские общины», мы существенно обедняем человеческий опыт и старшего, и младшего поколений. Нам необходимо найти пути для восстановления контактов между пожилыми людьми и молодежью, которая бы стала для них опорой и в свою очередь могла бы извлечь из такого общения пользу для себя, особенно с точки зрения нравственного развития. От человеческих контактов подобного рода выигрывают не только обездоленные дети и старики. Как известно, в современном американском обществе представители среднего класса не страдают от недостатка познавательного опыта, однако они далеко не свободны от целого ряда социальных и эмоциональных отклонений, среди которых особенно выделяются такие, как апатия, отчуждение и антисоциальное поведение. Между тем участие в деятельности на пользу - другим людям служит наиболее перспективным противоядием от подобных социальных недугов. Таким образом, позитивные результаты совместного сотрудничества скажутся на жизни не только тех, ради кого оно осуществляется, но и тех, кто активно участвует в этом, будь то представители имущих или неимущих классов.

Еще раз о советском воспитании

Мы завершили анализ важнейших факторов, влияющих на поведение и развитие детей. Исходя из полученной перспективы представляется целесообразным вновь коротко остановиться на советских методах воспитания и рассмотреть их в свете тех принципов педагогического вмешательства, которые мы сформулировали. При этом нельзя не подчеркнуть, насколько широко осуществляются эти принципы в практике советского воспитания. Забота о питании и здоровье беременных женщин и новорожденных, применение в значительных масштабах моделирования позитивного поведения, массовое привлечение подростков и взрослых к работе с детьми младшего возраста, сознательное использование влияния коллектива при подкреплении желательного поведения, воспитание даже у самых маленьких детей чувства ответственности во имя общих целей класса, школы и района[10] — вот та педагогическая стратегия, которая представляется наиболее эффективной с точки зрения воздействия на процесс социализации ребенка.

Обращает на себя внимание тот факт, что большинство исследований, которые мы использовали для обоснования наших принципов, было проведено на Западе. Изучая интересовавшие нас вопросы, мы пришли к выводу, что социальная психология получила в Советском Союзе статус узаконенной дисциплины лишь в конце пятидесятых годов, а систематические экспериментальные исследования в этой области стали появляться еще позже [15]. Таким образом, мы столкнулись с парадоксом: принципы, которые ученые на Западе исследовали и в значительной степени ограничили стенами лабораторий, русские открыли и применили в национальном масштабе. Однако эти принципы принадлежат науке, а не только системе советского воспитания, поэтому они, безусловно, применимы к западному обществу и его социальным институтам. Эту возможность мы и рассмотрим в заключительной главе.

ГЛАВА 6. ОТ НАУКИ К СОЦИАЛЬНОЙ ПРАКТИКЕ

Теперь мы обратимся к вопросу о том, каким образом выводы, полученные нами на основе различных исследований, могут найти применение в рамках важнейших американских социальных институтов. Совершенно ясно, что главным институтом социализации в наших условиях должна быть семья. Самоустранение семьи от ее воспитательных функций мы определили как основной фактор, влияющий на «срыв» процесса социализации молодого поколения в Америке. Однако рассмотрение вопроса о том, каким образом можно наиболее эффективно обеспечить нужды детей, мы начнем не с семьи. Обратимся вначале к нововведениям в наших детских учреждениях, точнее говоря, в классах и школах.

Причина такой перестановки в ходе нашего изложения обусловлена полученной нами перспективой, которая дает возможность яснее увидеть истоки консерватизма в американском обществе и наметить пути обновления. Нельзя не обратить внимания на такой парадокс: хотя в основе наших нынешних трудностей лежит недостаточное родительское участие в жизни детей, сами по себе родители могут сделать очень мало для осуществления необходимых изменений. Ибо, как мы уже убедились, не семья, а другие социальные институты нашего общества предопределяют, как и с кем дети проводят свое время. Именно эти институты создают и сохраняют тот сегрегированный по возрастным категориям и в результате этого часто аморальный и антисоциальный мир, в котором живут и растут наши дети. Эти учреждения в силу несовершенства структуры и ограниченного понимания своей ответственности, по сути дела, благоприятствуют развитию антисоциальных тенденций во взглядах и поведении подрастающего поколения Америки. Приходится признать, что едва ли не главенствующую роль среди этих учреждений играют школы. Поэтому именно со школ мы и начнем изучение путей обновления в области воспитания.

Школьный класс

С точки зрения потенциальных возможностей человека школьный класс обладает двумя основными источниками влияния. Это учитель и сами дети.

ПОТЕНЦИАЛЬНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ УЧИТЕЛЯ

В соответствии с традиционной ориентацией американских школ на непосредственную передачу знаний учитель рассматривался главным образом как источник информации и действовал в соответствии с этим. Именно такая установка находит отражение в научных работах западных специалистов по проблемам обучения. Лишь недавние исследования обратили внимание ученых на эффективность влияния учителя (часто неосознаваемого им самим) в качестве источника подкрепления; правда, его воздействие в качестве примера для подражания еще нуждается в систематическом изучении.

Однако социальные процессы не ждут за кулисами, пока их выход на сцену будет санкционирован данными поведенческих наук. Так или иначе эти процессы неизбежны, и их спонтанные последствия нередко оказываются отрицательными.

Наиболее обещающая перспектива конструктивных изменений в практике школы связана с устранением самых очевидных ее упущений. Речь идет прежде всего о неумении использовать и подкреплять модели желательного поведения.

Мы имеем здесь в виду не столько неумение учителя подать своим ученикам хороший пример (хотя, как мы далее покажем, и в этом направлении можно добиться гораздо большего), сколько традиционное отсутствие в школьном классе других моделей поведения, кроме учителя и самих детей.

Иными словами, необходимо более широко понимать роль учителя. Он призван действовать не только в качестве «мотивационной модели», ему надлежит взять на себя обязанности по отбору, организации и координации действий других подходящих моделей и агентов подкрепления как внутри школьного класса, так и за его пределами.

Для того чтобы сам учитель мог предстать в качестве эффективной модели и агента подкрепления; он должен быть способен стимулировать усвоение того или иного типа поведения. Это означает, что учитель должен восприниматься своими учениками как лицо, обладающее высоким престижем и правом распоряжаться учебными ресурсами. По нашему мнению, реальное (а не формальное!) обеспечение такого статуса учителя принесет несомненную пользу воспитательному процессу, а тем самым и обществу в целом. Малооплачиваемые учителя, с которыми школьная администрация обращается подчеркнуто высокомерно, предоставляя им лишь минимум свободы и автономии, не могут скрыть от учащихся своего истинного положения, и это приводит к снижению их влияния на детей. Человек должен обладать определенной степенью самоуважения, прежде чем претендовать на авторитет. Конечно, есть учителя, склонные злоупотреблять своей властью, их действия наносят вред школе. Но гораздо большие потери школа несет оттого, что ее покидают хорошие учителя, нормальной работе которых препятствуют несовершенства существующей системы. Когда учителя станут испытывать подлинный интерес к развитию доверенных им детей, когда им предоставят свободу и автономию, которые столь часто провозглашают, а на деле ограничивают, лишь тогда можно будет ожидать, что они сами будут противодействовать отдельным коллегам, злоупотребляющим своей властью. Более того, при выполнении этой задачи необходимо предусмотреть, чтобы учителя исходили не из предпочтений и предрассудков определенного класса, а из интересов всех слоев общества в их стремлении к созданию более справедливого мира.

И наконец, если изложенные соображения будут признаны правомерными, то их следует рассматривать как призыв к радикальным изменениям в теперешней американской практике отбора и подготовки учителей. Мы полагаем, что необходимо учитывать не только академическую квалификацию учителей, но и их социальные качества, причем в неменьшей степени, чем интеллектуальный уровень. Так, например, результаты исследований показывают, что процесс учения облегчается, если учитель по своему социальному и расовому происхождению имеет много общего с учениками. Эффективность воздействия учителя повышается при совпадении его пола с полом учеников, что особенно важно для мальчиков. Эти выводы говорят о том, что к педагогической работе и другим видам воспитательной деятельности необходимо привлекать гораздо больше лиц из обездоленных слоев, в особенности мужчин. Но наиболее радикальные нововведения следует осуществить в сфере подготовки учителей. В дополнение к знанию своего предмета завтрашний учитель должен обладать умением в работе с детьми использовать моделирование, подкрепление и групповое влияние. Кроме этого, он еще должен знать, как найти за пределами школы, привлечь и использовать отдельных лиц и группы людей в качестве главных помощников в воспитательном процессе. Это в свою очередь предполагает гораздо более тесный контакт учителя с окружением ребенка. Проще говоря, он должен хорошо знать людей, местные проблемы и материальные ресурсы, чего не требовалось от него раньше.

Однако прежде чем мы рассмотрим перспективы вынесения учебного и воспитательного процесса за рамки школы, нам необходимо обратиться к возможным нововведениям внутри самого школьного класса.

ПОТЕНЦИАЛЬНЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ ШКОЛЬНОГО КЛАССА КАК ГРУППЫ

Это одна из наиболее перспективных и наименее используемых сфер для целенаправленного воздействия на поведение детей. Хотя изменение состава учеников школьного класса (в сторону его неоднородности с точки зрения социального и расового происхождения) может давать положительные результаты, его ни в коем случае нельзя рассматривать как единственно эффективный прием. Потенциальные возможности такого изменения наиболее полно реализуются лишь в сочетании с моделированием, подкреплением, групповыми влияниями, наличием возвышенных целей и т. д., о которых мы уже говорили. Нужно создавать внутри школьного класса такие ситуации, при которых желательные процессы будут протекать особенно интенсивно. Следует использовать и такие «механизмы», как совместная трудовая деятельность, соревнование между группами, продуманные формы взаимопомощи и т. п. К участию в подобных мероприятиях необходимо привлекать взрослых представителей разных рас и общественных слоев, школьников с различным уровнем успеваемости и т. п. Короче говоря, мы должны научиться как можно шире использовать влияние группы в целях содействия развитию личности. Важная роль группы, включая детскую, в стимулировании целенаправленной деятельности ее членов является неоспоримой для американской социальной науки. Однако в практике воспитания американских детей эти научные выводы остаются пока нереализованными. В СССР же целенаправленное воздействие на основе мотивационных процессов нашло практическое применение в широком масштабе, хотя, на наш взгляд, советские школьные воспитательные программы еще не были подвергнуты систематическому анализу и оценке. Американским педагогам и ученым еще предстоит применить результаты исследований для разработки специальных педагогических экспериментов, поддающихся точному анализу с помощью тестов, что будет способствовать совершенствованию научных поисков. Например, можно начать с изучения эффективности взаимодействия ученической пары — двух школьников с различными способностями, товарищей по играм, а затем сравнить их успехи с успехами ученических пар, где партнеры имеют одинаковые способности. Другая возможность основана на действенности группового подкрепления с помощью таких нововведений, как групповые аплодисменты за правильные ответы, выдвижение и чествование одноклассниками товарищей, имеющих индивидуальные достижения, и т. д. Но несомненно, наиболее необходимым нововведением в американском школьном классе должно быть привлечение учеников к деятельности на пользу другим людям — в классе, школе и в районе, где они живут.

Потенциальные возможности обновления педагогического процесса останутся нереализованными и недооцененными до тех пор, пока социальные условия, в которых этот процесс протекает, будут ограничены традиционным школьным классом с его однородным группированием учащихся по возрасту, а нередко и по способностям или социальному происхождению. Реализация этих возможностей требует выхода за рамки школьного класса и обращения к более многогранной социальной практике. В данном случае мы имеем в виду школу и местное окружение.

Школа

Вероятно, в условиях школы наиболее перспективным методом содействия социальному развитию ребенка является вовлечение детей старшего, а затем и младшего возраста в процесс активного взаимодействия. Для дошкольников или школьников младших классов старший по возрасту ученик, да еще если он того же пола, может быть очень влиятельной фигурой, особенно в тех случаях, когда он изъявляет желание проводить время со своими младшими товарищами. Тем не менее этот метод остается совершенно неиспользованным в системе американского образования (исключением является такой редко встречающийся анахронизм, как малокомплектные школы, где в одном классе занимаются дети разного возраста). В сущности, это касается всего процесса социализации в нашей стране. Поэтому экспериментировать можно чрезвычайно широко, начиная хотя бы с создания американского варианта советской системы «шефства». Такое шефство берут над дошкольниками или младшими школьниками учащиеся старшего возраста, причем у каждого малыша появляется свой «шеф», в обязанности которого входит установление тесных контактов с «подшефным» и его семьей. Старший ученик провожает своего подопечного в школу и домой после уроков, проводит много времени с ним и его друзьями, обучает их различным играм. Шеф постоянно интересуется успеваемостью своего младшего товарища и связанными с ней проблемами, читает вместе с ним книги, всячески помогает ему и стимулирует желание учиться. В то же время шефский класс для всех своих подшефных организует различные мероприятия, такие, как посещение спортивных состязаний, прогулки, походы за город, экскурсии в музеи и т. п.

Предыдущие примеры иллюстрируют, каким образом можно создать устойчивую ситуацию, в которой одновременно использовались бы и чисто педагогические приемы и социальные взаимосвязи. При этом эффективность воздействия моделирования и подкрепления возрастает за счет постоянных тесных контактов, принадлежности к одной группе, общего стремления к возвышенным целям.

Дальнейшее развитие этого принципа показывает, каким может быть потенциальный вклад школы в формирование каждого ребенка. Если подходить с формальной точки зрения, то школа как учреждение представляет собой социальную структуру, в которой и ребенок, и тот, кто заботится о его благополучии, являются «равноценными элементами».

В действительности же основное внимание школа должна уделять только ребенку и его интересам. Поэтому чрезвычайно важно, чтобы в воспитательном процессе принимало активное участие как можно больше лиц и групп. Старшеклассники, школьные организации, учителя, школьные администраторы, родительские ассоциации — все они должны оказывать публичную поддержку энтузиастам дела воспитания, ведь именно их усилия отличаются наибольшей энергией и настойчивостью. Тогда и эффект подкрепления возрастет в геометрической прогрессии. И наоборот, если педагогическая программа рассчитана лишь на один «специальный» школьный класс, в котором учатся «проблемные» дети, то эффективность подкрепляющих влияний сводится на нет. Более того, может возникнуть и такая ситуация, при которой ученики из других классов станут враждебно воспринимать представителей спецкласса («марионетки», «недоумки») и соответственно к ним относиться. В этом случае и моделирование, и подкрепление, и групповое влияние ведут лишь к снижению и без того низкой самооценки «проблемного» ребенка.

Но дело здесь не только в нуждах «проблемных» и обездоленных детей (именно этим обычно аргументируется необходимость перемен в американских школах). Не менее важно и другое. Если требуемые радикальные нововведения не будут реализованы, это нанесет ущерб общему культурному развитию всех детей. Ведь для своего всестороннего развития подрастающее поколение нуждается не только в приобретении фактических знаний, но и в приобщении к социальным нормам и типам поведения, необходимым для жизни в обществе, основанном на сотрудничестве. Как мы видели, в советской школе предпринимаются сознательные усилия — посредством соответствующих моделей, подкреплений и коллективного воздействия — для передачи ребенку социальных ценностей и типов поведения, соответствующих коммунистическим идеалам. В американских школах воспитание в духе социальной ответственности и человеческого достоинства относят в лучшем случае к разряду внешкольных мероприятий. Запоздалое признание нашего педагогического долга по отношению к детям нашей страны — и обеспеченным, и обездоленным — позволяет надеяться на то, что это упущение будет исправлено, и мы сможем не просто декларировать демократическое воспитание, но и осуществлять его на практике.

Семья

Точно так же, как цепь рвется в самом слабом звене, так и важнейшие проблемы общества приобретают наибольшую остроту среди тех социальных слоев, которые живут в стрессовых условиях. Не удивительно, что в американском обществе «срывы» процесса социализации наблюдаются прежде всего в семьях бедняков. Именно с учетом конкретного положения дел мы предприняли попытку разработать контрмеры, наметить пути оживления процесса социализации при помощи специальных программ, таких, например, как «Первый старт». Подобные программы ставят своей целью привлечь родителей и других лиц к активному участию в жизни детей. При этом следует учитывать необходимость создания соответствующей обстановки, которая будет способствовать развитию более конструктивного взаимодействия между взрослыми и детьми.

Анализируя новые пути вовлечения родителей в процесс социализации, автор в значительной степени опирался на опыт, полученный им в качестве члена комитета по планированию и профессиональному руководству программой «Первый старт». Поэтому большинство приведенных примеров относится к обездоленной семье, однако предложенные нами мероприятия вполне применимы и к среднему классу, о чем свидетельствует растущий Интерес к использованию таких программ со стороны состоятельных кругов.

Сегодняшние программы, как правило, декларируют полную приверженность принципу вовлечения семьи в воспитательные мероприятия, однако применение этого принципа на практике осуществляется в рамках двух ограниченных форм: первая из них — участие нескольких родителей в составе  комитета по реализации данной программы; вторая — собрания родителей, на которых специалисты, ответственные за осуществление программы, разъясняют различные ее аспекты. И то и другое оборачивается пренебрежительным отношением к наиболее важной стороне дела — действительному участию семьи в социализации ребенка, что предполагает массовое привлечение родителей и подростков к разнообразным формам взаимодействия с детьми.

Первым существенным шагом в осуществлении таких обновленных форм взаимодействия является обеспечение более тесных контактов детей с родителями и другими членами семьи. Это может происходить и в местном дошкольном центре, и в домашних условиях. Основным методом работы с родителями должно быть демонстрирование; необходимо наглядно показывать, как практически осуществлять отдельные элементы программы дошкольного воспитания. В этом нет ничего сложного, все вполне доступно самим родителям в процессе общения с ребенком: игры, чтение книг, рассматривание картинок, беседы на заданные темы. Особенно полезными следует считать такие формы общения с ребенком, которые предполагают вовлечение уже не одного, а нескольких человек, не только, скажем, учителя или матери, но и других взрослых (отца, бабушки) или подростков (брата, сестры, соседских детей). Результативным приёмом является обращение к членам семьи с просьбой провести определенные занятия с ребенком. Важно при этом, чтобы занятия не выглядели как своего рода урок, во время которого ребенку надлежит непременно что-то усвоить, а не то его ждет наказание. Занятия должны быть просто естественной интересной деятельностью для ребенка, тогда и усвоение знаний становится как бы непроизвольным результатом приятного времяпрепровождения.

Чтобы облегчить привлечение родителей к участию в подобного рода воспитательной программе, выходящей за рамки школы, желательно, например, создавать библиотеки, где имелись бы не только книги, но также игрушки и настольные игры, требующие непосредственного участия родителей и подростков. Кроме того, должна быть обеспечена такая возможность, чтобы книги и игрушки можно было брать на дом на длительный срок.

Конечно, необходимость участия членов семьи в воспитательных мероприятиях ставит профессиональных педагогических работников перед сложной дилеммой. С одной стороны, надо обязательно продемонстрировать родителям и другим членам семьи новые методы взаимодействия с детьми. С другой стороны, это должно быть сделано весьма тактично, ибо задача состоит в том, чтобы усилить, а не ослабить власть и престиж этих лиц в глазах детей. Второе требование вытекает из того установленного факта (мы говорили о нем раньше), что действенность и подкрепляющая функция модели самым непосредственным образом зависят от ее статуса, права распоряжаться материальными ресурсами и от степени влияния на общественное мнение.

Убедительной демонстрацией того, каким образом можно решить эту дилемму, явилось проведение программы «Первый старт» в одном из сельских районов Юга США. В данном случае был предложен вариант программы, рассчитанный исключительно на негритянских детей. Поскольку администрация местных школ, в которых доминировали белые, отказалась от всякого участия в такой программе, инициативу взяли на себя негритянские церковные круги под руководством 86-летнего священника. За несколько дней до начала занятий он пригласил группу родителей и подростков на пикник, чтобы познакомиться друг с другом. Встреча началась со скромного завтрака в близлежащем лесу, который посадил сам священник много лет назад, получив бесплатно саженцы от Министерства сельского хозяйства США. После завтрака вся группа отправилась на про­гулку в лес. Во время прогулки священник обратился к взрослым и подросткам с просьбой рассказать ему все, что они знают о животных и растениях, которые попадутся им в лесу. Он расспрашивал о цветах и птицах, о том, как растут деревья, чем кормятся звери; в свою очередь священник сам рассказал много интересного. В конце прогулки он обратился к группе со словами: «В субботу утром мы начинаем нашу программу «Первый старт», а по окончании уроков детям и учителям необходимо будет отдохнуть. Друзья, вы не могли бы после полудня привести детей сюда и рассказать им о лесе то, что вы знаете, и чего не знают они?»

Число откликнувшихся на эту просьбу было впечатляющим, да и справились с порученным дедом добровольные помощники учителей успешно.

Местное окружение

Предыдущий пример служит, в частности, иллюстрацией того, что подкрепляющим потенциалом обладают не только родные, но и соседи (как взрослые, так и подростки), с которыми ребенок часто общается и отождествляет себя. Нередко дети восхищаются ими, видят в них своих лидеров. Эти лица, вероятно, уступают лишь родителям с точки зрения возможностей влияния на поведение ребенка. Вот почему систематическое использование такого потенциала в воспитательных программах имело бы немаловажное значение. Для начала было бы целесообразно установить, какие семьи и лица, живущие по соседству, популярны в округе; затем их надо привлечь к воспитательным мероприятиям в качестве помощников. Однако нередко бывает и так, что деятельность этих лиц или групп, обеспечивающая им популярность, носит нежелательный характер с точки зрения приобщения к ней детей. Данное обстоятельство следует принимать во внимание, но вряд ли стоит придавать ему решающее значение, поскольку существенную роль играют лишь те типы поведения, которые модель демонстрирует в присутствии ребенка. Деятельность таких добровольных помощников должна носить позитивный характер и подкреплять намеченные аспекты программы. Эта деятельность может принимать самые различные формы: наблюдение за играми детей и участие в них, демонстрация того или иного умения, приобщение к каким-нибудь увлечениям — резьбе по дереву, игре на музыкальных инструментах, показу фокусов. Важно, чтобы любое занятие рассматривалось ребенком как естественное продолжение того, что он делает в школе.

Вторая возможность привлечения соседей состоит в установлении контактов ребенка с теми из них, кто «чего-то добился в жизни», особенно если это лица одинакового с ним социального происхождения. Кроме того, очень важно, чтобы они были полезными членами общества: рабочими, учителями, государственными служащими и т. п.

Этих людей необходимо просить как можно больше общаться с детьми (в качестве сопровождающих, организаторов развлечений, помощников учителей). Беседуя с такими людьми, ребенок может получить представление об интересующей его специальности, а еще лучше если он сможет увидеть их за работой. Все это, несомненно, будет способствовать улучшению профессиональной ориентации подрастающего поколения, что особенно важно для детей из бедных семей, которые имею! весьма смутное представление о современных профессиях.

Ввиду безотцовщины, часто встречающейся в обездоленных семьях, и явной феминизации в сфере воспитания и образования крайне желательно привлекать >. работе с детьми, в особенности с мальчиками, взрослы мужчин и подростков.

Приобщая к реализации воспитательных программ лиц из местного окружения, необходимо учитывать v. то, что многие мероприятия сложно провести эффективно, если ограничивать их лишь временем работы школы или рамками школьного класса. Во-первых, воспитательной программой предусматривается длительно! воздействие на ребенка, поэтому оно должно осуществляться вне школы в таком же объеме, как и в стена школы. Во-вторых, школьный класс не всегда само удобное место для многих видов неформальной деятельности, к которым можно привлечь родителей, других взрослых, а также подростков.

Весьма желательно, чтобы составной частью любо; всесторонней воспитательной программы стала деятельность местного «центра социализации». Такой центр должен функционировать после занятий в школе, по субботам и воскресеньям, во время каникул, но для этого необходим штат постоянных сотрудников. В сознании общественности должно утвердиться представление, что этот центр не только место, посещаемое детьми, но и учреждение, в котором должны работать все взрослые во имя общих интересов и интересов своих детей. Местный центр может разместиться в школьном здании, но в этом случае помещение (оборудование, оформление) должно существенно отличаться от традиционного школьного класса с партами.

Общество

Вклад всего общества в воспитательные программы, рассчитанные на обездоленных детей, аналогичен вкладу местного окружения, но привлекаемые при этом силы и средства должны быть более масштабными. В частности, можно прибегнуть к помощи взрослых и подростков другого социального слоя — из среднего класса общества — при условии, что они не будут представлять собой единственные «компетентные» модели. Дело в том, что без примера и поддержки со стороны «своих людей» восприимчивость ребенка к положительному, но относительно чужеродному влиянию во многом снижается. Следовательно, деятельность лиц, далеких от субкультуры обездоленного ребенка, должна самым тесным образом сочетаться с усилиями тех, кто представляет его непосредственное окружение и принимает активное участие в воспитательной программе. В свою очередь участие в такой совместной деятельности предполагает доброжелательные, основанные на взаимном уважении отношения между людьми, на какой бы социальной ступени они ни находились. Это важно не только для поддержания благоприятной «воспитательной» атмосфе­ры, но и для целенаправленного формирования у ребенка чувства самосознания; ощущения своей ценности как личности и члена общества.

Однако существенное значение имеет не только то, что общество делает для развития ребенка. Не менее важное значение имеет и то, что сам ребенок делает для общего блага — поначалу в весьма скромной степени, а затем все в большей и с возрастающим чувством ответственности. Как мы уже отмечали, именно навязанная ребенку «бесполезность» в нашем обществе отчасти объясняет настроения отчуждения, индифферентности и антагонизма. Если с раннего возраста ребенка будут стимулировать к деятельности, полезной для других, если будут поощрять его стремление содействовать общему благу, то у него выработается стабильное самосознание, чувство удовлетворения. Однако в конечном счете ребенок, пока он таковым остается, должен получать от общества больше, чем отдавать сам.

С этой точки зрения наибольшая значимость общества для ребенка, особенно для обездоленного, определяется тем, что многие возникающие проблемы порождаются самим обществом и поэтому возможности их решения находятся за пределами разъединенных усилий местного окружения, школы или семьи. Мы имеем в виду такие проблемы, как предоставление жилья, социальное обеспечение, медицинское обслуживание, организация отдыха, улучшение санитарных условий, работа полиции и характер телепрограмм.

При существующем положении дел приходится констатировать тот факт, что ни на местах, ни в национальном масштабе не создано специального учреждения, которое бы комплексно изучало ребенка в условиях его повседневной жизни и несло ответственность за улучшение его положения. Пока что дело обстоит таким образом, что забота о ребенке безнадежно распыляется среди множества ведомств, имеющих различные цели, несовершенные коммуникационные связи и противоречивые юридические полномочия. Школа, министерство здравоохранения, церковь, служба социального обеспечения, молодежные организации, медицинские учреждения, библиотеки, полиция, «индустрия отдыха» время от времени соприкасаются с детьми, но никто не занимается комплексно жизнью ребенка в конкретных условиях. Следовательно, ни у кого нет полного представления о том, каким образом приобретаемый ребенком опыт сказывается на его развитии. А ведь речь идет о личности человека, будущего гражданина! Мы полагаем, что пристальный взгляд на положение ребенка в Соединенных Штатах выявил бы ряд тревожных фактов, характер которых предопределил бы единство действий. Поэтому важным аспектом любой программы, проводимой на национальном уровне, следует считать создание «Комиссии по делам детей». Ее первоочередная задача должна заключаться в том, чтобы установить, как и с кем проводят свое время дети разного возраста в различных районах нашей страны. В состав такой комиссии следовало бы включить представителей основных социальных институтов, деятельность которых связана с детьми, в том числе родителей и деловых людей. К работе комиссии полезно было бы привлечь также молодежь, которая могла бы поделиться «своим опытом». В задачу такой комиссии входило бы также составление докладов, предназначенных для соответствующих исполнительных органов и широкой общественности. Эти доклады должны обязательно содержать выводы и рекомендации.

Авторы любого доклада, вероятно, будут вынуждены подчеркнуть тот факт, что многие проблемы в жизни детей и необходимые мероприятия по решению этих проблем находятся вне контроля местных органов. Состояние жилищного строительства, продолжительность рабочего дня в промышленности, характер составления программ телестудий, подготовка учителей и персонала нового типа для работы с детьми, но прежде всего приоритет в распределении финансовых расходов штатов и федерального правительства — вот те факторы, по которым в конечном счете можно определить, как общество относится к детям. Ныне все эти проблемы перекладываются на местные органы, в то время как они требуют понимания и действенных усилий на более высоком уровне.

И тем не менее особое значение мы придаем местной инициативе, активному участию местного населения. Мы полагаем, что начинать надо там, где живут наши дети. Ибо только пристальный взгляд на мир, в котором они пребывают,— мир, который создали мы, взрослые, во многом пренебрегая своим долгом по отношению к детям,— может убедить нас в том, насколько тяжело их положение и каковы последствия нашей бездеятельности.

* * *

Мы проделали немалый путь в нашем сравнительном исследовании процесса социализации детей в СССР и в США. Мы начали с простого описания фактов, рассмотрели их в свете теоретических положений социальных наук и, наконец, закончили тем, что изложили суть необходимых перемен в нашем собственном обществе. При этом мы старались обратить внимание читателя на новую, более разностороннюю и, безусловно, ко многому обязывающую роль ученого, занимающегося проблемами «человековедения». Нет сомнения, что именно такую роль и должен взять на себя настоящий ученый, работающий в области общественных наук. Подобно тому как это умеют делать его коллеги-естествоиспытатели, ему следует выйти за рамки устоявшихся представлений для поиска еще неисследованных возможностей теории и ее реального применения на практике. Настоящая книга представляет собой первый шаг в этом направлении. Мы стремились показать, что поведенческие науки, несмотря на известную ограниченность своих концепции и теоретических обоснований, могут тем не менее осветить общественные проблемы и наметить пути их решения. Мы использовали принцип сравнения для демонстрации сходных и отличительных черт процесса социализации в двух наиболее могущественных государства нашего времени — в Советском Союзе и в Соединенны Штатах. Результаты нашего исследования показали, что советский подход к воспитанию детей существенно отличается от американского, тем не менее он не лишен значимости с точки зрения наших собственных проблем. Правда, на наш взгляд, русские зашли слишком далеко в приобщении ребенка и группы сверстников к единственному кодексу ценностей, кодексу, выработанному обществом взрослых. В то же время американцы в своей ориентации на «свободное развитие» достигла известного предела, за которым чрезмерная автономия ребенка грозит обществу неприятными последствиями. То же самое можно сказать и о нашем неумении использовать позитивный потенциал группы сверстнике в целях формирования чувства социальной ответственности и готовности считаться с другими людьми. Противодействовать этим явлениям вовсе не означает того что надо принять советский принцип доминировании коллектива над личностью или прибегнуть к советское практике, когда ответственность за воспитание детей переходит от семьи к общественным учреждениям. На против, необходимо, чтобы именно родители и другие взрослые принимали большее участие в жизни детей, чтобы дети активно участвовали во «взрослой» жизни, испытывая при этом чувство ответственности по отношению к семье, окружающим людям и к обществу в целом.

Принимая во внимание разобщенный характер современной американской жизни с ее растущими тенденциями к сепаратизму и насилию, кое-кто может счесть наши рекомендации нереалистическими, но мы полагаем, что так думать не стоит. Не надо считать, что для американцев традиционными являются такие черты, как отчужденность и агрессивность. Американскому народу издавна присущи чувства добрососедства, гражданственности и любви к детям. Именно на эти чувства мы и должны ориентироваться, если хотим вновь обрести нашу нравственную сущность как общество и нация.

О КНИГЕ У. БРОНФЕНБРЕННЕРА

Доктор психологических наук, профессор Л. И. Божович

Профессор Корнелльского университета (США) У. Бронфенбреннер пользуется большой известностью в своей стране и далеко за ее пределами. Это объясняется не только распространением его научных трудов, но и его личными контактами с учеными многих стран. Работы Бронфенбреннера привлекают актуальностью проблем, а сам автор — своей общественной активностью. Выявляя и анализируя социальные факторы, обусловливающие формирование личности человека, он неоднократно обращался к Конгрессу и Президенту США с предложениями об изменении и улучшении тех условий жизни, которые мешают нормальному развитию детей в Америке. По его собственным словам, важнейшей целью его научной деятельности является внесение конструктивных изменений в процесс социализации подрастающего поколения Соединенных Штатов. У. Бронфенбреннера тревожит ослабление роли американской семьи в воспитании детей, он изучает условия, способствующие эффективному обучению школьников, указывает на необходимость более тесной связи школы с семьей, занимается разработкой программ воспитания детей с низким социальным статусом («обездоленных», по его выражению), выявляет причины роста преступности среди несовершеннолетних и т. д. Будучи одновременно детским и социальным психологом, профессор Бронфен бреннер проводит сравнительные исследования в области воспитания не только в своей стране, но и за рубежом. В Советском Союзе, например, он бывал много раз и, пользуясь разработанной им оригинальной экспериментальной методикой, вместе с советскими педагогами и психологами собрал интересные данные об особенностях нравственно-психологического облика советских детей и о методах коллективного воспитания.

Хорошо владея русским языком, У. Бронфенбреннер изучает советскую психологическую и педагогическую литературу, общается с советскими психологами и педагогами. Он первый из американских ученых высоко оценил педагогический опыт А. С. Макаренко. В 1967 г. в США вышла «Книга для родителей» А. С. Макаренко под редакцией и с предисловием Бронфенбреннера[11] . Нам кажется, что с этим предисловием следует познакомить советских читателей подробнее, так как, рассматривая и оценивая взгляды Макаренко, Бронфенбреннер высказывает и свою точку зрения на проблемы воспитания детей, а это в свою очередь поможет лучше понять книгу «Два мира детства: дети в США и СССР».

Бронфенбреннер не случайно выбрал для перевода на английский язык книгу Макаренко именно о семейном воспитании. Американский ученый убежден, что ребенок должен получать воспитание прежде всего в семье. Он считает, что «главными агентами» воспитания являются родители, тогда как другие лица и группы могут выполнять лишь вспомогательную роль. Родительской любви он придает особое значение, полагая, что без нее нельзя воспитать хорошего гражданина. В подтверждение своей мысли Бронфенбреннер ссылается на Макаренко, который говорил, что «люди, воспитанные без родительской любви, часто искалеченные люди». Бронфенбреннер подчеркивает высказывание Макаренко, что главное в семейном воспитании — это «дух семьи», атмосфера взаимной привязанности, помощи, требовательности, ответственности и уважения. Ему представляется важным положение о том, что родители обязаны выполнять свой высокий гражданский долг и служить примером своим детям. Ссылаясь на текст книги и разбираемые в ней конкретные ситуации, Бронфенбреннер пишет: «Эта книга может кое-что сказать и западному читателю. В Советском Союзе заботятся не только об образовании детей, но и о воспитании у них таких качеств, как альтруизм и служение своему обществу. Можем ли мы утверждать, что это неприменимо в нашем обществе?..» Он сетует на то, что в США наблюдается уменьшение требовательности к детям, что у них не воспитывается чувство ответственности. Дети слишком много времени проводят вне семьи, среди сверстников, следствием чего является рост антисоциальных тенденций в поведении несовершеннолетних. В связи с этим Бронфенбреннер ставит вопрос: «Не можем ли мы использовать уроки А. С. Макаренко об ответственности семьи и коллектива? Это не означает,— тут же оговаривается он,— признания нами примата коллектива над личностью, но она (ответственность) должна выходить за пределы дома, должна проявляться в отношении к окружающим и обществу в целом». У. Бронфенбреннер тесно связывает педагогические взгляды Макаренко с современной практикой советского воспитания. Именно с этих позиций он и проводит в своей книге «Два мира детства» анализ «мира», в котором живут и «социализируются» советские дети. Каково же отношение У. Бронфенбреннера к тому, что он увидел в этом «мире»? По-видимому, оно далеко не однозначно. Многое он считает положительным. Он часто и подробно останавливается на фактах, в которых обнаруживается забота старшего поколения о младшем. Этой заботе Бронфенбреннер придает особое значение, так как видит в ней показатель жизнеспособности общества и залог его прогресса. Его привлекают теплые эмоциональные отношения между родителями и детьми, стремление даже посторонних людей участвовать в вое питании ребенка; ему нравится организация различных видов шефства, начиная от шефства старших классов нал младшими и кончая шефством заводов и фабрик над детскими садами и школами. Правда, иногда забота старших начинает казаться Бронфенбреннеру чрезмерной, сковывающей инициативу и самостоятельность ребенка. Главным в воспитании он считает создание определенных условий социализации детей, а не специальные приемы педагогического воздействия.

Немало положительных моментов Бронфенбреннер находит в организации общественного воспитания детей в СССР. Анализируя работу дошкольных учреждений — яслей и детских садов, он отмечает раннее приобщение ребенка к жизни в коллективе. Говоря о воспитании в школе, он и здесь находит много позитивного. Бронфенбреннеру очень нравится торжественно-эмоциональная атмосфера, которая окружает ребенка при поступлении в школу. Он подробно описывает первый день школьной жизни: цветы, праздничность, радостное настроение. В такой традиции Бронфенбреннер видит один из способов воздействия на чувства детей, создания единства между учениками, учителями и родителями. Бронфенбреннер подчеркивает, что в задачу советской школы входит не только обучение, но и воспитание детей, и в этом, по его словам, наиболее существенное отличие ее от западных школ. Он считает важной и организацию коллектива учащихся, через который происходит приобщение подрастающего поколения к жизни общества.

Итак, Бронфенбреннер находит много нового и интересного в практике советского воспитания. Более того, ему кажется, что некоторые аспекты советской практики вполне согласуются с принципами американской социальной психологии. Он только сожалеет, что в Америке эти принципы в значительной степени не выходят за рамки лабораторных исследований, тогда как в Советском Союзе они применяются в национальном масштабе.

И тем не менее многое в «мире» советских детей вызывает у американского ученого сомнения и даже опасения. В частности, Бронфенбреннера смущает положение Макаренко о необходимости воспитания ребенка «в коллективе, коллективом, для коллектива». Он усматривает в этом признание примата коллектива над личностью и передачу основных функций воспитания ребенка из рук семьи в руки общества. В сомнениях Бронфенбреннера надо разобраться по существу, так как они типичны для многих западных специалистов. Необходимо выяснить, что здесь является плодом недоразумений, а что результатом недостаточной последовательности в рассуждениях самого автора книги.

Начнем с недоразумений. Еще и еще раз следует сказать, что А. С. Макаренко никогда и нигде не говорил о том, что ребенка надо воспитывать «для коллектива». Он утверждал, что воспитание происходит в коллективе и через коллектив, но никак не для коллектива. Бронфенбреннер здесь повторил довольно распространенную ошибку, на самом деле такой формулы у Макаренко не было и не могло быть, так как он рассматривал коллектив как средство воспитания и общественную среду, необходимую для полноценного и всестороннего развития личности. А понятие всестороннего развития включает в себя формирование индивидуальных способностей человека, его самостоятельности и инициативы. Теперь по существу: плохо или хорошо воспитывать ребенка в коллективе и через коллектив? Мне кажется, что на этот счет не может быть двух мнений. Во всяком случае, здесь нет расхождения и со взглядами самого Бронфенбреннера, которые он излагает в своей книге. Он пишет, что у подрастающего поколения необходимо воспитывать чувство социальной ответственности, гуманное отношение к людям. Но ведь человека формирует опыт, совершаемые им действия и поступки (сам Бронфенбреннер любит употреблять слово «социализация», которое означает воспитание путем организации социального опыта). Каким же образом у ребенка могут появиться указанные черты, если не ставить его в такие условия, в которых он практически смог бы проявить заботу о других людях, помочь товарищам, почувствовать ответственность за общее дело? Где ребенок может научиться достигать «возвышенных целей» и разрешать «свои проблемы в свете проблем более высоких социальных структур»? Ведь ко всему этому нельзя приобщить ребенка путем словесных нотаций, морализирования и тому подобных методов (кстати, такие методы не вызывают симпатии у самого Бронфенбреннера). Автор книги выдвигает путь моделирования — воспитания через пример, через образец. Но для моделирования также нужны реальные условия, определенный плацдарм, и таким плацдармом может быть только коллектив — сначала семейный, потом школьный, потом производственный. Ведь коллектив — это такое объединение людей, которое связано совместной деятельностью, направленной на достижение значимых для них и вместе с тем общественно значимых целей. С помощью коллектива каждый его член получает возможность проявить именно те качества, которые так ценит в людях Бронфенбреннер, а как психолог он понимает, что основу характера составляют закрепившиеся и ставшие привычными формы поведения ребенка и формы его взаимоотношений с людьми.

Итак, поставим точку над i: не только с позиции советских ученых, но и с позиции американского психолога У. Бронфенбреннера, изложенной в его книге, воспитание в коллективе и через коллектив должно быть признано наиболее целесообразным для формирования нравственной личности человека и гражданина.

Ратуя за доминанту семьи и ответственность родителей, автор книги тем не менее понимает, что очень скоро любой ребенок выходит в широкий мир общественных отношений. При этом Бронфенбреннера весьма беспокоит, что детские группы в Америке не организованы взрослыми, .что они получают излишнюю автономию, в результате чего подрастающее поколение не усваивает социальных ценностей. Его тревожит также, что у молодежи развивается дух сепаратизма, стремление к агрессии, к насилию. Если это так, то почему же надо бояться вступления в педагогически организованный коллектив? Судя по книге, Бронфенбреннера волнует не столько «перепоручение» детей заботам общества, сколько освобождение семьи от этих забот. Однако в Советском Союзе ни забота о ребенке, ни ответственность за него с семьи отнюдь не снимаются. Да и родители совсем не стремятся снять с себя ответственность. Неслучайно выдвигавшаяся некоторыми учеными идея интернатов для детей, имеющих родителей, не нашла общественной поддержки.

Бронфенбреннер опасается также, что воспитание в коллективе обязательно предполагает давление на его членов. Конечно, можно так организовать воспитание в коллективе, что оно будет ограничивать свободу и инициативу ребенка, стандартизировать его личность. Против этого предостерегала еще Н. К. Крупская. Она настоятельно советовала взрослым организаторам детского коллектива всегда иметь в виду интересы и запросы самих детей, предупреждала о недопустимости административного давления со стороны взрослых. То, что воспитание в коллективе требует тончайшей «инструментовки», прекрасно понимал и А. С. Макаренко. В этой связи следует указать на некоторые существенные стороны его педагогической системы. Прежде всего, он считал, что детский коллектив, выражаясь современным языком, должен быть саморегулирующейся системой. Коллектив должен быть полноценным организмом, живущим своей собственной жизнью, постоянно к чему-то стремящимся и развивающимся. Взрослый воспитатель для того, чтобы получить возможность правильно руководить детским коллективом, должен стать старшим его членом и, таким образом, влиять на него не извне (путем давления), а изнутри, увлекая детей и помогая им в организации их собственной жизни и деятельности. Макаренко тщательно продумал методику построения органов детского самоуправления, он выдвинул идею создания так называемых «сводных» отрядов, которые формировались на короткий срок для выполнения отдельных заданий. Это позволяло так строить взаимоотношения детей, чтобы каждый ребенок мог быть одновременно в одной системе отношений руководителем, а в другой — исполнителем. К сожалению, анализ именно этих аспектов коллективного воспитания не получил отражения в книге «Два мира детства».

И все же эта книга весьма интересна для советского читателя. Она позволяет увидеть, как воспринимается наша действительность человеком иного мировоззрения, который, однако, поставил перед собой задачу выявить все то положительное в воспитании подрастающего поколения Советского Союза, что можно было бы использовать в его стране. Но книга интересна не только этим. В ней отражен мир детей американского общества. При этом автор с достаточной откровенностью, как говорится, без утайки анализирует те мучительные проблемы, которые волнуют многих людей Америки. Кроме того, для психологов, педагогов и социологов книга Бронфенбреннера представляет и специальный интерес. Приведенный в ней материал свидетельствует о немалой роли социальной психологии в решении актуальных вопросов воспитания молодого поколения США. Впечатляет большое количество социально-психологических и социально-педагогических исследований, направленных на изучение многочисленных факторов, влияющих на процесс социализации детей. Примером могут служить исследования, вскрывающие степень воздействия на ребенка телевизионных передач. Десятки экспериментов посвящены только тому, чтобы узнать, какое количество часов дети различных возрастных групп и разного социального статуса проводят у телевизоров. Вывод ужасающий: к 16 годам ребенок в среднем проводит у телевизора от 12 000 до 15 000 часов, то есть 16— 20 полных месяцев по 24 часа в сутки! Исследования о влиянии фильмов со сценами насилия проводятся в Америке во многих штатах, в разных университетах, различными учеными. В таком же масштабе организованы и другие социально-психологические исследования. Например, изучается роль тех или иных факторов в повышении качества обучения, влияние на поведение ребенка семейных обстоятельств, социальной, расовой и возрастной сегрегации и т. п. Все эти исследования имеют в основном прикладной характер. При их проведении, как правило, не ставится задача проникнуть в психологическую природу изучаемого явления, проанализировать закономерности процесса его возникновения. Американские ученые ограничиваются в основном установлением различных зависимостей между определенными показателями. Это важная, но не главная задача. К тому же неточное знание психологической природы изучаемого явления может привести и к сомнительным выводам. Например, по данным одного исследования, приведенного в книге Бронфенбреннера, получилось, что единство требований к ребенку со стороны родителей приводит к отсутствию у ребенка самостоятельности. Такой вывод не внушает доверия. Педагогический опыт говорит о другом: при наличии разных требований дети склонны не столько вырабатывать свою линию поведения, сколько приспосабливаться к создавшейся ситуации, что, естественно, формирует не самостоятельность, а приспособленчество. Поэтому возникает и другой вопрос: какое психологическое содержание вкладывали авторы исследования в понятие самостоятельности, какими критериями пользовались, измеряя это качество? Ведь часто два явления, внешне сходные между собой, оказываются по своей сути совершенно различными. Можно, например, легко спутать настойчивость и упрямство. Между тем первое предполагает умение добиваться поставленной цели, в то время как второе — упрямство — обусловлено исключительно мотивом са­моутверждения, то есть желанием настоять на своем.

В заключение следует еще раз подчеркнуть, что многие из рассмотренных в книге методов советского воспитания представляются Бронфенбреннеру перспективными и с точки зрения использования в условиях Соединенных Штатов. Анализируя различные факторы, влияющие на формирование личности ребенка, Бронфенбреннер, по сути дела, доказывает острую необходимость организации целенаправленного воспитания детей в своей стране. Несомненной заслугой автора является и то, что он заостряет внимание читателей на ряде важных научных проблем, имеющих большое теоретическое и практическое значение.

Доктор философских наук, профессор И. С. Кон

Книга «Два мира детства» — первый в научной литературе опыт сравнительного исследования социализации детей и подростков в Советском Союзе и Соединенных Штатах Америки. Тема эта чрезвычайно важна.

Понятие социализация обозначает совокупность всех социальных процессов, благодаря которым индивид усваивает определенную систему знаний, норм и ценностей, позволяющих ему функционировать в качестве члена общества. По определению известного польского социолога Яна Щепаньского, «социализация — это те влияния среды в целом, которые приобщают индивида к участию в общественной жизни, учат его пониманию культуры, поведению в коллективах, утверждению себя и выполнению различных социальных ролей»[12].

В отличие от понятия воспитания, которое обозначает сознательные, целенаправленные воздействия, рассчитанные на получение определенного, заранее запрограммированного, хотя бы в общих чертах, результата, социализация включает в себя также спонтанные, ненаправленные процессы, которые тем не менее способствуют формированию определенного типа личности. Социализация — неотъемлемая часть образа жизни общества. Чтобы описать, а тем более понять ее, недостаточно сопоставить друг с другом цели и средства воспитания. Нужно проанализировать также специфические функции, структуру и способы взаимодействия общественных институтов, прямо или косвенно занятых социализацией (таких, как семья, школа, группы сверстников и средства массовой коммуникации), их значение и меру эффективности на разных этапах жизненного пути человека (роль родителей в жизни дошкольников, подростков и юношей-старшеклассников неодинакова) и суметь разглядеть за явными, более или менее отчетливо сформулированными функциями каждого учреждения или системы воспитательных воздействий, их скрытые, неосознаваемые самим воспитателем функции. Всем ясно, например, что школьная отметка призвана оценивать уровень знаний и стимулировать успеваемость учащихся, но как влияет эта система показателей на личность и какой тип дисциплины она внедряет? Социологический анализ процесса и механизмов социализации должен быть поэтому дополнен психологическим, отправной точкой которого является сама формирующаяся личность и способы ее жизнедеятельности, посредством которых она взаимодействует с другими людьми и социальными институтами.

Профессор У. Бронфенбреннер в своих многочисленных широкоизвестных на Западе трудах старается сочетать социально-психологический и даже социологический подход к проблеме (анализ соотношения и взаимодействия различных общественных институтов и средств воспитания) с подходом, свойственным психологии развития (возрастной психологии), которая выясняет, как меняется индивид в ходе своего развития и созревания и как это влияет на его поведение и восприимчивость к тем или иным педагогическим воздействиям. У. Бронфенбреннер хорошо понимает, что и институты социализации, и конкретное содержание детства и юности неодинаковы в различных обществах. Отсю­да — характерный для многих его исследований сравнительный подход к изучаемым проблемам. Такова и его книга «Два мира детства: дети в США и СССР». Одно из первых впечатлений от прочтения книги заключается, пожалуй, в следующем: она написана не только вдумчивым и компетентным, но и доброжелательным человеком. Профессор У. Бронфенбреннер — официально признанный в США ученый, член многих правительственных комиссий по проблемам детства и воспитания. Он много раз посещал Советский Союз, сравнительно недавно (в декабре 1975 г.) возглавлял американскую делегацию, изучавшую состояние дошкольного воспитания в нашей стране. Но в отличие от многочисленных «советологов», которые в идее формирования нового советского человека усматривают только объект идеологических атак, Бронфенбреннер видит в этом подлежащую изучению проблему. Сравнивая советскую систему социализации с американской, он хочет не только лучше понять обе системы, но и практически использовать те элементы советского опыта, которые кажутся ему полезными и приемлемыми в американских условиях.

Следует иметь в виду, что отправной точкой всех наблюдений и размышлений Бронфенбреннера является его глубокая неудовлетворенность состоянием воспитания в США. Крайний индивидуализм, отчужденность между родителями и детьми, проявления классового неравенства в системе школьного образования, низкий социальный статус учителя (многие из этих проблем ярко описаны в переведенном на русский язык романе американской писательницы Белл Кауфман «Вверх по лестнице, бегущей вниз») — вот что беспокоит американского ученого. Именно под этим углом зрения рассматривает он и советский опыт, справедливо полагая, что забота старшего поколения о младшем — один из важнейших показателей жизнеспособности страны и перспектив ее дальнейшего развития.

У. Бронфенбреннер указывает на ряд достоинств советской системы воспитания: она более целенаправленна, чем в США, советские родители уделяют своим детям больше внимания, чем американцы, и т. д.

Эти сопоставления, проводимые крупным американским специалистом, интересны и поучительны. Но частные сопоставления имеют смысл лишь в рамках общего сравнения двух социальных систем и образов жизни.

Бронфенбреннер не проводит фронтального сопоставления советского и американского образов жизни, ограничиваясь анализом процесса социализации. Это его право. Основное различие в социализации подрастающего поколения СССР и США он усматривает «в том, на кого возложена главная ответственность за воспитание детей». В США таким социальным институтом, по его мнению, является семья, а в СССР — детский коллектив. Оправданно ли такое противопоставление?

Вопрос о том, как соотносятся друг с другом семья и детский коллектив, можно рассматривать на двух уровнях — нормативно-теоретическом (что думают об этом философы и педагоги) и практически-социальном (как обстоит дело фактически). Уже соотнесение этих двух уровней представляет определенные трудности. При всей своей добросовестности профессор Бронфенбреннер знает советскую действительность гораздо хуже американской. Это заставляет его апеллировать главным образом к литературе. Но при этом возникают две проблемы. Во-первых, как отобрать действительно важные и авторитетные исследовательские работы? И во-вторых, насколько точно отобранные работы отражают реальную практику воспитания? Педагогическая литература, на которую преимущественно опирался У. Бронфенбреннер (социологические советские исследования, к сожалению, остались ему неизвестны), посвящена в основном тому, как нужно воспитывать. Но действительность сложнее, богаче и противоречивее школьных правил и педагогических нормативов. Если, говоря о США, автор действительно описывает процесс социализации, то применительно к СССР он сплошь и рядом ограничивается характеристикой педагогической модели воспитания, что, конечно, не одно и то же. Отчасти это, вероятно, объясняется тем, что социальные аспекты воспитания и взаимосвязь его институтов в нашей собственной литературе изучены недостаточно. Одни советские авторы придают большее значение семье, другие — меньшее. Одни полагают, что ребенка надо сначала приучить к определенной дисциплине, а осознание ее необходимости придет потом, другие апеллируют прежде всего к сознанию и самостоятельности ребенка.

Но как бы ни расходились взгляды теоретиков, семья и детский коллектив всегда рассматривались в советской педагогике не как альтернативы, а как взаимодополняющие силы. Если же подойти к вопросу социологически и с учетом практики, то поиск единого, основополагающего института социализации в современных условиях представляется нам вообще утопичным.

Главные институты социализации сегодня не складываются в единую иерархическую систему, но являются относительно автономными. Их реальные функции и степень эффективности можно оценить лишь при системном, комплексном изучении, с учетом специфики сферы деятельности и возраста ребенка.

Семья играет решающую роль в раннем детстве: представления, внушенные ребенку родителями, обладают исключительной устойчивостью. Однако в дальнейшем роль семьи как фактора социализации несколько снижается. Сказывается как развитие общественного воспитания (детские сады, школы), так и изменение структуры и функций самой семьи (ослабление традиционной роли отца, трудовая занятость женщин и т. д.). Это вовсе не значит, что между детьми и родителями устанавливаются более холодные отношения, чем в прошлом. Скорее наоборот, крушение авторитарного воспитания сделало отношения отцов и детей мягче, индивидуальнее, интимнее, эмоционально значимее для обеих сторон. Мы говорим сегодня не о родительской власти, а о моральном авторитете родителей. Но моральный авторитет поддерживать гораздо труднее, чем власть, опирающуюся на силу. Индивидуализация отношения повышает их психологическую значимость, но одновременно делает их более хрупкими. Особенно когда диапазон и круг общения детей расширяется.

Увеличение числа автономных факторов социализации влечет за собой изменение роли не только семьи, но и школы, учителей. В свое время, когда семейные формы социализации стали явно недостаточными, учитель «присвоил» себе часть родительских функций; в настоящее время некоторые его собственные функции стали проблематичными. Безусловно, школа и сегодня остается важнейшим общественным институтом, дающим систематическое образование, и всякие разговоры об ее отмирании совершенно несерьезны. Однако средства массовой коммуникации, внешкольные учреждения, способствующие расширению кругозора и диапазона интересов учащихся и в этом смысле дополняющие школу, одновременно составляют ей своего рода конкуренцию. Городская школа сейчас лишь очень редко является средоточием всей культурной жизни старшеклассников, большинство из них посещают театры, клубы, спортобщества и т. д. Авторитет учителя сегодня больше зависит от его личных качеств, чем от его положения. Весьма сложна и проблема индивидуализации воспитания и обучения в рамках массовой школы.

Задача состоит в том, чтобы вместо самодовлеющего «мира в себе» сделать школу организатором и координатором всей системы воспитания, включая семью, общество сверстников и средства массовой коммуникации.

По мере того как увеличивается время, проводимое подростками и юношами вне семьи и школы, возрастает удельный вес и влияние общества сверстников. Социально-педагогические исследования подтверждают, что общество сверстников оказывает сильнейшее влияние на подростков и юношей, а в некоторых случаях превышает влияние учителей и родителей.

Постепенное отделение детей от взрослых в семейном быту и особенно организация школьного обучения по возрастному признаку объективно способствовали росту возрастного самосознания. Школьный класс, в котором возраст символизирует основу всякого прочего единства (уровень развития, общность интересов и жизнедеятельности), стал почти универсальной единицей измерения развития детей.

Однако общество сверстников как фактор социализации неоднородно. С одной стороны, это организованные и направляемые взрослыми учебные, производственные и иные коллективы, в которых дети и подростки сообща вырабатывают навыки трудовой и общественной деятельности (в СССР это пионерская организация, комсомол). С другой стороны, рядом с организованными коллективами существуют неформальные стихийные сообщества (приятельские компании, уличные группы и т. д.). Бесконтрольность этого вида общения создает потенциально опасные ситуации, не случайно «улица» часто кажется страшной и учителям, и родителям. Однако попытки «уничтожить» такие сообщества заведомо обречены на неудачу. По-видимому, они выполняют какую-то социально-психологическую функцию воспитания, в частности, мужского характера: семья и воспитательные учреждения (особенно когда в них преобладают женщины) недостаточны для этой цели. Стратегия воспитания требует поэтому не только соотнесения меры и эффективности влияния взрослых и сверстников, но и тщательного изучения соотношения организованных и стихийных детских и подростковых групп, их состава, структуры, типа лидеров и — самое главное! — их социальных и психологических функций.

Последний фактор социализации (в нашем перечислении, но не по степени важности) — средства массовой коммуникации: кино, радио, телевидение, пресса. Поскольку эти средства легче поддаются централизованному контролю, можно сказать, что с их помощью «совокупные взрослые» воспитывают своих «совокупных детей», компенсируя этим частичное ослабление своего влияния в качестве конкретных, отдельно взятых родителей или учителей. Однако средства массовой коммуникации также не всемогущи. Во-первых, существует проблема индивидуального и группового отбора и интерпретации сообщаемой информации. Во-вторых, сама массовость этих средств делает их в чем-то ограниченными: неизбежная стандартизация и, как следствие этого, эмоциональная инфляция форм, в которые эта информация облечена.

Принципиально неустранимая «многоканальность» социализации повышает автономию формирующейся личности от каждого из этих институтов в отдельности, и задача состоит не в том, чтобы подчинить все институты какому-то одному, будь то семья или коллектив, а в том, чтобы успешно координировать их усилия для достижения определенной общей цели. Совершенствование форм взаимодействия школы, семьи и общественности в воспитании детей и молодежи — одна из главнейших задач советской педагогической науки, сформулированная в постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О завершении перехода ко всеобщему среднему образованию молодежи и дальнейшем развитии общеобразовательной школы» от 20 июня 1972 г.

Таким образом, различие советской и американской систем социализации ни теоретически, ни фактически не сводится к соотношению семьи и коллектива. В чем же состоит это различие? Прежде всего наши два общества различаются по их способности планомерно руководить процессом воспитания. Но главное все же не в этом, а в идейной направленности воспитания, которое отражает специфику обеих социальных систем. Американское общество всем строем своей жизни воспитывает индивидуализм, советское — коллективизм. Это проявляется в деятельности всех средств социализации, будь то семья, школа, сверстники или массовые коммуникации.

Не является ли, однако, советский стиль воспитания с его упором на коллективные ценности конформистским? У. Бронфенбреннера этот вопрос весьма заботит. В книге рассказывается об интересных экспериментах американских психологов и социологов, занимающихся проблемой конформности. Но проблема эта неоднозначна. Прежде всего необходимо разграничивать конформизм как морально-политическое явление («приспособленчество») и конформность как психологический феномен. Отношение советского общества и его морали к конформизму однозначно отрицательно. С нашей точки зрения, конформизм составляет прямую противоположность коллективизму, который предполагает, что коллектив состоит не из нулей, а из творческих и, следовательно, критически мыслящих и способных занимать самостоятельные позиции личностей. В том же направлении развивается и педагогическая теория. Достаточно напомнить работы В. А. Сухомлинского, безусловно, самого авторитетного советского теоретика воспитания послевоенных лет.

А как обстоит дело с психологической проблемой?

Феномен конформности, проявляющийся в том, что индивид, часто незаметно для самого себя, в конфликтной ситуации иногда поддается давлению группы, принимая и усваивая чуждые ему мнения, известен давно. Однако экспериментальные исследования доказали, что эффект конформности зависит от целого ряда условий: характера группы и ее значимости для индивида; содержания подлежащей решению задачи; ситуации, в которой принимается решение, и, наконец, индивидуально-личностных свойств. Соотношение этих факторов, равно как и самих явлений, обозначаемых терминами «конформность», «внушаемость», «авторитарность», «податливость» и т. д., является за рубежом предметом острых теоретических споров, которые нашли отражение и в книге Бронфенбреннера.

В советской психологии в этой связи особое внимание уделяется природе коллектива, причем подчеркивается принципиальное различие между уступкой механическому давлению большинства, продемонстрированной, например, в, опытах Аша, и актами коллективистического самоопределения, когда индивид поступает в соответствии со своими убеждениями, совпадающими с глубинными ценностями коллектива. В работах академика А. В. Петровского и его сотрудников это разграничение нашло определенное экспериментальное подтверждение[13].

В том же направлении, только на интраиндивидуальном уровне, идет и проводимое советскими психологами экспериментальное различение детей с личной и с «коллективистической» направленностью. Разные типы групп и разные типы личностей дают, следовательно, и разные формы поведения, не укладывающиеся в простую антитезу «конформность — независимость». Разница между советскими и американскими подростками, если исследовать ее более детально, будет заключаться, видимо, не в том, что одни из них «независимее», а другие — «конформнее», а в том, что у них разные ценностные ориентации, а следовательно — разные способы самоутверждения.

В книге У. Бронфенбреннера имеется ряд неточностей и спорных положений. Например, рассказ по картинке как метод обучения никоим образом не эквивалентен Тесту Тематической Апперцепции (ТАТ), используемому для психодиагностики. Весьма сомнителен тезис автора о том, что советские подростки ценят интеллектуальное взаимопонимание меньше, чем швейцарские,— для подобных обобщений нужны более массовые и сложные исследовательские данные, чем те, которыми располагал Бронфенбреннер. Можно спорить и о многом другом.

Но при всех замечаниях и оговорках хочется подчеркнуть, что книга У. Бронфенбреннера заслуживает самого серьезного внимания.

Американское издание книги «Два мира детства); было осуществлено в 1970 году. С тех пор в науке произошли значительные сдвиги. Например, резко усилилось внимание к истории семьи и воспитания. Это позволяет проследить историческое развитие форм и методов социализации в разных странах, избегая частых в этой области упрощений и ностальгической идеализации былой «простоты». Расширяются и рамки сравни тельных исследований. В своих последних работах У. Бронфенбреннер призывает перейти от изучения отдельно взятых факторов воспитания к системной «экологии детства». Традиционные психолого-педагогические исследования, преобладающие в США, указывает он, неправомерно упрощают картину развития ребенка, сводя все дело к взаимодействию ребенка и его воспитателей. Но даже в рамках семьи или школьного класса обычно взаимодействует больше двух человек. Ребенок сам неизбежно влияет на тех, кто воздействует на него, причем это не случайные посторонние, а лица, связанные с ребенком относительно устойчивой системой ролей и отношений. Отсюда — необходимость расширения рамок исследований и разностороннего подхода к проблеме.

Следует иметь в виду, что комплексные исследования очень трудоемки и требуют участия специалистов разного профиля (социологов, психологов, педагогов, экономистов и др.). Однако они жизненно необходимы. «Экология ребенка» есть не что иное, как попытка системного анализа социализации, которым занимаются и советские ученые, теоретически изучающие соотношение микро - и макросреды формирования личности (например, Л. П. Буева). В то же время У. Бронфенбреннер подчеркивает, что ребенка нельзя рассматривать как простой объект воздействия извне, что речь идет о формировании субъекта деятельности. Это сразу же заставляет вспомнить о теории деятельности, разрабатываемой советскими психологами (А. Н. Леонтьевым и др.) и философами.

Задачи и методы воспитания детей в СССР и США существенно различны. Однако научный обмен, благоприятные условия для которого создает разрядка напряженности, нужен в педагогике и психологии не меньше, чем в медицине или физике. Сравнительные исследования разных систем социализации позволяют глубже уяснить закономерности каждой из них, что в конечном счете, несомненно, будет способствовать достижению взаимопонимания и доверия между народами наших стран.

БИБЛИОГРАФИЯ

ЧАСТЬ I

1. Родители и дети. Под ред. Волковой Е. И. М., Изд-во Академии педагогических наук РСФСР, 1961, стр. 2, 15, 125—126.

2. И. А. Печерникова. Воспитание послушания и трудолюбия у детей в семье. М., «Просвещение», 1965, стр. 7, 59, 103, 122, 123, 124, 125.

3. Программа воспитания в детском саду. Под ред. Залужской Н. В. М., «Просвещение», 1964, стр. 23—24; 24—25.

4. Программа воспитательной работы школы. М., Изд-во Академии педагогических наук РСФСР, 1960, стр. 20—25, 110—118.

5. Социалистическое соревнование в школе. Под ред. Новиковой Л. И. М., Учпедгиз, 1959, стр. 49, 53, 54, 57, 58, 59.

6. Percival M. Symonds. The Psychology of Parent-Child Relationship (New York, Appleton-Cenruty, 1939).

7. Urie Bronfenbrenner. "The Changing American Child", Journal of Social Issues, XVII, № 1 (1961), 7, 9.

8. Solomon E. Asch. "Studies of Independence and Conformity: A Minority of One Against the Unanimous Majority", Psychological Monographs LXX, N 9 (1956).

9. Morton Deutsch and Harold G. Gerard. "A Study of Normative an Informational Social Influence upon Individual Judgement", Journal с Abnormal and Social Psychology, LI (1955), 629—636.

10. Urie Bronfenbrenner. "Upbringing in Collective Settings in Switzerland and the USSR", Proceedings of the XVII International Congress of Psychology, Washington, D. C, August 1963 (Amsterdam: North-Holland Publishing Company, 1964), 159—160.

11. Струмилин С. Г. Рабочий быт и коммунизм. — «Новый мир» 1960, № 7, стр. 203—220.

12. Колбановский В. Н. Рабочий быт и коммунизм. — «Новый мир» 1961, № 2, стр. 277—278, 282.

13. Харчев А. Г. О роли семьи в коммунистическом воспитании. — «Советская педагогика», 1963, № 5, стр. 63.

14. Кононенко Е. Живи, расти, новое. — «Правда», 1961, 5 апреля.

15.  Соловьев Н. Семья в советском обществе. М., Политиздат, 1962, стр. 120.

16. Новикова Л. И. Воспитание личности в коллективе. — «Советская педагогика», 1967, № 3, стр. 100—115.

17. Королев Ф. Ф. Развитие основных идей советской педагогики. М., «Знание», 1968, стр. 21.

ЧАСТЬ II

1. Платон. Государство. Собр. соч. в 3-х т. М., «Наука», 1971, т. 3, часть 1, стр. 156.

2. James S. Coleman, The Adolescent Society (Glencoe, 111.: The Free Press, 1961), 265.

3. James S. Coleman et al,. Equality of Educational Opportunity (Washington, D. C: U. S. Government Printing Office, 1966), 304, 321.

4. United States Commission on Civil Rights, Racial Isolation in the Public Schools (Washington, D. C: U. S. Government Printing Office, 1967), 100.

5.  Television Information Office Release SM 15, 1963.

6. Leonard Berkowitz, Advances in Experimental Social Psychology, 2 vols. (New York: Academic Press, 1965), 318.

7. Новикова Л. И. Воспитание личности в коллективе. — «Советская педагогика», 1967, № 3, стр. 103.

8. Advancement of Knowledge for the Nation's Health, a report prepared for the President of the United States by the staffs of the National Institutes of Health (Bethesda, Md.: National Institutes of Health, 1967), 149—150.

9. Infant Mortality: A Challenge to the Nation (Washington, D. C: U. S. Department of Health, Education and Welfare, Children's Bureau. 1966), 1.

10. Robert Rosenthal, "The Effect of the Experimenter on the Results of Psychological Research", in B. A. Maher (ed.), Progress in Experimental Personality Research, 4 vols; (New York: Academic Press, 1964), I, 79—114, and Experimenter Effects in Behavioral Research (New York: Appleton, 1966).

11. Robert Rosenthal and Lenore Jacobson, Pygmalion in the Classroom (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1968).

12. Harold M. Skeels, "Adult Status of Children with Contrasting Early Life Experiences", Monographs of the Society for Research in Child Development, XXXI (1966), Serial № 105.

13. Muzafer Sherif, "Experiments in Group Conflict", Scientific American, CXCV, № 2 (1956), 54—58; Muzafer Sherif et Al., Intergroup Conflict and Cooperation: The Robbers Cave Experiment (Norman: University of Oklahoma Book Exchange, 1961).

14. Elton B. McNeil, "Waging Experimental War: A Review", Journal of Conflict Resolution, VI, № 1 (1962), 77—81.

15. Urie Bronfenbrenner, "Soviet Studies of Personality Development and Socialization", in Raymond Bauer (ed.), Some Views of Soviet Psychology (Washington, D. C.: American Psychological Association, 1962), 63—86.

Примечания

1

А. С. Макаренко. Собр. соч., М., 1956, т. IV, стр. 59. 10

2

А. С. Макаренко. Собр. соч., М., 1956, т. IV, стр. 47.

3

Педагогический словарь. Под ред. И. А. Каирова, М., 1960, т. 1, стр. 530.

4

Автор приводит данные конца 50-х годов. — Прим. ред.

5

Цель коммунистического воспитания — всестороннее целостное развитие личности. Автор отождествляет цель с одной из задач. — Прим. ред.

6

У. Бронфенбреннер цитирует неточно. А. С. Макаренко никогда не говорил о воспитании «для коллектива» (см. в конце книги статью Л. И. Божович) — Прим. ред.

7

В США каждый учитель ведет начальный класс всего один год. — Прим. авт.

8

Тест тематической апперцепции (ТАТ) разработан американским психологом Генри А. Марри. Используется для анализа динамики личности. Суть теста в следующем: ребенок по серии картинок должен составить связный рассказ. — Прим. авт.

9

Подростки от 13 до 19 лет.

10

Формулирование советской концепции возвышенных целей и обоснование их необходимости для процесса социализации ребенка содержатся в следующем отрывке из статьи Л. Новиковой: «Детский коллектив не может развиваться, не может двигаться вперед, если перед ним не стоит общая цель, которую все его члены воспринимают как жизненно важную перспективу, ради которой они вступают в общение, объединяют свои усилия, преодолевают трудности» (Л. И. Новикова. «Воспитание личности в коллективе», «Советская педагогика», 1967, № 3, стр. 111.— Прим. авт.).

11

A. S. Makarenko. The collective Family. A Handbook for Russian parents. Garden City, New York, 1967.

12

Я. Щепаньский. Элементарные понятия социологии. Перевод с польского. М., «Прогресс», 1969, стр. 51.

13

А. В. Петровский. К построению социально-психологической теории коллектива. — «Вопросы философии», 1973, № 12, стр. 71—81


home | my bookshelf | | Два мира детства. Дети в США и СССР |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу