Book: 1945



31 марта 1945 года

Нижняя Силезия. Первый Украинский фронт. Пятьдесят вторая армия. Штаб 373-ой стрелковой дивизии

А еще какая-то птаха целое утро верещала, прочищала горлышко, пробовала петь в ближайшем лесочке, смелая немецкая птаха, словно и не было ничего этого вокруг, жестокого и кровавого, со сметающими все живое бурями, с ливнями раскаленной секущей стали, со множеством снующих туда сюда людей. Верно, уже примеривалась к тому часу, когда тихая тишина позовет, попросит: а ну-ка, запой.

В самом деле, скоро уже, скоро, думал капитан Бочкарев, двигаясь привычным путем по извилистым тропинкам, мимо указателей, часовых, сваленных в кучу пустых артиллерийских ящиков и автомобилей, укрытых пятнистыми и лохматыми маскировочным сетями.

Но бесконечно отдалившийся Ленинград и неоконченный университет никак не воспринимались в качестве этой самой мирной жизни, вместо них лезла утренняя птаха, да свои разведчики, которые, небось, перемывают косточки командиру. И самый говорливый, наверное, даже не трепло Озеркевич, из Одессы, и не громадный Белушев, с хитрецой и туповатой недалекой выгодцей, а желчный Хомичев, едкий и острый…

Бочкарев пропустил один тяжело груженый грузовик, второй, затем, чертыхнувшись, перебежал дорогу перед третьим.

Расслабился, осадил он себя. И совершенно зря, потому что ничего еще не кончилось. Хоть и в логове зверя, но зверь этот забился в самую глубь, оскалился, ощерился и не дается. Поэтому, не предвидится никакой мирной жизни, никаких тайн звездного неба, ради которых он учился, а предвидится лишь разговор с начальником разведки дивизии. А какие разговоры бывают с начальником разведки – известны…

Майор Сварливцев, расслабленно откинувшись на спинку стула, курил за широким дубовым трофейным столом. Стол занимали офицерский планшет, пару листов бумаги с машинописным текстом и да тусклая латунная пепельница, переделанная из гильзы – от этой малости огромная столешница казалась еще больше.

— Товарищ майор… — начал было Бочкарев, но начальник разведки махнул рукой, останавливая, и жестом показал на кривой самодельный табурет у стола.

Сварливцев начинать разговор не спешил, пустил углом рта одну струю дыма, вторую и только затем спросил:

— Чем занимается рота?

— Согласно плану боевой подготовки рота на политзанятии. Тема – «Железная дисциплина и высокая бдительность – залог скорой победы над фашистской Германией».

Сварливцев задумчиво пустил очередной клуб и произнес:

— Врешь ведь.

— Вру, — согласился Бочкарев после короткой паузы. — Вы же знаете, товарищ полковник, у меня в роте бойцов агитировать не надо. Люди понимающие и сознательные.

— Брось капитан. Чтобы я не слышал таких разговоров. Знаю я эту агитацию.

Разговор выходил душевным, мирным и беспредметным.

Сварливцев посмотрел на часы.

— Погоди, я еще доберусь до твоих барахольщиков и твоей сознательности. Лично буду проверять.

— Так ведь, как у всех – мелочи, не больше. Подбирают только то, что уместится в вещевом мешке: часы, бинокли, ножи…

— Если бы только это. Знаю я твои мелочи! Ишь ты, и слово какое приплёл: подбирают. Ясли-сад! В песочке валялось, а он подобрал. Ты смотри мне, еще аморалку не подбери!

— Товарищ майор, ну это-то тут причем?

— При том. Про капитана Селезнева слышал? То-то же. И было бы с кем – так с немкой! Не со связисткой Дуней, Варей, Маней, а с немкой!

Сварливцев снова посмотрел на часы, а потом неожиданно проговорил.

— Хотя, я его понимаю: неожиданные они какие-то, не наши. Смотрит, смотрит, черт ее знает, чего смотрит, а потом как полыхнет – и готово: и любовь тебе, и, товарищ майор, партбилетом клянусь, что на веки вечные… ладно, об этом потом поговорим. Последние разведсводки читал?

— Читал. Политико-моральное состояние немецко-фашистских войск ослаблено, много случаев дезертирства и паники. В то же время, в плен сдаваться бояться…

— Да не то, — отмахнулся Сварливцев, забираясь в свой планшет. — Донесение химиков… где-то здесь… вот: информационно-разведывательное донесение военно-химического управления Первого Украинского фронта.

Сварливцев пробежал глазами текст.

— Показание пленного танковой дивизии «Охрана фюрера» Герхарда Ритнера: «В середине марта на построении солдатам было приказано постоянно иметь противогазы и держать их в образцовом порядке ввиду того, что Германия скоро применит новое оружие, в ответ на которое Россия, якобы, применит отравляющие вещества». Ну и дальше, в том же роде.

— Помню немного, — кивнул Бочкарев. — Агония фашистского зверя. Да и никакое новое оружие им не поможет.

— Ты у себя в роте противогазы когда проверял?

Бочкарев запнулся.

Сварливцев посмотрел на часы и решительно встал.

— Ладно, политико-воспитательную работу я с тобой провел, пошли.

— Куда? — удивился Бочкарев, быстро вставая вслед за своим начальником.

— К командиру дивизии. Прибыли важные птицы, похоже, из Москвы. Для тебя есть задание. И ватник свой здесь оставь.

У командира дивизии кроме него самого находились начальник штаба армии, начальник особого отдела, и неизвестный майор, крепкий, как пружина, строгий, а еще образцово подтянутый в совершенно немятой форме.

Бочкарев, рассмотрев майора, постарался незаметно огладить свою гимнастерку и запихнуть складки за спину.

— Вот, капитан Бочкарев, — доложил полковник Сазонов, командир дивизии, едва Бочкарев и Сварливцев представились. — Командир роты разведки. Боевой офицер, в должности меньше месяца, но на хорошем счету, до этого командовал взводом разведки, больше пятнадцати языков, имеет награды….

— Восемнадцать языков, — громко подшепнул Сварливцев.

Начальник штаба армии, генерал-майор Коломинов, посмотрел на Бочкарева испытующим властным взглядом.

— Когда последний раз ходили в поиск?

— Неделю назад, товарищ генерал-майор.

— Далеко?

— Километров десять, по тылам.

— Как обстановка? Что скажете?

— На нашем участке – семьдесят вторая пехотная дивизия из состава пятьдесят седьмого танкового корпуса. Никаких действий не предпринимают. — Бочкареву вспомнилась беззаботно поющая в лесочке птица. — Сдаваться не собираются.

— Ну, мы тоже не лыком шиты, — заметил Коломинов. — Воевать умеем. Как считаете?

— Так точно! — бодро вставился командир дивизии. — Научились.

— Подойдите к карте, — начальственно бросил Коломинов Бочкареву, пропуская мимо этот возглас.

На столе распласталась пестрая, зелено-желтая карта района боевых действий с красными и синими линиями и овалами, обозначавшими расположение наших войск, немецких и линию соприкосновения.

Незнакомый майор оказался тут же, рядом с Бочкаревым, едва ли не между ним и генералом.

Неприятная личность, подумал капитан. Наверняка, служака, все строго по уставу. И сапоги, небось, скрипят. Не хотелось бы иметь такого начальника.

Генерал быстро осмотрел карту, посмотрел зачем-то на майора, стоящего рядом с Бочкаревым, и опустил указательный палец на карту, к краю заштрихованного синими линиями овала, далеко к югу от красной линии фронта.

— Вот здесь?

— Так точно, товарищ генерал-майор, — подтвердил майор.

— Товарищ капитан, — Коломинов поднял взгляд на Бочкарева. — Вам ставится задача провести группу майора Ванника вот сюда.

Километров восемнадцать, прикинул Бочкарев. Местность пересеченная, с островками уже зазеленевшего леса, проберемся.

— Сколько человек в группе? — спросил он.

— Пятеро, — сообщил майор. — Вместе со мной.

Ну и наших столько же, подумал Бочкарев. Значит, сегодня ночью нужно будет разведать пути прохода, снять, если попадутся, мины и проволоку, а завтра выступить всем.

— Задача ясна? — спросил Коломинов.

— Так точно. Завтра ночью группу выведем за линию фронта.

— Отставить! — напрягся начальник штаба армии. — Сегодня ночью!

— Товарищ генерал… — начал Бочкарев, потом увидел застывшее лицо своего непосредственного начальника, командира дивизии, и обреченно добавил, — Есть сегодня ночью.

— Учтите, задание особой важности. Отвечаете головой. Если с группой что-либо случится, пойдете под трибунал! В двадцать четыре часа. Доложите, как поняли!

— Есть сопроводить группу сегодня ночью, — уныло ответил Бочкарев.

— Свободны!

В расположении роты властвовал начальник политотдела дивизии, подполковник Петрушкин, сухощавый, с постоянно прищуренным взглядом. Смотрел – как пристреливался. С соответствующими оргвыводами.

Сейчас он, собрав разведчиков вокруг себя, втолковывал про текущий политический момент.

— … распространяют большое количество ложных фотографий и листовок, в которых геббельсовская пропаганда показывает – в кавычках, разумеется, зверства Красной Армии. Поэтому население и немецкая армия в основной своей массе запуганы, потому как правды не знает. И вот тут возникает вопрос, как должен себя вести наш боец…

— Исключительно по уставу, — вставил кто-то. — Строевому.

Бочкарев не видел говорящего, но по голосу узнал Озеркевича.

— Это само собой. А вот как он должен вести себя на освобожденной территории? Я знаю, солдат думает, немец мою деревню сжег, так и я его сожгу. И все его добро теперь мое будет по праву победителя. А это политически неправильно, даже вредно, потому что солдат Красной Армии воюет не для того, чтобы отобрать, а для того, чтобы…

— Дать. Дать как следует. — опять вставил кто-то.

— Кто это у меня такой умный? — спросил недовольно Петрушкин. — Отставить разговоры! Воюет с целью освободить народы Европы. А теперь спросим, почему побеждает боец Красной Армии жестокого и сильного врага? А побеждает он своим крепким моральным духом и политической грамотностью…

Бочкарев поспешил незаметно скрыться, чтобы своим скептическим и независимым видом не разрушить почти идиллию: распространяющего волны идеологической благодати Петрушкина в окружении солдат и сержантов. Ну что поделать, не всем же питаться манной, исходящей от политруков.

Но скрыться капитану не дали. Петрушкин нагнал его в дальнем уголке и спросил:

— Знаю, сегодня на ту сторону идете.

Армия, подумал Бочкарев, что поделать. Слухи и сведения, особенно секретные, распространяются исключительно быстро.

— Кого с собой берешь?

Бочкарев перечислил.

— Озеркевича не надо, — Петрушкин еще сильнее прищурился. — Политически не сдержан, болтает много. И Белушева не желательно. Нет в нем настоящей сознательности. А вот возьми Кучеренко. Активный, грамотный боец, комсомолец, хорошо выступает на собраниях. И вообще, Бочкарев, смотрю я, что ты все сторонкой, все сторонкой, словно как избегаешь. И политически ты какой-то неоформившийся, без правильной основы: тут пошутил, там отбрехался. А внутри что? За что воюешь, капитан?

— Ну как за что. За то же, что и все.

— А вот не верится, Бочкарев, не верится. Ну хорошо, вернешься, поговорим.

Ему сегодня определенно старались помешать. Сразу после рекогносцировки с командирами взводов, его поймал начальник разведки. Аккурат перед расположением роты, чтобы капитан не смог улизнуть.

— Чего кривишься, зуб донимает? — спросил Сварливцев.

— Времени нет, товарищ майор!

— Погоди, долго не задержу. На переднем крае был? Что думаешь?

— Пойдем двумя группами. Первый взвод – через тот проход, который мы в прошлый раз проделали, отвлечь внимание. Главная, пять человек – со мной, плюс саперы. И третий взвод прикрывает.

— С своими бывшими пойдешь? Правильно. Согласен, план утверждаю. Придешь потом с бумагами, подпишу. И вот что, Бочкарев, тут дело серьезное. Из Москвы звонили, спрашивали, как подготовка. Когда пойдешь, на правом фланге дивизии разведку боем проведет полковая разведка, отвлечет от тебя.

— Товарищ майор, а может сразу через громкоговоритель сообщить: так и так, к вам сегодня идет капитан Бочкарев с группой. Немцы же не дураки, такая активность их сразу насторожит!

— Много рассуждаешь, Бочкарев. Нет, чтобы спасибо сказать командованию. Спеси в тебе много. Ладно, иди, потом с тобой поговорим.

К девяти вечера в расположение роты на двух виллисах приехал начальник особого отдела дивизии и майор Ванник со своими. Четверо, одетых в пятнистую зелено-серую камуфляжную форму вермахта. В открытых вырезах виднелась немецкая форма.

Двое выглядели подтянутыми и крепкими, а вот двое других… Один, с брюшком, в очках, с круглыми невоенными щечками, точь-в-точь профессор с кафедры какой-нибудь аэро-гидродинамики, которому вручили непонятную для него винтовку и бросили закрывать вражеский прорыв. И выражение лица у него было соответствующим – испуганно-настороженным.

Другой – долговязый и чуть нескладный, с липким взглядом. Форма заметно тяготила его. Этот вполне мог сойти за какого-нибудь немецкого учителя, но здесь, среди быстрых, уверенных в себе – только чуть более суетливых чем обычно, разведчиков казался совершенно чужим, почти обузой.

Наверное, из-за этих двух и затеяли весь сыр-бор, подумал Бочкарев.

Особист в сторонке завел тихий разговор с Ванником, а разведчики обступили прибывших, присматриваясь и знакомясь.

Из темноты вынырнул подполковник Петрушкин, приклеился сбоку, разве что не дышал в ухо, внимательно всматривался и вслушивался. И едва Бочкарев отвлекся, тут же завладел вниманием:

— Митинг в роте провели?

Бочкарев чертыхнулся про себя… Да, не провел, но до митинга ли, когда нужно предусмотреть все тонкости, оговорить возможные варианты, добиться, чтобы подчиненные уяснили свою цель. Да и отдохнуть разведчикам следует – идут ведь в ночь.

— Провели, — неопределенно ответил Бочкарев, стараясь, чтобы его голос звучал как можно тише, а слова – невнятнее.

— Коммунисты выступали?

Бочкарев оглянулся, ища спасение, увидел начальника разведки и, извинившись, поспешил переместиться к майору Сварливцеву.

— Готов? — спросил коротко тот. — Медали и документы когда сдашь?

— Вот прямо сейчас, — вздохнул Бочкарев. Он уже жаждал той минуты, когда окажется на передовой, когда отступят все эти приготовления и останется только его группа, тихая тревожная ночь и далекая цель впереди.

Но это случилось только через сорок минут.

В последней траншее он еще раз осмотрел своих ребят, молчаливых, настороженных, с рюкзаками и немецкими автоматами за плечами, мельком глянул на майора Ванника и стоявших за ним, и тихонько произнес:

— Порядок следования: саперы, старший лейтенант Петрак, сержант Белушев, я, связные, майор Ванник и его группа. Замыкающие – рядовой Закаилов и сержант Озеркевич. Вперед!

— Ни пуха, — шепнул стоящий рядом Сварливцев.

Они выбрались из траншеи и пригибаясь, быстрым шагом устремились вперед, к невидимой в темноте недалекой рощице.

Метров через сто пришлось остановиться – саперы нашли тонкую проволоку, очень коварную и вредную, в которой путаешься и выдаешь себя звуками, а потом осторожно щупали землю впереди себя, определяя возможные мины.

У рощицы Бочкарев остановил всех и прислушался. Окрест не доносилось ни единого звука, ни с нашей стороны, хотя по времени третий взвод уже начал выдвижение, ни с немецкой.

Вражеские секреты и патрули располагались чуть дальше, но отчего-то Бочкареву стало тревожно. Даже не тревожно, а как-то неприятно, как после тяжелого разговора. Возможно, так бурлил, напоминал о себе сегодняшний суматошный день, в котором и отдохнуть как следует не пришлось. Или же так проявлялось предчувствие, то самое, нечеткое и непредсказуемое, и, как правило верное, если повиноваться его слабому голосу.

Бочкарев приподнял голову повыше. Справа темным пятном проступала роща, непроглядная, безопасная. Слева полого поднимался открытый склон холма. Еще левее начинался другой лесок, совершенно невидимый сейчас.

— Идем прямо, в обход рощи, — решил Бочкарев.

— Ты что! — громко зашептал ему Петрак. — Через открытое место?!

Но Бочкарев уже принял решение. Отослав одного связного к третьему взводу, неслышно крадущемуся вслед за ними, он скомандовал вперед.

Почти сразу же вслед за этим рядом оказался майор Ванник.

— Почему поменяли маршрут, товарищ капитан? Что-то случилось?

— Нет, ничего. Это мое решение, через рощу не пойдем.

Майор, кажется, что-то сказал про себя, недовольное.

Едва они проползли еще метров сто, далеко справа началась стрельба, и в той стороне вспыхнуло сразу два огненных шарика, после чего на посветлевшем куске неба стали видны белые полосы от осветительных ракет. Похоже, начала разведку боем полковая разведка на левом фланге дивизии.

А затем одна осветительная ракета неожиданное рванула прямо над леском, который они обминули.

Еще через минуту слева от них грозно застрекотал пулемет, возглавив редкую дробь автоматных очередей.

— Первый взвод, — подал голос ползущий рядом сержант-связной. — Кажись, они.



Справа вспыхнула еще одна ракета, затем еще, гораздо ближе.

— Ползи назад, — обернулся к связному Бочкарев. — Передай командиру взвода, чтобы пошумел на краю леса.

Возможно, третий взвод отвлечет на себя внимание фрицев и его группа сможет просочиться в тыл. В неудачный исход верить пока не хотелось.

Сержант торопливо уполз, а Бочкарев снова дал команду двигаться вперед.

Шум и стрельба усиливались с каждой минутой. Небо светлело, и проступала как днем, лежащая впереди местность.

Подполз, тяжело дыша, Петрак.

— Спереди немцы, до отделения.

— Стой! — скомандовал Бочкарев.

В рваной смене ночи и светлых сумерек показались бегущие по склону в сторону леса фигуры.

Замерев и прильнув к холодной земле с короткой молоденькой, недавно появившейся травкой, разведчики ждали, когда позади них вступится, обозначит себя огнем и движением третий взвод.

Подлез майор Ванник.

— Сергей Николаевич, полагаю, стоит вернуться, в этом месте мы не пройдем, только загубим людей.

— Отставить разговоры, товарищ майор! — раздраженно бросил ему Бочкарев. Еще не хватало тут советчиков под боком!

Он дождались выстрелов у себя за спиной, после чего дал очередную команду перебежать- переползти метров на пятьдесят вперед.

Снова показались бегущие фигуры автоматчиков, теперь уже совсем близко. Немцы бежали из густой темноты в сторону леса, который остался у них за спиной и в котором шел сейчас сильный бой со взрывами гранат.

— Возьмем левее, — предложил Петрак.

Но Бочкарев думал о другом. Конечно, это было безрассудно, глупо, но кто сообразит в темноте, что русские разведчики решатся на подобное.

— Слушай, Василий, — зашептал он Петраку. — Принимай саперов и оставайся здесь. Через три минуты, если ничего не случится, отойдешь назад, к нашим. Иначе прикроешь огнем.

— А ты? — спросил Петрак.

— А я – вперед, — Бочкарев подозвал Ванника, лежащего метрах в двух от них.

— Дерзко, — только и сказал тот, после чего Бочкарев скомандовал всем «Встать, построиться!»

И плотной группой – в колонну по двое, они последовали вперед, прямо в немецкий тыл.

Если смотреть издалека – организованно и по-деловому по своей территории двигается немецкая пехота. Не прячась по кустам, не скрываясь, как противник. Значит – свои, значит, причин для тревоги нет.

Они прошли метров двести, а потом, дойдя до перелеска, Бочкарев скомандовал рассыпаться.

Рядом почти мгновенно оказался Ванник, быстрый и решительный.

— Молодец, капитан. Можно считать, прорвались.

— Рано радуешься, майор. Еще нет.

Они осторожно пересекли короткую полоску деревьев, вышли к широкому полю и остановились.

Стрельба и шум окончательно остались сзади, перестали расширяться вширь. Лежащее впереди пространство выглядело безопасным и тихим, звало пересечь его одним решительным броском. Но Бочкарев не торопился.

Через пять минут к нему вновь подошел Ванник.

— Чего ждете? Почему не двигаемся? — приглушая голос, спросил он.

— Пусть все успокоится. Время пока есть.

— А может пройти, не скрываясь? На нас немецкая форма, с вами поделимся масхалатами. Кто нас заподозрит?

Бочкарев отрицательно качнул головой.

— Нет, будем ждать. Кстати, товарищ майор, вот эти двое, которые с вами – у них подготовка как? Бежать, в случае чего, смогут?

— Смогут, но не долго. Скажите, — майор запнулся, — разумеется, вопрос не вовремя… Вы кадровый военный?

— Нет, не кадровый.

— Тогда как попали в разведку?

— Служил в артиллерии, потом, как узнали, что знаю немецкий – взяли в штаб. Побыл там. А однажды слышу, набирают в разведвзвод, и я попросился. Тем более, все данные есть, когда-то боксом занимался.

— Немецкий, значит, знаете?

Где-то неподалеку послышался гул. Похоже на грузовик или транспортер.

Они на пару секунд притихли.

— Вот так и попал. Зам взвода, потом командир взвода. А недавно повысили до командира роты.

Бочкарев подумал, что большая часть его начальной неприязни к этому человеку сама собой ушла. Опасность, как это бывает, сроднила их, убрав вне ненужное, демонстративное, что мешает понять человека в гражданской жизни.

— Как вас по имени-отчеству? — неожиданно спросил майор.

Бочкарев ответил.

— Значит, Сергей Николаевич. А я – Михаил Александрович.

— Ну, а вас ни о чем не спрашиваю, — произнес капитан. — Знаю, что не ответите.

— Не отвечу, — Бочкарев не разглядел улыбки, но по тону того понял, что майор улыбается. — Могу сказать, что мы сейчас выполняем задачу государственной важности. И вы, Сергей Николаевич, и я. Возможно, это самое важное, что в данный момент происходит на всех фронтах.

— Даже так? Не поверю, — усмехнулся Бочкарев. — Уж больно жиденькие силы: рота разведки дивизии, все в спешке, без подготовки. Да и не факт, что прошли. Не нравится мне это поле. Знаю, что нужно идти через него, но не нравится мне, и все. И тишина эта не нравится. Знаете, где обычно бывает тихо? Перед секретом или засадой.

— Нет, все так, — сказал майор. — Правильно, что быстро, правильно, что такими силами. Чем меньше людей знает, тем лучше. Задание такое.

— Задание, как задание. Ладно, идемте. Возьмем левее, мимо поля. Там у них ротный опорный пункт, но мы попробуем в темноте его обойти.

Обойти не получилось.

Они наткнулись на патруль или просто дозор из двух автоматичков. В темноте послышалось гортанное «Хальт!» – затем: «Вафн финлэген!» – «Стой, бросай оружие!»

Разведчики, идущие спереди, среагировав, дружно кинулись вправо и влево, уходя от тут же последовавшей длинной автоматной очереди. Почти без задержки в место, где находился враг, ответно ударили три или четыре автомата. И все затихло, вновь вернулась ночная непрочная тишина. Только теперь в этой тишине раздавались негромкие стоны.

Бочкарев метнулся на звук, едва не столкнувшись при этом с Ванником.

Был ранен в бедро Белушев и убит один из группы майора.

Бочкарев осмотрел рану, позвал Закаилова перевязать.

Затем осмотрел застреленных немцев.

Выходило отвратительно, совсем отвратительно. Группа себя демаскировала. Идти дальше – невозможно: крупных лесов нет, до отрогов Судетских гор далековато – до утра никак не поспеть. Раненого оставить нельзя, негласное правило разведчиков – ни при каких условиях не оставлять своих.

Но и вернуться не получится. Сейчас на переднем крае полно немцев. И все настороже, все прислушиваются и всматриваются в холодную весеннюю ночь, держа пальцы на спусковых крючках.

— Что будем делать, командир? — спросил Озеркевич. — Еще пара минут, и нас тут застукают.

И он добавил фразой из фронтовой песенки:

— Вся работа праздник станет, будем семечки щелкать.

— Назад нам не вернуться, — рассудил Бочкарев. — Идти вперед тоже опасно, немцы уже знают, что мы здесь, в их тылу. Сделаем так. Товарищ майор!

Подошел мрачный Ванник.

— Мы возьмем нашего раненого, пусть ваши забирают своего и… — Бочкарев помедлил, — нужно взять этого немца. Понесем на себе.

— Как? — не понял майор.

Озеркевич сообразил первым.

— Голова, командир! — с уважением отозвался он.

— Объясню на ходу, быстрее!

Поредевшая группа сделала крюк, вернувшись на сто метров назад, а затем вновь взяв прежнее направление, в обход начавшегося шума и криков.

— Пусть думают, — объяснял Бочкарев Ваннику на ходу, — что мы пришли за языком. Взяли и отошли назад. Кому придет в голову переться с языком дальше в тыл?

Майор ничего не сказал, только похлопал Бочкарева по плечу.

Они шли как могли быстро, сменяя друг друга. Белушеву нашли более менее толстый обрубок, на ходу стесали, подготовив под костыль. Мощный сержант держался, но чувствовалось, что с превеликим трудом. Рана была паршивой, на верху бедра, такую трудно перевязать. Немца, чтобы не испачкал кровью, скрутили как могли его же курткой и завернули в плащ-палатку. Несли по очереди.

Через час, благополучно преодолев первые полосы обороны, сменили направление. Передохнули пару минут и вновь пустились дальше, обходя фермы, высотки и позиции танкового корпуса.

Их не преследовали, расчет Бочкарева оказался верным.

К утру, перед рассветом, вконец обессиленные, сделали привал.

Нужно было избавиться от убитого немца, осмотреть рану Белушева и определиться, сколько им осталось до нужного места.

Едва непроглядная чернь стала расплываться, сереть, превращаясь в мокрую и холодную утреннюю мглу, едва проступили стволы деревьев – ближних и тех, что подальше, разведчики осмотрелись.

Впереди расстилалось ровное пространство, пустое, темное и очень большое. Где-то в его середине росла короткая рощица, но дальше снова было чисто и просторно – до мутного еще, нечеткого горизонта, на котором угадывались высокие холмы, предгорья Судет.

— Далеко вам еще? — спросил Бочкарев у Ванника, пытающегося рассмотреть подробности в бинокль.

— Видите лесочек вон там справа? В нем развилка трех дорог. В семь утра нас будет ждать связной.

— Можно сказать, мы свою задачу выполнили?

— Да, — уклончиво согласился Ванник.

Вернувшись к месту привала, Бочкарев с удовлетворением отметил, что подчиненные майора времени даром не теряли. Убитого товарища похоронили, а тело немца спрятали, предварительно срезав с формы знаки различия – на земле, у слабенького костерка лежали погоны и нашивки. Скорее всего, все организовал единственный оставшийся военный из группы Ванника. Который, увидев, что они вернулись, поднялся навстречу.

— Товарищ генерал, — негромко и тоскливо произнес он. Потом, спохватившись, бросил быстрый взгляд на Бочкарева. — Речкальцева мы похоронили. Немца оттащили подальше и замаскировали. Документы и знаки различия уничтожу через пять минут. Раненый разведчик перевязан, ему дали одну таблетку нитрокордина.

Говорящий замялся и отвел глаза.

— Держись, капитан, держись. Знаю, какого боевого товарища потеряли. Погоди-ка, ты ранен?

Правую щеку капитана пересекала багровая вспухшая полоса с тоненьким пунктиром засохшей крови.

— Да нет, оцарапало и только. Замешкались, когда профессоров наших с линии огня сталкивали. Мне ничего, а Речкальцева вот…

Ванник поднял руку и отвел голову капитана чуть вбок, осматривая царапину.

— Днем еще распухнет. Ну и что с тобой делать?

Тот осторожно потрогал след от пули.

— По касательной прошла, я поначалу даже думал, ветка хлестнула…

— Эх, Потапов, — с сожалением произнес Ванник. — Ну и куда тебя такого теперь? Что будешь говорить, бритвой порезался?

Тот сокрушенно развел руками.

— Ладно, подумаем, — мотнул головой Ванник. — А сейчас вот что сделай: проверь-ка место встречи. Сигналы – как оговаривали.

— Слушаюсь.

Ванник направился к своим, словно забыв о Бочкареве, а тот, помедлив секунду, побрел к ротным разведчикам, размышляя по дороге над странным «товарищ, генерал».

Рана Белушева была накрепко перевязана, но тот потерял много крови – длинные засохшие следы пересекали всю штанину и уходили в сапог.

— За нами чисто, — сказал Озеркевич, — заметив, куда смотрит капитан. — Я глядел, следов не осталось.

— Много крови потерял, плохо, — добавил Закаилов.

— Кстати, товарищ капитан, — приглушил голос Озеркевич. — Таблеточку дали нашему Ванюше, и очень эта таблеточка необычная. Белушев до того белым был, а после порозовел, в себя пришел. Похамил, как водится, и сразу заснул.

— Да? — спросил Бочкарев, думая о своем.

— Хорошо бы и нам такими таблеточками разжиться. Не поинтересуетесь у майора, вы вроде как с ним на короткой ноге?

— Видно будет.

Они расположились за деревьями, наблюдая за окружающей местностью.

Впрочем, смысл этого ожидания Бочкареву, да и остальным разведчикам был неясен. Свою задачу они выполнили, не оставаться же в тылу врагу просто из удовольствия?

Эта мысль зрела в голове у Бочкарева, подпитываясь многозначительными взглядами Озеркевича и подступающим желанием чего-нибудь зажевать, а потом, когда окончательно и бесповоротно рассеялась утренняя дымка и наступило начало восьмого, он подумал, что ждать дальше не имеет смысла.

Ванник сидел рядом с профессором и долговязым и о чем-то негромко говорил с ними. Но едва подошел Бочкарев, разговор прекратился.

— Товарищ майор, разрешите вас на минутку?

— Да, Сергей Николаевич.

— Я так полагаю, — произнес Бочкарев, едва они отошли, — что нашу задачу мы выполнили, вас до места сопроводили.

— Да, — согласился Ванник.

— И теперь можем уходить?

Майор кивнул, но своим мыслям, а не из-за согласия со словами капитана.

— Нет, Сергей Николаевич. С сегодняшнего утра вы переходите в мое подчинение.

— То есть?

Нет, разумеется, служба в армии приучила Бочкарева к самым необычным вещам и быстрым переменам своего положения, но чтобы вот так… в немецком тылу… ранним утром, к тому же, на голодный желудок…

— Мы потеряли одного, Сергей Николаевич. Второй с такой раной, что с ним никуда. Встреча с проводником не состоялась… — Ванник внимательно посмотрел на Бочкарева. — И сейчас мне нужен решительный, смелый и сообразительный человек. Такой, как вы

— Но для чего? — удивился Бочкарев. — Для диверсий в тылу врага? Для нелегальной работы я никак не гожусь.

Ванник хмуро улыбнулся.

— Забудьте обо всем этом. О фронте, своей дивизии. И о вчерашнем задании, кстати, тоже. У нас совершенно другие цели. Вы слышали о немецком сверхоружии?

— Да, кто же о нем не слышал. Только… — Бочкарев замолк, подумав, при этом, что очень кстати замолк – Ванник был серьезен, очень серьезен.

— Оно здесь неподалеку, в Судетских горах. И немцы готовятся его применить.

Солнце накрыло своим сиянием поросшие лесом холмы, влажные, набухшие весенние поля, деревеньки с высокими шпилями соборов, затопило почти летним теплом, обещанием долгого и тихого мирного лета. Обещанием спокойного и светлого будущего, которое почти свершилось, почти сотворилось усилием миллионов людей, бессонными бдениями у карт, изнуряющим трудом, кровью и надеждой. Чистой надеждой, что оно, это грядущее придет. И в безгрешном свете этого будущего война, казалось, уже находилась на излете, съеживалась, прятала свою ужасающую личину.

Но тут вдруг вновь раздвинулось уродливое черное лицо и стало неопределенно и пугающе. Тревожно и мрачно. А затем, словно подтверждая прежнюю её силу, появились два низко летящих, непривычно громких, ревущих самолета необычной конструкции. Без винтов, с двумя цилиндрами под крыльями и вытянутыми дымными следами за собой. Самолеты пронеслись над полем и, резко взмыв в верх, исчезли из вида.

Ванник, сидевший рядом с Бочкаревым, проговорил:

— Новые Мессершмиты. Знакомы?

— Не очень, — задумчиво ответил тот.

Как-то совсем по-другому все выходило. Не так, как казалось еще вчерашним утром. Словно время свернулось, закрутилось и, попутав все указатели и направления, привело к нежданной развилке, которой тут и быть совершенно не должно!

Фронт, огромный, напористый, готовящийся к последнему броску, к окончательному удару, полурасслабленное житье во время стратегической паузы, и вдруг особая группа НКГБ, которой командует не кто-нибудь, а генерал, вдруг необычное и непонятное оружие, новый противник, загадочный и страшный этой своей новизной…

— Знаете, что самое удивительное, Сергей Николаевич?

А еще было непривычно это обращение к нему по имени отчеству. Приятно, но непривычно. В тех нечастых случаях, когда к нему обращались генералы, они использовали исключительно официальное обращение, иногда используя для смягчения разнообразные и затейливые средства великого русского языка. А тут вдруг генерал обращался к нему, как к товарищу, с уважением, даже несмотря на разницу в звездочках на погонах.

— Откуда у них берется подобное? — Бочкарев не рискнул ответно назвать генерала Михаилом Александровичем. — В последнее время у них, в самом деле, много чего появилось. Самолеты эти. Фаустпатроны… гадкая штука. Автоматы новые, штурмгеверы.

— Если бы только это. Нет, они так далеко шагнули, что оторопь берет. Но не это я имел ввиду. Самое ужасное, что они верят в Гитлера, верят в свою Германию. Искренне и честно. Солдаты, ученые, конструкторы, инженеры, все поголовно. Понимаешь?

— Оболванены, вот и верят.

— Скажешь, оболванены! Оболваненным такое вот не дается, — Ванник кивком головы указал на почти расплывшийся следы от исчезнувших самолетов. — Нет, не все так просто. Потому как сражаемся не мы, а наше право на собственный мир и вера. Вера в будущее. И какая крепче окажется, честнее, правильнее – та и победит. Не оружие – а вера и идеалы.

Затем Ванник неожиданно спросил по-немецки

— Так ты говоришь, знаешь немецкий?

— Яволь, герр генерал, — ответил Бочкарев.

— Где учился? — Ванник не переходил на русский. — Расскажи подробно.

Пришлось рассказывать, хотя подробностей много и не набиралось. Про соседей, три семьи немецких коммунистов, пробравшихся в Советский Союз после краха Веймаровской республики, про долгие их рассказы об Интернационале и будущем, когда не станет государств – только одно, свободное и без границ.



К ним беззвучно подошел капитан Потапов, встал в сторонке, но генерал жестом пригласил его присесть рядом.

— Что?

— Ничего, никаких следов, — ответил Потапов. — Место, кстати, удобное. Движение небольшое, за час – не более пяти машин. Можно выдвигаться.

— Значит, так, — произнес Ванник. — С нами тебе идти нельзя.

— Товарищ ген…

— Отставить. Рассуди: в этом районе ночью произошел бой, а следом появляется офицер с явным следом от пули. Нет, рисковать нельзя.

— Но как же вы…

— Давай подумаем, что можно придумать для него.

— Для него? — Потапов недоверчиво посмотрел на Бочкарева. — А чего для него придумывать?

— Главное – документы. По-немецки говорит сносно, акцент не сильный, сойдет за диалект. И комплекции одной с тобой, твоя форма на нем висеть не будет.

— Товарищ генерал, ведь завалим же дело! Он при первом разговоре себя выдаст!

— Не думаю. Это же разведчик! С немцами на короткой ноге, все их привычки знает. Знаешь, капитан?

— Знаю, — усмехнулся Бочкарев.

— А это мы сейчас проверим, — насупился Потапов и на чистейшем немецком засыпал Бочкарева вопросами – словно азартный забияка-спорщик, пытающийся доказать собеседнику, что тот никогда не служил в армии. Звания, должности, содержание книжки солдата. Полевая жандармерия. Части СС, их отличие от Вермахта.

— Погоди-ка, — изредка встревал Ванник, — это не главное, он и не обязан знать.

— Хорошо, — утомился через десяток минут Потапов. — Вы же видите, многое не знает. Напоследок – в чем заключается честь немецкого солдата?

— А вот это, — встрял Ванник, убирая крохи веселья, которые проступили в его взгляде во время этого разговора, — сам расскажешь ему. А еще – все, чего он не знает.

— Рассказать – расскажу, — безрадостно согласился Потапов. — Но ведь сами говорили, документов на него нет.

— Есть вариант с книжкой СС, которая с портером Гитлера, — сказал Ванник.

— А как объяснить, почему у него такая, а не обычная солдатская?

Бочкарев, внимательно слушавший, решил встрять.

— К чему вообще документы?

Генерал и Потапов враз замолкли и повернули к нему головы с вопросительными непонимающими взглядами.

— Вот, к примеру, пленные, — поспешил пояснить Бочкарев. — Бегут из плена. Затем, после проверки, некоторое время обходятся без обычных документов, с какой-нибудь писулькой, на которой печать.

Ванник перевел взгляд на Потапова.

— Теперь понял?

— Так точно, — ответил тот. — Нешаблонное ситуационное мышление, согласен с вами.

— Даю тебе два часа. Расскажешь легенду, затем основательно пройдешься по штабу рейсхфюрера и нашему отделу. Да, и возьми солдатскую книжку Речкальцева, пусть выучит ее наизусть – от первой до последней страницы. Действуй.

— Слушаюсь, товарищ генерал.

Ванник, поднявшись с земли, ушел, а Потапов, приняв строгий и немного сердитый вид, повернулся к Бочкареву.

— Ну что, капитан. Начнем?!

Около десяти утра Бочкарев вернулся к своим разведчикам.

Белушев спал, Закаилов подремывал, Озеркевич наблюдал за окрестностями. Известие, что они вернутся без него, с капитаном Потаповым Закаилов выслушал по восточному спокойно, без вопросов. И Озеркевич промолчал, только почесал ухо.

— Пойдете по третьему варианту, вот этим маршрутом, — продолжил Бокарев, чувствуя какое-то смущение и неудовольствие, — Дождитесь ночи и выступайте. На нашей стороне в месте перехода сегодня и завтра будет дежурить группа.

— Дело привычное, — сказал Озеркевич. — С Белушевым только неудобно.

— Я говорил с Потаповым, он сказал, что даст вам специальные таблетки. Одну Белушеву, она поставит его на ноги. Действует часов четыре-пять. За это время должны успеть.

— Вот за это спасибо, товарищ капитан, спасибо. За четыре часа точно успеем.

Озеркевич пристально посмотрел на Бочкарева.

— С нами все будет в порядке, Сергей Николаевич, не в первый раз. А вот вы – с ними?

— С ними.

— В логово, значит, лезете.

Бочкарев усмехнулся.

— Лезу.

— Тогда еще неизвестно, кому труднее будет, — задумчиво произнес Озеркевич. — Правда, Исмаил? Чего молчишь?

— Опасное дело, — согласился Закаилов. — И так все ясно, чего словами кидаться. Трудно.

— Философ, — заметил Озеркевич. — Вы там, в случае чего, привет от нас передавайте. Мол, ждите, уже скоро.

Бочкарев отмахнулся: нашел, когда болтать.

— На, держи карту и обоймы. Заберешь еще мой вещмешок. Начальнику разведки передашь… впрочем, ничего не нужно передавать

Бочкарев протянул руку для пожатия, но не удержался и обнял их по очереди…

Теперь группой руководил Ванник, в настоящий момент оберштурмбаннфюрер СС Даниэль Шаубергер, уже без маскировочной куртки, аккуратный, подтянутый, с той ноткой высокомерия, что отделяла настоящих немецких офицеров от остальной массы военных. Бочкарев, ныне Берхард Кёллер, лейтенант-фотограф, переведенный в фотографы сразу после побега из русского плена, переместился на самую последнюю ступень иерархии. И тут же получил для ношения ранец, набитый чем-то тяжелым и неудобным.

Впереди него ступали неловкий и медлительный Петр Павлович, в своих неизменных очках, он же – чиновник административно-технической службы Юрген Грах, и долговязый Василий Семенович – старший оружейник Фридрих Витцих.

Все они составляли особую команду из личного штаба рейхсфюрера Гиммлера. Непосредственное подчинение – начальнику штаба Рудольфу Драндту. Задача – проверить, как обеспечивается режим секретности и как идет подготовка к возможной эвакуации объекта «U-89». Мы, мысленно повторял про себя Бочкарев, служащие особого отдела штаба под названием «Анэнэрбе». Анэнэрбе…

Странный и какой-то совершено непонятный отдел с соответствующим названием: «Наследие предков». И культуру вроде изучает, и погоду, растения древние, и тут же – какие-то невообразимые обитаемые холмы. Почему обитаемые? Кем обитаемые? Неясно. Неопределенный в общем, институтик. Ну и про военные исследования, само собою, не забывает.

Что там еще Потапов втолковывал? Про немецкую выправку, особое почитание старшего по званию, строгое следование приказам, культ формы и честь германского солдата. Далась ему эта честь. Много ума не нужно, чтобы в рот начальству смотреть. А вот если начальство велит: добудь мне языка любой ценой! И плевать ему на все твои возражения. А ты смоги исполнить так, чтобы при этом любая цена не превратилась в белые квадратики похоронок твоих же боевых товарищей. Не бездумно, а с умом, с хитростью. Так, чтобы потом твоя же совесть тебя не глодала поедом. Может, вовсе это и не честь, а достоинство и уважение. К себе и другим.

Можно, как полковник Велигин, прийти в первую линию и из табельного пистолета застрелить первых пятерых, что на глаза попались, поднимая полк в атаку. Честь свою, офицерскую не замарать, приказ выполняя. Да только грош цена той чести, да и не честь это вовсе, а скотство. Не это, не это главное, а то, что гораздо глубже. И зовется по иному – человечностью…

Что он еще говорил? Про полевую жандармерию в ближнем тылу – это знакомо. Про СС упоминал. Печати их, перстни серебряные, кинжалы и посвящения, эти кровавые игрушки самозванных властителей. Черный орден, одним словом…

— Господин Кёллер, подойдите сюда, — прервал мысли Бочкарева Ванник.

На немецком языке. Потому что, теперь они теперь немцы, и он, Бочкарев, — тоже. На своей территории, в безопасности, среди своих. Никаких русских слов, даже среди своих, даже в пустынном месте, как на этом загибе лесной дороги.

— А Вы, господин Витцих, — сказал Ванник Василию Семеновичу, — приготовьтесь.

Они остановились за деревьями, так, чтобы не заметили с дороги.

Смысл происходящего от Бочкареву уплывал, но вопросов он задавать не стал, только внимательно наблюдал. Похоже, готовились остановить или даже захватить автомобиль. Делать этого, по мнению капитана разведки, не стоило совершенно, потому что, во-первых, группы из Берлина не ходят пешком по лесам, а во-вторых, любое нападение, любой захват чего бы то ни было, выдавал их с головой. Пару часов – день и немцы хватятся пропажи, после чего начнутся поиски русской диверсионной группы.

Проехал тяжелый крупповский грузовик техпомощи. Затем, минут через десять, проследовала колонна из четырех крытых грузовиков, за ними – «хорьх» с двумя офицерами и солдатами.

И только через два томительных часа, когда показался автомобиль с одним только шофером, Ванник негромко спросил у Бочкарева:

— Можешь определить принадлежность?

— Похоже на машину топографической службы. Открытый верх, тот же класс.

Ванник дал знак и господин Витцих, обойдя их, поспешно вышел на дорогу с поднятой рукой.

Автомобиль марки БМВ остановился. Василий Семенович подошел поближе к шоферу в звании штабс-вахмистра и заговорил. Неожиданно говорил долго, а шофер молчал и не делал попытки уехать или выйти.

Через пару минут Василий Семенович повернулся к ним и махнул выходить. На его напряженном лице блестел обильный пот.

Шофер сидел за рулем, глядя наполовину осоловелым, наполовину озадаченным взглядом. Но едва они подошли, как он заговорил:

— Жалко бросать такую машину, я мог бы вернуться назад и вызвать тех помощь. А то пропадет ведь…

Господин Витцих взобрался на переднее сиденье, а они втроем уместились взади. Еще с минуту ждали, пока старший оружейник тихонько и очень раздельно говорил что-то прямо в ухо немцу, после чего тот взялся за рычаг сцепления и машина рванула вперед.

Бочкарев полуобернулся к навалившемуся на его бок оберштурмбаннфюреру СС Даниэль Шаубергеру, чтобы задать вопрос, но тот покачал головой, пресекая все попытки разговора.

Так и ехали молча, обвеваемые теплым, уже апрельским ветром по лесу, потом через поля, обминая пологие холмы, заросшие лесом.

Бочкарев чуть напрягся, когда появились встречные автомобили, но никто при виде их не кидался на обочины с криком «Русиш!», не начинал стрельбу и он расслабился. Ощущалась все же странность, нереальность происходящего: немецкие солдаты, спокойные и миролюбивые, не в горячке боя, немецкие автомобили. Но и она быстро сошла, заглушенная мерным покачиванием кузова и негромким гулом двигателя.

Но когда появился пропускной пункт на перекрестке и их автомобиль затормозил, повинуясь знаку старшего патруля, Бочкарев вновь сжался.

Гауптвахмистр, плотный, с небольшим брюшком, подпиравшим шинель, однако очень подвижный и энергичный, посмотрел на номер авто, подошел к Витциху, затем, увидев Ванника, приблизился к оберштурмбаннфюреру и отдал честь.

Грудь гауптвахмистра украшала висящая на цепочке мощная бляха со светло-желтым орлом и надписью «фельджандермерия» – полевая жандармерия.

— Господин оберштурмбаннфюрер, проверка документов.

Ванник с достоинством выбрался из машины и облегченно встряхнулся.

Все начали извлекать документы. Бочкарев тоже достал свои, на которых гаупт-вахмистр задержался, внимательно читая. Особенный интерес вызвала у него солдатская книжка Берхарда Кёллера. Жандарм просмотрел все страницы, затем вернулся на вторую. Вместо обычной небольшой фотографии – вполуоборот, чтобы было видно левое ухо, — и двумя печатями на углах, на обложке красовался большой портрет фюрера немецкой нации.

— Глянь-ка, — позвал жандарм кого-то из своих.

Бочкарев скосил взгляд на Ванника, но тот беспечно и совершенно спокойно разминал после долгого сидения ноги, ни на что не обращая внимание.

Подошел фельдфебель, с такой же бляхой, что и у гаупт-вахмистра, сунулся носом в книжку Кёллера.

— Первый раз такое вижу.

— Ну и как теперь различать, кто перед тобой? — негромко спросил вахмистр у фельдфебеля. — Ну не дураки ли?

Кажется, фельдфебель ответил, что когда своей головы нет, берут чужую. Сказал он это совсем тихо, косясь на плотную фигуру оберштурмбаннфюрера по другую сторону машины.

Бочкарев был точно такого же мнения. Ему показалось, что он должен что-то сказать.

— Это мне такую выдали вместо прежней. Та осталась в плену, — начал он и сразу же услыхал властный окрик оберштурмбаннфюрера Шаубергера.

— Господин лейтенант! Вы предъявили все документы?

— Так точно! — едва не вытянулся в струнку Бочкарев.

Гаупт-вахмистр поспешил протянуть солдатскую книжку и остальные листки обратно.

Затем он занялся шофером.

— Вам известно, что вы проехали указанный в маршруте пункт?

— Мою машину реквизировал господин оберштурмбаннфюрер, — охотно пояснил шофер, — Их сломалась, стояла у обочины, хороший новенький автомобиль, жаль такой оставлять. Наверняка, кто-то уже подобрал.

Гапут-вахмистр, как показалось Бочкареву, метнул не совсем дружелюбный взгляд на оберштурмбаннфюрера, — и спросил у шофера.

— Куда направляетесь?

— В штаб корпуса.

— Хорошо, — произнес жандарм. — Проезжайте.

Ванник взгромоздился на свое место и автомобиль медленно двинулся вперед, мимо патруля. Вот так, легко и просто.

Они не проехали и ста метров, как Ванник почти приник к уху Бочкарева:

— Запомните хорошенько, господин лейтенант, немецкий офицер, тем более, СС, не должен оправдываться перед нижестоящими по званию, позоря мундир и звание. Если Ваши документы не в порядке, это вина тех, кто их вам выдавал, а не ваша.

Бочкарев молчал, внимая. Ему подумалось, что после такой тирады уместно бы выдавить «Яволь, герр оберштурмбанфюрер», но он не смог заставить себя произнести этот бутерброд.

Через полтора часа они свернули в лесок, покружили немного, следуя прихотливым извивам лесной, мало разъезженной дороги и остановились.

Василий Семенович снова занялся немцем, и, пока старший оружейник что-то методично говорил, пристально вглядываясь в глаза шоферу, они молча ждали. Затем, когда автомобиль топографической службы, выпуская бензиновый горький дымок, скрылся из виду, пошли дальше в глубь леса.

Их ждали – офицер и два солдата в немецкой форме. Поначалу Бочкарев на предупредительное «хальт» даже решил, что это очередной патруль, но Ванник, не обращая внимание на «Стой!», подошел и пожал офицеру руку. А затем, указывая кивком на Бочкарева, проговорил теперь уже на родном русском языке: «Знакомьтесь, это капитан Бочкарев».

1 апреля 1945 года

Судетские горы. Группа армий «А». Район южнее Гершберга. Зона ответственности 17 армии

По дороге к объекту «Герхард U-89», их останавливали еще два раза. Бочкарев, памятуя разнос господина Шаубергера, отмалчивался и изображал брезгливость. Ему казалось, что брезгливость ничуть не хуже надменности, которую во всех тонкостях не осилить парню, выросшему в коммуналке. Все его соприкосновения с миром аристократии ограничивались лишь словами соседки, худой и желчной Валерии Аристарховны: «между прочим, до революции этим домом владел барон Шингель», которые она любила повторять в минуты особой вредности.

Но их не проверяли – дороги наполняли автомобили, телеги, вереницы беженцев с повозками и просто чемоданами, и полевая жандармерия просто регулировала движение, стараясь не допустить заторы, остановки и смешения потоков, текущих в разных направлениях. Далеко на востоке левый фланг Первого Украинского перемалывал и теснил в горы потрепанную, но не сломленную группу армий «Центр», немцы огрызались, контратаковали, цепляясь из последних сил за Силезский промышленный район. Туда тянулись цепочкой колонны с припасами, а оттуда несло волны усталых и потрепанных людей, бегущих от огня, крови и страха перед Красной Армией.

Теперь группа оберштурмбанфюрера Шаубергера двигалась на своем автомобиле, тяжелом «вандерере» повышенной проходимости, с поднятым тентом. Машину эту, после того, как все было готово, выкатили из укрытия в лесу немногословные ребята в немецкой форме, их группа обеспечения и прикрытия. Девять человек с оружием, рацией и автомобилями – второй остался в лесу, тщательно замаскированный и невидимый с дороги.

Ранее непонятное прояснялось. Вот почему у их группы нет ни рации, ни взрывчатки, только «вальтеры», личное оружие самозащиты. Им и не следует воевать, они – острие иглы, дозорные, задача которых оценить важность, степень угрозы, а затем предупредить, передать данные.

«Молодец, разведчик, — согласился Ванник, — В общих чертах верно. Поскольку наш связной в условленное время на контакт не вышел, то задача упростилась: выйти к объекту, оперативно выяснить, что к чему, и передать сведения вот им. Они перешлют дальше, ну а в Москве уж решат, как поступить. Но вот со связным неприятно. Очень неприятно – сообщений от него за последнее сутки не поступало. Впрочем, сейчас гадать не будем».

«А если бы встреча со связным состоялась?» — спросил Бочкарев.

«Если бы состоялась, то мы действовали бы иначе. И возможно, ты остался бы со своими. А теперь иди, поспи пару часов. Да, и скажи нашим, чтобы накормили».

После чего Бочкарев, найдя тщательно обустроенный из немецкой плащ-палатки и веток, вылежанный и нагретый кем-то укромный уголок, нахально занял его и тут же провалился в глубокий сон.

Они выехали ближе к вечеру, все те, кто был ранее, и еще новенький – майор Улитов, в данный момент унтерштурмфюрер Стефан Бедуртвиг, комплекцией и даже выражением лица похожий на Потапова. И даже поглядывал на Бочкарева он точно так же, как до того – Потапов, с тенью недоверия, сомнения и небольшого снисхождения.

В руках у Бочкарева, оправдывая его должность, находилась кинокамера марки «Контакс», а сбоку на тонком ремешке болтался малогабаритный «Цейс Супер Иконта», техника, легкая для освоения человеку с неоконченным высшим образованием. И Улитов был того же мнения. «Ты на кого учился? — спросил майор. — Астрофизик? Это как? Астроном, то есть? Ну, тем более, должен знать – фокусное расстояние, выдержка, освещение. Техника простая, разберешься. Фотокорреспондентов видел, небось?»

Одну дорогу сменила другая, поплоше, подступили сосны, пошли рядом, сопровождая. Стелился, заползал в автомобиль горный дух, с ароматом хвои, с холодом снега, который может лежать в глубоких расселинах до самого лета. А рваная неровная линия гор, показывающаяся в разрыве сосен, с каждым разом становилась все менее отчетливой на слабеющем розовом фоне опадающего дня.

Они несколько раз сверялись с картой и каждый раз после этого сворачивали во все большую глушь. Но дорога оставалась разъезженной, чувствовалось, что по ней ездили, ездят – и часто.

И только когда совсем стемнело и дорогу выхватывал из густой ночной черноты один лишь свет фар, они уперлись в полосатый шлагбаум с будкой, колючей проволокой и надписью «Внимание! Проезд воспрещен.» У шлагбаума стояло двое, в полевой форме СС, с автоматами МП-44 «Штурмгевер» в руках. За охранниками угадывалось в сумраке большое ровное место, автомобили и тяжелый мрачный склон горы, разорванный створками массивных стальных ворот.

Один из эсесовцев подошел к машине, второй занял место чуть поодаль, держа автомат наготове.

Первый осветил сидящих в автомобиле фонариком, увидел протянутые Ванником документы, задержался на его погонах.

— Вы к нам, господин оберштурмбанфюрер?

— Ну разумеется, к вам, к кому же еще? Где ваш командир?

— Я. Гауптштурмфюрер Руппель!

— Вот наши документы, гауптштурмфюрер.

Руппель закинул автомат за спину, взял документы и принялся их внимательно читать, подсвечивая фонариком. Читал долго, заглядывая на обратную сторону каждой бумажки.

— Что-то не так? — через минуту проявил нетерпение Шаубергер.

— Все в порядке, господин оберштурмбанфюрер, только…

— Ну?!

— Объект почти полностью эвакуирован. Саперы заканчивают закладку зарядов… не знаю, насколько безопасно будет осмотреть…

Ни тени недовольства не промелькнуло на лице оберштурмбанфюрера.

— Кто главный у саперов?

— Штабсфельдфебель Гуден, господин оберштурмбанфюрер. Он остался главным вместо оберлейтенанта Хоппе, который убыл сегодня утром на другой объект.

— Зовите вашего штабсфельдфебеля. И где у вас можно остановиться, гауптштурмфюрер? Мы только что из Берлина, чертовски устали и хотели бы хоть немного отдохнуть.

Руппель помахал рукой второму эсесосвцу, чтобы тот поднял шлагбаум и пропустил машину, а затем последовал рядом с медленно двигавшимся автомобилем.

Они въехали на стоянку перед воротами и остановились у открытого грузовика.

— Еще одна формальность, господин оберштурмбанфюрер, — проговорил Руппель. — Мне необходимо осмотреть ваш багаж.

Шаубергер махнул рукой, вылезая из машины: мол, мои подчиненные и имущество в полном вашем распоряжении.

Руппель быстро осмотрел походные рюкзаки, потыкал самый большой и оказался вплотную с Бочкаревым.

— Как там, в Берлине? — спросил он по-свойски у лейтенанта. Это с начальством нужно соблюдать субординацию, вытягиваться по струнке, а с товарищами, равными по званию, можно и перекинуться парой словечек.

— Тяжело, — сказал Бочкарев, неожиданно для себя. — Конечно, не так, как на передовой, но все равно тяжело.

— Понимаю. А как Дрезден? Очень сильно разрушен после американских бомбардировок? Вы ведь ехали автобаном Берлин–Дрезден?

— Разумеется. Да, сильно, — сбоку как-то сам собою оказался Шаубергер, остановился неподалеку по своим каким-то делам, не обращая внимание на них. — Очень сильные разрушения. Мы с трудом проехали, нас все время заворачивали. Как представишь, что довелось им пережить…

— Да, — поддакнул Руппель. — Это ужасно. У моего товарища там родственники. Он все время переживает за них. А американцы вас не сильно тревожили?

— Пролетели один раз и сбросили бомбы, но где-то далеко впереди. Но, все равно, мы пару минут пережидали в ближайшем лесу – наш оберштурмбанфюрер решил перестраховаться.

— Бывает. Послушайте, камрад, я покажу вам помещения для служебного состава, там можно неплохо устроиться, — с приязнью сказал Руппель. — Погодите, только распоряжусь.

Он ушел, а к Бочкареву тут же подступил Ванник.

— Скажите, лейтенант Кёллер, — вкрадчиво и тихо спросил он. — Вам в детстве часто доводилось лгать?

— Нет, не очень, господин Шаубергер. А почему вы в спрашиваете?

— Хочу понять, откуда у вас эта страсть к вранью.

— Сам не знаю, — негромко ответил Бочкарев.

Они вошли на объект через боковой вход для персонала, через округлую металлическую дверь с массивными длинными ручками, которые штабсфельдфебель Харбсмеер с усилием повернул. Прошли длинным стометровым коридором с аккуратным рядом множества кабелей на стенах и эллипсовидными плафонами неярких ламп. Легкий прохладный ток свежего воздуха не давал почувствовать, что они забираются все дальше и дальше в глубь горы.

За второй металлической дверью, такой же массивной, что и первая, открылся еще один коридор, более широкий, более освещенный, с дверями и ответвлениями. У стен в беспорядке стояли пустые деревянные ящики разных размеров. Маленькие, судя по надписям, ранее вмещали в себе взрывчатку.

Группа смешалась, старший оружейник Витцих о чем-то заговорил с Руппелем, а Бедуртвиг завел беседу с сапером.

Они шли еще пару минут – по коридору, мимо пулеметного гнезда, устроенного в нише, затем по гулкой металлической лестнице с покрытыми заклепками ступеньками, снова по коридору. И всюду их сопровождали кабели на стенах, плафоны из крепкого матового стекла, провода, лежащие прямо на каменном полу.

— Вот здесь, — сказал, наконец, Руппель. — Это зона для инженеров, можете выбирать любое помещение. Чуть дальше столовая, вот там – Главный зал.

— Хорошо, — ответил Ванник. — Мы осмотрим все уже завтра, а сегодня покажите нам только Главный зал.

— Я прикажу штабсфельдфебелю, он вас проведет, а мне необходимо уйти по делам.

Шаубергер рассеянно кивнул.

Сапер вывел их на балкон, окаймлявший Главный зал по периметру. Здесь находились лампы помощнее, но и они освещали только балкон, все остальное скрывалось в темноте. Затем штабсфельдфебель ушел, громко стуча ботинками по металлическим листам, и через минуту под потолком вспыхнули ярко прожектора, освещая пространство почти дневным светом.

Словно по команде, вся группа, включая и Бочкарева, заглянули за перила. Внизу огромнейшего зала со стенами из бетона и камня стояли стапели, решетчатые фермы, механизмы и почти собранное удивительное устройство, похожее на две громадные металлические тарелки, приложенные краями друг к другу. На вершине устройства помещалась большая округлая надстройка, видимо, кабина с узкими щелями-иллюминаторами.

Ванник сделал знак Улитову, чтобы тот отвлек сапера, а остальные по узкой металлической лестнице спустились на нижний уровень, к круглому аппарату.

— Лейтенант Кёллер, — произнес Ванник с новым, незнакомым напряжением в голосе, — снимите это на камеру.

Бочкарев, немного волнуясь, сладил с фотокамерой, повел ее справа налево, затем назад, запечатлевая все, находившееся в Главном зале, задержался на странном аппарате и подошел к стоявшим рядом Ваннику, профессору и долговязому.

— Невероятно, — тихонько сопел Петр Павлович, возясь с небольшим, метра два в диаметре, полусобранным устройством. — Да, все, как на чертежах. Вот здесь он забирает рабочее тело… тут оно подводится к последнему витку спирального канала… попадает в конусоподобную камеру и в целом создается вихрь сложной структуры.

Петр Павлович поправил очки и оглянулся на дисковидный аппарат.

— Но как же они получают такую мощность?! Нет, просто невероятно!

— Господин Грах, — настойчиво произнес Ванник, — вы удостоверились, что он существует в металле? Увидели его вживую? Теперь, думаю, дело за вами, вы должны понять, как они смогли получить подобное.

— Да-да, конечно. Я просто не представлял масштабов Этого. Меня ошеломили размеры.

— Не волнуйтесь, господин Грах. Вы ведь сами говорили мне, что задача нетривиальна и безумно любопытна?

— Да, да, я соберусь.

— Ну что, господин Витцих? — повернулся Ванник к Василию Семеновичу.

— Сапер внушаем, а с эсесовцем пока не очень, очень сильная установка, боюсь, что вот так, с наскока ничего не получится.

Ванник кивнул.

— Хорошо. Ну а вы, господин Кёллер?

— Снял все, — Бочкарев обвел взглядом огромный полупустой зал, — Мы опоздали?

— Не знаю. Нужно задержаться до завтра, чтобы выяснить подробности.

Они ночевали в небольшом помещении, где ранее располагались инженеры. На полу валялись обрывки бумаг, ящики письменного стола наполовину извлечены, постели на двухярусных кроватях смяты. На стене висел портрет Гитлера и аккуратно, по высоте, выстроились остро отточенные карандаши в узкой металлической подставке.

Странное сочетание ушедшего, брошенного навсегда прошлого и подступающего неясного будущего. А между ними – слабое, неуверенное, тревожное настоящее. Без людей, со странными вещами. С бумагами на полу. Возможно, все дело было именно в бумагах – с аккуратным плотным текстом, с пометками от руки разным цветом. С кодами и техническими номерами, состоящими из цифр и букв. Наша цивилизация, подумалось Бочкареву, это бумаги. Бесчисленные распоряжения, уложения и приказы. Уведомления, отчеты. Толстые тома в громадных архивах. Тонкие листы на столах руководства. Срочное письмо, разрываемое в спешке. Быстрая – из нескольких слов и точек телеграмма. И когда этот движущий механизм мира лежит под ногами, брошенный впопыхах, кажется, что цивилизация подошла к своему окончательному концу.

Ему захотелось прочувствовать, понять глубже это ощущение и, оставив возбужденных от впечатлений товарищей: тихо, но яростно о чем-то спорящих профессоров, задумчивого Ванника и внешне равнодушного Улитова, Бочкарев отправился бродить по коридорам. Слушать цокающее эхо от сапог, разглядывать каменно-бетонные коридоры и заглядывать в двери за непонятными табличками.

Через какое-то время он услышал еще звуки – кто-то, как он, неторопливо ходил здесь, неизвестно ради какой цели, вдыхал прогоняемый невидимыми вентиляторами чистый горный воздух.

Через минуту они столкнулись: Бочкарев и гауптштурмфюрер Руппель. Пару секунд стояли, не зная с чего начать, а затем Руппель спросил:

— Не спится?

— Не то. Странно здесь. Какое-то необычное ощущение – словно окончание. Мира, долгой трудной работы… трудно передать словами.

Руппель задумчиво посмотрел на Бочкарева.

— Вы это замечаете? Удивительно, какое у вас обостренное восприятие. Думаю, это именно то, о чем говорил штандартенфюрер Шталман: время изменения, признаки проявления воли. И хотя до четырнадцатого апреля еще целых две недели, признаки приходят в тех, кто готов их принять.

«Четырнадцатое апреля, — подумал Бочкарев. — Возможно, это какая-то ключевая дата».

— Кто такой штандартенфюрер Шталман? — осведомился он.

— Вы не знаете?

— Нет, — чистосердечно признался Бочкарев. — Я ведь в вашем ведомстве совсем недавно, а до этого воевал.

— О-о, — сказал Руппель, — понимаю тогда, почему вы с нами. Не каждому дано прикоснуться к потаенному, тому, что скрыто под внешним. Вот вы – чувствуете, в отличие от большинства.

А штандартенфюрер Шталман – он удивительный человек. Правая рука обергруппенфюрера Каммлера.

«Каммлер, — подумал Бочкарев. — Обергруппенфюрер Каммлер».

— Если бы не он, тут ничего бы не существовало. И именно он организовал отсюда эвакуацию всех рабочих дисков «Ханебу».

— Кстати, нам в штабе сказали, что, скорее всего, мы на этом объекте ничего уже не найдем, — произнес Бочкарев. Ему подумалось, что это именно то, что ждет Руппель – одобрение и маленькое восхищение.

— Еще бы. Управились за ночь. Часть отправили на объект «Елена», в Альпы, а часть, подозреваю, даже в Новую Швабию. Расходный человеческий материал уничтожили – и следов не осталось. Между прочим, Шталман очень умный и проницательный человек. Да вы сами его увидите, я звонил ему сегодня, сообщил, что вы приехали. Он будет здесь завтра.

Бочкарев вернулся к своим за полночь. Казалось, все спали, но едва он закрыл за собой дверь, как со своей кровати поднялся Ванник.

— Вам знаком обергруппенфюрер Каммлер? — спросил Бочкарев, подходя к своей кровати.

— Очень немного. Только то, что он руководит всеми секретными проектами под эгидой СС.

— А штандартенфюрер Шталман? — Только сняв мундир, Бочкарев почувствовал, как устал за последние дни.

Ванник отрицательно покачал головой.

— Про объект «Елена», как и про Новую Швабию вы тоже не знаете?

Ванник выпрямился, мотнул головой, избавляясь от остатков сна и тронул рукой Улитова, спавшего неподалеку. Тот мгновенно, с закрытыми глазами вскочил. Потом раскрыл глаза и обвел всех сонным еще взглядом.

— А про диски «Ханебу» и «Врил»?

Ванник напряженно молчал.

— Завтра приезжает этот самый Шталман. Похоже, редкостная сволочь и мразь, но, с обаянием. Боюсь, он нас быстро раскусит. Да, и главное: четырнадцатое апреля. Руппель сказал, что именно в этот день запустят «Колокол».

Штандартенфюрер Шталман прибыл в половине восьмого, когда они завтракали. Простой солдатский завтрак из сухого пайка, обильно сдобренный горячим эрзац-кофе.

Дверь распахнулась и в столовую ввалилось с десяток людей в форме. Бочкарев едва не поперхнулся цикориевым напитком и подавил желание броситься за ближайший стол: вошедшие остановились на пороге. Руппель, четверо или пятеро из роты охраны, какие-то офицеры и во главе – невысокого роста добродушный бодрячок в форме штандартенфюрера, с располагающей улыбкой, мягкими ручками с добренькими толстыми пальчиками и лысиной, тоже располагающей к себе.

— Хайль, — щелкнул он, и они все, вскочив со своих мест, устремили руки вверх, в нацистском приветствии. Все, как полагается.

— Завтракаете? — спросил Шталман, подходя к их столу.

Мельком глянув на людей, он все внимание направил к тарелкам с продуктами: колбасой, маргарином, галетами и кубиками свекольного повидла.

«Вот те на, — подумал Бочкарев. — Вот тебе и проницательный, подобный лучам радия взгляд. Да этот Шталман больше похож на нашего Василия Федоровича, штабного повара, тот точно так же суется в котел».

— Вижу, что в Берлине кормят не лучше, чем здесь, — усмехнулся Шталман. — А я то думал, вернусь в Берлин и там уж отведу душу.

Он повернулся к Ваннику.

— Оберштурмбаннфюрер Даниэль Шаубергер! — отчеканил Ванник. На его лице было написано столько готовности – к чему угодно, к любому приказу, столько военного духа, столько преданности, что Бочкарев с изумлением сказал себе, что по сравнению с Ванником, опытным разведчиком, он сущий сосунок.

— Шаубергер… Вы родственник Виктора Шаубергера, конструктора репульсинов? — в свою очередь изумился Шталман.

— Никак нет, однофамилец.

Шталман скользнул взглядом по ученым, Улитову и остановился на Бочкареве.

Тот машинально принял положение «смирно».

— Лейтенант Берхард Кёллер! — и добавил под мягким, но настойчивым взглядом. — Лейтенант-фотограф.

— А-а, — добродушно усмехнулся Шталман, — наш папиргенерал….. тоже из хейматкригер?

Слово было Бочкареву незнакомым. Вероятно, какое-то жаргонное словечко.

Ванник за спиной Шталмана позволил себе смешок, очень короткий, не посягающий на субординацию, и осторожно вставил:

— Никак нет, не тыловая крыса. Кёллер – боевой офицер, совсем недавно бежал из русского плена, до этого воевал в гренадерской дивизии.

— Из Вермахта? Хорошо.

Шталман повернулся к Руппелю и остальным.

— Можете быть свободны, я поговорю с нашими товарищами из Берлина. Садитесь господа.

Разумеется, никакой кусок в горло не лез. Бочкарев отхлебнул не успевший остыть кофе и замер, ожидая.

— Наши бумаги… — начал Ванник, но Шталман отмахнулся:

— Раз уж вы здесь, значит бумаги в порядке. Что-нибудь успели осмотреть?

— Главный зал. Части «Врил» и двигатели.

— Мелочи, — сказал Шталман. — Ни одного техномагического аппарата здесь не имеется. Тахионаторы «Туле» составлены из частей от разных модификаций. А «Врил» без двигателей – кусок металла. Кстати, вы обратили внимание, что «Врил» третьей модели? Так задумано: запутать, сбить с толку.

— И тем не менее…

— Бросьте, оберштурмбанфюрер. После взрыва все здесь будет погребено под тоннами камня, сплющено и деформировано. Если конечно, понадобится взрывать. И вообще, я думаю, вы приехали сюда не из-за этого. Рейхсфюрера вряд ли интересует судьба, в общем-то, заурядного производства. В противном случае вы начали бы с…

— «Елены»? — осведомился Ванник.

— Нет, с комплексов в Верхней Силезии. И не сейчас, а неделю или две назад, когда русские только задели тот район своей лапой.

Ванник промолчал.

— Думаю, рейхсфюреру нужно вовсе не это, — Шталман забарабанил короткими пальчиками по столу. — Ведь так?

— Так, — вздохнул Ванник. — «Герхард» только предлог.

Он замолчал. Молчал и Шталман, не собираясь выкладывать Ваннику его задачу.

— Наше задание, — заговорил Ваннику после паузы, едва не ставшей неловкой, — это контроль за вами. Точнее, за «Колоколом».

И он посмотрел на штандартенфюрера.

— Нет, — покачал головой Шталман и неприязненно посмотрел на старшего оружейника Фридриха Витциха. — Бросьте меня прощупывать, вы не у себя в «Анэнербе», а я не подопытный экземпляр, который потом можно пустить в расход.

Василий Семенович мгновенно отвел взгляд.

— Я полагаю, — Шталман поднялся. Вслед за ним вскочили остальные. Даже медлительный Петр Павлович – и тот проявил ретивость, грузно и торопливо отодвигая стул. — Я полагаю, что и «Колокол» тут не причем. Рейсхфюрер боится, что поезд уйдет без него, и готовит себе отступление. Или, хуже того, готовится сдать нас всех с потрохами в обмен на собственную безопасность.

Шталман щелкнул пальцами, очень жестко и хлестко.

— И совершенно зря. Потому что, мы снова стали получать информацию. Высшие Неизвестные опять доступны.

Ванник, не отрываясь, смотрел на Шталмана. А тот, на совсем короткое мгновение вспыхнув чуть ли не яростью, превратился опять в милого добродушного человечка.

— Заканчивайте, господа, со своими делами, впрочем, надеюсь, это теперь не составит много времени. И присоединяйтесь к нам.

И Шталман ушел, оставив их в одиночестве.

Ванник тут же преобразился. Лоск и военная струнка улетучились, он стал прежним Ванником, только до предела озабоченным. Генерал метнул взгляд на Улитова и тот осторожно проверил, насколько плотно притворена дверь в столовую.

— Господа, — произнес ровным голосом Ванник. — Все слышали штандартенфюрера Шталмана. Предлагаю закончить завтрак…

А затем очень тихо, на пределе слышимости добавил:

— Будем уходить. Он чрезвычайно опасен.

— Почему? — беззвучно вопросил Бочкарев. — Капитан вовсе не был против, но угроза казалась преувеличенной. Шталман принял их за своих, ни на мгновение не усомнившись. Вон какую речь задвинул. При таких-то интригах: Гиммлер, загадочный «Колокол», теперь еще какие-то Неизвестные, кто будет дотошно проверять, в самом ли деле вот эти пятеро служат в СС или они не те, за кого себя выдают?

— Вы все засняли на кинопленку? — спросил Ванник обычным, не приглушенным голосом. — Чтобы потом, в Берлине, не получилось конфуза, снимите еще раз, господин лейтенант.

— Слушаюсь!

Ванник взглядом показал, чтобы Бочкарев не медлил, и тот поспешно покинул столовую.

По коридорам бродили эсесовцы, приехавшие со Шталманом. Вместе с саперами заглядывали в комнаты, сверялись со схемами. На Бочкарева и его кинокамеру внимания никто не обратил.

Он спустился в Главный Зал, прошел мимо неоконченного аппарата «Врил» третьей модели, заснял его блестящую металлическую поверхность издалека и вблизи. Последовательно запечатлел ряды полусобранных двигателей. На всякий случай, сделал пять или шесть кадров фотоаппаратом. И столкнулся со Шталманом. Вначале ему показалось, что это кто-то из охраны. Он расслабленно обернулся и тут же вытянулся в струнку.

Шталман мило улыбался. По доброму и ласково. И молчал. То есть, говорить следовало ему, лейтенанту Кёллеру.

— Лейтенант Кёллер, — отчеканил Бочкарев. — Выполняю приказ оберштурмбанфюрера Шаубергера.

— Я уже слышал, — сказал Шталман и дружески взял Бочкарева за локоть. — Это никому не нужно. Лучше ответьте, лейтенант, как вы попали к нам, в СС. А точнее, в «Анэнэрбе»?

Шталман был похож на учителя, который совсем не сердится, даже когда ученик не отвечает правильно на вопрос. Можно врать, что угодно. Но именно сейчас Бочкареву хотелось обманывать меньше всего.

— После побега из плена я случайно встретился с оберштурмбанфюрером. Именно он и устроил мой перевод, сказал, что я понадоблюсь в их деле. А Шаубергер, — он запнулся, — оберштурмбанфюрер Даниэль Шаубергер – дальний родственник нашей семьи.

Казалось, Шталман вовсе и не слушал: поглядывал по сторонам, запрокидывал голову вверх, смотрел под ноги.

— А что вы вчера говорили про чувства?

Бочкарев непонимающе посмотрел на Шталмана.

— Мне по дружески поведал Руппель, что вы очень тонко уловили волны близкого изменения. Молодчина Руппель, верный боевой товарищ. Именно такие люди составят основу будущей нации. И здесь, и особенно в Новой Швабии. Обладающие волей, силой, разумом, достоинством. Способные встать над эмоциями, преступить через слабость, лень, жалость, стыд, рабскую мораль, отбросить во имя идеи ненужное и сковывающее дух. Ведь только поступки во имя духа являются настоящими деяниями, достойными человека, мужчины. И только тогда он сравняется в могуществе с Высшими Неизвестными и будет способен творить судьбу мира и тех слабых, кто не сможет достигнуть этих высот. Но это дано понять не всем, равно как и то, что мир меняется…

Наверное, подумал Бочкарев, мне стоит торопливо глотать информацию и молчать. Молчать, чтобы ни единым словом не спугнуть, не сбить этот доверительный тон, Но он не удержался.

— Простите, господин штандартенфюрер. Я ведь многое не знаю, поскольку не служил в вашем ведомстве.

— Мда, — после кроткой паузы сказал Шталман. — Очень предусмотрительно ничего не знать.

Он посмотрел на Бочкарева и улыбнулся.

— Вы знаете, это подкупает. Мне нравится, лейтенант, ваше незнание. Новая Швабия? Место, бесконечно далекое от Германии и в то же время, благодаря нашим дискам – вполне близкое. Дивная прекрасная страна вечной весны. Знаете, такая весна, которая бывает в мае, когда еще не жарко. Изумрудные поля, раннее солнце, дымка над дальними горами в духе Гейне… Если ничего не выйдет с «Колоколом», она станет нашим приютом и продолжением Рейха. Но я считаю, Высшие Неизвестные не лгут, сейчас наступает время изменения. Однако, вы, лейтенант, не ответили. Что вы говорили вчера Руппелю?

— Пустяки, господин штандартенфюрер. — Просто мне показалось… особое ощущение пустого и чужого пространства. Будто время остановилось. Старый мир ушел, распался, новый еще на подходе, а между ними – пустота…

— Забавно, — произнес Шталман, как показалось Бочкареву, с задумчивостью. — Забавно, что это почувствовали именно вы, а не наши деятели из Анэнэрбе. Нужно будет познакомить вас с нашими дамами из общества «Врил». И теперь-то я понимаю Шаубергера: он не мог пройти мимо вас.

Бочкарев почувствовал, что сзади них находится кто-то еще. Он попробовал скосить глаз, но заметил только сапоги и серые штаны.

Шталман, увлекая Бочкарева, прошел еще с десяток шагов и только затем они развернулись. Неподалеку, не смея мешать, почтительно стоял господин Шаубергер.

— О-о, оберштурмбанфюрер, — обрадовался Шталман, — Мы только что говорили о вас. Завидую вам: найти такого ценного сотрудника – большая редкость. Как вы смотрите на то, что я переманю его к себе?

— Подобное случалось уже несколько раз, — с почтением ответил Ванник. — Но в этот раз я буду тверд. Простите, господин штандартенфюрер, но на лейтенанта Кёллер я имею особые виды. Если необходимо, я дойду до…

— Ну-у, ну-у, зачем же так. Впрочем, я знал, что вы его не отдадите, — улыбнулся Шталман. — Семейные узы и все прочее. Не беспокойтесь, лейтенант останется при вас. Сделаем так, чтобы никто не был обижен.

И Шталман добродушно улыбнулся.

— Вы и Кёллер отправитесь со мной.

Бочкарев замер и внутри у него все похолодело.

— Отдайте распоряжение своим людям, — лицо Шталмана вдруг приобрело жесткость. — Мне эти ловчилы не нужны, особенно тот долговязый, как его, Витцих? И поторопитесь, у нас мало времени.

Он кивнул головой, и Бочкарев с Ванником почти одновременно вскинули руки, отдавая честь.

— Кстати, лейтенант, берегите вашу камеру, ей предстоит запечатлеть великие кадры!

И Шталман неторопливо убрел.

Ванник заговорил только в помещении, где они расположились на ночь, и где сейчас их ждали остальные. Заговорил резко и почти так же жестко, как и немецкий полковник до того.

— Келлер, Бедуртвиг! Пленку, что в камере, заменить, быстро!

— Есть еще кадры в фотоаппарате, я его тоже отдам.

Но Ванник, кивнув, уже смотрел на ученых.

— Грах и Витцих! Ваше задание выполнено. Да, так получилось. Бедуртвиг! Ваша задача – вывести их в условленное место. Предполагаю, что мешать вам не будут. Далее – переправить согласно плану эвакуации.

Улитов молча смотрел на Ванника. И взгляд у него совершенно такой же, как у Потапова, подумал Бочкарев. Или как у Озеркевича, когда он шутил про логово.

— Мы отправляемся вместе со штандартенфюрером: я и лейтенант Келлер. Предположительно – на объект «Елена».

Ванник подошел вплотную к Улитову и проговорил тихонько.

— Как отправишь профессоров, жди нас здесь. Действовать – по обстоятельствам. Но если до четырнадцатого числа ничего не изменится – взять этот гадюшник штурмом. Шестнадцатого наши начнут по всему фронту, так что вам нужно будет продержаться всего два дня. Ну все.

Бочкарев не видел, как они уходили, как садились в автомобиль и пересекали пропускной пункт у шлагбаума – Ванник приказал оставаться на месте. Но когда генерал вернулся, по его взгляду и настроению, Бочкарев понял, что все прошло удачно. Он не стал спрашивать, однако Ванник заговорил сам.

— Они в безопасности, их выпустили без помех, как я и предполагал. А это значит…

Бочкарев вопросительно посмотрел на своего начальника.

— … что никакой ценности они не представляют. Ни одни, ни фотоматериалы. Значит, зачем-то нужны мы.

— Отчего Вы так думаете… господин оберштурмбанфюрер?

— Это очевидно, — пояснил Ванник. — Опыт. Но меня беспокоит другое: неужели, мы в чем-то ошиблись и нас переиграли. е смотря на это…

Он подошел к капитану и ободряюще похлопал по плечу:

— Будем держаться до конца. На случай провала есть следующая легенда…

Через час с небольшим к ним зашел Руппель. Постучал, встав у порога, приветствовал нацистским взмахом руки, затем принял положение смирно. И все демонстративно, с точным следованием каждой мелочи. По всему было видно, что ему нравится это: и свое положение, и особое чувство принадлежности к касте. К избранным, которым позволено все.

«Может, — подумал Бочкарев, — все это, молодчина Руппель, и красиво, и по-мужски, но никогда мы с тобой не придем к согласию. Потому что, нет, не может быть никакого права определять за других их будущее. Делить на голытьбу, ничтожных букашек и избранных, тех, кому позволено все. Неважно, про причине ли рода, золота или особых убеждений, напечатанных кровью, черным ломаным швабахером или штрихами пулеметных очередей. Все мы равны, все достойны: мира, знаний и свободы».

— Господа, — произнес Руппель, — Господин штандартенфюрер приглашает вас спуститься вниз, ко входу.

Они последовали за ним и через несколько минуту вышли наружу, в солнечный ясный чистый день, в котором редкие рваные облачка размазывал по голубому небу теплый ветерок.

И стоял в этом дне зловещий, темно-серый, металлический дисковидный аппарат, с облупившейся краской на краях, с черно-белым немецким крестом, разрывал апрельскую благодать невиданной невозможной мощью и угрозой, исходившей из торчащих стволов пушек в округлых гондолах под днищем.

Рядом с ним стояли, благодушествовали, тешились своей неуязвимостью эсесовцы. А во главе их Шталман, с закинутыми за спину руками, покачивался на каблуках туда-назад.

Увидев Ванника и Бочкарева, он радушно позвал их к себе.

— Господа, прошу. Конечно, это не Дойче Рейсбах – Имперские железные дороги, комфорта не будет. Но быстроту обещаю. Посмотрите на этого красавца: «Ханебу II» с двигателем «Туле-тахионатор семь эс».

Шталман глянул на часы.

— Пора, пора. Мы и так здесь задержались, а до запуска «Колокола» осталось менее двух суток.

3 апреля 1945 года

Тюрингия. Район южнее Эрфурта. Секретный исследовательский центр СС U-63

Он был слишком подавлен, чтобы почувствовать великолепие или, наоборот, страх полета. Полет, как полет. В иное время капитан вобрал бы в себя мириад ощущений и новых видов, дав волю любопытству. А так он просто сидел вместе со всеми в небольшом салоне с жесткими креслами, не похожими на автомобильные, и перебирал, перебирал в уме слова Шталмана: «До запуска «Колокола» осталось менее двух суток». Значит, все их труды, вся изворотливость и упорство – напрасно? Значит, таинственное оружие, на которое так надеются гитлеровцы, сработает?

И Ванник молчал. Думал о том же или просто слушал Шталмана? Самодовольного Шталмана, который уже не скрытничал и доверительно выбалтывал тайны одну за другой.

— … настаивал, чтобы «Колокол» был запущен в Нюрнберге, месте, где возвысилась наша партия, где сила духа соединяется с силой предков. Разумеется, подобное не следует списывать со счетов, но сейчас главные события мира развертываются в Берлине. Вы не представляете, сколько сил ушло на то, чтобы склонить фюрера к другому мнению! Однако, даже сейчас, когда есть его разрешение: в стратосфере, на высоте двадцати тысячи метров над Берлином, я боюсь, что в самую последнюю минуту придет приказ все поменять. Кстати, господин оберштурмбанфюрер, у меня устойчивое чувство, что я вас где-то видел раньше. Нет, не встречались? Вы случайно не присутствовали во время экспериментов по зондированию на Рюгене? В апреле сорок второго. Ну, когда подтвердилась информация Неизвестных. Между прочим, именно я обеспечивал прикрытие. Ведь, как известно, истину следует скрывать за какой-нибудь невозможной глупостью. Так вот, глупее и придумать нельзя: мы проводили не какие-нибудь опыты, а опыты для доказательства того, что Земля – вогнутая! Как вам подобное?

Шталман сдержанно засмеялся.

— Кажется, самомнение и желание славы – грех? Но это совершенно невинный грех, думаю, вы поймете, Шаубергер. Небось, и сами не лишены подобного, признайтесь. Ну хорошо, верю, верю. Кстати, мне хотелось бы видеть лица своих противников, читающих наши архивы. Разумеется, это чисто гипотетическая ситуация, но ведь большинство того, что мы делаем в жизни, и направлено как раз на эти гипотетические ситуации, не так ли? На то, что никогда не случится. Так вот, наши противники будут озадачены, будут сбиты с толку, ловко уведены от настоящего. Да вот взять хотя бы Новую Швабию. Ее начнут искать где угодно, и особенно в Антарктиде, подгоняя и возбуждая самих себя нелепыми россказнями, руку к которым приложил и скромный штандартенфюрер Шталман.

В салон вошел пилот, офицер СС в летном шлеме и светло-коричневых кожаных перчатках. Подошел к Шталману и, наклонившись, произнес:

— Мы над объектом, но под нами курсом на северо-восток идут «супервалы». Похоже, американцы на «Б-17». Нужно переждать.

— Подождем, — согласился Шталман, — чтобы случайно не демаскировать вход. Не будем пренебрегать безопасностью, особенно в последние часы. Ну что, оберштурмбанфюрер, вот мы и на месте. Согласитесь, что скорость затмевает все вами виденное. И это далеко не последняя модель. А представляете, когда эти птички выйдут из своих подземных заводов и их производство развернется во всю мощь «Фиата», «Шкоды» и «Мессершмитта»? Мир сократится до размеров часа и мы подарим его нашим людям, всем тем, кто достоин этого нового мира. Мы откроем им путь к звездам, ни больше ни меньше. Именно так, подарим им силу и небо, и, главное – волю. Да, я понимаю ваш взгляд, оберштурмбанфюрер, вы тоже думаете об этом. Что мы едва-едва успели. И что, помедли еще совсем немного, Рейх был бы раздавлен тисками русских и англо-американцев. А знаете, что самое ужасное? Нет, не восточные орды. Пропаганду давайте оставим для «Силезского часа» на волне двести пятьдесят, ежедневно с двадцати до половины девятого, и ему подобным станциям. То есть, для тех, кто этим занимается. Нет, русские – изобретательны и интеллигентны, технически одаренны и высокоморальны. Не это страшно – а то, что Рейх будет задавлен пошлостью и мелким ограниченным прагматизмом, имя которому – нажива и деньги. Идеология, чужие идеалы не страшны, страшно, что их перебьет тугой кошелек с фунтами, долларами, марками и выгода, вечная сиюминутная выгода. Вместо империи духа, воли, чувств, вместо мира, свободного от бремени материального, мы получим жалкое унылое существование, от жалованья к жалованию, с мечтой об ежедневном отпуске и новой радиоле. Мы ожиреем, станем вялыми и слабовольными. Нами будут помыкать вещи и реклама. Символом свободы станет слово «демократия», а душа, дух, воля, постепенно отомрут за ненадобностью. Забудьте тогда о звездах. Вы будете удивлены, но даже власть русских предпочтительнее англо-саксонских объятий. Русские строят свой идеальный мир, спорный, но ими тоже движет дух, а не деньги. Не смотрите на меня так, я не сошел с ума. И не нужно изображать партийный патриотизм и делать вид, что вы собираетесь с моими словами бежать прямо к Гиммлеру. Вы такой же интеллектуал, как и я, элита духа. Кстати, именно нам будет принадлежать мир после того, как все закончится и черное солнце нашего ордена воссияет над миром. Да, Шаубергер, да. Ну вот, мы и на месте, поднимайтесь и зовите своего подопечного.

Едва они сошли по узкому металлическому самолетному трапу на бетонную площадку, залитую ярким искусственным светом, как к Шталману подошло два офицера. Не обращая ни на кого внимание, один тут же начал торопливо докладывать:

— Господин штандартенфюрер, подготовительные операции завершены, звонил обергруппенфюрер Каммлер, просил, чтобы по прибытию вы срочно связались с ним, «Андромеда» заняла исходную позицию.

Шталман, преобразившийся Шталман, проговорил сухо, деловито, и даже жестко:

— Звонки из Берлина? Нет? Тогда через четыре часа эвакуировать наши команды с объектов «Герхард» и «Елена». Проконтролировать уничтожение объектов. Вызовите ко мне Тамма, он будет сопровождать наших гостей. Еще: кто-нибудь из дам «Врил» еще здесь?

— Мария и Сигрун.

— Хорошо. А теперь, давайте последние данные. И быстрее, быстрее, штурмбанфюрер.

Шталман спешно удалился в сопровождении офицера, и на какое-то время Ванник и Бочкарев оказались одни. Эсесовцы, летевшие вместе с ними, последовали за Шталманом, а разведчики остались стоять у замершего летающего диска, казавшегося небольшим в огромном ангаре.

Недалеко от них находился на тонких опорах еще один «Ханебу», а за ним, скрытый его формами, третий летающий диск, гораздо больших размеров, и других очертаний.

Металлические фермы делили зал на части, ровные линии пяти узких балконов – по числу этажей, опоясывали зал кругом и упирались в двухсекционные металлические ворота, у которых стояла охрана. Пять человек, две пулеметные точки с тяжелыми МГ-131.

Мимо двое служащих прокатили на тележке большой баллон. Возилась обслуга у второго летающего блюдца, длинные мощные кабели, извиваясь по бетонному полу, исчезали в чреве аппарата. Кто-то быстро шел по балкону второго этажа, стуча ботинками. Что-то гудело равномерно и громко.

Здесь шла безостановочная работа, здесь торопились, боялись не успеть, спешили. В другое время Бочкареву пришла бы мысль сухая и деловитая: гранату сюда, две – туда, а затем поливать этот зал и людей в нем плотным свинцовым огнем, каждую открывающуюся дверь, каждое попытку движения, но сейчас отчего-то перекатывалось в душе иное чувство. Необъяснимое, без названия, родной брат ощущения, родившегося в темных коридорах «Герхарда». Чувство времени, которого осталось совсем немного, минут пять, не больше по календарю апреля, и оно осеняло своими неумолимым ходом здешнее движение, здешнюю поспешность, боязнь опоздать, отчего они приобретали совсем иной вес и значимость…

— Вы ничего не чувствуете? — спросил Бочкарев.

— Что именно? Звуки? За нами кто-то наблюдает?

— Нет, другое. Чувство громадного циферблата, явное и плотное, словно осязаешь двигающийся механизм, его стрелки, зацепление зубчатых колес, или что там есть. Словно время, каждая секунда превратилась в плотный шар, и они накатываются на тебя один за другим: девятый, восьмой, седьмой…

— Лучше всего об этом сказала Мария, — вдруг сказал кто-то.

Они оглянулись и увидели усталого сухощавого человека в белом халате, накинутом на темный штатский костюм.

— Ткань времени начинает колебаться в месте разрыва, — продолжил тот. — Не всякому дано это чувствовать. Так значит, это именно вы. Здравствуйте. Я господин Тамм. Георг Тамм.

Они назвали себя.

— Из какого вы отдела «Анэнэрбе»? — спросил Тамм, оглядывая их.

Но Бочкарев уже был готов к подобному вопросу. И знал, что ответит Ванник.

— Мы боевые офицеры, подчиняемся напрямую начальнику штаба ресхфюрера.

— Вы не знакомы с нашей работой? С техномагическими аппаратами и проектом «Колокол»?

— Частично.

— Я так и думал. Ничего, сейчас каждая рука в помощь. Идите за мной.

Тамм пошел в обход второго диска, мимо гудящих агрегатов, открыл, с усилием потянув на себя, одну из металлических дверей на стене, не оглядываясь, вошел в коридор.

— Простите, — догнал его Ванник. — Я хотел бы прояснить ситуацию. Какие указания вам дали насчет нас?

Тамм, казалось, был поглощен совсем другим.

— Присмотреть, чтобы вы не совали нос, куда не следует, — отмахнулся тот. — Но вас без пропусков и так никуда не допустят. И вообще, в мой круг обязанностей не входит опека и слежка. Тем более, когда до запуска «Колокола» на полную мощность осталось всего ничего.

Они поднялись каменной лестницей на второй, затем третий этаж, вступили в другой коридор.

На дверях висели указатели: «Врил», отдел такой-то. На некоторых – знаки рун.

Коридор ломался, поворачивал, ветвился, Тамм уверенно вел их за собой, не оглядываясь.

За очередным поворотом они увидели на стене большой плакат. На границе света и тени стояла, повернувшись боком, обнаженная девушка, слегка изогнувшись в спине и запрокинув руки за голову. Необычайно длинные распущенные волосы почти касались пола. Тонкая, ладная девушка с маленькой грудью. Полная молодости, силы, женственности и удивительной притягательности. Далекая от всего земного, погруженная в переливы темноты.

Над девушкой на белом фоне распростер крыла нацистский злобный орел, а внизу плаката располагалась надпись: «Новая Империя».

Бочкарев не мог отвести взгляд и запнулся. Тамм оглянулся на звук, бросил взгляд на плакат, затем на Бочкарева, после чего усмехнулся.

— Наша Сигрун. Правда, хороша?

Метров через несколько на стене висел еще один плакат: другая девушка в белых одеждах, с ангельскими крыльями за спиной стояла с протянутыми вперед руками, приподняв голову и прикрыв глаза в наслаждении. Над девушкой в сиянии блестели черные слова, выведенные готическим шрифтом: «Германская земля», а чуть ниже – «Новая Швабия».

«Как же мы пропустили вот это? — подумал Бочкарев. — Целый мир, взращенный под прикрытием бронированных танковых армад и нескладных ревущих пикировщиков «Штука». Мы сражались с армией, не думая, что в недрах Рейха зреет подобное – адская смесь науки, искусства, обладающая даже некой красотой. Ведь это самое страшное – когда Зло красиво. Нет большего ума, чтобы бороться против кривого и уродливого Кощея, покрытого к тому же каким-то лишаем и паутиной. А вот когда напротив тебя девушка, милая и чистая, с ясными, широко открытыми невинным глазами… и пусть ее ладони в крови, и дымится еще горячее от крови лезвие – способен ли ты поднять на нее руку?

Мимо них прошел низенький человек с раскосыми глазами и широким лицом, в эсесовской форме, которая висела на нем мешком. Калмык? Бурят? Что они тут делают?

Тамм тоже оглянулся на человечка, и, будто угадывая их вопрос, произнес:

— Это тибетцы, которых направил Далай-Лама вместе с первым аппаратом. Я тоже первое время никак не мог привыкнуть. Но они оказали нам неоценимую услугу, помогли разобраться в механизме. Разумеется, мы затем все переработали, убрали ненужный декор, вычленили суть. А главное, наша физика помогла нам понять принцип действия и затем развить его в «Колокол».

Тамм замедлил шаг, чтобы они поравнялись с ним.

— Только подумайте: в тридцать шестом я едва не улетел в Нью-Йорк. Мне казалось, что Энштейн и его теория объясняет все, еще немного, и мы создадим всеобщую теорию Универсума. И какой парадокс: Энштейн завяз в попытках объяснить квантовые парадоксы, а наша физика, физика, в сущности, динамического эфира, сделала прорыв, о котором вся прежняя наука не может и помыслить!

Тамм снова ускорил шаг:

— Тут недалеко, господа. Я оставлю вас на попечение моего помощника, Карла Хабсмеера.

Через десяток метров он отворил дверь в просторный кабинет, залитый, как и все тут, ярким белым искусственным светом.

— Прошу вас. Карл, займитесь нашими гостями. И, будьте добры, пригласите Сигрун, вот этот лейтенант, похоже, оператор.

Она оказалась такой же, как на плакате. Невысокой, тонкой, стройной, с вздернутым носиком и длиннющими волосами, опускающимися до самого пола. Волосы были перехвачены у затылка, получалась точно такая же распущеная коса, как на плакате. Но обнаружилось и другое. Она старательно и демонстративно не замечала Бочкарева, даже когда говорила с ним, словно подчеркивала: они – не ровня, между ними непреодолимый барьер. И взгляд отводила, смотря на чашки с кофе, теперь уже с самым настоящим, на бутерброды с маслом и пластинками желтого сыра, на белые стены и неудобные диваны с подушками из черной кожи. Куда угодно, но только не ему в глаза, словно чувствовала, что они разных миров.

А голос у Сигрун был нежным, чересчур нежным при ее деловитости и энергичности. И приятным.

— Значит, вы никогда не участвовали в проектах «Анэнербе» или «Врил»?

— Нет.

— В вашем роду были медиумы или ясновидящие?

— Я не уверен. В детстве слышал что-то такое о своей бабушке, но… нет, не уверен.

— Расскажите, про ваши ощущения. Здесь и на «Герхарде».

Она молча слушала, кивая головой. Рядом пил кофе, постукивал пальцами по белой фарфоровой чашке штурмбаннфюрер Карл Хабсмеер с красными от бессонницы глазами. Молчал сбоку Ванник с полузакрытыми глазами.

— У вас есть гражданская специальность? Вы получали высшее образование?

За Бочкарева молниеносно ответил Ванник, прикрывая мгновенное замешательство лейтенанта Кёллера.

— Лейтенант посвятил свою судьбу армии и СС, я полагаю, это заменяет любое образование.

Сигрун промолчала, а Карл Хабсмеер сменил ритм постукивания.

— Хорошо. Пусть заполнит вопросник Кунца, нужно знать его психологическую устойчивость.

— Да, мадам, — кивнул Хабсмеер.

Сигрун поднялась и вышла, не прощаясь, а ими занялся Келлер. Принес несколько листов с вопросами, затем, посмотрев на оберштурмбаннфюрера Шаубергера, еще одну. Зевнув, налил себе еще одну чашку кофе и извлек из нагрудного кармана пластинку из фольги с запрессованными в ней кругляшками.

— Второй день без сна, — пояснил он, присаживаясь к ним на диван, — сейчас все озверели, торопят и торопят. Не желаете?

— Что это? — спросил с недоверием Шаубергер. — Стимулятор?

— Это препарат Д-12. Он лишен недостатков десятки, и, тем более, Д-9. Правда, дозу не следует превышать.

— Нет, благодарю. Хотя, дайте одну, похоже, нам предстоит бурная ночь, а армейские препараты никуда не годятся.

— Без этого сейчас не получается, — согласился Хабсмеер, — впрочем, осталось менее суток, а потом уже отдохнем. Отоспимся, примем ванну. Да, горячая ванна на час, и чтобы никто не донимал с расчетами и перепроверками!

— Беспорядок полнейший, — вставил Ванник, пряча таблетку в упаковке в свой карман. — Главное – в спешке не пороть горячку.

Хабсмеер вяло кивнул.

— Например, зачем уничтожили «Герхард» и «Елену»? Я до сих пор возмущен – потратить столько средств и времени на них, чтобы потом уничтожить.

Хабсмеер запрокинул голову на спинку дивана и прикрыл глаза.

— Не только их. Но это очевидно – сейчас есть вероятность, что объекты попадут в руки противника. А через неделю, когда война окончится, мы переведем «Ханебу» и «Врил» в серийное производство. И перейдем, наконец, в нормальные лаборатории и исследовательские центры. Я например, мечтаю о Ривьере. Голубая гладь Средиземного моря из окна, теплое майское солнце, и бокал «Шато Петрус» урожая двадцать девятого года. О-о, это терпкое сочетание вкуса слив и трюфелей!

Хабсмеер оживился, отставил чашку, поднялся с дивана.

— Не буду вам мешать.

— О, нет, господин штурмбаннфюрер, — мягко и располагающе улыбнулся Шауберег, — здесь не окопы переднего края, по тебе не стреляет русская артиллерия, не бомбят штурмовики. А после них все остальное помехами никак не может считаться. Кстати, мы слышали, что «Андромеда» уже на исходной позиции?

— Да, — Хабсмеер заходил по лаборатории, где они находились, пролистал какие-то бумаги, поправил карандаши, взял листок, положил его. — «Андромеда» вышла из Новой Швабии и сегодня утром достигла базы в Норвегии. Завтра в три утра она будет над Берлином. После чего мы запустим «Колокол» и война окончится.

— Ошибок не предвидится? — спросил Ванник, задумчиво склонившись над вопросником и ставя галочки в нужным местах.

— А для чего мы уже месяц торчим тут, проверяем расчеты на нашей вычислительной машине Z4 и проводим малые включения «Колокола»? Нет, ошибок быть не должно. Ошибки были раньше. Тем более, здесь собрались все наши лучшие умы, — Хабсмеер сел на стул, крутанулся на нем, встал, снова сел. — Единственное «но» – не знаю, что решили с помехой во вспомогательном контуре. Раньше для этого использовали заключенных, но они дают неустойчивое и нестабильное поле. Отвратительное качество. Я работаю в другом направлении и не знаю подробностей, но похоже, решение найдено. Возможно, что во втором контуре задействуют вас, лейтенант.

— Как? — переспросил Бочкарев.

— Вот его? — спросил Ванник, поднимая голову.

— Да, он обладает крайне выраженным чувствованием. Конечно, вы – наш, из СС, но вы далеки от проблем «Колокола» и «Врил», что называется человек со стороны, со здоровым скептицизмом. Возможно, это можно усилить. Не знаю, я не занимался этим. Вот про мощность, потребную для «Колокола», могу сказать все.

Хабсмеер вскочил со стула, быстро прошелся по залу, обошел по кругу диван и остановился перед ними.

— На «Андромеде» стоят четыре Туле-тахионатора модели одиннадцать и четыре Шуман-левитатора модели шестнадцать магнитно-импульсного типа. Общая мощность…

— Но ведь он совершенно не подготовлен, — заметил Ванник, вновь погружаясь в листки, лежащие перед ним. — Я бы поостерегся брать случайного человека.

— Это второстепенный контур, и в нем нужно именно возмущающее противодействие! Да и сломать там ничего невозможно, оператор сидит в пустой камере.

— Да? — спросил Ванник и встал. — Мои ответы.

— Я тоже готов, — вслед за ним поднялся Бочкарев. — Возьмите.

— Отлично. Я мигом, — Хабсмеер схватил листки и умчался с ними.

Едва за ним закрылась дверь, Ванник снова сел на диван, утомленно закрыл глаза, через секунду вновь открыл, осмотрел лабораторию, в которой кроме них никого не было, и негромко спросил:

— Ну, лейтенант Кёллер, что скажешь?

— А что сказать? — так же тихо произнес Бочкарев. — Пару дней назад был последний месяц войны, оставалось совсем немного. Я даже уже про Ленинград стал мечтать, про то, как вернусь, про Университет свой. А тут вдруг всё встало с ног на голову. И «Колокол» этот загадочный, и диски…

— Скажи, а тебя не посещали мысли, что они на голову выше нас? Умнее, опытнее…

— Господин оберштурмбаннфюрер, не нужно меня агитировать, — обозлился Бочкарев.

Помолчав немного, он продолжил:

— У нас неделю назад из дивизии к немцам переметнулось двое, лейтенант и рядовой. Понимаете? Конец войны, противник почти разбит. А эти двое – к ним. И ведь воевали неплохо. Я никак не мог понять, отчего, ну что такое у них в головах замкнуло, упало, что они кинулись на другую сторону. А сейчас, похоже понимаю. Вот то, о чем вы сказали – оно и привлекло. Уверенность в себе, дух, о котором говорил Шталман там, в диске – я ведь все слышал. Да, нам не хватает их тонкости, мы попроще, грубоватее, но только потому, что совсем-совсем недавно, всего два десятка лет назад, встали на ноги и задышали полной грудью. И дух у нас не слабее, просто он глубже, запрятан сильнее. Чтобы в себе его найти и поднять – тут сил поболее надо. Кто послабее, тот чужим умом и живет и на чужое озирается – как ворона на блестящее. Не её это, не сможет она ну никак употребить по назначению – а ворует.

— То есть, полагаешь, твердость и дух у тебя, какой нужен?

— Думаю – да, — твердо ответил капитан.

— Другого ответа и не ждал, Бочкарев, — шепнул Ванник. — Потому что, знал это с самого начала. Так что будем делать? Сил и возможностей у нас никаких. Более того, я думаю, Шталман догадывается, кто мы. И на запуск «Колокола» мы никак повлиять не сможем.

Бочкарев подобрал бутерброд с тарелки, заглянул в одну чашку, другую. Взял кофейник.

— Поразительно, но я стал брезгливым, — пояснил он. — Раньше – ну совершенно никаких переживаний. С одной ложки, ножа – как угодно и с кем угодно. А вот сейчас отчего-то не могу. Наверное, это арийский дух так действует. Господин, оберштурмбаннфюрер, обратили внимание, что кофе здесь настоящий? Не эрзац. И масло коровье, а не маргарин. Помню, последний раз я ел такое масло в Рейн-Вестфалии, во время отпуска.

Ванник удивленно оглянулся, выискивая постороннего, но в лабораторию никто не входил. Он недоуменно поднял брови.

Бочкарев слопал бутерброд, запил кофе, отряхнул крошки с мундира и встал.

— Если вы позволите, то я пройдусь. Сидеть на одном месте, ничего не делая, для фронтовика утомительно.

— Ну ты и жук, — одобрительно заметил Ванник и махнул рукой, гоня прочь.

Он прошел по коридору в одну сторону, затем назад. От главного зала до этого места им не встретился ни один пропускной пункт, следовательно, в этой части базы можно ходить совершенно свободно. А дальше… дальше можно сказать, что он ищет уборную.

Бочкарев дошел до лестницы и, осмотревшись, поднялся еще на один этаж.

Здесь было так же пустынно, как и повсюду. Только раз хлопнули где-то двери и послышались шаги.

Бочкарев углубился в коридор, посматривая на таблички и плакаты. Потом, осмелев, стал заглядывать в двери, чтобы увидеть лаборатории, полные механизмов, электрических шкафов, деловитых людей за столами или у пультов.

Он сам не знал, чего ищет. Возможно, какого-нибудь случая, события, намека судьбы, если таковая имелась. Знака. Ну хотя бы в виде этого человека в костюме, стоящего у входа в уборную и держащего в руках полуистлевшую сигарету. От сигареты струился, завивался тонкий дым, и незнакомец вдыхал его, призакрыв набухшие веки.

Нет, решил Бочкарев, не годится: сонный он, погруженный в себя. Но тем не менее, обратился к курильщику.

— Простите…

— Да? — человек открыл глаза и стряхнул пепел с сигареты.

А что, собственно, у него спросить, подумал Бочкарев. Нелепое, не видели ли вы господина Хабсмеера? Сдался мне этот перевозбужденный после таблетки Хабсмеер.

Бочкарев подумал, что больше всего его сейчас интересует даже не пресловутый «Колокол», а та физика, которая опровергает Энштейна. Возможно, проснулся недоученный астрофизик, или же вскочило обыкновенное любопытство, нечто вроде «да неинтересно мне, что вы там прячете. Разве что одним глазом…»

— Простите, что отрываю, но мне нужен кто-нибудь из ваших профессоров.

— Кто именно? И для чего?

— Видите, в чем дело… я еще до войны об этом думал… а теперь, когда она скоро окончится… Я хотел бы поступить в университет и заняться тем, чем занимаетесь вы. Раньше я увлекался физикой и астрономией, и сейчас мне нужен совет: что именно выбрать?

Незнакомец задумчиво посмотрел на сигарету, сжал губы, хмыкнул и произнес.

— Признаюсь, ваш вопрос, лейтенант…

— Лейтенант Кёллер, господин профессор!

— … лейтенант Кёллер, меня озадачил. Так неожиданно услышать подобное здесь, в этих стенах. Нет, вы совершенно правы, нужно думать о будущем, о мире без войны. Просто я забыл, как выглядит университетская кафедра. А знаете, что, приходите ко мне, я занимаюсь теоретической физикой, конкретно – волновыми свойствами эфира.

Эфира не существует, подумал Бочкарев. Это много лет назад доказал эксперимент Майкельсона–Морли.

— Это те свойства, которые позволили создать «Колокол»?

— Ну, в общем-то, да. «Колокол» – самое яркое воплощение теории. Хотя мы и не до конца понимаем, за счет чего свойства реальности так меняются, но это уже ваша задача, вашего поколения, Кёллер. Главное, что мы воспроизвели действующий механизм.

— А они меняются? — осторожно спросил Бочкарев.

— Уже доказано, не сомневайтесь. Дело в том, что… — профессор затянулся.

«Ну, ну!» — мысленно взмолился Бочкарев.

Но тут открылась дверь и профессора позвали.

— Я – Пуркофф, — напоследок сказал профессор, оглядываясь, куда бы пристроить сигарету. — Теодор Пуркофф.

— Вы, кажется, работали со Шредингером? — вдруг спросил Бочкарев. Он уже распрощался с этим источником информации, но имя неожиданно всплыло в памяти – из того, довоенного, студенческого времени.

Профессор на мгновение замер.

— О-о, лейтенант, благодарю, что вы помните меня. Да, мы вместе работали над волновой механикой, но потом, когда Шредингер предательски покинул Рейх, продолжили без него. Шредингер – это пройденный этап. Мы уже без него определили, что квантовые эффекты продолжаются и в нашем, большом мире. А следовательно…

Пуркоффа позвали опять, он развел руками, извиняясь, и скрылся за дверью.

Но Бочкарев уже сам докончил его предложение: «А следовательно, зависят от наблюдателя. То есть, могут быть изменены. Жуть…»

Услышанное не могло быть правдой. Как не могли быть правдой летающие диски на двигателях невозможной конструкции. Но они существовали! Жаль, он не спросил, как изменяется мир, подчиненный воле человека и насколько велики эти изменения.

Об этом следовало немедленно рассказать Ваннику.

Бочкарев развернулся и увидел в начале коридора офицера, присматривающегося к нему.

— Лейтенант Кёллер? — выкрикнул тот.

— Так точно!

— Тогда за мной! И быстрее, быстрее!

Они вернулись в тот самый кабинет, где разговаривали с Сигрун, в котором остался Ванник и который сейчас заполнял своим радушием Шталман со свитой.

— Лейтенант Кёллер, — доложил эсесовец, пропуская Бочкарева внутрь.

— Превосходно! — расплылся в улыбке Шталман.

И Сигрун была здесь, стояла сбоку, смотря куда-то в сторону.

— Что скажет наша дама?

— Вполне, — ответила та. — По тестам – удачное сочетание.

— Превосходно. Тогда не будем медлить. Итак, лейтенант Кёллер, вы отправляетесь на «Андромеду», и немедленно. Сигрун объяснит, в чем ваша задача.

Шталман замолк и посмотрел на Ванника.

— А вы, оберштурмбаннфюрер, остаетесь здесь. До моего особого распоряжения. Располагайтесь, отдыхайте, а когда все закончится, я с вами побеседую.

Он подошел к Ваннику вплотную и негромко добавил: «И, надеюсь, перевербую».

Или Бочкареву показалось, что он сказал именно это?

Шталман решительно направился к выходу

Капитан попытался посмотреть на своего командира, чтобы увидеть его взгляд, прикоснуться напоследок к его уверенности, прочности, быть может, поймать напутствие, но того загораживал крупный эсесовец, кажется, остающийся в лаборатории. И Бочкарев, повернувшись, последовал приглашению офицера, показывающего ему на дверь.

Они уместились в том же диске, который доставил их с «Герхарда». Несколько минут заняли подготовительные операции, затем «Ханебу» беззвучно оторвался от земли – это почувствовалось по легкому покачиванию, двинулся вперед, сдал назад, повисел немного и, судя по ощущениям, пошел в набор высоты. Иллюминаторов салон не имел, поэтому пассажирам оставалось дремать, беседовать в тишине, не прерываемой гулом обычных двигателей, или просто ждать.

Бочкарев успокоился. Собственно, ничего страшного и не случилось, ну, остался один, можно подумать, в первый раз.

Он принялся исподтишка рассматривать Сигрун, сравнивая живые черты и ощущения от плаката, затем, когда она неприветливо посмотрела на него, переключился на Шталмана.

Тот сидел один, далеко от всех и у Бочкарева родилась мысль. Он отогнал ее, потом сказал себе, почему нет, затем подумал, что это наглость, самая, что ни на есть наглейшая, после чего тихонько, стараясь не шуметь, перебрался к штандартенфюреру, на соседнее кресло.

Тот встрепенулся, посмотрел на Бочкарева, кивнул.

— Простите, господин штандартенфюрер, — негромко произнес капитан. — Меня тревожит один вопрос и я не знаю, к кому обратиться.

Шталман молчал.

— Насколько сильно «Колокол» изменяет реальность и в чем заключается это изменение?

Шталман удивленно поднял бровь и полуобернулся к капитану.

— Однако… вы уже говорили с Сигрун? Хотя, нет, я бы увидел. Похоже, я вас недооценивал, лейтенант. Мне казалось, что еще на «Герхарде» вы о «Колоколе» не знали ничего. Мои поддразнивания, разумеется. несли информацию, но только для того, чтобы раздразнить вас, заставить действовать и показать себя. Сделать по ним общее заключение невозможно. Тем лучше, уважаю таких людей. Надеюсь, спрашиваете вы не из тщеславного и мелочного желания помешать, прославиться или сделать еще-какую нибудь глупость?

— Это ведь исключено конструкцией, — ответил Бочкарев. — Кроме того, во втором контуре и нужно возмущающее воздействие.

Шталман кивнул.

— Именно. А знаете, когда все окончится, я позабочусь о вас и вашем оберштурмбаннфюрере. Такие люди нам нужны, неважно, каких они убеждений. Тем более, убеждения – это вопрос времени, правильного окружения и сытной здоровой пищи. Духовной, разумеется… нет, лейтенант, я восхищен вами. Между прочим, у вас не было ни единого шанса: я знаю все, что происходит в штабе рейсхфюрера. Никаких проверок «Герхарда» и прочих секретных объектов он, конечно же, не устраивал.

Но вы хотели узнать подробности о «Колоколе»? Извольте. Помните слова фюрера: «грядет новая эпоха магического восприятия мира, основанного не на разуме, а на воле»? Хотя, впрочем, вы можете этого и не знать. «Колокол» и есть тот техномагический инструмент, при помощи которого воля трансформирует реальность. Ведь реальность сама по себе, тот мир, который мы видим, это продукт созерцания, продукт постижения, понимания множества людей. Множества воль. Каждый видит по разному, но общая совокупность, общий вектор стабилен и тем более стабилен, чем больше людей его складывает. Помните героические мифы Древнего Мира с их богами и героями, с кентаврами и сатирами? Вы никогда не задумывались, отчего подобное рождалось тогда и никогда – сейчас? Просто потому, что в те времена Земля вмещала совсем куцее человечество, испуганное, слабое. И мир вокруг колебался, творился в соответствии с его страхами, его мифами и легендами. А теперь? А теперь миллиарды работников, крестьян, ученых, служащих со своими представлениями о том, каким должен быть мир, какого цвета зубная паста, размер утреннего бутерброда с сыром и ежедневного жалованья уплотняют, упрочняют реальность, которой не под силу вместить ни нимф в лесном ручье, ни вестников богов. А между тем, пробить эту толстую шкуру огрубевшего мироздания можно. Главное, не держаться закостеневших догм. Если верить, что скорость света постоянна, если верить, что Вселенная расширяется, а выше головы не прыгнешь – так оно и будет. И с течением времени тысячи и тысячи новых адептов несуществующей истины, словно цементом сцепят податливое мироздание и заставят быть таким, каким хотят его видеть. И они будут получать доказательства этому, настоящие веские доказательства. Понимаете?

— Вполне. «Колокол» включали ранее?

— Да, множество раз. Но на полную силу и глобально – ни разу. Последний раз локально мы включали его двадцать первого июля сорок первого, когда фюрер был при смерти и спасти его было невозможно, а заговор уже распространялся вширь. Мы нашли вариант, когда фюрера прикрывает от взрыва тяжелый стол и перешли в него. Помню шок некоторых, когда они узнавали, что фюреру не оторвало ноги день назад.

Ну, а самый первый раз включали в сорок втором году, на Рюгене. Тогда было доказано все, что я только что вам наговорил: вселенная податлива и способна принимать любые, угодные нам формы. Тогда же обнаружилось, точнее, подтвердилось еще одно следствие – двоение и троение мира. Помните, я говорил о «Новой Швабии»? Это одна из земель, копия нашего мира.

— Информация, данная Высшими Неизвестными?

Шталман кивнул.

— Кто это такие? — осторожно спросил Бочкарев.

Но Шталман не ответил – к нему подошел один из пилотов и, вскинув руку в приветствии, доложил:

— Господин штандартенфюрер, мы под «Андромедой». Нас готовы принять в секцию «А».

4 апреля 1945 года

Воздушный корабль-база проекта «Андромеда»

Самое паскудное было то, что он ничего не мог предпринять. И оружие у него вежливо изъяли: «здесь положено находиться без личного оружия. Исключений ни для кого нет». Хотя, помог бы семизарядный «Вальтер» в чудовищной конструкции со множеством ярусов, трапов и переходов? С летающими дисками, свободно помещавшимися в ее чреве. С многочисленной командой и множеством тех, кто готовил и обслуживал «Колокол».

События завязались в узел, оплелись коконом, в котором не пошевелиться, ни вздохнуть, только и остается, что покорно и бездеятельно наблюдать за происходящим. Идти металлическими рифлеными трапами, узкими коридорами со множеством овальных дверей и бесконечным рядом уложенных ровно проводов. Смотреть, как останавливаются и отдают честь идущие навстречу. Слушать торопливые доклады и приказы. Берлин? Да, Берлин уже запрашивал. «Колокол» готов к запуску. Да, главные операторы готовы. Фюрер снова на прямой связи – хочет лично удостоверится, что все идет по плану.

А ведь я так и не знаю, подумал Бочкарев, что должно произойти. Что изменится после того, как загадочный до умопомрачения «Колокол», натужно гудя и сыпя искрами, выйдет на рабочий режим? Хотя, почему искрами, почему гудя? Может, все будет до нереальности, до ужаса тихо и беззвучно. Тяжелая эбонитовая ручка рубильника медленно опустится, и – прощай мир, который я знал… который мы все знали.

— Лейтенант Кёллер, сюда, — сказали ему и он послушно пролез через высокий порожек в зал. Вероятно, эта часть ранее использовалась для обзора и самозащиты – у круглых массивных иллюминаторов, за которыми в мутной синеве горели яркие звезды, помещались станки для пулеметов. Теперь же тут находились раскладные металлические стулья с матерчатыми сиденьями и низкие столики.

Здесь обедали, отдыхали, работали. На столах в беспорядке лежали чашки, упаковки от галет, тарелки с остатками еды, исписанные листки бумаг. Здесь спали, положив руки и голову на столы, а кто-то даже похрапывал, разместившись сразу на двух стульях.

В конце зала они поднялись, следуя друг за другом, по узкой винтовой лестнице и попали на новый ярус. Пол пересекали толстые кабели, через которые приходилось переступать, у стен, налезая друг на друга, теснились громоздкие аппараты с циферблатами и кнопками.

Мешая операторам, задевая тех и толкаясь, они пробрались в самый конец зала, где их приняла новая дверь.

— Лейтенант, — позвала Сигрун, — нам – туда.

Бочкарев оглянулся на молчавших эсесовцев, собиравшихся проследовать дальше, нашел Шталмана.

— Да, лейтенант Кёллер, — сказал Шталман, без своей обычной улыбочки, серьезно и просто. — Да. Забудьте обо всем, что вы хотели сделать и не сделали. Просто почувствуйте мир, который покоряется вашей воле, воле человека. Поверьте, это стоит всех остального.

Штандартенфюрер повернулся и зашагал, увлекая оставшихся за собой.

Бочкарев посмотрел на Сигрун, стоящую рядом с ним. Она по-прежнему отводила взгляд, но теперь в этом чувствовалась не гордыня бесконечно родовитой немки арийской крови, а смущение и неловкость обыкновенной девушки. Красивой девушки, которая даже чуточку стыдится своей красоты.

— Вот эта дверь, — сказала, попросила она и Бочкарев, приложив усилие, оттянул массивную сталь на себя.

У него мелькнула мысль, что их оставляют вдвоем, но секундой позже по коридору загромыхали сапоги и показался кто-то торопливый, с автоматом за плечами. Коридор, значит, будет охраняться.

Им предназначалась каморка с двумя креслами, похожими на автомобильными, с подлокотниками и упорами для головы. Тусклый свет от небольших плафонов освещал прямоугольные металлические листы и массивные решетки с мелкими ячейками – на потолке, стенах и на полу.

Их ждали – мужчина, подтянутый и бодрый, возможно, под действием стимулятора, поздоровался, затем пригласил садиться.

— Прошу даму вот сюда, а вам, лейтенант, вот это кресло. Сейчас я подключу микрофон, радио уже работает.

— Который час? — спросил Бочкарев.

— Три сорок по Берлинскому времени. Обратите внимание, господа, здесь находятся транспаранты. На каждом надпись, они будут информировать вас о готовности и…

— Я знаю, — сказала Сигрун. — В объяснениях нет необходимости. Вы можете уйти, если все готово.

— Я буду в соседнем помещении. На подлокотниках кнопки вызова. Хайль! — послушно ответил мужчина и вышел.

Что-то звенело тихонько, как комар, в том месте, где находились лампы освещения, шипело помехами радио, и кто-то в нем, обстоятельный и тщательный, надиктовывал непонятное: «Отсек двадцать два – восемьдесят четыре, отсек двадцать три – тридцать девять, отсек двадцать четыре…». А еще гулко топали в коридоре и совсем неразборчиво бубнили за стеной.

Они сидели неподалеку друг от друга, смотрели на одну и ту же металлическую стену, на решетки, за которыми скрывались узкие прямоугольные лазы или трубопроводы, и молчали.

Громадный корабль тихонько подрагивал, наполнялся скрежетом и дрожью, затем успокаивался, чтобы через какое-то время вновь проявить свою таинственную внутреннюю жизнь.

— Как вас зовут? — спросила Сигрун.

— Берхард. Скажите, Сигрун, о чем вы сейчас думаете?

— О вас.

Разумеется, о чем же она еще может думать. Только о враге, сидящем рядом и только и ждущем, как бы разрушить ее будущее. С особым удовольствием и цинизмом.

— Я думаю о странных совпадениях, которые называются судьбой. О мелочах, которые управляют нашей жизнью. Не так, как мы хотим, а по иному, высшему плану. С одной стороны, это неприятно, когда твои поступки и действия не принадлежат тебе, когда они исподволь рассчитаны, измерены…

— И смазаны…

— Как? — переспросила она.

— Смазаны. Как шестеренки. Их собрали, проверили, удостоверились, что все работает, а затем густо обваляли в смазке, завернули в вощеную бумагу и отложили на твою персональную полочку. В нужный час все соединится, заработает, а ты будешь только удивляться – как ловко, как удивительно ладно сцепились события.

— Как здорово, что вы это понимаете, — Кажется, в ее взгляде появилось что-то дружеское. — Удивительно! Обычно, приходится объяснять, и все равно они пожимают плечами. Толстокожие!

На стене напротив них осветилась желтым надпись «Внимание! Приготовиться!»

— Да, это именно то, что я имела ввиду. А с другой, представьте, что вы сами способны всем управлять. Все рассчитывать и соединять. Но разве могли бы мы тогда все сцепить так, чтобы соединилось множество событий: мое возвращение из Новой Швабии, затем предложение поработать с «Колоколом», и, наконец, место оператора. А теперь еще и встреча с близким тебе по образу мыслей.

— Мне что-то нужно делать? — спросил Бочкарев.

— Нет, просто сидите в кресле. Эта комната связана волноводами с «Колоколом» и он учитывает ваше присутствие.

— А я добавлю от себя: неожиданное новое задание, поездка на «Герхард», потом встреча со Шталманом и, наконец, «Андромеда». Еще несколько дней назад я и помыслить не мог о чем-то подобном.

— И в результате мы вдвоем находимся в одном месте. Непонятно и ошеломляюще. Наверное, Высшие Неизвестные правы. Не нужно стремиться все постигнуть и понять, должна оставаться непредсказуемость… маленькая тайна…

Бочкарев, неожиданно для себя, протянул руку и коснулся руки Сигрун. Просто потому, что и ему хотелось того же – непредсказуемости, маленькой тайны, запасной дверцы, которая всегда должна быть. В любых ситуациях. А может, он просто врал себе, смущаясь от мысли, что эта девушка вызывает в нем что-то особенное, далекое от колоколов, войны и штандартенфюреров. То, что должна вызывать любая девушка, с длинной косой или вовсе без нее.

Ему показалось, что Сигрун взяла его ладонь в свою, но в эту секунду свет ламп стал тусклее, зажегся еще один транспарант «Внимание! Колокол включен!», после чего весь мир замер и потек, как течет и растворяется картина за оконным стеклом, смазанная плотным весенним дождем…

4 апреля 1945 года

Тяжело груженый трехосный «Даймлер Бенц», оглушительно ревя клаксоном, резко принял вбок. Бочкарева обдало горячим воздухом, поднятой пылью и автомобильной чадящей гарью. Шофер что-то проорал, нечеткое и по определению обидное. Бочкарев отшатнулся, посмотрел по сторонам и бросился к Сигрун, поднимавшейся с земли метрах в пятидесяти от него.

Дорогу окружали поля с какой-то кучерявой бойкой зеленью, с черными прямоугольниками изрезанной плугом земли. Дорога аккуратно взрезала их серой асфальтовой полосой и, заворачивая, влетала в деревушку с игрушечными фахверховыми домиками.

— С вами все в порядке? — спросил Бочкарев.

Сигрун, недовольно отряхивая пыль с длинной юбки, кивнула.

— Где мы?

Девушка изумленно окинула взглядом поля, посмотрела на Бочкарева. Ответ читался в на ее лице, она тоже не знала.

— Это и есть изменение? — спросил вновь Бочкарев. — Вы, кажется, подвернули ногу, можете идти?

— Пустяки, я справлюсь. Который сейчас час, Берхард?

— Начало десятого. Вы помните, что произошло после того, как включили «Колокол»?

— Нет. Мне кажется, что все еще четыре утра.

— Мне тоже. Идемте в деревню, — Он посмотрел как она припадает на левую ногу, — Если хотите, я понесу вас на руках.

— Вот еще, что за глупости. Я не немощная бездельница, живущая ночными кутежами и ждущая, когда перед ней открою дверь авто. Я занимаюсь спортом и наукой!

— Ну тогда, держите хотя бы мою руку.

Она согласилась, но метров сто старательно обходилась своими силами. И только подустав, взяла его под руку.

Их нагнал еще один грузовик, затормозил в ответ на поднятую Бочкаревым руку.

— Быстрее, быстрее! — крикнул шофер. — Да что же вы так возитесь?!

— Объясните, что случилось? — спросил Бочкарев, усаживаясь вслед за Сигрун.

— Вы не знаете? Американцы прорвались из котла, еще немного, и будут здесь.

— Как называется это место? — спросила Сигрун. — И какое сегодня число?

Шофер с подозрением осмотрел их.

— Четвертое апреля, вчера было третье, — буркнул он. — Завтра будет пятое.

— А что это за деревня, как называется?

Шофер неожиданно затормозил, извлек откуда-то парабеллум и направил на них.

— А ну-ка выходите! Если вы немцы, вам положено знать, что это за деревня. Особенно, если ты в форме СС. Да только откуда я знаю, ваша это форма или чужая?!

— Послушайте…

— Выходите или стреляю!

Они послушно выбрались, проехав едва больше ста метров. Грузовик, наддав, рванул вперед, а они медленно двинулись ему вслед.

Деревня пустовала. Двери и окна закрыты, стенах – остатки плакатов с Геббельсовским «Мы никогда не сдадимся!».

Только пройдя четыре или пять домов, они встретили людей. Из-за угла вышел пожилой человек в пальто с автоматом на плече. На левой руке чуть выше локтя держалась повязка фолькштурма. И автомат и повязка были совершенно неуместны рядом с этим добротным серым пальто, как бывают неуместны гаечные ключи на обеденном столе, среди столовых приборов и чистого аккуратного фарфора.

Человек присмотрелся к ним, поправил автомат, который сползал с плеча, и представился:

— Господин лейтенант, командир взвода фолькштурма Вагенманн.

Бочкарев оглянулся в поисках других.

— Остальные там, на позициях, я один вышел посмотреть, кто идет.

— Говорят, американцы прорвались из котла? — осторожно спросил Бочкарев.

— Еще вчера. Но причин для волнения нет, это последние остатки их седьмой армии, без техники. Нас поставили здесь, чтобы блокировать дорогу на Хаттенхофен. Вчера летали их бомбардировщики, сбрасывали припасы для окруженных, но наши новые самолеты быстро их разогнали. Кстати, один ящик мы подобрали, можем по-товарищески угостить.

— В деревне работает телефон? — спросила Сигрун. — Нам нужно позвонить в Берлин.

— К сожалению, нет. Говорят, что связь после этой бомбы быстро не восстанавливается. И очень много разрушений. Еще говорят, что после нее следует ходить только в противогазах и пить какие-то таблетки. Вы не знаете?

— Нет.

— Да, теперь нам много предстоит работы, чтобы все это устранить, но главное, что война почти закончена и в Германии снова наступит мир. Наверное, мир стоит таких жертв, как вы думаете?

Автомат ни как не хотел держаться, как положено, и Вагенманн неловко, неумело поправлял его.

Сколько их там, подумал Бочкарев, неопытных и необстрелянных, беспомощных под пулями. Они умирают даже не за идею, потому что какая может быть идея в том, чтобы выйти в полный рост прямо на вражеских автоматчиков, или неумело щелкать спусковым крючком винтовки, стреляя в белый свет? Или это идея глупой бессмысленной гибели?

— Как вы связываетесь с вашим начальством?

— Сегодня утром должен приехать капитан Ланге. По времени это случится вот-вот.

— Прикажите своим не высовываться, и ведите огонь только с близкого расстояния, — сказал Бочкарев, сердясь на себя за ненужное, вдруг откуда-то взявшееся участие и даже сострадание. И к кому, к врагу, который будет убивать его союзников? Но в ином случае произойдет просто бойня, потому что нет у них никаких шансов против регулярной, опытной пехоты. А так, может, и уцелеют.

— Хорошо, я передам остальным, господин лейтенант.

Сигрун отвела его в сторону.

— Это Швабия, — проговорила Сигрун. — И сейчас американцы отступают. Берхард, слышал, что он говорил про бомбу?

— Не совсем понимаю.

— Да, ты можешь не знать. Урановая бомба. Они, то есть, мы применили урановую бомбу! Я знаю, фюрер всегда был против нее. И вначале, и особенно, когда союзники вошли в границы Рейха. Он сказал, что применять подобное оружие на территории Германии – неразумно, слишком много вредных последствий, а результат малопредсказуем.

Послышался автомобильный сигнал и к ним подъехал короткий вертлявый «Штовер», за рулем которого сидел капитан.

Увидев Сигрун, он удивленно поднял брови. И на этом его вежливое обхождении закончилось.

Ланге был зол, неприятен и въедлив. «Ваши документы!» — потребовал он у Бочкарева. Затем, увидев пустую кобуру, спросил про личное оружие. При этом он злорадно поминал дезертиров, трусов и перебежчиков, которые сейчас, когда Германия выиграла войну, получат по заслугам. На все объяснения, что они выполняют особую задачу рейхсфюрера, что им нужно в Берлин, или, по крайней мере, в любое место, где есть связь с Берлином, отмалчивался.

Но в свою машину он взял, причем, как подумалось Бочкареву, скорее в качестве пленников, чем попутчиков.

Ланге дал последние указания фолькштурмовцам, развернул автомобиль и погнал прочь из деревни.

Они молча выехали в поля, достигли леса, въехали в его влажный прохладный сумрак и тут же попали под обстрел. Справа и слева защелкали винтовки, ударил пулемет и по автомобилю, разрывая металлическое тело, страшно побежали огненные градины.

Бочкарев молниеносно свалил Сигрун набок, повалился на нее и тем смягчил сильный удар – неуправляемый «Штовер» врезался в дерево. Он не спешил подняться, но ему помогли – к машине подскочили люди в чужой, незнакомой форме, мрачные, торопливые, выбросили Бочкарева на землю, выволокли, уже бережнее, Сигрун.

— Ты цела? — спросил Бочкарев и тут же получил в лицо удар кулаком от американского солдата.

— Не смейте его бить! — вскрикнула девушка.

Ланге лежал у руля и по его голове и плечам стекала липкая горячая кровь. А они стояли перед союзниками и те, похоже, решали, что с ними делать.

Бочкарева осмотрели, не нашли оружия, и это вызвало поток новых неразличимых слов.

Как глупо, подумал Бочкарев. Никто из них не понимает по-русски, а я не говорю по-английски.

Кто-то тронул длинную косу Сигрун и Бочкарев, не удержавшись, отбросил руку американца. За что опять получил по зубам.

Подошло еще несколько солдат, с винтовками и ручным пулеметом. И среди них был офицер.

— Вы говорите по-английски? — спросил он на немецком языке.

— Вы понимаете по-немецки? — воскликнула Сигрун. — Прикажите своим солдатам, чтобы не распускали руки и не позорили свой мундир!

— Позорили мундир? — спросил офицер. Слова другого языка давались ему с трудом. — И это говорите вы, немцы?! Немцы, не знающие чести и совести?

— Не понимаю, — удивилась Сигрун, — что вы хотите этим сказать?

— Не понимаете? А вот сейчас вас обоих расстреляют, тогда поймете! За Вашингтон и Нью-Йорк, за всех наших парней, которых вы убили, сожгли, отравили своим дьявольским нечеловеческим оружием!

Сигрун замолчала, вместо нее, утирая текущую по губе кровь, заговорил Бочкарев:

— Мы ничего этого не знаем. Скажите, что случилось с Вашингтоном и Нюь-Йорком, и когда. Их бомбили?

— Бомбили? — удивился офицер. — Кто вы такие?

Он быстро заговорил со своими, после чего вся группа, собравшись, быстро устремилась в глубь леса. Минут через пять они остановились и офицер продолжил прерванный разговор:

— Только не говорите, что вы ничего не знаете!

Сигрун порывалась что-то сказать, но Бочкарев остановил ее.

— Я – капитан Красной Армии, разведчик, — произнес он. — Мы долгое время скрывались и не знаем новостей. А теперь расскажите подробно, что случилось в последнюю неделю.

Американец озадаченно посмотрел на него, на Сигрун и задумался. Подозвал еще двоих и завел с ними длинный разговор. Говорил, словно переваливал во рту со щеки на щеку картофель, отчего слова выходили тяжелые и невнятные.

— Чем вы докажете, что вы русский? — наконец, спросил он по-немецки.

— У вас есть кто-нибудь, говорящий по-русски? Тогда никак.

— А она кто? — спросил офицер, указывая на девушку.

— Я его невеста, — вдруг сказала Сигрун.

— Вы в самом деле ничего не знаете? — офицер внимательно проследил за их реакцией, а потом, тяжело вздохнув, очень тяжело, продолжил.

— От нас это скрывали до последнего, но ведь такое не утаишь. А тут бесконечные немецкие листовки. И радио. Письма перестали приходить… И слухи, постоянные невыносимые слухи. Потом вдруг фронт перестал существовать. Вторая, девятая армия – они пропали, словно их растерли по земли, со всеми штабами, тылами и техникой. И бомбардировщики не летят. Совсем. Скажите, разве такое возможно, чтобы не летала наша авиация? Как тогда воевать?

Офицер устало вытер тыльной стороной ладони грязное неумытое лицо.

— Они сбросили свои дьявольские бомбы на Нью-Йорк, Вашингтон и Дейтройт. А в Англии – на Лондон. Говорят, этих городов больше нет. Вообще нет. И правительства тоже нет. И президента. Понимаешь, парень?

— Что с Советским Союзом, Красной Армией, вы что-нибудь слышали?

— Слышали. Русская столица разрушена. И еще какие-то города, не помню названий. А с армией… думаю, вашим так же несладко, как и нам. Если немцы перебрасывают сюда все новые и новые дивизии с Восточного фронта, значит, у вас там все кончено.

— Куда вы теперь? — спросил Бочкарев.

— Не знаю. Собираемся пробиться во Францию, а оттуда домой. Не может же такого быть, что ничего от Нью-Йорка не осталось?! — Офицер мрачно махнул рукой. — А вы куда?

— На восток.

Американец по-свойски, словно они были знакомы давным-давно, протянул руку для пожатия.

— Удачи вам. Вам, мисс, тоже. И храни всех нас Бог в этом аду.

Он скомандовал своим и все вместе они быстро пошли дальше в лес. Минута – и пропал последний звук от ломающихся веток, Бочкарев и Сигрун остались стоять одни среди деревьев, в тишине и безмолвии апрельского леса.

— Ты молодец, — сказала девушка, подходя к Бочкареву и прикасаясь рукой к его распухшей губе, на которой уже засохла кровь. — Ловко как все придумал!

4 апреля 1945 года

Транспарант вспыхнул, погас и снова засветился ровным желтым светом. Черные буквы на таком фоне видны особенно хорошо: «Внимание! Приготовится!»

Бочкарев соскочил с кресла одновременно с Сигрун. Затем они посмотрели друг на друга. Капитан поднес руку к губе и отдернул – та напухла и саднила.

— Это было на самом деле, остались следы крови. Погоди, сейчас узнаем.

Девушка кинулась к своему креслу, подняла тонкий гибкий ус микрофона, но голос, гулкий и искаженный, уже разнесся по камере, опережая все вопросы.

— Операторы, просим занять свои места. Предстоит следующее включение «Колокола».

Видимо, кто-то из операторов спросил, потому что голос после короткой паузы стал объяснять:

— Нет, нет, данное Изменение не может быть зафиксировано. Хотя бы потому, что в нем очень сильны неосознанные ожидания нации. А вам, профессор, следовало бы знать, что это влияние способно сильно дестабилизировать реальность. Кстати, да ведь это же вы и доказали!

Голос замолчал, слушая невидимого собеседника, а затем заговорил вновь.

— Нет, я считаю, Берлин информировать не нужно. Тем более, что фюрер категорически против использования У-бомб на европейском театре военных действий. Что вы ему преподнесете: серию ударов в Померании, Генерал-губернаторстве и Лотарингии, как мы увидели только что?

— Сколько всего операторов? — спросил Бочкарев, возвращаясь в кресло.

— Больше десяти. Но это в главном контуре. Сколько во вспомогательных – не знаю. И еще наблюдатели, они тоже погружены в изменение.

— Ну хорошо, — не унимался голос, донимаемый кем-то, — если вы настаиваете, мы проведем обычную процедуру. Но учтите, это опять займет время. И к тому же, Изменение очень близко к нашему Универсуму, поэтому нереализованные возможности нашего перетекут в него и общая картина со временем изменится. Если вообще, мы преодолеем порог стабильности. Ведь мы видели в наших экспериментах, что главенствующая реальность очень устойчива и при недостаточно малых возмущениях стремится вернуться в прежнее состояние.

— Они все время так полемизируют, — сообщила Сигрун, подходя к Бочкареву и осматривая его лицо. — Не слушай, надоело!

Но Бочкареву, наоборот, очень хотелось слушать и запоминать.

— Я испугалась, — доверчиво произнесла Сигрун и снова коснулась рукой его щеки.

Мягкое нежное прикосновение, которое заставило капитана встрепенуться и посмотреть девушке в глаза.

— Еще чуть-чуть и они расстреляли бы нас. По настоящему. Понимаешь?

Она смотрела ему в глаза осторожно и с ожиданием, словно искала во взгляде, в выражении лица что-то крайне необходимое и важное. А затем Сигрун положила руки Бочкареву на плечо, привстала на цыпочки, коснулась его губ своими и замерла.

Отстраниться их заставил только скрежет двери. В каморку влетел прежний помощник, сунул в руки листы с отпечатанным типографским текстом и графами, авторучки, не требующие чернил. Затем он увидел ссадины на лице Бочкарева.

— Господин лейтенант, вы ранены?

— Пустяки.

— Нет-нет, Берхард, это вовсе не пустяки.

— Фройлян права, нужен компресс, Погодите, я сейчас все устрою, вы пока заполняйте формуляры.

Он выскочил за дверь, а они, разложив на коленах листы, принялись записывать впечатления, время по наручным часам, случившиеся события, фамилии встреченных людей – в точном соответствии с написанными мелкими буквами предупреждением «Внимание! Заполнять каждую графу. Совершенно секретно по заполнении».

Через несколько минут помощник вернулся, но с врачом – на серую полевую форму был накинут белый халат и еще одним офицером.

— Что у вас произошло? — с порога спросил второй офицер. — Кто вас так?

Бочкарев молчал – доктор уже поворачивал его голову так и эдак, стараясь рассмотреть ранение. Ответила Сигрун.

Офицер кивнул, слушая, затем взял листы с вопросами, бегло пробежал.

— Достаточно, не утруждайте себя. Этот вариант рассматриваться не будет. Доктор, что скажете?

— Последствия мордобоя, ничего страшного для такого храбреца. Я обработал ссадины болеутоляющим.

— Как вы себя чувствуете? — спросил второй офицер.

— Ничего, нормально.

Офицер похлопал Бочкарева по плечу.

— Так держать. Я доложу штандартенфюреру, можете рассчитывать на награду. Фройлян, благодарите своего спасителя.

Они ушли, все, включая помощника, а Бочкарев с Сигрун опять остались одни в металлической комнате, залитой неярким желтым светом, с черными буквами на желтом фоне «Внимание! Приготовится!».

Вот так, молча сказал себе Бочкарев. Вот ты и дослужился до награды. За какими-то мелкими уступками, щепетильностью, вовремя не отогнанной человечностью, ты пропустил эту границу, которую нельзя преступить русскому офицеру. Да чего там, офицеру – просто человеку, чтобы остаться на своей стороне. Чтобы не стать заодно с врагом…

— Что ты собираешься делать, когда все закончится? — спросила Сигрун. — Мои родители живут у самого подножия Альп, в небольшом домике, в котором хватит места еще для двоих. Там необыкновенно тихо, только по утрам и вечерам звенят большие колокольца, когда коровьи стада проходят по дороге. Раньше, до войны, мы свободно покупали молоко и раз в неделю твердый, как камень, желтый сыр… А где ты жил до войны?

Он не ответил. Мир со звоном разорвало на множество маленьких неровных частей, он рассыпался, как рассыпается зеркало, когда большая кувалда бьет по нему со всем размахом.

4 апреля 1945 года

Яркое утреннее солнце заливало светом крыши, отражалось на золотом шпиле Московского вокзала, слепило глаза. Весело и бодро мчали мимо аккуратные лакированные Газ-ы и КИМ-ы. И все было точь в точь, как и пять лет до того, чистое, сияющее новой краской, с красными кумачами напротив вокзала и мирной утренней суетой на его ступеньках.

Проехал, гудя мотором, угловатый, белый троллейбус «ЯТБ», наддал, вырываясь на полупустой Невский проспект.

— Молодой человек, молодой человек! — позвали его. Толстенький мужчина с белом, немного измятом костюме и его жена, в длинном цветастом платье, босоножках и коротеньких белых носочках.

— Будьте добры! — взмолился мужчина, извлекая из внутренностей пиджака портмоне. — Присмотрите за чемоданами! А мы мигом!

Он извлек купюру, но протянул ее жене. Бочкарев подавил готовое вырваться «что вы, не надо денег!»

— Милочка, я умоляю, только недолго.

— Василий, не нужно волноваться, ты и так уже весь вспотел. Иди, звони.

— Товарищ, — сказал Василий Бочкареву. — Я туда и назад, только один телефонный звонок!

Они устремились в разные стороны, не дав Бочкареву произнести и слова.

Капитан посмотрел на себя и ужаснулся – он по-прежнему был в серой форме СС, с немецкими знаками различия. Любой патруль и… Хотя, и нужен, нужен был сейчас патруль, или кто-нибудь из военных, желательно званием повыше, желательно, особист. Чтобы немедленно звонок, в Москву, и говорить, говорить, говорить… только что делать с этими дурацкими чемоданами?

Василий, тяжело дыша, примчался через пять минут. Остановился, достал платок чтобы утереть лоб, поднял руку, запрещая говорить, и держал так, пока не отдышался.

— Все! — наконец, произнес он. — Успел. Большое вам спасибо, товарищ!

— Не боялись оставить вещи незнакомому человеку? — спросил Бочкарев, усмехаясь.

— Не смейте так говорить! — сразу стал строгим Василий. — И даже думать! Эх, молодежь! Уж надеешься, все, освободились от пережитков прошлого, так нет-нет, и всплывет где-нибудь!

— Извините, — сказал Бочкарев.

Василий насупился.

— Людям нужно доверять. А вот над собой нужно работать, и очень усердно, молодой человек. — Василий осмотрел форму Бочкарева. — Не только спортом заниматься, а учиться быть честными и принципиальными, достойным нового общества. Ведь вы – наша будущая гордость, в ваши руки мы передадим великую страну с надеждой, что вы сделаете ее еще могучее, еще нравственнее…

Его давно так не распекали. Мягко, без обиды, с уважением и достоинством. И кажется, лицо налилось чем-то таким горячим. У него, фронтовика, разведчика?! Или может, это солнце так разгорячило, обожгло кожу?

С неба пришел негромкий гудящий звук, на который они оба подняли головы.

Бочкарев содрогнулся – по небу плыла стальная серебристая птица, оставляя дымчатый расплывающийся след, точно такой же, какой оставили после себя пару дней назад новые немецкие истребители.

— Реактивный Луначарский, — вздохнул Василий. — Обратно в Москву полетел. Э-э-х, нужно было лететь им. Три часа и мы тут. Но ее всегда укачивает в самолетах. Кстати, вы моей Милы не видели? Вечно с ней так. Сейчас машина придет, а она опаздывает. А вам куда? Мы вас подбросим.

— Нет-нет, — поспешил сказать Бочкарев, — спасибо, мне недалеко.

Он двинулся в сторону Литейного. Перешел улицу и замер у ларька с газированной водой, покрытого полотняным полосатым тентом. В горле пересохло, хотелось пить, но он подумал, что не имеет денег.

— Тебе какой? — улыбнулась ему продавщица в белом халате, с цветной косынкой на голове. — С сиропом или без?

— У меня денег нет.

— Чего уж там, подходи, налью так. С вишневым сиропом годится?

— Очень годится! Спасибо!

— Небось и есть хочешь, осовиахимовец? Там дальше стоит Дуня с пирожками, только смотри, не скажи, что это я тебе подсказала.

Продавщица весело и беззаботно засмеялась, как может смеяться человек, который доволен жизнью вообще и этим чистым долгим мирным днем в частности.

Он начал пить, сделал несколько глотков, потом извинился и бросился к увиденному газетному киоску. За стеклом были распластаны фотографические открытки, журналы, среди которых выделялся массивный «Вестник Академии Наук», номер три, и лежали стопками свежие газеты.

Бочкарев дождался своей очереди, наклонился к окошку.

— Четвертого номера «Техники-молодежи» уже нет, — упредил его пожилой продавец в синем фартуке. — Все разобрали.

— Простите, у меня нет денег, может, у вас остались вчерашние нераспроданные газеты и вы мне одну одолжите?

— Зачем же вчерашние, — удивился продавец. — Вот, есть сегодняшние, среда, четвертое апреля…

— А год, год какой? — взмолился Бочкарев.

— Сорок пятый, как какой! Отойди за киоск, чтобы остальным не мешать, а потом, когда посмотришь, отдашь. Тебе какую?

Бочкарев торопливо указал на первые попавшиеся и получил в руки новенькие, пачкающие свежей краской, «Правду» и «Красную Звезду».

За киоском он быстро пролистал их. О войне не говорилось ни слова. Писали про второй год четвертой пятилетки, про ускорение научно-технического развития. Про новые заводы-гиганты на Урале и в Сибири. Про освоение крайнего севера.

Он нашел колонку зарубежных новостей: обмен верительных грамот, волнения в Индии и Бангладеш, сводки войны на Тихом океане. Значит, все-таки, вторая мировая идет, но по иному – не полыхает на пол мира, а тлеет где-то в дальних морях, на островах и атоллах с экзотическими названиями. О Европе в газетах не упоминалось ни разу.

Бочкарев аккуратно свернул газетные листы, вернул киоскеру, затем прошел по проспекту до ближайшей остановки. Неизвестно, сколько еще просуществует это Изменение, поэтому следует как можно быстрее прийти в большой серый дом на Литейном, чтобы рассказать удивительную историю о себе и мире, могущем меняться благодаря воздействию удивительного и страшного устройства.

Он дождался троллейбус, вошел и, ища взглядом кондуктора, машинально спросил, сколько стоит билет. Ему ответили, что проезд с этого года бесплатный, после чего пассажиры затеяли увлекательный диспут на тему, правильно или неправильно было отменять плату.

Он не слушал, смотря в окно на знакомый и одновременно такой чужой Невский проспект, непохожий на его. Этот мир был лучше, порядочнее, светлее прежнего, хотя, возможно, и его родной мог стать таким же, не разорви его в самой середине черное, кровавое двадцать второе июня сорок первого.

А потом он увидел Сигрун. Она стояла в середине кучки людей, растерянная и беспомощная, что-то говорила, но, похоже, ее не понимали.

Через минуту с небольшим он подбежал к ней, раздвинул толпу, взял за руку.

— Берхард? — радостно выдохнула она. — Берхард!

Девушка обняла его, положила голову на грудь.

— Ты видишь, это – русские! Мы в Советской России!

— Да, — медленно сказал он, продлевая мгновения близости, запоминая прикосновения ее рук, щек, ее длинной косы. — Это город Ленинград, и в нем я родился.

— Ты? — удивилась она. — Здесь?

Рядом милиционер в белоснежной форме, умильно разглядывая их, заметил:

— Вот только сейчас понимаю, что нужно учить иностранный язык. Думал, ну зачем он мне, в родной стране, а тут видишь, какие случаи случаются. А я только по армии и помню, что «загн зи ди нумер эйрер батэрей»! И что-то про парашютистов, апгешпрунгэн…

Бочкарев нервно засмеялся. «Назовите номер вашей батареи!» – очень уместный сейчас вопрос.

На милиционера покосились и тот стал пояснять.

— Нас в сорок втором учили, помню, в июне. Ну, когда думали, что будет война с немцами.

— Нашли, что вспоминать, — сказали сбоку. — Это ведь и есть немцы. Что подумают!

— Ты – русский? — Сигрун медленно опустила руки и отстранилась от Бочкарева.

— Да. Я русский офицер, капитан Красной Армии.

— О-о, — обрадовался милиционер. — Это тоже помню. Бальт комт ди Роте Армэ. Скоро придет Красная Армия.

Девушка рядом с ним недовольно фыркнула и сказала: «А еще – милиция. Никакого соображения!»

— И все, что я говорил тогда американцам – все правда.

— Нет! — Сигрун судорожно тряхнула головой. — Как же тогда «Колокол»? Ты ведь оператор! И штандартенфюрер Шталман…

— Шталман все знает. И именно поэтому посадил меня еще одним оператором. Во вторичном контуре ведь нужно отрицательное воздействие, — сказал Бочкарев. — А я надеялся каким-нибудь способом испортить механизм, помешать «Колоколу»…

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— … ну, хотя бы, узнать принцип действия, чтобы потом суметь обратить все изменения.

К ним протиснулся пионер в белой рубашке, с развевающимся красным галстуком на шее, осмотрелся, с достоинством и деловито отдал честь, после чего спросил:

— А что здесь происходит?

— Мальчик, вы какой язык в школе учите? — спросила девушка. — Немецкий?

— Да, немецкий, — не без важности ответил тот. — Да скажите, что случилось?

— Спроси, может, им помочь нужно? — подсказали справа.

— Значит… — произнесла Сигрун. Щеки ее полыхали алым.

— Как вы себя чувствуете? — спросил пионер по-немецки, потом сказал по-русски, — Нет, не так. Погодите, сейчас вспомню.

— Посмотри вокруг, — произнес Бочкарев, пытаясь взять девушку за руки. Та отводила их. — Посмотри на этот мир. Разве он не лучше того, какой собираетесь построить вы?

— Что он говорит? — спросили из толпы.

— Про мир что-то, — сказал пионер. — Мир между СССР и Германией.

— Без жестокости, без деления народов на высших и рабов. Посмотри на этих людей – разве ты не видишь в них дух такой же силы, что и у вас? Они не отягощены ни жаждой наживы, ни завистью, не спесью, а только желанием строить и растить, учиться и учить. Они так же рвутся в небо, они могут создавать технику, ни в чем не уступающую германской!

— Говорит, — произнес пионер, — что у нас в СССР очень хорошо поставлено образование, лучше чем в Германии. Он хотел бы учиться у нас. Два раза сказал.

— И это вы сделали нас жестокими и опасными. Заставили ненавидеть и научили бить – сильно и без жалости. Если бы не вы, если бы не ваш кровавые игры, мы сберегли бы эту чуткость и эту душевность, этот дивный мир, который сейчас растоплен, уничтожен грубостью, озлоблением, бессердечием войны!

— Нет, это он ей говорит, чтобы училась, — пояснил пионер. — Иначе будет бить. Да, так и сказал, без жалости.

— По моему, ты неправильно переводишь, — сказала девушка.

Пионер пожал плечами.

Бочкарев все же завладел ее руками, Сигрун отводила взгляд, не желая смотреть ему в лицо.

— И ты считаешь, что у них есть право на вторую, третью, четвертую попытки? — Он хотел сказать, «у вас», но в последний миг удержался и с нажимом произнес «у них». — У меня нет ненависти к Германии, я просто хочу вернуть то, что разрушено войной. Восстановить справедливость!

По щеке Сигрун потекла слезинка, но возможно, она просто была невольной реакцией на его резкий голос, на невозможность никуда убежать, на чужой и странный мир, невероятно далекий от ее родины.

4 апреля 1945 года

Они снова сидели в мягких креслах в узкой каморке с желтыми тусклыми лампами. И молчали.

В комнату вбежал помощник.

— Все в порядке?

— Принесите воды, — попросила Сигрун. — Или нет, я сама выйду. Сейчас уже можно?

— Я не знаю, — растерялся помощник. — Я спрошу.

Но Сигрун уже говорила в микрофон.

— Да, мы сделаем перерыв на пол часа, — раздался в ответ голос из репродуктора. — Очень любопытные данные. В этот раз, несомненно, я буду докладывать в Берлин.

Или репродуктор не выключили, или так было предусмотрено, что все операторы слышат разговор руководителя. Из скрытого динамика продолжал литься голос, заполняя все небольшое пространство.

«Чем это лучше предыдущего? Ну хотя бы тем, что Германия контролирует всю континентальную Европу и Северную Африку, подбирается к Ближнему Востоку. Войны на два фронта нет и не предвидится. Америка с нашей помощью плотно завязла на Тихом океане. Что еще мы увидели? Ах да, Советский Союз. Ситуация непонятная, поскольку мы не владеем полной картиной. Как вы знаете, эти включения – не настоящая Реальность, а ее проекции на операторов и наблюдателей. Осколки несуществующего мира… Что? Это вы говорили? Разумеется, профессор, но эти слова я привел только для того, чтобы сказать, что собственно Изменения еще не происходило, мы по прежнему рассматриваем возможные варианты, которые существуют только в виде маленьких отрывков вероятностного мира. Набора впечатлений всех тех, кто подключен к «Колоколу» и имеет способность чувствовать его усиленные сигналы… Конечно, вы это знали… Как? Простите меня, фюрер на прямой связи».

Репродуктор выключился. Бочкарев откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Это не должно произойти, ни при каком условии! Только, что я могу сделать? Точнее, что я должен сделать?

Бочкарев помедлил, а затем поднялся и вышел в коридор, чтобы тут же уткнуться в офицера с автоматом.

— К сожалению, вам дальше нельзя!

— Мне необходимо срочно переговорить наедине со штандартенфюрером Шталманом.

— Простите, лейтенант Кёллер, насчет вас мне даны ясные указания. Не пропускать ни под каким предлогом, до особого распоряжения штандартенфюрером. Со ним вы можете связаться по радио.

— Я так и сделаю.

Бочкарев вернулся к креслу, обошел его в раздражении несколько раз, сел.

Тогда ждать встречи с Ванником? Шталман ведь собирается их перевербовать, значит, некоторое время их никто не тронет. Ну и пусть собирается! Посмотрим, как это у него получится. А для нас главное – подыграть, согласиться, а там, едва появится возможность – к нашим. Может, Ванник все это уже обдумал, у него опыта намного больше.

Бочкарев хмыкнул. Да, с голыми руками на автоматы Ванник не пошел бы. И других не отправил. Нашего врага нужно побеждать умом. Умом и ловкостью.

Он посмотрел на часы. Начало шестого. Вот только с Сигрун плохо вышло. Может, если бы не так внезапно, а постепенно, исподволь, медленно – она ведь обязательно поймет, согласится, она же умная! Или немецкие девушки с длинными косами до земли никогда поступятся пресловутой арийской чести? Мы никогда не сдадимся…. было бы из-за чего. Нет, превосходим мы их по всем статьям, по мечтам, по стремлению к счастью, не маленькому суетному счастью одного человека повелевать миром, а по всеобщему, когда всем, без чинов, без условий, без знаков и посвящений. Потому что счастье с посвящением, это не счастье, а вредное глупое самомнение, которое счастьем называться не должно… не должно… просто счастье, без разбору… а если с разбором и посвящением, то… то не счастье, а… а…

Его тормошили за плечо. Бочкарев встрепенулся, попытался вскочить, но, увидев Сигрун над собой, откинулся назад.

— Берхард, приготовьтесь, — произнесла она негромко и села в свое кресло. — Через несколько минут будет последнее включение.

— Последнее?

— Да.

— Последнее? То есть, произойдет окончательное Изменение? Не только для нас, а и для всего мира?

— Да, — совсем тихо произнесла она, закрывая рукой микрофон.

Она собиралась еще сказать что-то, но, прерывая ее, комнатку заполнил голос из репродуктора.

— Господа, приготовьтесь. Предыдущий вариант фюрер не одобрил, поэтому мы попробуем сейчас уменьшить величину воздействия. Надеюсь, это будет предпоследний вариант. Да, я знаю, что мы все устали, но прошу продержаться еще немного. Как вы знаете, четвертое апреля – последний срок, который указали Высшие Неизвестные для Изменения, поэтому нужно закончить все сегодняшним утром… ну хорошо, хорошо, я знаю ваше неприятие подобной формулировки, поэтому воспользуюсь научной терминологией – окно благоприятных возможностей ограничивается сегодняшним днем. После этого включения мы сделаем перерыв, чтобы вы могли восстановить силы и выпить…

Дальше Бочкарев уже не слушал.

— Почему он сказал, предпоследнее? Ты что-то знаешь и скрываешь? — спросил он, привставая с кресла.

— Ты знаешь, где находится Новая Швабия? — спросила Сигрун.

— И кто такие эти Высшие Неизвестные?!

— Они… как бы объяснить… кто-то из ученых называет их персонифицированным фактором стабильности. Просто законом природы, который поддерживает Универсум в относительном постоянстве и позволяет меняться не как угодно, а… в общем, это неважно. Новая Швабия не на Земле, не на нашей Земле, и попасть в нее можно через определенные места.

— Ты не договорила про Неизвестных.

— Дались тебе Неизвестные! Я думаю, что они обладают Разумом, и они очень древние. Высшие Неизвестные как стражи реальности, не дают менять ее произвольно. Мы часто выходили с ними на контакт – но это вначале, затем все реже и реже. А без них поменять что-либо в Универсуме невозможно. Мест прохода известных мне – три. Они выглядят…

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил он, боясь разрушить ту тонкую связь, которая, родившись внезапно, похоже, не прервалась в утреннем солнечном мирном Ленинграде полчаса или час назад.

— Слушай и не перебивай! — сердито произнесла она, вскакивая с кресла.

Подбежав к Бочкареву, она наклонилась и зашептала в ухо, касаясь его своими губами.

Транспорант на стене угрожающе замерцал, Бочкарев, схватив ее руки, попытался сказать Сигрун, что Колокол снова включается, но не успел – мир померк, растворился в безмолвной бесконечной черноте…

7 мая 1945 года

Район юго-западнее Лейпцига.

В ярко синем весеннем небе совсем низко – чуть повыше деревьев, прошли неторопливо и по-хозяйски пятнисто-зеленые Илы с красными звездами под крыльями. Они были хозяевами этого неба, охранителями этой чистоты и яркого солнца.

Издалека доносились редкие и глухие взрывы, но совсем далекие и даже почти не военные, так – какие-то случайные, временные и, несомненно, последние в этой войне.

По пыльной, разбитой, разъезженной танками и грузовиками сельской дороге мчал «виллис». Опытный шофер уверенно закладывал виражи, лихо въезжал в повороты, в общем, вел машину смело и быстро. У деревеньки, на окраине которой никак не мог свалиться на обочину «тигр» с разбитыми катками и обгорелым бортом, автомобиль притормозил, объехал препятствие, а затем, проехав еще метров сто, остановился.

И машины выскочил легко и быстро военный, в аккуратно заправленной форме, без складок, и похоже, недавно выглаженной, поправил фуражку, планшет, висящий на боку, дождался, когда выйдут еще двое военных, после чего все трое быстрым шагом направились к двухэтажному дому, над которым развевался флаг с полосами и звездами, стояли две легковушки и грузовик, к дому, возле которого сейчас грелись на солнце, трепались, просто стояли разморенные тишиной и, наконец, наступившим миром солдаты первой американской армии.

У крыльца военный отдал честь, взлетел по ступенькам, сопровождаемый любопытными взглядами солдат, и едва не столкнулся с только что вышедшим американским офицером.

— Майор Ванник? — спросил американец.

— Так точно, — ответил первый по-английски и извлек несколько бумаг из офицерского планшета. — Со мной майоры Потапов и Улитов. Вот наши документы.

— Хорошо, — сказал американец. — Майор Дэвидсон. Прошу сюда, сейчас я распоряжусь, чтобы его привели.

Ванник кивнул, оглянулся, развернувшись на каблуках, и принялся ждать.

Через пару минут к нему привели в сопровождении солдата с карабином потрепанного худого человека в сером немецком мундире, с сорванными знаками различия. Солдат сам понимал, что тут он только для проформы, что никуда не убежит этот заросший, давно не брившийся парень, немец, или кто его там разберет. Поэтому американец винтовку держал лениво, и вообще, весь его вид говорил, что война закончилась и он хочет, как и остальные, сидеть перед домом, подставляя лицо майскому солнцу и сплевывать на теплую землю.

— Документов не имел, — сообщил подошедший майор Девидсон, — называет себя Берхардом Кёллером, впрочем, вы это уже знаете.

— Да, — произнес Ванник, всматриваясь в лицо стоявшего перед ним узника. — Я подтверждаю, это наш человек, он все говорит верно. Лейтенант Берхард Кёллер, фотограф.

Ванник сделал шаг вперед и обнял того, кто называл себя лейтенантом Кёллером. Тот устало поднял руки и проговорил по-русски.

— Товарищ майор, задушите ведь!

— Ах ты ж черт полосатый! Ну ведь и не верил уже, что найду!

— Черт возьми, приятно, что все так закончилось, — сказал Девидсон. — Предлагаю, пока будут готовить документы, выпить по чуть-чуть. За вас и нашу победу.

— Что у вас, майор? — спросил Ванник по-английски. — Виски? Бросьте, у нас с собой есть водка. Отличная русская водка.

Затем он спросил Бочкарева по-русски:

— Ты чего такой худой, не кормили?

— Кормили, только я в плен попал совсем недавно, а до этого все впроголодь. Сами знаете, с подножного корма жиром не напасешься.

— Погоди, погоди, все тебе будет: и отдых, и жир, и даже персональная ванна. Только до своих доедем.

— Все закончилось? — спросил Бочкарев. — А то ведь я ничего не знаю.

— Считай, почти все. В Берлине добивают остатки гарнизона, немцы повсюду сдаются.

Через полчаса Бочкарев, Ванник, Потапов и Улитов сбежали по ступенькам штаба и двинулись в сторону своего автомобиля. Бочкарева после стопки водки пошатывало, не помогла даже закуска – краюха хлеба с ломтем сала. Бочкарева поддерживали с обоих сторон, хотя он порывался идти сам.

Они отъехали метров двести от деревеньки, после чего Ванник приказал остановить машину и всем, кроме Бочкарева покинуть её.

Едва Потапов, Улитов и шофер отошли подальше, Ванник повернулся к Бочкареву.

— Не утерпели? — слабо усмехнулся Бочкарев. — Да и мне не терпится выговориться. Вы-то как от них сбежали?

— Во время эвакуации. Четвертого апреля во второй половине дня немцы словно взбесились. Что-то такое произошло, что они срочно начали уходить с базы. Вначале – все диски, остался только один, большой, который находился на ремонте. Потом вывезли персонал. Я постарался уйти последним, видел, как базу взрывали. Кроме Шталмана и тех, кто с ним улетел на «Андромеду», никто не знал, кто я на самом деле, поэтому мною не интересовались. Теперь давай ты, вкратце, время для подробностей будет потом, в Москве. Да, предупреждаю: ты теперь у нас, конкретно – в моем личном подчинении. Все документы подписаны давным-давно. В Москве мы на особом счету, дело государственной важности. Ну, давай, выкладывай.

— Ох, — сказал Бочкарев, — ничего вы не знаете. И я ничего не знаю…

Ванник слушал, вначале сидя на переднем сиденье, потом перебравшись к Бочкареву. Потапов и Улитов терпеливо стояли в сторонке, дымили папиросами, а водитель бродил по полю, растирал и нюхал землю привычным крестьянским движением. Бочкарев говорил и говорил, удивляясь, откуда у него столько сил и памяти: про включения «Колокола», про странные и удивительные миры, которые могли завладеть прошлым и стать непреодолимым настоящим, про слова, услышанные, подслушанные в тесной железной каморке.

— А потом «Колокол» снова включился. И я оказался на каком-то поле, совсем далеко от Берлина, один. Но в этом мире ровно ничего не изменилось. И я до сих пор не понимаю, что послужило причиной – она что-то сделала, или эти пресловутые Неизвестные не разрешили изменение, или же оно произошло, и сейчас где-то совсем рядом, в невидимой, но по прежнему реальной нацистской Германии полным ходом идет перекройка мира. При помощи летающих дисков и прочих их устройств.

— Да… — протянул Ванник, посмотрел на совсем уж изнемогавших от томительного ничегонеделанья офицеров вдали и сказал. — Ты прав, ничего мы не знаем. Но не переживай, вернемся в Москву, подключим наших ученых, будем учиться, все эти взорванные базы перероем…

— Обязательно в Москву, товарищ генерал?

Ванник посмотрел на Бочкарева внимательным взглядом.

— Не скрывай, рассказывай.

— Нужно по горячим следам найти Новую Швабию. Ведь Сигрун не зря рассказала мне про проходы и места, где они расположены.

Ванник задумался, причем, явно не только про Швабию. Возможно, просчитывал последствия возможных действий, а может искал, настоящую причину его, Бочкарева желания попасть на Землю номер два. Нет, ну не говорить же ему последние слова Сигрун, нашептанные тонкими нежными губами в самый последний миг перед расставанием. Да, и не поймет он этого, особенно сейчас.

А слова… обыкновенные слова, которые, правда, стоят целого будущего, или, по крайней мере, придают ему смысл и цель. «Если ты… меня… любишь, то найдешь…»

Если ты меня любишь…



home | my bookshelf | | 1945 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу