Book: Влюбленный призрак



Влюбленный призрак

Джонатан Кэрролл

Влюбленный призрак

Положив руку на сердце, с глубоким поклоном посвящаю эту книгу Ричарду Парксу и Джо дель Туфо[1]

1

ЛИЦОМ В СУФЛЕ

Привидение было влюблено в женщину по имени Фатер Ландис. Одно звучание этого необычного, завораживающего имени заставило бы затрепетать его сердце, если бы только оно у него было. Фатер должна была явиться менее чем через час, и поэтому привидение торопилось, чтобы успеть все приготовить. Оно было первоклассным поваром. Можно сказать — великолепным поваром, которому просто не было равных!

Из угла, со своей подстилки, за действиями привидения с интересом наблюдал черный со светло-рыжими подпалинами пес. Из-за него Фатер Ландис и торопилась зайти в эту квартирку. Пса звали Лоцман, потому что его хозяйка когда-то услышала стишок «о соленом псе на краю моря», и этот стишок запал ей в память.

Внезапно привидение оставило свои занятия и раздраженно уставилось на собаку.

— Что еще такое?

Лоцман помотал головой:

— Ничего. Я просто смотрел.

— Как это «просто»? Знаю, ты считаешь меня ненормальным.

Пес в смущении отвернулся и начал вылизывать лапу.

— Перестань… По-твоему, я нездорово, да?

Лоцман промолчал.

— Да или нет?

— Да, ты, по-моему, нездорово, но это не страшно. Мне бы только хотелось, чтобы она увидела, как ты для нее стараешься.

Привидение вздохнуло.

— Мне легче, когда я занимаюсь стряпней. Если на чем-то сосредоточен, не так расстраиваешься.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Куда тебе, собаке!

Пес выкатил глаза.

— Ты совсем свихнулось!

— А ты — животное.

Отношения у них были самыми сердечными. На собачьем языке разговаривают так же редко, как на исландском или финском. Если Лоцману хотелось поговорить, ему приходилось либо болтать с первым встречным псом, когда его выводили на прогулку, что случалось трижды в день, либо беседовать с этим привидением, которое теперь благодаря постоянным перепалкам с Лоцманом знало о нем больше всех собак на свете. Кроме того, в этих местах обитало не так уж много привидений, так что с общением тому в равной мере повезло.

— Мне давно хочется узнать, — сказал Лоцман, — откуда взялось твое имя?

Привидение намеренно проигнорировало вопрос и продолжило стряпать. Когда ему требовался тот или иной ингредиент, оно закрывало глаза и вытягивало перед собой руку. В тот же миг нужная вещь материализовывалась на ладони — зеленый лимон прямо из джунглей, щепотка красного кайенского перца или шафрана из Шри-Ланки. Это зрелище совершенно завораживало Лоцмана. Его не переставали удивлять проявления столь изумительного искусства.

— А что было бы, вообрази ты слона? Он тоже оказался бы у тебя в руке?

Шинкуя лук с такой скоростью, что движения невозможно было уловить взглядом, привидение усмехнулось.

— Да, если бы у меня была для этого достаточно большая ладонь.

— И все, что тебе требуется, чтобы явился слон, — это вообразить его?

— Ну нет, все гораздо сложнее. Когда кто-то умирает, его обучают подлинному строению материальных предметов. Не только тому, как они выглядят, но и тому, из какой сущности они в действительности состоят. Как только начинаешь это понимать, сотворить те или иные вещи становится просто.

Поразмыслив над этим, Лоцман сказал:

— Тогда почему бы тебе не создать ее своим воображением? В этом случае тебе не пришлось бы так с ней носиться. У тебя была бы своя собственная копия ее прямо здесь.

Привидение взглянуло на пса:

— Когда окажешься на том свете, сам поймешь, насколько глупо твое предложение.

В пятнадцати кварталах от кухни, где велись эти разговоры, по улице шла женщина с большой буквой «Д» в руках. Случись вам увидеть этот образ в журнале или телевизионной рекламе, вы улыбнулись бы, подумав: какая картинка! Женщина была миловидной. Больше всего ее красили глаза — большие, умные и чувственные. Остальные черты ее лица гармонировали друг с другом, только вот нос казался слишком маленьким. Ей об этом было известно, и она частенько застенчиво касалась своего носика, когда знала, что на нее смотрят. Но больше всего встречным прохожим запоминался ее рост. Высокая, под шесть футов, женщина с большой синей буквой «Д» в руках. Все, что теперь имелось у нее в карманах, состояло из ключа, пакетика собачьего корма и игрушечной гоночной машинки. Игрушку эту пятнадцать лет назад, когда она покидала родной дом, отправляясь в колледж, подарил ей отец — на удачу. Она искренне верила, что этот талисман обладает некоей доброй магией. Дорожа машинкой, как каким-нибудь сокровищем, она всегда держала эту вещицу под рукой, но готова была передать свой оберег одному не безразличному ей человеку, поскольку тот действительно нуждался сейчас в помощи, которая изменила бы направление его жизни. Она знала, что человек этот не верит ни в магию, ни в талисманы, так что собиралась спрятать свою драгоценность где-нибудь у него в квартире, когда он отвернется. Аура у машинки была сильная — она поможет ему, даже если он не станет брать ее в руки.

На ней были джинсы, серый свитер с желтыми буквами «Колледж Святого Олафа» и стоптанные туристские ботинки. Эти ботинки делали ее еще выше. Как ни смешно, рост никогда ей не докучал в отличие от носа и, иногда, имени. Нос и имя, да, но не рост, потому что в ее семье все были высокими. Жители Среднего Запада, уроженцы Миннесоты, они любили основательно поесть. Мужчины носили сапоги огромных размеров, и ноги у женщин были не намного меньше. У всех детей в семье были необычные имена. Родители обожали читать Библию, немецкую классику и шведские народные сказки, откуда и выуживали имена для своих детей. Ее брата звали Енох, ее — Фатер, а сестру нарекли Перниллой. Достигнув совершеннолетия, Енох сменил имя на Гай и ни на какое другое не отзывался. Он стал играть в панк-группе под названием Kidney Failure,[2] и родители пришли сначала в отчаяние, затем в уныние.

Фатер Ландис работала в школе учителем рисования. Буква «Д», которую она сейчас несла, была частью учебного задания. Учительницей она была первоклассной. Дети любили мисс Ландис, потому что она не скрывала своей любви к ученикам. Они чувствовали ее отношение, как только переступали порог класса. Коллеги не могли удержаться от комментариев по поводу того, как много смеха доносится из классной комнаты Фатер. К рисункам своих учеников она относилась с неподдельным восторгом. На одной из стен в ее квартире висела большая доска для объявлений, сплошь покрытая фотографиями работ ее подопечных.

Вечера она нередко проводила за просматриванием альбомов по искусству. Случалось, что на следующий день она раскрывала альбом перед каким-нибудь учеником, указывая на те или иные репродукции, которые, по ее мнению, тому следовало увидеть. В иные дни в классе не проводились занятия. Они отправлялись в какой-нибудь музей на выставку, которую она считала для них познавательной, или в кино, или просто усаживались кружком и толковали о важных вещах. Такие дни Фатер всегда рассматривала как подготовку к урокам и считала их почти столь же важными, как дни, занятые работой. Когда ученики начинали допытываться насчет обстоятельств ее жизни, Фатер рассказывала им о том, как росла в холодной Миннесоте, о своей любви к автогонкам, о Лоцмане, а не так давно и о своем «новом приятеле», Бене. Но вскоре ученики поняли, что вопросов о «старом приятеле» Бене задавать не стоит.

Мисс Ландис легко влюблялась, но с той же легкостью и разрывала отношения, когда они начинали портиться. Некоторые из ее мужчин считали, что у нее холодное сердце, но они заблуждались. Фатер Ландис попросту не понимала тех, кто позволял себе скучать. Ведь жизнь и так коротка, чтобы тратить время на хандру. Гай всегда приводил ее в восторг, но все же она считала его занудой — из-за того, что он любил слишком мрачные песенки. В ответ он прислал ей рисунок ее будущего надгробного камня. Если бы поставить памятник поручили ему, то он изобразил бы на нем «смайлик» и надпись: «Не вешай нос!»

Обоим им было невдомек, что потом, когда настанет пора ей отправиться в мир иной, Фатер вспомнит об этом рисунке и примет смерть так же, как принимала любовь, как входила в класс или начинала новый этап жизни, — без оглядки. Она умрет с расправленной, как парус, душой, с надеждой на лучшее, с верой, что боги ее не оставят, куда бы она ни попала на этот раз.

Перекладывая тяжелую металлическую букву из одной руки в другую, она поморщилась, думая о том, что ей предстояло. В последние дни, когда бы Фатер ни забегала к Бену, чтобы забрать Лоцмана, почти всегда случались неприятности. Они ссорились по любым поводам. Иногда для их разногласий имелись веские причины, но обычно недоразумения начинались просто оттого, что они вдвоем находились в одной комнатке. Но даже после всех перепалок, стоило им только увидеться, ей хотелось поцеловать его, прикоснуться к нему, крепко сжать его ладони в своих руках, как это бывало прежде, в минуты, наполненные счастьем.

Казалось, они нашли друг друга, и все складывалось так, как никогда прежде у нее ни с кем не складывалось. Но теперь их отношения стали сводиться к совместному ухаживанию за собакой и тревогам о том, что всякий раз, когда им придется заговорить друг с другом, это обернется какой-нибудь новой стычкой. В одну из ночей под самый конец их недолгого счастья, как раз накануне того, как она съехала с его квартиры, Фатер сидела голая в гостиной, крепко прижимая к коленям свою игрушку-талисман. С закрытыми глазами она снова и снова шептала: «Пожалуйста, пусть все изменится, пожалуйста».

Они ведь так сильно были влюблены, так страстно. Снять с себя клейкую паутину любви человеку так же трудно, как мухе выпутаться из настоящей паутины. Когда у них все еще только начиналось, они посмотрели фильм с Кэри Грантом «Ужасная правда»[3] — о людях, которые так и не решились разойтись оттого, что не смогли поделить собаку. Ни Фатер, ни Бену эта картина не понравилась. Но теперь они часто вспоминали кадры фильма, потому что кое-что из сценария происходило и в их жизни.

Ныне они встречались только из-за собаки. Оба относились к Лоцману как к своему ребенку. Бен подарил его Фатер на их третьем свидании. Накануне он зашел в городской приют для животных и попросил, чтобы ему показали собаку, которую никто не хочет брать. Эту просьбу ему пришлось повторить трижды, прежде чем служители поверили собственным ушам. Все это было затеей Фатер, одной из ее идей, которая затронула самые потаенные струны души Бенджамина Гулда. За несколько дней до этого она сказала, что собирается купить собаку, которая никому не нужна.

— Но вдруг она окажется ненормальной? — спросил Бен. — Что, если у нее отвратительный характер и ужасные болезни?

Она рассмеялась.

— Если она будет больна, обращусь к ветеринару. Я хочу устроить ей сказочную жизнь.

— А если она будет свирепой, начнет кусаться?

Задавая эти вопросы, Бен просто шутил. В приюте его повели посмотреть на пса, которого прозвали Мафусаилом,[4] потому что он прожил там дольше всех. Мафусаил даже головы не поднял от пола, когда перед его клеткой остановился незнакомец. Бен тщательно разглядывал пса. Он казался совершенно заурядным. Если у него и были какие-то особенности, Бен их не видел. В этой собаке не было ничего необычного. Ни умных глаз, ни щенячьего восторга. Он не умел делать никаких трюков. Если у него и имелся какой-то особенный талант, то в глаза он не бросался. Служители приюта могли сказать об этом скучном псе только то, что был спокойным и хлопот не доставлял. Неудивительно, что никому не пришло в голову забрать его отсюда. Все признаки указывали на то, что этот непритязательный беспородный пес был неудачником.

Хотя денег у него было немного, Бен Гулд купил Мафусаила. Пса пришлось упрашивать, чтобы он покинул клетку и вышел на улицу — буквально в первый раз за много месяцев. Счастливым он совсем не выглядел. Бен и понятия не имел, что приобрел скептика и фаталиста, который ни во что не верил. Жизнь у него была собачьей. Он менял хозяев, ни один из которых ему не запомнился. Случалось, что его пинали и били. Однажды его чуть не задавил грузовик. Он хромал после этого несколько недель, но выжил. Когда его забрали в приют, он испытал ни с чем не сравнимое облегчение. К тому времени он жил на улице уже три месяца. Из прошлого своего опыта пес вынес недоверие к людям, но он голодал и мерз, а они, как он знал, способны были это исправить. О чем псу было неведомо, так это о том, что, если бы его забрали не в приют, а в место куда похуже, долго бы мучиться ему не пришлось.

Но ему повезло. В сущности, тогда начался поворот в его судьбе. Заведение субсидировалось богатыми бездетными супругами, любившими животных. В результате ни одно из бродячих животных, попавших в этот приют, не было подвергнуто эвтаназии. В клетках всегда было безукоризненно чисто и тепло. Там имелась обильная еда, и можно было даже погрызть сделанные из сыромятной кожи косточки для зубов, Но Мафусаил их принципиально не трогал.

На протяжении следующих трех месяцев он ел и спал, позабыв о холоде. Он не знал, что это за заведение, но поскольку его кормили и оставляли в покое, то оно стало для него вроде нового дома. Одной из собачьих радостей является отсутствие в сознании понятия о будущем. Все происходит прямо сейчас, и если прямо сейчас у тебя полный желудок, а под тобой теплый коврик, то жизнь прекрасна.

Что за человек тянет его за поводок? Куда они направляются? Они миновали уже не один квартал, идя через слепящие снежные хлопья, завиваемые ветром. Мафусаил был не молод, жгучий холод продирал его до костей, пронизывал до суставов. Он выходил на улицу и раньше, но не в такую погоду.

— Почти пришли, — сказал ему новый хозяин.

Но собаки не понимают человеческого языка. Эти слова для пса ничего не означали. Он знал лишь, что вот-вот замерзнет окончательно, что сбит с толку, что жизнь его только что снова стала невыносимо суровой и что счастливые дни, проведенные им в приюте, остались в прошлом.

Они находились в двух кварталах от дома, в котором жила Фатер Ландис. Бен ступил с тротуара на мостовую и, поскользнувшись на утрамбованном снегу, потерял равновесие. Взмахивая руками, он начал падать навзничь. Испуганный этим внезапным движением, Мафусаил рванулся прочь, сильно дернув поводок. Человек пытался избежать падения, в то же время удерживая собаку. В результате Бен грохнулся навзничь и ударился затылком о бордюр.

Должно быть, он потерял при этом сознание, потому что следующей картинкой в памяти было то, как он лежит на спине и смотрит в обеспокоенные лица, склоненные над ним. Полисмен держал поводок собаки.

— Он открыл глаза!

— Жив!

— Трогать его не надо. Не двигайте его, пока не приедет «скорая».

На другой стороне улицы, наблюдая за происходящим, стояло в снегу до крайности удивленное привидение. Через мгновение оно зашипело, замерцало, как неисправный телевизор, и исчезло. Мафусаил был единственным, кто это видел, но в привидениях для собак нет ничего необычного, так что пес никак не прореагировал. Он лишь съежился и задрожал.

* * *

Ангел Смерти посмотрел на привидение Бенджамина Гулда и помотал головой.

— Что я могу вам сказать? Они времени не теряют, учатся на своих ошибках…

Оба они находились на столе в захолустном придорожном ресторанчике неподалеку от Уоллингфорда, штат Коннектикут. С виду Ангел Смерти ничего особенного собой не представлял: грязная тарелка из-под яичницы с беконом. Фаянсовая белизна измазана яичным желтком, и в этом пятне застыли хлебные крошки.

Стояла полночь, и в ресторане не было посетителей. Официантка стояла снаружи, покуривая сигаретку за компанию с поваром. Со стола она убирать не торопилась. Обнаружив здесь Ангела Смерти, привидение Бенджамина Гулда обратилось в жирную черную муху, которая сейчас сидела в яичном желтке.

— Когда Гулд ударился головой о бордюр, подразумевалось, что он умрет. Обычный порядок, вы его знаете: кровоизлияние в мозг и смерть. Но этого не случилось, — сказала тарелка. — Если говорить очень упрощенно, то представьте себе, что наш компьютер подцепил вирус. Впоследствии по всей Сети произошла целая серия сбоев, и мы поняли, что подверглись атаке. Сейчас этим занимаются специалисты. Они выяснят, в чем дело.

Неудовлетворенная этим объяснением, муха расхаживала взад-вперед по засыхающему желтку, и ее маленькие черные тонкие ножки делались желтыми и клейкими.

— Как могли Небеса позволить, чтобы в их компьютерную систему проник вирус? Я думала, что вы держите все под контролем.

— Мы тоже так думали, пока этого не произошло. Эти парни в Аду становятся все умнее. Никакого сомнения. Не беспокойтесь — мы все выясним. Но сейчас проблема состоит в вас, друг мой.

Услышав это, муха перестала расхаживать и уставилась в тарелку:



— Что вы имеете в виду?

— Мы ничего не сможем с вами сделать, пока система не придет в порядок. До тех пор вам придется оставаться здесь.

— И чем мне придется заниматься?

Задавая этот вопрос, муха позволила себе не скрывать раздражения.

— Ну, например, тем же, чем и сейчас. Какое-то время можете оставаться мухой, а затем, возможно, превратитесь в кошку… Меняя воплощения, можно отлично поразвлечься. Кроме того, на земле можно научиться курить, принимать душ по утрам, смотреть фильмы с Кэрол Ломбард…[5]

— Кто такая Кэрол Ломбард?

— Неважно, — сказала тарелка, а затем пробормотала: — Но ради нее здесь стоит задержаться, уверяю вас.

Муха ничего не ответила.

Тарелка попыталась переменить тему:

— Вам известно, что Бен Гулд ходил в школу в этом городке? Вот почему я здесь… Чтобы проверить кое-что в его биографии.

Но муха не желала уходить от темы.

— Сколько времени на это потребуется? Как долго мне придется здесь оставаться?

— Отвечу вам честно: я не знаю. Какое-то время. Потому что, как только мы обнаружим вирус, нам потребуется заново протестировать всю систему. — Тарелка произнесла это как бы вскользь.

— Год? Сто лет?

— Нет-нет — не так долго. Человеческое тело устроено так, чтобы его физическое существование длилось лишь семьдесят или восемьдесят лет, самое большее — девяносто. Случаются исключения, но их не много. Я бы сказал, что Бенджамин Гулд проживет еще лет пятьдесят. Но если вы не против того, чтобы выслушать мой совет, я предложил бы вам, пока вы ждете истечения этого срока, отправиться к нему и с ним оставаться. При должном руководстве он мог бы избежать необходимости раз за разом проживать свои жизни и смог бы достичь просветления или хотя бы подняться на несколько ступеней.

— Я не учитель — я привидение, его привидение. Моя работа состоит в этом. Загляните в список моих должностных обязанностей.

Ангел Смерти подумал и решил перейти к самой сути.

— Дело вот в чем. Они решили…

— Кто решил?

Если бы у тарелки могло быть лицо, у лица этого сейчас раздраженно скривились бы губы.

— Вы прекрасно знаете, о ком я говорю. Не прикидывайтесь. Они решили, что, поскольку может потребоваться значительный срок, чтобы разобраться с этой проблемой, и все это время вам придется находиться здесь и не по своей вине, они предоставят вам шанс попробовать нечто новое, нечто такое, что ранее не практиковалось. Просто чтобы проверить, что такая возможность вообще существует. Если вы сумеете каким-либо образом помочь Бенджамину Гулду стать лучше при жизни, тогда после его смерти вам не придется возвращаться на землю и разбирать его дела. Мы знаем, что вы не терпите командировок, так что, коль скоро вы преуспеете, в будущем сможете остаться в конторе и трудиться там. Нам не известно, как долго он еще проживет, поскольку ему было предначертано умереть сегодня, от падения. Так что о его дальнейшей судьбе остается только гадать. То есть никто не может сказать, придется ли вам работать с ним долго или не очень.

Привидение было поистине изумлено таким предложением и молчало, пытаясь осознать перспективы. Оно уже собиралось спросить: «Если мне не придется возвращаться сюда, чтобы возиться с его делами, то чем мне вместо этого придется заниматься в конторе?» Но в это время к столу подошла официантка, увидела на тарелке муху и прихлопнула ее газетой.

* * *

У каждого в душе есть уголок, где, как на кладбище, стоят памятники прежней любви. Для того, кто счастливо довольствуется жизнью, кому нравится, где и с кем он пребывает сегодня, — это, как правило, место не посещаемое. Надгробья там поблекли и опрокинулись, трава не подстрижена, и все заросло лебедой и сорняками.

У других это место содержится в таком же порядке, как военное кладбище. Клумбы ухожены, дорожки присыпаны гравием. Все приметы указывают на то, что сюда приходят часто.

Однако же у большинства эти кладбища являют собой странное зрелище. Некоторыми участками мы пренебрегаем, не посещаем могилы годами. Кому какое дело до этих надгробий? Но другие памятники нам крайне важны, независимо от того, хотим мы это признавать или нет. Мы часто их посещаем, иногда — даже слишком часто, если по-честному. И никто не может сказать, что именно мы почувствуем, когда эти визиты прекратятся, — облегчение или нечто противоположное. Совершенно нельзя предсказать, как обернется для нас день сегодняшний, если мы позабудем посетить прежнюю любовь вчерашнего дня.

Бен Гулд на свое мемориальное кладбище наведывался не часто. Не потому, что был особенно счастлив или удовлетворен своей жизнью, но лишь в силу того, что никогда не придавал значения прошлому. Если сегодня он несчастлив, то разве важно, что он был счастлив вчера? Каждое мгновение жизни отлично от другого. Оглядываться назад, жить прошлым — могло ли это по-настоящему помочь ему жить в текущую минуту, отбрось он те несколько элементарных приемов для выживания, которым с годами научился?

Во время одного из первых продолжительных споров, случившихся между ними, Бен и Фатер Ландис совершенно разошлись во мнениях относительно прошлого. Она это самое прошлое попросту боготворила. Любила разглядывать его под всевозможными углами, любила ощущать, как оно скользит над нею вот прямо сейчас, словно полуденная тень. Ей нравились весомость прошлого и его достоинство.

Достоинство? Что еще за достоинство? В этих вопросах Бена сквозило недоверие — ему казалось, что она шутит. Воспоминание о вкусном бутерброде, который ты съел за обедом, отнюдь не отбивает чувства голода четырьмя часами позже. Наоборот — оно его только обостряет. По мнению Бена, прошлое нам совсем не товарищ.

Они препирались и препирались, но никому не удавалось убедить другого, что тот не прав. Это стало камнем преткновения в их отношениях. Много позже, когда они уже были на грани разрыва, Фатер, заливаясь слезами, сказала, что через полгода он, наверное, будет думать о ней и о том, что между ними было, примерно так же часто, как думает о своей учительнице начальных классов.

Но насчет этого она заблуждалась на сто процентов.

Величайшая ирония для Бена Гулда состояла в том, что он жил не с одним, но с двумя привидениями, ибо Фатер Ландис тоже его преследовала. Ложась спать, он думал о ней, а едва проснувшись, начинал о ней думать. Проклятье, он не мог себя остановить. Какая несправедливость! Он ничего не мог с этим поделать. Их отношения обратились в назойливого комара, жужжащего возле его головы. Сколько бы он ни отмахивался, тот никуда не убирался и не прекращал зудеть.

Когда в то утро зазвенел дверной звонок, он сидел за письменным столом, уставившись на свои руки. Кроме трусов, на нем ничего не было. Он знал, что это она. Ему заранее было известно, что она придет сегодня, но он нарочно решил не одеваться. Во время последних встреч со своей бывшей подругой Бен становился все более отстраненным, из-за чего неловкость между ними лишь усиливалась. Иногда это оказывалось настолько тяжко, что Фатер думала: ох, да оставь ты ему этого чертова пса, забудь о нем. Тогда, по крайней мере, тебе не придется снова с ним видеться. Но Лоцман принадлежал ей. Она любила собаку так же сильно, как и он.

Перед тем как раздался звонок, Бен думал о том, как они впервые занялись любовью. Как сидели бок о бок на его кровати и раздевались. На ней было простое черное белье, и она вроде бы ничуть не смущалась, снимая его. Оставшись в лифчике и трусиках, она приостановилась, усмехнулась, глядя ему в глаза, и сказала самым восхитительным, самым призывным тоном, который ему когда-либо доводилось слышать: «Хочешь увидеть больше?»

Услышав звонок, привидение сразу же напряглось. Лоцман посмотрел на него, затем повернул голову в сторону спальни Бена. Кухонный стол был накрыт с невероятной пышностью — великолепные кушанья, восхитительные предметы роскоши. В центре этого изобилия красовалась лилия, поставленная в вазу бледно-лилового венецианского стекла.

Ничего не происходило. Из спальни не доносилось ни звука. Минутой позже звонок раздался снова.

— Он что, не собирается подойти к двери?

Лоцман мотнул головой — не знаю, мол.

Привидение скрестило на груди руки, затем опустило их. В течение восьми секунд у привидения трижды изменилось выражение лица, и вот, не в состоянии больше это терпеть, оно вышло из кухни и направилось к двери. Из спальни в конце концов появился Бен Гулд.

Взглянув на него, привидение нахмурилось. Опять? Он что, снова собирается разыгрывать с ней этакого тюфяка?

Гулд потер глаза, медленно и глубоко вздохнул и открыл входную дверь. Привидение стояло в двух футах позади него, сжимая в правой руке металлическую лопаточку. От волнения оно раскачивало лопаточку вверх-вниз, вверх-вниз… с невероятной быстротой. Слава богу, никто не мог этого увидеть.

— Привет.

— Привет.

По мере сил каждый постарался произнести свое единственное слово голосом, очищенным от каких-либо эмоций.

— Лоцман готов? — осторожно спросила она.

— Конечно. Проходи.

Бен повернул в сторону кухни, и она последовала за ним. Взглянув на его подтянутую задницу, она в отчаянии закрыла глаза. Зачем он это делает? Может, думает, что она будет смущена, увидев его в трусах? Он что, забыл, что в их совместном прошлом она видела его совершенно голым? Фатер знала, как он пахнет, когда примет душ, и как — когда вспотеет. Знала, какие он любит прикосновения, и знала его самые интимные стоны. Знала, как он плачет, и знала, из-за чего он может громко рассмеяться. Как он любит заваривать чай и как, выходя на улицу, гордо смотрит по сторонам, оттого что она идет с ним рядом.

Увидев, куда они направились, привидение, стоявшее у входной двери, исчезло, чтобы мгновением позже снова появиться на кухне. Когда они туда вошли, оно в предвкушении крепко упиралось руками в бока. На столе имелось все, что только можно пожелать, как ни напрягай воображение. Горячие пшеничные лепешки, земляничный джем из Англии, мед с Гавайев, кофе «Лавацца» (любимый сорт Фатер), тарелка с длинными блестящими полосками семги, выловленной у берегов Шотландии, и еще одна, с парой идеально сваренных яиц. Столик был украшен яствами, от которых так и текли слюнки. Это походило на обложку журнала «Гурмэ». Когда бы Бен Гулд ни смотрел по телевизору кулинарное шоу, привидение стояло у него за спиной и часто делало пометки. Всякий раз, когда Фатер должна была забрать собаку, оно готовило какое-нибудь из телеблюд или другой деликатес, обратившись к одной из поваренных книг, во множестве имевшихся у Бена, чтобы к ее приходу поставить сюрприз на стол.

Разумеется, Фатер ничего из этого великолепия видеть не могла. И сейчас перед ее глазами был лишь пустой деревянный столик с одной-единственной ложкой, лежавшей на краю, в точности там, где ее оставил Бен после того, как размешал ею сахар в чашке травяного чая. Она долго смотрела на эту ложку, прежде чем заговорить.

На протяжении этих немногих мгновений прекрасного безмолвия привидение воображало, что взгляд Фатер Ландис застыл в благоговении, потому что она действительно видела все то, что оно для нее приготовило: привидение знало, какое удовольствие доставляет этой женщине завтрак.

Ни обед, ни ужин не шли для нее ни в какое сравнение с завтраком. Она любила покупать продукты для завтрака, готовить его — и есть. Любила наведываться в булочную, до которой было рукой подать, за свежими круассанами и шоколадными пирожными. Всякий раз она счастливо зажмуривалась, чтобы сосредоточиться на божественном запахе свежего кофе, пока хозяин итальянской лавки, тоже располагавшейся поблизости, перемалывал для нее зерна. Она любила грейпфрутовый сок, яичницу с беконом, картофельную соломку с кетчупом. Она взрослела на домашних завтраках, которые способны были поддержать дух любого жителя Миннесоты, когда за окном дома зима и снег в сугробах высотой с автомобиль. Подобно своей матери, Фатер Ландис была кухаркой никудышной, но полной энтузиазма, особенно когда дело касалось завтрака. Ее радовало, если люди завтракали так же вкусно, как она сама.

Привидение знало обо всем этом, потому что множество раз сидело в этой самой кухне, с удовольствием наблюдая за тем, как эта женщина готовит утреннее пиршество. Это было одной из традиций, которые Фатер и Бен установили едва ли не в самом начале совместной жизни: она готовит завтраки, а он делает все остальное.

— Ты что-нибудь ел?

— Что? — Бен показалось, что он ослышался.

— Ты завтракал? — повторила Фатер.

Этот вопрос застал его врасплох.

— Ну да.

— Что?

— Что значит «что»?

Фатер взяла со стола ложку и повернулась к Бену. Когда она тянулась за ней, то рука ее прошла прямо через середину безупречного суфле из семи яиц, которое привидение для нее приготовило. Это суфле было настоящим шедевром. Но Фатер не видела и не ощущала его, потому что привидения готовят призрачную еду, существующую только в призрачном мире. Хотя живые иногда чувствуют этот мир, оказаться в том измерении они не могут.

— И что же ты ел на завтрак?

Бен посмотрел на нее, как провинившийся ребенок.

— Здоровую пищу, знаешь ли.

Она понимала, что он врет. Он никогда ничего себе не готовил, когда был один. Просто пил чай.

Лоцман поднялся со своей лежанки и медленно подошел к хозяйке. Ему нравилось чувствовать ее ладонь на своей голове. Руки у нее всегда были теплыми и любящими.

— Привет, пес. Готов отправиться на прогулку?

Внезапно Бен с ужасом понял, что через несколько минут окажется один в совершенно пустой квартире, не представляя, чем заняться. Фатер, наверное, намеревалась отправиться с собакой на долгую прогулку, а нагулявшись, она поведет Лоцмана к себе домой.

Бен никогда не бывал в ее новой квартире, но вполне мог себе представить, как она выглядит. Фатер, с ее вкусом, без особых усилий оживляла комнаты остроумными сочетаниями цветов, коллекциями старых открыток с изображениями волшебников, циркачей и чревовещателей, игрушечными (со спичечный коробок) гоночными машинками и кукольными борцами сумо, расставленными на полках и подоконниках. Серебристый велосипед, купленный ею за бесценок на блошином рынке и отремонтированный, на котором она теперь повсюду разъезжала, стоял, наверное, на каком-нибудь видном месте, потому что ей нравилось на него смотреть. Та удобная кушетка, что она купила, когда они жили вместе, и забрала с собой, когда съезжала, располагалась, должно быть, посреди ее гостиной. По всей вероятности, эта кушетка была усеяна альбомами по искусству, закрытыми и раскрытыми. Этот образ глубоко ранил Бена, потому что был таким знакомым и таким любимым. Лоцман ляжет на кушетке рядом с ней. Пес не сдвинется со своего места, пока она сама не встанет. Ее новая квартира, должно быть, светла и просторна. Фатер всегда старалась, чтобы везде был свет.

А еще она любила открывать настежь окна, даже в самые холодные дни в году, чтобы наполнить свежим воздухом ту комнату, в которой ей случалось находиться. Бен, когда они жили вместе, в таких случаях психовал, но теперь, разумеется, ему недоставало этой ее причуды — так же, как и других. Слишком часто он вспоминал, как посреди зимы она выбиралась утром из постели, распахивала окно, потом бежала обратно и плотно обвивалась вокруг него. Она принималась что-то шептать ему на ухо, пока оба они снова не засыпали.

Накануне, угрюмо сидя за этим столом над очередной чашкой чая и думая о том времени, когда они были вместе, Бен написал ей записку на бумажной салфетке. Зная, что она никогда ее не прочтет, он честно написал о том, что чувствовал: «Я скучаю по тебе каждый день и за одно только это никогда себя не прощу».

— Ладно! Нам пора идти.

— Хорошо.

— Вернусь с ним завтра. В два часа. Пойдет?

— Да, вполне.

Он хотел было сказать что-то еще, но спохватился, осекся и вместо этого направился на кухню, чтобы принести поводок, висевший там на крючке.

Фатер достала из кармана игрушечную машинку, сунула ее в ящик кухонного стола и беззвучно снова его задвинула. Бен ничего не заметил.

Он протянул ей поводок. Они посмотрели друг на друга с любовью, обидой, томлением и оба быстро отвернулись.

Привидение, сидя за столом, наблюдало за всем этим. Садясь, оно обеими руками притянуло к груди сбитое суфле, словно бы желая защитить разрушенную красоту от каких-либо дальнейших повреждений.

Теперь, увидев, как они поглядели друг на друга, привидение медленно опустило лицо прямо в середину суфле вплоть до самых ушей и оставалось в таком положении, пока они не распрощались и Фатер не ушла.

Бен вернулся на кухню, уселся напротив привидения и уставился прямо на него. Когда привидение вынуло наконец свою голову из суфле, то увидело устремленный на себя взгляд. Хотя оно знало, что невидимо, напряженность этого взгляда причиняла боль.



Взяв со стола чайную ложку, Бен словно бы взвешивал ее в руке. На самом деле он проверял, не осталась ли в этом металле частица теплоты руки его возлюбленной.

И вдруг он изо всех сил швырнул ложку в стену. Она отскочила от стены и заскользила по паркету.

Привидение вновь опустило лицо в суфле.

2

РАНЕНЫЙ АНГЕЛ

Впервые привидение увидело Фатер Ландис в ванной. Встретившись с Ангелом Смерти в Коннектикуте, оно согласилось вернуться к продленной жизни Бенджамина Гулда, но лишь затем, чтобы в первую очередь тщательно оглядеться вокруг. Оно хотело во всех подробностях узнать о множестве вещей, прежде чем решить, принимать или нет заманчивое предложение Ангела.

Привидение воссоединило свои ионы в квартире Бена через шесть дней после того, как туда переехала Фатер; через три месяца после того, как Гулд упал и должен был, как предполагалось, умереть, ударившись затылком о бордюр мостовой.

Когда оно в первый раз увидело Фатер, та стояла голая перед зеркалом и чистила зубы. Хотя между ними было всего три фута, она не могла увидеть привидение. Система навигации слегка сбилась, и, вместо того чтобы оказаться, как планировалось, в гостиной, оно материализовалось, стоя на опущенном сиденье унитаза в ванной комнате Бенджамина Гулда. Все вокруг было настолько пропитано паром, что прошло несколько лишних мгновений, прежде чем привидение в полной мере осознало, где оно находится.

Рядом стояла высокая женщина безо всякой одежды и со ртом, покрытым бело-голубой пеной. Она напевала мелодию из своего любимого мюзикла Роджерса и Хаммерстайна.[6] Привидение предположило, что видит Фатер Ландис, потому что, прежде чем сюда явиться, тщательно изучило сжатое описание жизни Бенджамина Гулда.

Стоя на сиденье унитаза, привидение рассматривало женщину: ярко-голубые глаза, маленький нос, маленькие груди, узкие бедра, длинные ноги, длинные пальцы. Сказать, как выглядел ее рот, было невозможно, потому что он был скрыт под пеной зубной пасты. Хорошенькая, но не больше.

Затем привидение мельком заглянуло в ту часть мозга, которой доподлинно известно, сколько еще предначертано прожить ее телу. У Фатер Ландис впереди оставалось сорок семь лет. То есть в том случае, если она не окажется пораженной компьютерным вирусом из Ада.

В первую очередь бросалось в глаза то, что она излучала мощную позитивную ауру. Не с какой-то определенной направленностью, но добросердечную и полную энтузиазма. Фатер Ландис была оптимисткой, романтиком и, поскольку она безоговорочно считала жизнь своим другом, отличалась полной внутренней непринужденностью.

Привидение по имени Лин отметило все это без каких-либо эмоций. В тот первый раз оно с тем же успехом могло рассматривать тигра в зоопарке или бактерию под микроскопом, а не высокую обнаженную женщину.

Идея о существовании привидений осенила три тысячи лет назад одного китайского крестьянина, который пытался объяснить своему не по годам смышленому внуку, что происходит с людьми после смерти. Бог счел эту догадку настолько свежей и полезной, что велел своим ангелам воплотить ее и сделать всеобъемлющей. В честь изобретателя всем привидениям давались китайские имена. Имя Лин досталось нашему привидению потому, что ко времени создания привидения оно было очередным именем в списке.

Когда привидение впервые является на землю, оно оснащается широким диапазоном сверхъестественных сил, которые могут привести в ужас живущих. Инструкции требовали, чтобы немедленно по прибытии оно протестировало свои силы, чтобы убедиться, что они пребывают в рабочем состоянии, и подвергнуть перезагрузке все то, что окажется не в порядке.

Озираясь вокруг, оно заметило, что из ванны вытекает вода, и призвало морского змея, чтобы тот ее наполнил. К счастью для Фатер, привидение вызвало морского змея того единственного вида, который знало. Это оказался лиоплевродон — рептилия настолько невероятных размеров, что лишь крохотная часть кончика ее чудовищного языка протиснулась в сливное отверстие и до краев наполнила ванну Бенджамина Гулда.

Женщина стояла к сливному отверстию спиной и потому не заметила ужасающего языка, появившегося там, где она мылась всего несколькими минутами раньше. Привидение тотчас осознало свою ошибку и заставило морского змея вместе с его языком исчезнуть. Как раз вовремя, потому что сразу после этого дверь в ванную открылась и в нее вошел Бен Гулд.

— Как ты тут? — сказал он, но его взгляд тотчас приковала убывающая вода в ванне.

Не обращая больше внимания на великолепие своей обнаженной подруги, он уставился в ванну. Вода в ней была цвета песка. Жить вместе с Фатер было для него крайне внове, и его все еще стесняло, что она может услышать журчание, когда он писает в туалете. По той же причине он не был теперь готов спросить, почему вода в ванне, в которой она только что искупалась, была такой мутной.

— Что-нибудь случилось?

Оглядываясь на него через плечо, она старалась, чтобы слова ее прозвучали отчетливо, несмотря на зубную щетку во рту.

Бен, которому было очень не по себе, несколько раз моргнул и странным высоким голосом выдавил из себя:

— Нет, ничего!

Затем он быстро вышел и закрыл за собой дверь.

Привидение спустилось с унитаза и последовало за ним. Пройдя через закрытую дверь, оно оказалось в узкой прихожей. Там на полу лежала собака, ожидая, когда вновь появится та женщина. Они посмотрели друг на друга. Привидение улыбнулось псу и сказало:

— Привет!

Лоцман на приветствие не ответил.

Привидение, не обеспокоившись этим, проследовало дальше по коридору.

Лоцман никогда не видел это привидение прежде. Положив голову на лапы, он недоумевал: что оно здесь делает? Собаки видят привидения примерно так же часто, как люди видят кошек. Есть-то они есть, но что в них такого особенного?

Первой мыслью привидения было присмотреться к Гулду, но затем оно передумало и вместо этого решило обследовать его жилище.

Бен работал официантом в ресторане. Он хорошо справлялся со своей работой, и она ему нравилась, но денег он зарабатывал не много. Однако это его не огорчало, потому что он мало чего хотел помимо того, чем уже располагал. В этом отношении он был человеком удовлетворенным.

Его квартира была пуста, но не той гнетущей и мрачной пустотой, что свойственна нищете. Скорее, это был дом человека, который не очень заботился о вещах. Он любил поесть, он любил книги; у него имелся один приличный костюм и отличная акустическая система. Много лет назад его родители оставили ему несколько предметов мебели, которые согласовывались с его жизненным стилем. Добротные деревянные книжные полки в гостиной он соорудил сам. Пол там покрывал выцветший персидский ковер, который он купил за восемнадцать долларов на распродаже, а затем отдал пятьдесят долларов за химчистку.

Фатер нравилась квартира Бена, потому что, несмотря на скудость обстановки, было очевидно, что ее друг хорошо заботится о своих немногочисленных пожитках: например, полирует дерево, которое никогда прежде не полировалось, или заштопывает большую дыру в персидском ковре, на которую долгие годы не обращали внимания. Посреди стола в гостиной лежали три красивых больших черных камня, которые он нашел в русле реки. Его ботинки всегда были до блеска начищены и выстроены в ряд сбоку от входной двери. Один беглый взгляд на то, какие книги подобраны в его библиотеке, сообщал, что их обладатель, кем бы он ни был, отличался умом пытливым и разносторонним.

Сейчас привидение подошло к одной из этих книжных полок. Там стояло множество поваренных книг, но оно уже знало, что Гулд любит готовить. Тот мечтал когда-нибудь стать великим поваром. Однако не обладал для этого талантом: ему недоставало творческого воображения. Великий повар подобен великому художнику: и тот и другой видят мир так, как больше не дано никому. Далее, у них имеются требуемые умения, чтобы, во-первых, проявить это видение и, во-вторых, поделиться им с остальными. В конце концов, после нескольких попыток, включая годичное обучение на кулинарных курсах, Бен принял к сведению тот факт, что ему всего этого не дано. Вот почему он в итоге стал официантом: уж если он не в состоянии готовить для других изысканную еду, то, по крайней мере, сможет всегда быть с нею рядом.

— Что ты здесь делаешь?

Оно не слышало, как пес вошел в гостиную.

— Привет. Меня зовут Лин. А тебя?

— Честно говоря, не знаю. У меня в жизни было так много разных кличек. Нынче меня называют Лоцман.

— Лоцман?

Прежде чем пес успел ответить, Бен Гулд вошел в гостиную и направился к книжным полкам. Несколько раз погладив собаку по голове, он присел на корточки и стал вести пальцем по корешкам своих книг, пока не нашел того, что искал, — «Серьезную свинину» Джона Торна.[7] Бен хотел прочитать Фатер страницу о свиных отбивных.

Когда Гулд покинул гостиную, привидение спросило:

— Тебе нравится жить здесь с этими людьми?

Лоцман обдумал вопрос, прежде чем ответить:

— Да, нравится. Для меня это стало очень славной переменой.

Но дальше этого пес не продолжил, потому что из ванной комнаты внезапно раздался крик. Дверь распахнулась с грохотом, свидетельствующим о том, что в стене непременно останется выбоина, и из ванной выбежала по-прежнему голая Фатер, зажимая рот обеими руками.

— Бен!!!

Пес, Лин и человек — все бросились по коридору, чтобы выяснить, в чем дело. Когда Фатер увидела Бена, она оторвала руку ото рта и показала на ванную позади себя. Глаза у нее были безумные.

— В ванне вода коричневая, и в ней плавает рыба!

Теперь, когда привидение узнало, почему женщина кричала, оно успокоилось и расслабленно опустило плечи. У морских змеев невообразимо грязные пасти и языки в силу разнообразия и обилия тех гадостей, которые они постоянно пожирают. В пасти у морского змея для грязи — праздник. Этим объясняется коричневый цвет воды. А к телу морского змея липнет множество рыбок-лоцманов. Лин могло предположить, что несколько этих рыбок пробрались в ванну Гулда.

Лоцман не понял ничего из того, что сказала женщина, но голос у нее был визгливым. Когда с людьми происходит нечто подобное, это недобрый знак. Очень недобрый. Когда они обращаются к такому истерическому тону, это обычно означает, что собаку либо вот-вот ударят, либо не будут обращать на нее внимания, изрядно просрочив час кормежки.

Бен не знал, что делать. Несколькими минутами раньше он уже видел в ванне рыжевато-коричневую воду. Будучи джентльменом, предпочел промолчать. Но теперь его призывали посмотреть на нее в присутствии Фатер. Это означало, что ему придется задавать своей новой подруге неловкие вопросы, чего ему совсем не хотелось. Кроме того, теперь в ванне оказалась еще и рыба.

Привидению было любопытно, как Гулд с этим управится.

Пес подошел к женщине и для пробы прислонился к ее голой ноге, чтобы проверить, какое у хозяйки настроение.

— Бен?

— Да?

— Ты собираешься посмотреть или нет?

— Да.

— Но ты же с места не сдвинешься.

— Да нет, иду уже. Я просто думал, не стоит ли что-нибудь с собой прихватить. Думаю, не стоит. Иду немедленно.

Он хлопнул себя руками по бедрам, понимая, что не остается ничего другого, кроме как идти.

Как и следовало ожидать, ванна оказалась наполовину наполнена водой цвета кофе с молоком и две очень маленькие черные рыбки плавали в ней достаточно близко к поверхности, чтобы их можно было видеть.

Фатер стояла сзади, прижимаясь к его спине. Положив одну руку ему на плечо, она тоже всматривалась в воду. Он чувствовал спиной ее теплые груди и тело, и голову ему наполняли образы того, чем он предпочел бы заняться с нею прямо сейчас, вместо того чтобы смотреть на грязную воду и рыбу у себя в ванне.

Всю жизнь Бен Гулд, сталкиваясь с той или иной неприятностью, проделывал одно и то же. В течение нескольких секунд, прежде чем взглянуть в лицо фактам и найти выход из затруднительного положения, он воображал себе идеальное мгновение в идеальном мире, где ему не пришлось иметь дело с чем-нибудь подобным.

К примеру, прямо сейчас, прежде чем отрыть рот, чтобы как-то прокомментировать беспорядок в ванне, Бен вообразил, что вместо того, чтобы находиться вместе в ванной комнате, они с Фатер сидят за кухонным столом. Она, конечно, по-прежнему не одета, что привносит в это мгновение восхитительную интимность. Весело смеясь, она говорит: «Мне только что представилась самая безумная картина. Я смотрела в свою чашку кофе и на мгновение вообразила, что это не кофе, а вода в ванне. И там плавает рыба! Ну не странно ли? Откуда могла взяться такая бредовая мысль?»

Привидение внимательно сканировало мысли Бена. При этом оно понимало, что вся ситуация надуманна и искусственна. Как можно ответственно судить о способности человека рассуждать, основываясь на чем-то столь противоестественном, как то, что только что с ним произошло?

— Нет, так неправильно, — вслух сказало привидение и единым усилием своего сознания воплотило фантазию Бена в действительность.

Бен и Фатер внезапно оказались сидящими друг напротив друга за кухонным столом. Она упиралась в стол локтями, держа в руках кофейную чашку.

Потрясенный резкой переменой обстановки, Бен обеими руками ухватился за стол, словно бы для того, чтобы не упасть.

— Бен?

— Погоди секунду. Всего одну секундочку.

Он встал и, не сказав более ни слова, поспешил из кухни в коридор и снова в ванную. На этот раз ванна была пуста. В ней не было ни рыжевато-коричневой воды, ни рыбы, ни морского змея. Фатер вошла туда вслед за ним, по-прежнему держа в руках чашку с кофе. Она снова прислонилась к его спине.

— Эй, что ты делаешь?

— Хм. Хотел посмотреть, нет ли в ванне рыбы, как ты говоришь.

— Очень мило с твоей стороны, но, Бен, это же была просто моя сумасшедшая фантазия.

Ум у него заходил за разум, взгляд метался по всей ванной, выискивая хоть какую-нибудь зацепку, которая могла бы сообщить ему о том, что только что здесь произошло.

Согнув колени и упершись в них подбородком, привидение сидело в пустой ванне, наблюдая за ними.

* * *

Этот кинотеатр находился в самом ужасном районе города. Ни при каких обстоятельствах вам не захотелось бы туда пойти. В дверных проемах торчали подвыпившие бродяги. Собаки выли, шлюхи ныли, нищие хмурились вам в лицо самым угрожающим образом. Взгляд каждого из них говорил — раскошеливайся, не то тебе несдобровать. Один чуть не наступил на Лин. Привидение протянуло руку и легонько коснулось кончика его хлюпающего носа. Человек повалился на колени, настолько сокрушенный испепеляющей болью во всем своем теле, что лишился даже способности кричать.

Внутри кинотеатр выглядел гораздо лучше, будто здесь ничего не менялось с начала 1950-х годов. Возле огромной, ярко освещенной буфетной стойки пахло попкорном. У дверей стоял тощий прыщавый парень, который брал у вас красный билет, разрывал его на две части и возвращал вам корешок. Перед удобными широкими сиденьями, обитыми бархатом, было так много пространства, что, усевшись в них, можно было почти полностью вытянуть перед собой ноги.

Привидение насчитало в нем семнадцать человек, ожидающих начала фильма. Большинство из них оставались в пальто. Одна пожилая женщина сидела ближе к краю. На соседнее сиденье она водрузила множество пластиковых пакетов.

Ангел Смерти сидел почти в самом центре зала с наполненным до краев ведерком попкорна на коленях и большим бумажным стаканом апельсиновой шипучки. Сегодня Ангел материализовался на земле в виде мужчины средних лет. Лысый и тучный, он носил очки в тонкой оправе, за которыми виднелись бледно-голубые невыразительные глазки, и был одет в зеленый свитер, старую твидовую спортивную куртку и зеленые бриджи. У Ангела был несколько профессорский вид, но походил он скорее на такого университетского профессора, который преподает нечто трудное для понимания — историческое развитие герменевтики[8] или теории Фуко.[9] Увидев идущее по проходу привидение, Ангел приветственно махнул рукой:

— А, вот и вы, Лин. Присаживайтесь. Вы как раз вовремя.

Привидение уселось рядом с Ангелом. Отказавшись от попкорна, сказало:

— Мне в высшей мере не по себе, когда меня видят люди. Только что какой-то человек снаружи подошел ко мне и…

— Знаю, — с безразличием в голосе сказал Ангел. — Хулиган. Для вас важно набраться опыта, каково время от времени быть человеком.

— Зачем? Я привидение. Если я буду знать, каково быть человеком, это только затемнит вопрос. Я и так как в тумане.

— И прекрасно! Немного тумана, немного дождя. Может быть, одна или две снежные вьюги…

У Лин не было ни малейшего представления, о чем таком толкует Ангел.

Лампы в зале начали меркнуть.

— Сейчас вы увидите один из лучших фильмов с Кэрол Ломбард: «Мистер и миссис Смит». Это единственная комедия, которую когда-либо ставил Хичкок.

Ангел надолго присосался к своей шипучке.

— Кто такой Хичкок?

— Угощайтесь попкорном.

— Нет, благодарю вас.

В меркнущем свете Ангел медленно повернулся к Лин. На несколько мгновений его глаза превратились в огромные огненные колеса.

— Угощайтесь попкорном.

Привидение покорно взяло из ведерка четыре зернышка, но после этого лишь держало их на ладони.

— Ешьте.

Привидение положило одно зернышко на кончик языка и оставило его там. Оно было соленым и маслянистым.

— Вам не нравится попкорн?

— Нет, сэр.

— Жуйте его медленно. Прислушивайтесь, как он хрустит, крошась у вас на зубах. Обратите внимание на то, как постоянно меняется вкус, пока вы жуете.

Привидение сделало, как было велено, но у попкорна был привкус масла, и он был слишком пересолен. Другая человеческая еда Лин нравилась, но попкорн на вкус был отвратителен.

На экране начали прокручиваться титры фильма, сопровождаемые раздражающей звуковой дорожкой.

Ангел сказал:

— Черно-белые фильмы мне нравятся больше, чем цветные, потому что в них больше стиля. Вам придется постараться, чтобы преодолеть свое неверие. Это своего рода молитвы.

— Вы много фильмов смотрите?

— У меня есть любимые. Что-нибудь с Кэрол Ломбард, или с Вероникой Лейк,[10] или, конечно, с Эмманюэль Беар.[11] Замечательные актрисы!

— А актеры вам не нравятся?

Позади них пророкотал мужской голос:

— Вы, двое, вы когда-нибудь заткнетесь? Я пытаюсь смотреть кино!

Ангел улыбнулся и шевельнул бровями, глянув на Лин. Он обернулся к человеку, который сидел в двух рядах сзади.

— Но фильм еще не начался, — сказал он вежливым голосом.

Мужчина хлопнул ладонью по ручке своего кресла.

— Что ж, я, может, предпочитаю смотреть титры без посторонней болтовни. Доходит? Я плачу деньги не за то, чтобы слушать ваши пересуды. Понятно?

Заслыша его воинственные интонации, привидение было уверено, что Ангел превратит этого человека в песчаную блоху или в навоз гиппопотама.

Вместо этого Ангел сказал:

— Понятно. Что ж, вы правы.

Повернувшись обратно к экрану, он шепнул Лин уголком рта:

— Мы поговорим после.

Когда спустя два часа они вышли из кинотеатра, на улице было темно. Ангел вытащил по-дурацки выглядевшую шерстяную шапочку и натянул ее себе на голову. Затем он поднял воротник своей куртки и посмотрел в черное небо.

— Как насчет того, чтобы поесть? Не желаете ли чего-нибудь особенного?

Привидение пожало плечами и помотало головой:

— Мне эта часть города незнакома.

— Пойдем, я знаю хорошее заведение поблизости.

Привидение с сомнением огляделось вокруг и едва удержалось от того, чтобы не нахмуриться.

— Разве это не дурной район?

— Доверьтесь мне.

Они двинулись в путь.

— Я не понимаю, почему вы хотите, чтобы я здесь оставалось. Гулд и его девушка счастливы вместе. Они любят друг друга. Это так скучно.

Ангел насмешливо фыркнул, но ничего не сказал.

Привидение продолжило, ободренное смехом спутника:

— Знаете, как скучно наблюдать за влюбленными человеческими существами? Поцелуи, объятия и «я тебя люблю» по двадцать три раза за день. Кому какое дело до этого? Я так изнываю от скуки, что с ума схожу!

— Сохраняйте ясность сознания. Вы нам еще нужны. Мы пришли — вот это местечко. Входите.

Привидение было настолько расстроено земным романом Бена Гулда, что, не подумав, коснулось руки Ангела, пока тот стоял, придерживая дверь ресторана открытой. Ангел на протяжении долгого мгновения смотрел на руку на своем предплечье, затем помотал головой — нет, мол, так делать не надо. Не прикасайся ко мне! Привидение тотчас поняло, что зашло слишком далеко, и быстро убрало свою руку.

— Входите… входите же, Лин.

Это была пиццерия. Как только они вошли, их окутал пряный запах горячего оливкового масла, приправ и печеного чеснока. Заведение было маленьким — изначально там торговали навынос, а уж в качестве запоздалого соображения расставили шесть столиков для тех немногих, кто действительно хотел поесть именно там. За одним из этих столиков Бен Гулд и Фатер Ландис ели огромную пиццу. В ней было так много разноцветных начинок, что она напоминала картину Джексона Поллока.[12]

Ангел Смерти указал на самый дальний от пары столик, насколько это позволяла небольшая площадь заведения. И даже тогда между ними оказалось не более десяти футов.

Усевшись, привидение первым делом перегнулось через стол и тихо спросило:

— Они не могут нас услышать?

— Конечно могут. Они же рядом.

Ангел указал на их столик. Фатер увидела этот жест и в свойственной ей манере приветливо улыбнулась. Ангел улыбнулся в ответ и сказал ей:

— Мы просто восхищались вашей пиццей.

Сидевший к ним спиной Бен обернулся и через плечо глянул на двоих посетителей. Они выглядели как пара преподавателей. Занятно было увидеть их здесь. Уж они-то должны понимать толк в еде. Хотя это заведение находится в мрачной части города, лучшей пицце случается готовиться где угодно. В качестве дополнительного бонуса здесь также безостановочно играли чудесную «мотауновскую» музыку. Сейчас на заднем плане крутился «Feel the Need in Me»[13] — классический сингл Detroit Emeralds.[14]

Фатер сказала Ангелу:

— Эта пицца называется «Титаник». В ней так много слоев начинок, что можно утонуть.

Бен издал смешок и покачал головой незнакомцам, давая понять, что его подруга шутит.

— Вы здесь впервые?

Ангел кивнул.

— Тогда, если не возражаете, рекомендую вам на первый раз взять пиццу с колбасками. Они здесь делают собственную колбасу. Она вроде бы с корицей, но оставляет привкус аниса. Потрясающе.

— Звучит неплохо. Большое спасибо за подсказку, — сказал Ангел со взмахом руки, выражающим как благодарность, так и то, что парочке больше нет нужды продолжать разговор. Влюбленные пташки могли вернуться друг к другу.

Когда Ангел снова заговорил с привидением, то переключился на дари, один из двух официальных языков Афганистана. Привидение сразу же ему обучилось, и вскоре они оказались вовлечены в оживленный разговор.

Фатер взволнованно потянула Бена за рукав:

— Ты слышишь? На каком языке они говорят?

— Не знаю. Мне подумалось, они похожи на преподавателей. Вероятно, из университета, с факультета иностранных языков.

— Да, но что это за язык? Ты знаешь? Я никогда ничего подобного не слышала. Может, они шпионы?

— Хочешь, чтобы я спросил у них об этом? — сказал Бен, начиная подниматься.

Фатер дернула его за руку, заставив опуститься на стул.

— Если они шпионы, они тебя пристрелят. Даже и не думай.

Она взяла очередной ломоть пиццы и сунула его кончик себе в рот. Глядя на нее, Бен думал — как я могу быть счастливее? Как в моей жизни могло бы наступить мгновение, когда я был бы счастливее, чем прямо сейчас? Он протянул руку и коснулся ее локтя. Фатер тотчас почувствовала, о чем он думает, бросила свой кусок обратно в коробку и обеими руками обхватила его руку.

— Когда разделаемся с пиццей, давай пойдем домой и завалимся в постель на три дня. Что скажешь?

Бен кивнул.

— Но как насчет Лоцмана? Ему же понадобится гулять?

— Мы переключим его на автопилот, и пусть себе гуляет сам.

Услышав это, Лин и Ангел приумолкли и обменялись взглядами. Подошел повар и принял их заказ, который включал в себя большую пиццу на манер, предложенный Беном, и пиво.

Когда повар отошел, привидение проговорило:

— Если я задам вопрос, вы скажете мне правду?

Ангел кивнул.

— Обещаете?

Ангел кивнул еще раз.

— Вы на самом деле не знаете, что с ним теперь произойдет?

Ангел поднял правую руку, словно бы давая клятву в суде — говорить правду, и только правду.

— На самом деле не знаем.

— Тогда почему вы не устроите для него другую смерть?

— Потому что не можем. Я говорил вам правду и раньше: его судьба не в наших руках. Плюс ко всему, нас зачаровывает возможность увидеть, что теперь с ним произойдет. Его ситуация беспрецедентна. Взгляните вот на это.

Ангел сунул руку в карман и извлек то, что для обычного человеческого глаза выглядело как автобусный билет. Однако для Лин и Ангела эта была история всей жизни Бенджамина Гулда, записанная секунда в секунду, вплоть до этого мгновения в пиццерии. Примерно в десятой части от нижнего края пролегала толстая красная линия, обозначавшая день и время, когда Бен предположительно должен был умереть. Ниже ее были зарегистрированы дополнительные записи о том, как Гулд жил, о чем думал и мечтал.

Ангел продвинул билет на середину стола и указал на красную линию:

— Вот где начинается самое интересное. Это тот момент, когда вирус заразил наши компьютеры и наш человек, что сидит вон там, был отправлен вертеться сам по себе. Фантастика. Для нас это очень ценный материал. Как я сказал, беспрецедентный случай.

— Значит, он подопытный кролик?

— Нет, исследователь! Первооткрыватель. Потому что теперь мы абсолютно ничего не можем сделать, чтобы оказать воздействие на его судьбу. Мы можем только наблюдать. Вот почему, Лин, мы хотим, чтобы вы были рядом с ним все это время. Чтобы держали нас в курсе всего, о чем он думает.

Им принесли их пиццу. Они оставались безмолвны, пока ее ставили на стол. Когда привидение стало порываться снова заговорить, Ангел поднял палец:

— Не теперь, сначала давайте поедим.

Привидение подперло руками подбородок и посмотрело в противоположный конец помещения, на Бена и его подругу.

— Эта пицца в самом деле великолепна. Вам стоит попробовать, — сказал Ангел, заталкивая себе в рот капризно раскачивающийся кусок моццареллы.

— Само совершенство, — согласилось привидение.

Дверь ресторана открылась, и внутрь шагнул какой-то бродяга. Ему было около тридцати пяти, и одет он был в изодранную куртку, грязные докерские штаны, из которых не вылезал восемь лет, и в свитер ярко-оранжевого цвета. С шеи у него свисал лист бумаги с надписью от руки: «Я голоден, и мое сердце разбито. Вы можете мне помочь?»

Этот человек выглядел так, словно бы жил в одиночку на обратной стороне Луны. Одного только тошнотворного запаха, исходящего от него, было достаточно, чтобы обратить людей в бегство.

Увидев его, повар крикнул из-за прилавка:

— Эй ты, убирайся к черту отсюда, или я вызову полицию!

Парень не обратил внимания на эту угрозу и прошаркал к столику Фатер и Бена. Его глаза походили на грязные монеты. Кожа у него была цвета старых мокрых газет. Забравшись в один из своих топорщащихся карманов, он вытащил коричневую пластиковую катушку — на нее когда-то была намотана нить для шитья, но теперь она опустела. С необычайной осторожностью он поставил ее на край их стола, после чего отступил, скрестив руки на груди. Эта катушка была явным подарком. Я даю вам это, а вы даете мне то, что мне нужно.

Бен отрезал кусок пиццы и протянул его бомжу.

— Нет, пожалуйста, не делайте этого! Теперь он все время станет сюда приходить! — брызгая слюной, прокричал повар, размахивая в знак протеста большой деревянной лопаточкой для пиццы.

Парень взял кусок и некоторое время его изучал. Фатер наблюдала за этим с любопытством. Ей было интересно посмотреть, как этот бродяга и ее мужчина поведут себя в этой ситуации.

Стоя неподвижно и держа кусок пиццы обеими руками, бродяга, чьи глаза были теперь закрыты, начал его есть, откусывая от него медленно и осторожно. Повар за прилавком дымился от недовольства. Ему хотелось вызвать полицию, но он опасался устраивать сцену. Он хотел, чтобы пахучий попрошайка убрался из его заведения. Но теперь все походило на то, что тот намерен остаться и поесть.

Словно бы баюкая ломоть пиццы в своих узловатых руках, бродяга двинулся к столу, за которым сидела другая пара. Остановившись поблизости, он уставился на них, не переставая есть. Привидение с трудом подавляло улыбку. Если бы только этой человеческой развалине было известно, у кого он собирался выклянчивать еду…

Но, к удивлению Лин, Ангел сказал тихим приятным голосом:

— Теперь вы должны уйти, мистер Пэрриш. Забирайте свою еду и ступайте.

Это удивило парня. Услышав, как произносят его имя, он недоверчиво прищурился. Так к нему не обращались долгие годы. И конечно, никто не добавлял к его имени «мистер». Выражение его глаз говорило о том, что он узнает свое имя как нечто, что когда-то ему принадлежало, но давным-давно было утрачено, подобно многому другому в его жизни. Он нацелился взглядом на лысого мужчину, который наблюдал за ним.

Сбитый с толку, Пэрриш откусил от пиццы большой кусок и с полным ртом громко провыл:

— У меня стерты ноги, и сердце мое разбито!

С его нижней губы стекала томатная паста. Он этого не замечал.

— Да, я понимаю, но теперь вы должны уйти, Стюарт. Ступайте, дверь вон там.

Взиравшему на мир через серовато-коричневые, постоянно вращающиеся тучи своего безумия, заработанного одиннадцатью годами жизни на улице, Стюарту Пэрришу было не по себе, когда кто-то обращался к нему спокойно и по-доброму. Он привык к резким словам, ворчанию и ругательствам, которые звучали чаще всего остального. То, что этот лысый мужик знает его имя, и его вежливый голос обеспокоили бродягу. Пэрриш не видел в этом смысла. Пройдя через жестокий опыт, он научился всегда остерегаться того, что не имело смысла.

Сунув себе в рот остатки пиццы, он вытер обе замасленные руки о свою куртку, а потом с поразительной быстротой и ловкостью выхватил нож, который прятал в нагрудном кармане. Он часто пускал его в ход. Будучи в тюрьме, Пэрриш научился натачивать почти все, что угодно, до бритвенной остроты о бетонный пол камеры. Именно так поступил он с этим сокровищем. То был обычный хлебный нож, из тех, что используются в школьных кафетериях, общественных учреждениях и дешевых ресторанах. Однако теперь это лезвие было достаточно острым, чтобы им можно было резать воздух.

Бог создал человека, но каждый человек сходит с ума по-своему. Для ангелов, привидений и любых существ с другой стороны часто оказывается невозможным проследить за человеческим безумием или его расшифровать. Проще говоря, у Ангела Смерти не было предчувствия того, что произойдет дальше.

Когда бродяга вытащил нож, Фатер Ландис вскрикнула. Ангел услышал ее крик, поднял взгляд и, прежде чем Пэрриш вонзил в него нож, успел инстинктивно пригнуться, чтобы удар не пришелся в сердце.

Повар перепрыгнул через прилавок. Изо всех сил размахнувшись деревянной лопаткой, он так крепко ударил Пэрриша по затылку, что тот повалился, как будто его подстрелили.

Ошеломленное привидение не могло поверить в то, что только что случилось. Человек ударил ножом Ангела Смерти и пролил его кровь? Как такое возможно? Издавая громкие стоны, Ангел пытался одновременно и встать, и вытащить нож из своего плеча.

— Помогите мне, Лин. Помогите подняться, — снова простонал он.

Пэрриш начал было шевелиться. Набросившись на него, повар и Бен Гулд стали изо всех сил прижимать его к полу. Бен крикнул Фатер, чтобы та вызвала полицию.

Привидение встало и одной рукой подхватило Ангела.

— Выведите меня. На улицу. Быстрее.

К счастью, Пэрриш начал яростно метаться, отвлекая на себя все внимание Бена и повара и всю их энергию, которой хватало лишь на то, чтобы его удерживать. Фатер была на кухне, неистово озираясь в поисках телефона.

С помощью Лин Ангел вышел из ресторана и ступил на тротуар. Машин вокруг не было. Посмотрев налево и направо, он велел привидению помочь ему дойти до подъездной дороги, что пролегала в нескольких футах от них. Лицо его было искажено болью, дыхание прерывалось. К тому времени, как они туда добрались, оба были измазаны кровью.

— Опустите меня. Опустите меня здесь на землю.

Лин повиновалось, но на всякий случай придерживало Ангела.

— Слушайте меня, Лин. Мне надо уходить. Этого не должно было случиться. Я понятия не имею… Этого никогда не должно было произойти.

Привидение не знало, то ли ему подождать, пока Ангел не закончит говорить, то ли перебить его, чтобы спросить, не может ли оно сделать для него что-то еще.

— Не знаю, Лин, вернусь ли я сюда еще раз и смогу ли помогать вам в дальнейшем. Вся эта история — полнейшее безумие. Этого никогда не должно было случиться…

И Ангел исчез, не добавив больше ни слова.

3

В ЧУЖОЙ ГОЛОВЕ

Фатер Ландис жила теперь в сырой и темной берлоге, которую она терпеть не могла и мечтала бы никогда не видеть, не говоря уже о том, чтобы ее снимать. Но когда она порвала с Беном и съехала от него, ей лихорадочно хотелось найти какое-нибудь пристанище, а эта квартира была единственной доступной при ее финансовых возможностях в то время. Фатер плохо справлялась с отчаянными положениями, и это ужасное обиталище было убедительным тому доказательством. Не осознавая этого, она всякий раз, открывая дверь и включая свет, сутулила плечи и искажала лицо гримасой, готовясь к тому, что ей придется увидеть. Оказавшись внутри, Фатер иной раз принималась расхаживать вокруг и распевать, обращаясь к стенам, к комоду и к разрозненно стоящим шкафам мебельной стенки: «Мерзость, мерзость, мерзость!» Ее ярко-голубая кушетка в этой мрачной и унылой темнице выглядела совершенно неуместной. Не раз она извинялась перед этим предметом меблировки, обещая, что она заберет его оттуда вместе с собой, как только сможет.

Даже пес вроде бы ходил по этой квартире крадучись, опуская голову и поджимая хвост всякий раз, когда в ней оказывался. Но кто стал бы его порицать?

Чтобы хоть в малой степени это компенсировать, Фатер покупала в супермаркете лучшую собачью еду для Лоцмана. Когда она вскрывала банки, пахло так славно, что однажды она немного попробовала на вкус. Недурно. Она также купила две собачьи миски того же цвета, что и кушетка. Они стояли рядом с холодильником в ее кухоньке размером с телефонную будку. Хотя их веселая яркая голубизна была прекрасной попыткой скрасить жилище, им не удалось поднять настроение, царившее в квартире, даже на один дюйм. А что на свете могло бы справиться с этой задачей в таком месте? Она жила в полуподвальной квартире с двумя маленькими окнами и бетонным полом, который всегда был холодным. Слабый солнечный свет просачивался туда едва ли не случайно, и его никогда не было много, никогда — достаточно. Как могло быть иначе?

Подобно некоему подозрительному созданию из рассказа Кафки, Фатер жила теперь ниже уровня земли. Она купила в IKEA шесть ламп и держала их включенными все время, когда находилась дома.

Ее квартира совсем не походила на квартиру Бена с ее четырьмя выходившими на восток высокими окнами, через которые вливался яркий утренний свет, с потертыми, но теплыми паркетными полами и с этим забавным старым персидским ковром, на котором любил лежать Лоцман. В совершенно уродливом контрасте ее новое жилище было таким местом, куда отправляются хандрить. Как только вам становится лучше, вы оттуда бежите, чтобы никогда не вернуться.

Сам дом был восхитителен, и именно это в первую очередь ее привлекло. Стоило только взглянуть на него снаружи, с улицы, как вы думали — вот это да, что за чудное место, чтобы здесь жить! Владела им чета старых лесбиянок по имени Робин и Клара, и были они большими скрягами, у которых водились деньги, но которых возмущала необходимость их тратить. Каждые несколько лет дом красили веселой желтой краской, а каждое окно было снабжено цветочным ящиком. Но краска оказывалась самой дешевой, какую им удавалось найти, а все цветы были анемичными анютиными глазками, выращенными из семян в конверте, которые можно купить в любой цветочной лавке за один доллар сорок девять центов.

Квартира Фатер долгие годы использовалась только в качестве склада. Даже сейчас в ней иногда пахло сыростью и плесенью, а иногда тянуло духом старых журналов и влажных картонных коробок, которые пребывали здесь десятилетиями, никем не потревоженные. Эти женщины не могли себя заставить что-либо выбросить, особенно если за ту или иную вещь они уплатили хорошие деньги, пусть даже многие годы назад.

Единственная причина, по которой они отремонтировали свой полуподвал, состояла в том, что их адвокат сообщил им: если они его восстановят, то смогут сдавать квартиру, но налога на доход от нее не платить, потому что им обеим было более шестидесяти пяти. В течение нескольких дней после этого откровения журналы и коробки уступили место съемщикам, хотя никто из них не задерживался там слишком долго.

Обеим старухам Фатер Ландис очень и очень нравилась, но они не предпринимали никаких попыток сделать ее квартиру или ее в ней проживание хоть сколько-нибудь приятнее. Им нравился и Лоцман, потому что он был спокойным, серьезным псом и отличался хорошим поведением. Они даже не возражали, когда собака садилась на небольшой клочок травы перед дверью Фатер, греясь на солнце. Им хотелось бы, чтобы Лоцман был немного дружелюбнее и признательнее, когда они его гладили, но всего сразу получить невозможно.

Вернувшись этим утром от Бена, Фатер вставила ключ в замочную скважину и начала бессознательно горбить плечи. В квартире звонил телефон. Она едва не споткнулась о букву «Д», так как положила ее на землю, чтобы управиться с ключом. Терпеливо ожидая поблизости, Лоцман поднял на нее взгляд, но его выражение ни о чем не говорило. Выражения всех собак ни о чем не говорят, но в морде Лоцмана присутствовало нечто, что обычно сообщало ей, о чем он думает. Или, по крайней мере, она так считала.

Фатер наконец открыла дверь, оттолкнула с дороги проклятую «Д» и быстро пошла к телефону. Лоцман последовал за ней. Оказавшись внутри, он первым делом поднял голову и принюхался, проверяя, не появились ли в воздухе какие-нибудь новые интересные запахи. Затем пес направился к своей миске. Время от времени там появлялись вкусные кусочки.

Слегка запыхавшись, она сказала в трубку:

— Алло?

— Нам надо поговорить.

Ее глаза расширились от удивления. Она бессознательно положила другую руку на столик.

— Бен?

— Нам надо поговорить.

— Я же только что у тебя была. Почему ты не поговорил со мной тогда?

Он громко вздохнул, но ничего более. Она ждала, чтобы он продолжил.

— По телевизору показывали тот фильм.

— Какой фильм?

— Старую комедию с Кэри Грантом и собакой — мистером Смитом. Что за смешное имя для собаки! Как это умно.

— Ты имеешь в виду тот фильм, где они не могут расстаться из-за собаки?

— Да.

— Глупый фильм, я помню.

— Согласен, но диктор сказал, что это одна из «великих классических комедий». Ее как раз показывали. Как только ты ушла, я включил телевизор, а там идет эта чертова картина. Смешно, да? Ты выходишь из дверей с нашей собакой, а эту штуковину как раз крутят по ТВ. Слушай, нам на самом деле надо поговорить.

Этого фильма по ТВ не показывали. Лин специально запустило его, чтобы Бену стало плохо: привидение было очень зло на него из-за того, что он так по-идиотски вел себя по отношению к Фатер. Теперь они вдвоем сидели за кухонным столом, глядя прямо друг на друга. Бен, конечно, этого не знал. Он как раз думал, что находится там один и говорит по телефону с женщиной, которую так сильно хотел вернуть в свою жизнь, что готов был отдать за это половину Вселенной.

Фатер отвечала решительно и раздраженно:

— Мы уже говорили обо всем, Бен. Больше говорить не о чем.

— Нет, есть. Есть… кое-что.

Она замотала головой и укусила ноготь большого пальца. Нахмурилась. Ей это не нужно. Ни сейчас, ни вообще когда-либо.

— Кое-что? Это мне мало что проясняет, Бенджамин.

Ее утомляла его манера говорить, особенно о вещах, действительно имевших значение. Это доводило ее до изнеможения.

Лин понимало, что происходит что-то очень важное. Сумеет ли Бен Гулд справиться с этим? Скажет ли ей?

— Нам действительно надо поговорить, Фатер.

Теперь пришла ее очередь вздохнуть. Его голос начинал звучать как испорченная пластинка, и это было странно.

— Ты, Бен, сказал это уже несколько раз. Но мы уже обо всем говорили, ты понимаешь, что я имею в виду?

Она старалась, чтобы ее голос звучал по-доброму, но это было трудно.

— Нет, это другое. Это совсем-совсем не то, что ты думаешь. Могу я попросить об одном последнем одолжении? Всего об одном?

Она посмотрела в потолок.

— Что за одолжение?

— Я хочу, чтобы ты встретилась со мной. Согласна?

— Когда? Где?

— Андерхилл-авеню, сто восемьдесят два. Через час. Ты согласна сделать это для меня? Ради того, что у нас когда-то было?

Она колебалась, ее поразило то, какие слова он использовал. Серьезной причины отказаться не было, поэтому она неохотно согласилась. Но в голосе ее явно слышалось неудовольствие. Она приведет с собой Лоцмана, потому что от ее дома до Андерхилл-авеню было недалеко. По крайней мере, они немного прогуляются.

— Хорошо, я там буду.

— Спасибо, Фатер. Огромное спасибо.

* * *

После несчастного случая, в котором она должна была погибнуть, Даньелл Войлес увлеклась чтением Библии. Она не особо об этом распространялась. Каждое утро перед завтраком она читала по меньшей мере пять страниц. Затем закрывала глаза и размышляла над тем, что только что прочла. Усердно размышляла. Прежде Даньелл никогда не читала Библию от корки до корки. До сих пор этот опыт был по большей части скучным, но она намеревалась его завершить. А после того, как управится, она хотела следующим делом прочитать Коран. До несчастного случая она не проводила много времени в думах о Боге, но в эти дни она, конечно же, о нем думала.

Однажды Даньелл со своим парнем отправились на пикник. С давних пор они много ссорились, и им требовалось некоторое время, чтобы все уладить. В противном случае, как они оба понимали, их отношения оказались бы под серьезной угрозой. Место для пикника находилось в получасе езды от магистрали. День стоял прекрасный, и дорога была пуста. Когда они были на полпути, Даньелл что-то краем глаза заметила. Когда она повернула голову, то увидела маленький одномоторный самолет, круто пикировавший в каменистое поле сбоку от шоссе, очень близко от них.

Впоследствии Даньелл говорила, что ей не запомнилось ничего, кроме звуков. Сначала она услышала долгое громкое бу-у-у-у-ум, когда самолет ударился о землю. Затем — скрежет металла и звон стекла. Вот и все, но это было огромным благом, если учесть то, что случилось дальше.

Разбившись вдребезги при ударе, взорвавшийся самолет выпустил по всем направлениям сотни горящих осколков, расплавленной резины и всего прочего, подобно шрапнели. Кое-что из этого достигло дороги, потому что она проходила близко. Два куска от фюзеляжа угодили в машину. Колесо шасси ударило в капот, разбив фару. Колпачок шариковой ручки из нержавеющей стали, валявшейся забытой на полу самолета, пробил ветровое стекло машины и угодил в лоб Даньелл как раз над правой бровью.

Существуют раны, которые должны нас убить, или эпидемии, ужасные катастрофы. Когда величайших экспертов на земле спрашивают, как такое возможно, они могут только обследовать выжившего, пожать плечами, как все остальные, и неловко улыбнуться. Чудеса иногда все-таки происходят.

Изучив тяжелое ранение в голову, полученное Даньелл Войлес в результате несчастного случая, доктора были уверены, что она умрет вне зависимости от того, что они для нее успеют сделать. Во время крайне опасной шестичасовой операции колпачок ручки был извлечен из ее мозга. Никто из медицинской бригады не ожидал, что она доживет до утра.

Полугодом позже она сидела на велотренажере в гостиной своей квартиры, медленно, но упорно вращая педали и читая между тем журнальную статью об обретении внутреннего мира.

Когда позвонили в дверь, она удивленно подняла голову. Она никого не ждала, потому что была суббота и она не назначала никаких встреч и не строила никаких планов. Спустившись с велотренажера, она подтянула свои спортивные штаны, имевшие обыкновение сползать всякий раз, когда она занималась. Направилась к двери, отчасти еще погруженная в статью, отчасти недоумевая, кто бы это мог к ней пожаловать. Даньелл была женщиной дружелюбной. Она открыла входную дверь без мысли о том, что находившийся по ту сторону, кем бы он ни оказался, мог причинить ей вред.

Там стояла очень высокая женщина в желтой бейсболке, державшая на поводке собаку. Ни собаку, ни ее хозяйку Даньелл никогда прежде не видела.

— Здравствуйте. Вы Даньелл Войлес? — спросила женщина, нерешительно улыбаясь.

— Да, это я.

— Меня зовут Фатер Ландис. Простите за беспокойство, но мне хотелось бы поговорить с вами о вашем несчастном случае, если вы не против.

— О моем несчастном случае?

Даньелл инстинктивно коснулась глубокой вмятины и шрама на своей голове, которым предстояло сопровождать ее всю оставшуюся жизнь.

— Да. Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Фатер была не одна. Рядом с ней стоял Бенджамин Гулд, но Даньелл его не видела. Она не могла его видеть. Она не видела его на протяжении всего времени, что провела у нее эта высокая женщина.

Она не слышала Бена, когда он обычным голосом обращался к Фатер, говоря ей, какие вопросы ей задавать, и, прежде чем Даньелл успевала ответить, сообщая, какими будут ее ответы, слово в слово. Она не видела, как он расхаживал по ее квартире, как открыл холодильник, а затем громко сказал: «Пуф!» — увидев, как мало в нем продуктов. Она не видела его, когда он уселся рядом с ней на кушетку, после чего они оба смотрели прямо на Фатер.

Час назад Бен и Фатер встретились рядом с многоквартирным домом, в котором жила Даньелл. День был солнечным, и оба они надели бейсболки, чтобы защитить глаза от избытка света. Бен подарил ей желтую кепку месяц назад. Сейчас он был тронут, убедившись, что она ее по-прежнему носит. Увидев Бена, Лоцман трижды вильнул хвостом, после чего стал смотреть на щенка лабрадора, шедшего по противоположной стороне улицы.

Фатер ожидала, что Бен объяснит, зачем он просил ее прийти. Вместо этого он жестом пригласил ее проследовать за ним в близлежащий парк. Они уселись на коричневую скамейку, и он поведал ей свою историю. При всей своей запутанности она не заняла много времени. Когда он закончил, она смотрела на Бена Гулда так, словно никогда прежде его не видела. Она не могла скрыть ни удивления, ни страха. Он был к этому готов.

— Это сумасшествие. Бенджамин, это полное безумие.

— Знаю, это звучит именно так, но это правда.

Гулд говорил спокойно и очень убедительно. Он знал, что убеждать ее придется долго.

— Бен, у меня мурашки по коже. Ты меня пугаешь.

— Представь себе, каково мне! Я прошу тебя об одном — пойти со мной к ней на квартиру и увидеть все своими глазами. Можешь мне не верить, но посмотри сама.

Она дернула свою кепку за козырек.

— Ты уже дважды это говорил.

Он кивнул.

— И еще раз скажу: пойди и посмотри сама. Постучи в дверь и пронаблюдай, что произойдет. Я буду рядом.

Они продолжали говорить. Чем больше она слушала, тем в большее приходила замешательство, потому что он был очень убедителен. Это, вне всякого сомнения, было самой безумной историей, которую он ей когда-либо рассказывал, а Бен не был склонен рассказывать безумные истории. Но то, как он все это описывал, заставляло ее поверить ему.

— Кто она такая?

— Просто какая-то женщина. Незнакомка.

— Откуда ты ее знаешь?

— Я не знаю ее, Фатер. Об этом-то я тебе и толкую: я эту женщину никогда в жизни не видел.

— Так ты говоришь, что однажды ни с того ни с сего это стало происходить с незнакомкой, которую ты никогда не встречал раньше? — Голос у нее был недоверчивым.

— Да.

Фатер глядела на него, теребя нижнюю губу. Она привыкла думать, что хорошо его знает, но только что услышанное меняло все. Это объясняло, почему он положил конец их отношениям. И почему он вел себя так странно на протяжении нескольких месяцев. Это объясняло все и ничего. Ей до самой глубины души хотелось, чтобы она ничего этого никогда не слышала.

— Что же, по-твоему, я должна с этим делать, Бен? Что мне теперь с этим делать?

— Пойди к этой женщине и убедись, что я говорю тебе чистую правду.

Она резко встала и пошла прочь, таща за собой пса. Через несколько мгновений Бен последовал за ней. Перед домом Фатер остановилась и спросила, не оборачиваясь к нему:

— Что мне следует ей сказать?

— Скажи, что хочешь поговорить о ее несчастном случае. Скажи, что ты журналистка и пишешь статью о посттравматическом стрессе. Или что кто-то из твоих родственников…

— Я справлюсь, — отрывисто сказала она, вскидывая руку, чтобы его прервать. Она не хотела больше ничего слышать. Хотела только одного — чтобы он замолчал.

Когда Фатер нажала на звонок, Бен стоял рядом. Когда же Даньелл открыла дверь, то смотрела прямо на Фатер. Выражение ее лица ясно говорило о том, что она видит только женщину и ее собаку.

— Здравствуйте. Вы Даньелл Войлес?

Впервые это случилось с Беном тем вечером несколько месяцев назад, когда они видели, как в пиццерии ударили ножом человека. После разговора с полицией и дачи показаний пара направилась прямиком в бар — пропустить по стаканчику и хоть немного успокоиться.

Оба они любили сидеть за стойкой. Высоко в углу этого заведения на стене был укреплен телевизор с большим плоским экраном. Он был настроен на спортивный канал. Они выпивали, говорили и пытались обрести самообладание, утраченное после того, как они стали свидетелями ужасного события, произошедшего незадолго до этого.

Время от времени Бен поднимал взгляд на экран, чтобы увидеть, какую там показывают игру. Раз или два его взгляд задерживался там, меж тем как Фатер что-то ему говорила. Ее это не беспокоило. Теперь они общались друг с другом достаточно долго, и она знала, что он может смотреть куда-нибудь в сторону и в то же время внимательно ее слушать. Это было одной из отличительных черт ее друга и ничуть ее не огорчало.

Глянув в очередной раз на телевизор, он нахмурился. Потому что вместо футбольного матча между «Рома» и «Лацио», показывавшегося на экране несколько мгновений назад, теперь давался крупный план раскрытого рта. На экране шла хирургическая операция. Первым позывом Бена было воскликнуть: эй, ты только посмотри! Но он знал, что Фатер терпеть не может крови, и помнил, что этим вечером они и без того стали свидетелями ножевого удара. Прищурившись, чтобы лучше сфокусировать взгляд, он не отрывался от телевизора.

В то же самое время, когда он смотрел в экран над стойкой, Даньелл Войлес смотрела телевизор в своей гостиной. Оба они видели совершенно одно и то же: видеокассету по хирургии. Даньелл была ассистенткой дантиста и гордилась тем, что следит за новейшими достижениями в этой области. Восстанавливаясь после своей операции, она подолгу изучала видеокассеты с операциями, которые проделывал ее босс, доктор Франц.

Пока Бен с отвращением смотрел на эти кадры, Даньелл смотрела на те же кадры, жевала попкорн и прикладывалась к банке «Доктора Пеппера». Бен пил водку, но внезапно рот его наполнился отчетливым привкусом попкорна. Который затем был смыт густой сладостью и пузырьками слабоалкогольного напитка.

Все происшествие длилось несколько секунд. Когда оно закончилось, он решил, что это последствия шока — некая часть изнуренного мозга выкидывает номера из-за недавней поножовщины. Но на самом деле это было только началом.

В последовавшие дни Бен Гулд испытывал на себе неослабное влияние Даньелл Войлес. Каждый раз, когда это случалось, он словно становился ею на короткие промежутки времени. Он видел ее глазами, ощущал вкус всего того, что она клала себе в рот, и знал каждую ее мысль, появлявшуюся на протяжении тех секунд, когда он находился внутри ее. Даньелл ни о чем таком известно не было. Это влияние было полностью односторонним.

Испуганный, он узнавал, кто она такая, что с нею случилось, во что она верила, о чем мечтала и чего боялась. Он не мог противиться повторениям этого опыта, случавшимся снова и снова. Бывало, Бен стоял возле кухонной раковины у себя в квартире и пил воду из стакана. Без какого-либо предупреждения он вдруг оказывался стоящим перед зеркалом и глядящим на отражение лица Даньелл. Пока она красила губы помадой, рассматривая себя в зеркале и думая о том, что надо сегодня сделать, он полностью воспринимал все, что она видела, что ощущала, что думала. В то же время он всегда оставался и отдельным, обособленным Беном Гулдом. С той же внезапностью это переживание прекращалось и он возвращался в свою собственную жизнь. После той ночи в пиццерии это случалось с ним много раз. Все это он рассказал Фатер Ландис, сидя рядом с ней на скамье в парке по другую сторону улицы от дома Даньелл.

Вот почему в последние месяцы Фатер казалось, что он отдаляется. Разумеется, причудливость происшедшего влияла на его поведение. Это наконец сделалось для нее невыносимым, и она стала напрямик расспрашивать его, в чем дело. Но к тому времени Бен очень боялся, что сходит с ума, и поэтому ее тревога только все обострила и заставила его еще сильнее от нее отдалиться. Спустя короткое время она сказала ему, что не может больше мириться с этой ситуацией, и съехала.

Вскоре после этого Бен в первый раз отправился на квартиру Даньелл Войлес. Он знал ее имя и адрес, потому что она как-то раз вытаскивала свои водительские права, чтобы удостоверить свою личность при обналичивании чека. Он позвонил в дверь, и она отозвалась, но никого не увидела на пороге. Она пожала плечами и закрыла ее. Он позвонил снова, и она снова открыла дверь, на этот раз нахмурившись. Увидев пустой коридор, она вышла в него на три шага, надеясь заметить проказника. Когда она так поступила, Бен скользнул мимо нее и вошел в ее квартиру.

Его не удивило, что он оказался для нее невидимым. Раньше он всеми способами, какие только мог вообразить, пытался связаться с Даньелл, находясь внутри ее. Он говорил, свистел и пел, но ничто не действовало.

— Здравствуйте, — сказал он ей сейчас обычным голосом, находясь от нее в двух футах.

Она закрыла входную дверь, покачала головой и вернулась к телевизору.

— Вы меня слышите? Видите меня?

Она в рассеянности подняла пульт и нажала на кнопку, чтобы увеличить громкость.

Бен сунул указательные пальцы в рот и издал оглушительный свист. Даньелл нацелилась пультом на телевизор. Скучающее выражение на ее лице подтверждало, что она ничего не слышала.

Сунув руки в карманы, он обходил ее маленькое жилище, глядя на вещи, которые уже видел раньше. Квартира состояла из гостиной, спальни, кухни и ванной комнаты, настолько маленькой, что в ней едва помещались раковина и душ. Весь обход занял всего несколько минут. У Даньелл была массивная мебель и вкус к чучелам животных. Каждое помещение было окрашено веселой пастелью разных цветов. Насчитывалось одиннадцать чучел. У нее была очень хорошая авторучка, которой она часто писала друзьям длинные письма. Постиранные вручную вещи она развешивала в ванной. Стряпухой была посредственной. В ящике для столового серебра лежали два ножа, две вилки, две ложки, белый пластиковый половник и красный швейцарский армейский карманный нож со множеством лезвий.

В гостиной стояла желтая кушетка из магазина, торгующего уцененной мебелью. Рядом располагалось почти в тон желтое кресло, в котором она любила сидеть, когда смотрела телевизор.

Обойдя квартиру, Бен встал со скрещенными на груди руками возле кушетки, впервые разглядывая эту женщину с некоторого удаления. Несколько дней назад он нашел номер ее телефона. Позвонил и попытался с ней поговорить. Но когда Даньелл сняла трубку, она не услышала его голоса. Она ничего не слышала. Немного подождав, просто чтобы убедиться, что на другом конце линии никого нет, она положила трубку. Сейчас она думала об этом, смотря телевизор. На днях — телефонный звонок, когда на другом конце никого не оказалось. Сегодня — звонок в дверь, но за дверью никто не стоял. С ней никогда не случалось ничего подобного. Может, эти события как-то связаны между собой?

Привидение находило это очень занятным. Стоя поблизости, Лин пристально наблюдало за ними обоими. Сейчас мистер Гулд отведывал, каково быть привидением. Забавного мало, не так ли? Лин было невидимо для обоих. Бен был невидим для Даньелл Войлес.

— Вы в самом деле не видите меня и не слышите? Это безумие. Вы должны знать, что я здесь, — сказал Бен, после чего непроизвольно потянулся прикоснуться к ней, но на полпути его рука остановилась.

— Она никогда тебя не увидит, — сказало Лин неслышным для Бена голосом. — Она не может тебя видеть.

На столе рядом с ее креслом стояла банка с шипучкой «Доктор Пеппер». Бену хотелось схватить ее, потрясти ею у нее перед лицом и закричать: «Посмотри на меня! Вот он я». Но если он так сделает, а она увидит только летающую банку, этот жест напугает ее — ничего более. Он не знал этой женщины и не хотел ее пугать.

Не зная, что делать, он прошел к окну и уставился на улицу. Однажды, когда он был в голове Даньелл, она проделала то же самое, так что этот вид уже был ему знаком. Стоя там, он несколько раз оглянулся на нее. Как ему поступить? Почему он невидим для Даньелл Войлес? И почему был способен видеть мир ее глазами?

Прошло десять минут. Она наконец встала и направилась в туалет. Бен воспользовался ее отсутствием и выскользнул из квартиры. С едва слышимым клацаньем закрыв за собой дверь, он поднял взгляд и увидел дальше по коридору какую-то старуху, входившую в свою квартиру. Она сердито посмотрела на него, и взгляд ее говорил: я прекрасно знаю, что это вы делаете, мистер, — вижу, как вы здесь шныряете! Не раньше чем она пошла в свою квартиру, слишком громко закрыв за собой дверь, он по-настоящему осознал, что эта старуха его видела.

* * *

И вот теперь он снова был в гостиной Даньелл. Только на этот раз там присутствовали его бывшая подруга и их собака, которые прекрасно его видели. Некоторое время Фатер и Даньелл говорили о пустяках. Бен, завершив последний обход квартиры, сидел теперь рядом с хозяйкой на кушетке. Фатер сидела в желтом кресле, не зная, конечно, что именно там предпочитает сидеть Даньелл.

— Вы знаете человека по имени Бенджамин Гулд?

Она неотрывно смотрела в глаза Даньелл, чтобы увидеть, не отразится ли в них имя Бена или же тот факт, что он располагается рядом с ней. Этого не произошло.

— Гулд? Нет.

— Никогда не слышали о нем раньше?

Даньелл приумолкла и посмотрела на свои руки, задумавшись, но вскоре отрицательно помотала головой.

— Не спрашивай ее об этом, Фатер! Я же говорил тебе — расспроси у нее о несчастном случае.

Даньелл снова не расслышала слов Бена. Из ее спальни донесся телефонный звонок.

— Вы подождете минутку, пока я отвечу?

Фатер улыбнулась:

— Разумеется.

Когда они вновь остались наедине, Бен спросил:

— Что ты делаешь? Само собой, она не знает, кто я такой, — я тебе уже говорил об этом! Ты видела, как она себя ведет? Она понятия не имеет, что я здесь. Как, черт побери, она может знать, кто я, если она меня не видит?

— Что это, Бен? Что происходит?

— Я не знаю! Богом клянусь, что не знаю. Потому-то я и хотел, чтобы ты пришла и увидела все собственными глазами. Вот что погубило нас, Фатер.

Вернувшись несколькими минутами позже, Даньелл увидела, что высокая женщина оживленно разговаривает — ни с кем. Голова ее была повернута вправо, меж тем как она жестикулировала одним пальцем и обращалась к пустоте рядом с собой. Свое удивление Даньелл постаралась скрыть нейтральным голосом.

— Мне очень жаль, но это звонила моя мать. Она будет здесь через несколько минут, и мне придется выйти вместе с ней. Может быть, вы сможете вернуться ко мне в какой-нибудь другой раз.

Фатер быстро поднялась и потянула Лоцмана к двери.

— Ничего страшного. Я позвоню, и мы назначим другую встречу.

— Хорошо.

Даньелл открыла дверь. Бен быстро шагнул через порог.

Снова оказавшись в коридоре, Фатер сказала Даньелл:

— Можно задать вам один вопрос, прежде чем я уйду?

Бену очень хотелось услышать этот вопрос, и поэтому он не заметил старухи дальше по коридору, видевшей его, когда он был здесь в первый раз.

— Это он, Даньелл! Тот тип, о котором я тебе говорила.

Все трое повернулись к этой соседке, которая снова стояла на расстоянии в двадцать футов возле двери в свою квартиру. В руке у нее была метла, и она указывала ею на пустое пространство рядом с Фатер.

— Помнишь, я рассказывала тебе об одном типе, который тогда ошивался возле твоей двери? Ну так вот он!

Старуха снова ткнула метлой в сторону невидимого Бена.

Даньелл жалела, что вообще открыла дверь этим утром.

— О ком вы говорите, миссис Шеллбергер?

— О нем! Это тот, кто тогда отирался возле твоей двери.

Даньелл не видела Бена, хотя его видели все остальные. За исключением собаки, никто из них не видел Лин, которое тоже было там. Но Лоцман не понимал, о чем говорят человеческие существа.

С другой стороны, Лин всех видело и все понимало. Однако привидение ничего не могло сделать, чтобы распутать ситуацию.

Может, выход и был. Щелкнув пальцами, чтобы привлечь внимание пса, Лин сказало ему:

— Беги отсюда.

Лоцман склонил голову набок, сбитый с толку этой командой.

— Убегай. Устрой переполох. Ему нужна твоя помощь!

Теперь пес понял и без дальнейших уговоров вырвал поводок из расслабленной руки Фатер. Он бросился бежать по коридору к лестнице. Бен побежал за ним. По счастью, Бен был обут в легкие теннисные туфли, так что в возникшем смятении его шагов не было по-настоящему слышно. Трое женщин смотрели, как убегает Лоцман. Только Даньелл удивилась, когда Фатер не последовала за своим питомцем.

— Вы не собираетесь попытаться поймать свою собаку? — спросила Даньелл.

Пропустив мимо ушей ее вопрос, Фатер вместо того смотрела на старуху, которая вроде бы тем больше злилась, чем дольше стояла в ожидании какой-нибудь реакции на свои слова.

— Ммм, да. Да, сейчас.

Ее взгляд блуждал от Даньелл к миссис Шеллбергер, а затем снова к Даньелл.

Даньелл через силу улыбнулась своей бдительной соседке, затем посмотрела в ту сторону, где скрылась собака. Кивнув Фатер на прощание, она вернулась в свою квартиру и закрыла дверь.

— Ладно, простите меня за мою бдительность, — прокудахтала старуха и двинулась прочь.

* * *

Бену не пришлось далеко ходить, чтобы поймать пса. Он сидел на тротуаре перед зданием. Спиной к двери, повернувшись мордой к солнцу.

— Чего это ты сюда выбрался? — спросил Бен у Лоцмана, словно тот его понимал.

Подпирая пальцами подбородок, привидение стояло поблизости и наблюдало. Со времени своего прибытия сюда оно не переставало удивляться, когда происходило нечто подобное. Бен Гулд умер. Допустим, он снова был жив из-за этого компьютерного сбоя, но он таки умер. Как и Даньелл Войлес во время операции. Неужели другие люди тоже расхаживают вокруг, используя присвоенное время?

— Бен!

Фатер быстро переступила через порог и прошла прямо сквозь Лин.

Бен указал на окна Даньелл:

— Ты видела, что там произошло?

— Да, видела.

Он кивнул, довольный тем, что Фатер, по крайней мере, признает, что она это видела.

— И что ты думаешь?

— Тебе нужна помощь, Бен. Я не знаю, какого рода, потому что все это намного, намного выше моего понимания. Не знаю, что еще сказать, кроме того, что ты меня пугаешь. Не знаю, что с тобой произошло, но так или иначе это нас погубило. Если теперь все становится еще хуже, то ты не можешь просить меня здесь оставаться. Не можешь просить меня участвовать в твоей жизни. Я по-прежнему люблю тебя, и ты это знаешь. Я никогда не хотела с тобой расставаться. Хотела, чтобы мы всегда были вместе. Но все слишком плохо — мы сейчас здесь, а здесь быть невозможно. — Она взмахнула рукой перед своим лицом. — Я люблю тебя, но если ты тоже меня любишь, то не можешь просить меня остаться.

С этими словами она зашагала прочь, не оглядываясь ни на кого из них — ни на человека, ни на пса, ни на привидение.

4

МГНОВЕННЫЙ СТАРИК

Когда часом позже Фатер позвонила Бену, никто не снял трубку. Никто не ответил, когда она позвонила снова еще через час, через два, а потом через три.

Сердце ее изнывало от беспокойства и любви. Она так долго недоумевала, что же с ними произошло, отчего все пошло не так. Но сегодня, когда она наконец узнала причину всех бед, первым ее желанием было убежать прочь.

Теперь, когда кто-то постучал к ней в дверь, она бросилась открывать, надеясь, что там окажется Бен. Но это была одна из домовладелиц, спустившаяся сообщить, что день вывоза мусора изменился. Как всегда, старуха хотела задержаться и поболтать. Но Фатер была не в настроении и быстро от нее отделалась.

Убогая полуподвальная квартира не помогала ей улучшить расположение духа. Во времена сомнений она воспринималась даже еще теснее, темнее и недружелюбнее, чем обычно. Некоторые дома напоминают друзей, надежные гавани или убежища. Другие являются не более чем помещениями для сна, еды и хранения пожитков. Худшие жилища не заслуживают даже того, чтобы их называли домом, потому что они не предлагают ничего — ни комфорта, ни отдыха, ни укрытия. Возникает такое чувство, что, если бы такое жилище было одушевленным, оно не только возмущалось бы вашим присутствием, но и сдало бы вас властям, окажись вы в беде. Дурные настроения в таких местах усиливаются, как снежная лавина.

Расхаживая взад-вперед, Фатер понимала, что ей надо как можно скорее выбраться из этой сырой пещеры. Она пойдет в квартиру Бена и извинится за то, что случилось. Просто всего этого было слишком много, и я не могла с собой совладать. Теперь мне лучше, так что давай поговорим об этом немного еще.

Но оказалось, что ни его, ни Лоцмана нет дома. Когда Фатер съезжала с квартиры Бена, тот настоял, чтобы она оставила себе ключ от нее. Сейчас, когда никто не отозвался на ее неоднократные звонки, она им воспользовалась. Сегодня она была здесь во второй раз, но как же много всего случилось между ее приходами. Казалось, с того времени, когда она приходила за собакой, прошла целая неделя.

Попав внутрь, она стала обходить комнаты в поисках Бена или Лоцмана. В голове у нее все время вертелись слова «ключ к разгадке», но к разгадке чего? Почему Бен был невидим для Даньелл Войлес?

Эта квартира была огромной. Сейчас, когда никто не мог ее отвлечь, ей казалось, что при каждом шаге на поверхность поднимается еще одно приятное воспоминание. Все было чистым, опрятным и ярким. Свету нравилось здесь обитать. Он наполнял каждую комнату, как молоко наполняет стакан. Фатер не могла завлечь свет в свою полуподвальную квартиру, даже если бы стала тащить его, набросив цепь ему на шею. Войдя в ванную, она открыла аптечку над раковиной. Посмотрела на знакомые пузырьки и тюбики. Очень многими из них она когда-то пользовалась. Увидев его одеколон, она прикоснулась к нему, вспомнив, как вошла сюда однажды, когда он обрызгивал им свою шею. Она подошла сзади, обхватила рукой его подбородок и сбоку лизнула его в горло, потому что от него так восхитительно пахло.

По очевидным причинам она не удержалась, чтобы не заглянуть в спальню. Но через несколько мгновений после того, как она туда вошла и убедилась, что там пусто, донесся звук захлопываемой входной двери. Бен вернулся!

Спеша по коридору ему навстречу, Фатер остановилась как вкопанная, когда вместо Бена увидела какого-то старика, совершенно ей незнакомого, который стоял прямо в дверном проеме, держа в руке провисший поводок, прицепленный к ошейнику Лоцмана. Старик озирался вокруг, испуганно приоткрыв рот. Даже на расстоянии легко было видеть, что он совершенно потерян и сбит с толку.

Фатер осторожно приблизилась. Она была, несомненно, сильнее незнакомца, судя по его возрасту и внешности, но кто его знает? Увидев ее, Лоцман завилял хвостом и побежал к ней, вытянув поводок из несопротивляющейся руки старика. Он будто вернулся на землю и уставился на нее.

— Кто вы такой? Как вы сюда попали? — спросила Фатер.

Медленно опустив голову, он посмотрел на ключ, который держал в руке. Поднял его, чтобы показать Фатер, но ее интересовало только его лицо. Она видела, что он пытается разобраться, как такое случилось. Почему он здесь?

Потом он потер свой нос. Этот жест был в высшей степени знакомым: в жизни она встречала только еще одного человека, которому он был свойствен. Поднеся раскрытую ладонь к кончику носа, он несколько раз постучал по нему, после чего потер. Постучал, затем потер. Это выглядело смехотворно; если бы она увидела такой жест у кого-то другого, то улыбнулась бы или даже рассмеялась бы.

Но сейчас — сейчас она застыла. Ей едва удалось выдавить из себя:

— Бен?

Его рука перестала тереть нос. Глаза старика, теперь проясняющиеся, обратились на нее. Они были добродушными и смущенными.

— Простите, но разве мы знакомы?

— Бен? Это в самом деле ты?

Вытянув перед собой обе руки, он смотрел на них так, словно проверял, ему ли они принадлежат. Потом улыбнулся.

— Думаю, это я. Но об одном ли и том же Бене мы говорим? — Его улыбка была привлекательной и по-стариковски вежливой. — Меня зовут Бен Гулд. Мне действительно очень жаль, но я вынужден признать, что не помню вас. Но вы, пожалуйста, не обижайтесь. У меня болезнь Альцгеймера, по крайней мере я так думаю, и она превратила мои мозги в швейцарский сыр.

Фатер не знала, что сказать. Не знала, что думать. В то мгновение она не могла поверить своим глазам. Старик продолжал ей улыбаться, но его взгляд говорил, что никого нет дома.

Волоча за собой поводок, Лоцман направился в кухню, чтобы попить воды и быстро обследовать свою миску для еды.

Привидение сидело за кухонным столом, куря сигарету, и разглядывало расплывающийся дым.

— Что случилось, Лоцман? Кто этот старик? Где ты его подобрал?

Вместо ответа пес наклонился и надолго припал к воде.

— Лоцман?

— Подожди минутку, ладно? — Он попил еще немного, затем остановился. — Не знаю, что происходит. Мы шли по улице и постепенно стали замедлять шаг. Я не обращал внимания, пока мы вообще не остановились. Повернулся, а там он.

— За одну минуту он превратился в старика?

— Полагаю, что так. Говорю тебе, Лин: я не видел, как это случилось. Вдруг оказалось, что мой поводок держит какой-то старикашка, озираясь вокруг так, словно совершенно заблудился. Я привел его сюда, и он меня впустил. Конец рассказа.

Привидение погасило сигарету на кончике своего языка. Затем, осторожно положив окурок на стол, сказало:

— Это недобрая весть. Очень даже недобрая.

Они услышали шаги, направлявшиеся к ним по коридору. В кухню вошла Фатер Ландис. Подойдя к шкафу, она достала чайник и две чашки. Наполнив чайник водой, поставила его на плиту. Явно знакомая с тем, где что хранится в этой кухне, она открыла другой шкаф и окинула взглядом богатый ассортимент коробок чая, стоявших на полке. Бен и его чай, Бен и его любовь к хорошей пище. Каким же образом старик в комнате рядом мог оказаться им?

Пес и Лин пристально наблюдали за ее перемещениями по кухне, пока она расставляла на подносе чайные принадлежности. Прежде чем покинуть гостиную, она помогла старому Бену добраться до кресла и сказала, что приготовит чай. После этого они смогут поговорить. Старик уселся со стоном, говорившим о полном изнеможении, и благодарно кивнул в ответ на ее предложение. Он выглядел настолько изнуренным, что она боялась оставить его одного.

Через несколько минут все находившиеся в кухне резко напрягли слух. В гостиной кто-то пел, и это означало, что поет не кто иной, как старик.

Удивленные звуком его очень недурного голоса, они слушали песню.

Зеленый кузнечик в траве стрекотал.

Веселая птичка порхала.

А я, на чужбине, ту ночь вспоминал,

Когда ты меня целовала.

Горячие руки ласкали меня.

Холодные звезды горели.

И мы обнимались с тобой до утра

На смятой ирландской постели…

Выходка старика показалась привидению странной. Лоцман поднял морду. Эта песня была ирландской балладой, которую Бен распевал всякий раз, когда был счастлив. Частенько он насвистывал ее, даже не осознавая этого, — например, когда готовил какое-нибудь сложное блюдо. Где бы ни была Фатер, она, услышав, что Бен поет ирландскую песенку, сразу понимала, что он доволен.

Оставив чайный поднос на столе, она поспешно вышла из кухни. Обнаружила, что старик поет перед книжными полками Бена. Он смотрел в раскрытую книгу, которую держал в руках.

Мельком взглянув на Фатер, он взволнованно сказал:

— Я знаю эту книгу, я ее знаю!

В его голосе прозвучало такое удовлетворение, словно он сам нашел дорогу домой. Он протянул книгу ей, и она увидела имя «Джон Торн», напечатанное на корешке. Торн был одним из любимых авторов Бена. Он любил зачитывать ей отрывки из его гастрономических книг и часто пробовал готовить по приведенным в них рецептам, если они не были чересчур экзотичными.

Его улыбка погасла, рука с книгой задрожала и упала вдоль туловища.

— Это ужасно. Можете вы понять, настолько ужасно не помнить свою собственную жизнь? Пока ты молод, значение имеет только то, чем ты живешь. А как состаришься, все держится лишь на том, что ты помнишь. Единственное, что осталось у меня от жизни, — это мои воспоминания, но теперь они тают в голове. И я ничего не могу сделать, чтобы этому помешать. А еще хуже то, что иногда кое-что помнится мне слишком ясно. Как вот когда я увидел на полке эту книгу — Джона Торна. Я знаю это имя. Однажды я готовил его рыбную похлебку с ржаной мукой. Сознание мое постоянно мерцает, но вдруг все вспоминается в точности таким, каким оно и было. Потом свет гаснет и я смотрю на то, что оказалось у меня в руках. Смотрю на книгу и думаю: что это? Где я это взял? — Он нахмурился. — В моем возрасте у человека нет ничего, кроме его воспоминаний. Я не хочу, чтобы это звучало так, словно я жалею самого себя, но это правда. Кем я стану, когда моя память угаснет? — Он снова вздохнул. — Как вас зовут? Вы можете назвать мне свое имя?

— Фатер Ландис.

Он безразлично кивнул.

— Можно, я расскажу вам одну историю, Фатер? Расскажу еще кое-что, что я вспомнил сегодня, что сделало меня счастливым?

Она едва-едва наклонила голову в знак согласия, потому что боялась услышать то, что он собирался сказать.

— Однажды, когда я был совсем маленьким, моя семья отправилась в Нью-Йорк, чтобы посмотреть какой-то спектакль. Когда он закончился, мы пошли к Таймс-сквер по Сорок второй стрит. Каким-то образом я отстал от остальных. Мне тогда не могло быть больше четырех или пяти, и вот я заблудился в районе, который в то время считался довольно опасным… Я был так мал, я верил, что единственный человек, который мог бы мне помочь, должен носить форму. Так что я шел, отыскивая человека в форме, любой форме, чтобы тот мне помог… В те дни посреди Таймс-сквер находился военный вербовочный пункт. За четырьмя столами сидели четыре человека, представлявших четыре рода войск, — с прямыми спинами, одетые в красивые формы разных цветов, они ждали, чтобы новобранцы вошли к ним в офис… Небольшое здание было почти полностью остеклено. Я заглянул внутрь и понял, что туда-то мне и надо идти. Они мне помогут. Перейдя улицу вместе с толпой, я открыл дверь. Яснее всего я сейчас помню, как один из них посмотрел на меня и сказал: «Тебе, паренек, надо будет вернуться через пару лет». При этих словах все остальные рассмеялись. Тогда я рассказал им, что со мной случилось, и каким-то волшебным образом они отыскали моих родителей и связались с ними. Прошло вроде бы всего несколько минут, прежде чем моя мать влетела в дверь и сгребла меня в охапку.

Фатер слышала эту историю прежде. Однажды, когда они обменивались рассказами о своих детских переживаниях, Бен поведал ей об этом. Но тот случай произошел полвека тому назад и не с ним, а с его отцом.

В гостиную вошло Лин.

Увидев привидение, старик помахал рукой.

— Как ваши дела?

— Вы меня видите? — вздрогнув, спросило Лин.

— Разумеется, вижу. Память меня подводит, но зрение все еще в порядке.

Фатер оглянулась посмотреть, к кому он обращается. Увидев, что там никого нет, она направилась в кухню.

— Я принесу чай.

По пути она прошла прямо сквозь Лин.

До ее возвращения у них оставалось мало времени на разговор. Привидение не могло поверить, что сделалось видимо для старика.

— Сколько пальцев я сейчас подняло?

— Двенадцать, — ответил старый Бен.

— Правильно. Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Ну конечно, Лин. Конечно же, я знаю ваше имя.

— Откуда?

Старик заерзал в большом кожаном кресле, стараясь найти местечко поудобнее. У него был геморрой, который становился настоящим бедствием, когда он пытался усесться.

— Мы встречались на Совете. Вы разве не помните? Нас там представили друг другу.

На Совете умершие встречаются со своими привидениями. Покойник дает привидению возможность быстро просмотреть, что представляла собой его жизнь. Когда они заканчивают отчет, привидение объясняет, что предстоит дальше. Как только происходит обмен важной информацией, мертвец переходит к загробной жизни, а привидение отправляется на землю, чтобы подчистить все дела, оставленные данным лицом незавершенными.

Тогда Лин спросило:

— Сколько вам лет?

— Восемьдесят три, — с гордостью ответил Бен.

Почти на пятьдесят лет больше, чем, согласно предначертанию, должен был прожить Бенджамин Гулд.

— Как вы можете помнить о Совете, если вы еще живы?

Бен все не мог устроиться на своем сиденье. Вопрос Лин его, по всей видимости, не смутил.

— Я много чего помню, когда в голове прояснеет. — Он закрыл глаза или, скорее, не смог помешать им закрыться. Утренние события его утомили, да и в лучшие его дни у этого старика энергии было не больше чем с наперсток. — Позвольте мне минутку отдохнуть, а потом мы сможем поговорить еще, если хотите.

Но стоило ему закрыть глаза, как он превратился в Бена Гулда тридцати четырех лет. На эту метаморфозу ушло всего несколько секунд. Процесс походил на ускоренный фильм, в обратной перемотке, показывающий, как возвращается к жизни цветок. Старый стебель быстро и волнообразно поднимается, увядшие коричневатые лепестки венчика бледнеют, снова становясь белыми. Несколькими секундами позже цветок полностью выпрямился, все его краски опять ожили, став яркими и четкими.

Бен открыл глаза, ошеломленно оглядел свою гостиную и обеими руками потер лицо. Должно быть, он и впрямь измотался до предела, если уснул в кресле. Он ничего не помнил о том, что только что произошло. Не осознавал никаких перемен. Последнее, что ясно ему помнилось, было то, как он смотрел вслед уходящей от него Фатер, стоя перед многоквартирным домом Даньелл Войлес. Теперь он снова оказался дома. Что ему полагалось делать дальше? Неудивительно, что его психика потребовала непродолжительного, глубокого сна. Сознание нуждалось в перезагрузке, чтобы разобраться во всех недавних событиях и выявить их смысл.

— Вы меня слышите? — спросило Лин.

Бен не мог ни слышать, ни видеть привидение. В гостиную вошел пес, но тут же остановился, увидев, что в кресле сидит куда более молодой Бен. Лоцман переводил взгляд со своего хозяина на Лин. В ответ привидение пожало плечами и вскинуло руки. Что здесь можно было сказать?

Как всегда, привидение и собака общались телепатически.

— Что происходит? — Удивленные коричневые глаза Лоцмана метались от Бена к Лин и обратно.

— Сам посмотри. Пуф! Мгновение-другое, и он опять сделался таким же, каким был.

— Да, Лин, это я вижу. Но каким образом?

— Не знаю. Это просто случилось. Я только стояло здесь и смотрело, — удрученно сказало привидение. — Для меня, друг мой, это совершенно новое явление.

— Но тот старик определенно был им, верно?

— Да, думаю, что так.

— Ну, а как он мог быть стариком, если ему было предначертано умереть в тридцать четыре года?

Лин помотало головой.

— Потому что он явно не умер, когда ему было тридцать четыре. Смотри — вот он, очень даже живой, хотя ему было назначено умереть несколько месяцев назад.

— Думаешь, что это смешно? А? Что ты устроил, Бен?

Фатер стояла в дверях с чайным подносом в руках, испепеляя взглядом своего бывшего друга.

— Фатер, привет! Ты здесь. Какой чудесный сюрприз.

Он был так рад ее видеть, что не придал никакого значения только что сказанным ею словам.

— Ты просто болван, Бен.

Она поставила поднос на пол и повернулась, чтобы взять свою куртку в прихожей. Ей хотелось как можно скорее убежать из этой квартиры.

Бен вскочил на ноги и поспешил за ней.

— Погоди. Куда ты идешь? Погоди!

Он поймал ее за локоть, когда она уходила по коридору. Стряхнув его руку, она резко повернулась к нему лицом.

— Это все было шуткой? Тебе смешно? То, что случилось в квартире у той женщины сегодня утром, и те твои рассказы о том, что ты для нее невидим? Это тоже было частью твоего представления? Значит, когда мы там были, ты моей реакцией любовался?.. Я боялась за тебя. Несмотря на то как ужасно ты со мной обращался, я беспокоилась о тебе. Вот почему я сейчас пришла — потому что боялась за тебя и хотела помочь… Потом этот старик, которому известно о том, что мог знать только ты. Старый Бен Гулд. Очень умно! Ну и куда же делся старикашка? Потихоньку выпроводил его за дверь, пока я готовила чай?.. Ты и впрямь провел меня, Бен. Особенно эти уверения насчет того, что Даньелл тебя не видит. И как это она полностью игнорировала тебя в своей квартире, словно тебя там не было? Просто блестяще! Потом обратно сюда, ради того, чтобы добить меня этим трюком со стариком. Великолепно придумано. Сегодня ты заслужил «Оскар» за спецэффекты.

Она отвесила ему пощечину и ушла.

* * *

Около полуночи пес открыл дверь квартиры передними лапами, как проделывал множество раз до этого. Лоцман в пасти притащил из гостиной дубовую скамеечку для ног. Бен сделал эту скамеечку в школьной мастерской и до сих пор частенько сиживал на ней, когда просматривал свои книги.

Осторожно поставив скамеечку на пол, Лоцман мордой подтолкнул ее к самой входной двери. К счастью, Фатер, когда жила здесь, заменила имевшуюся там круглую дверную ручку на антикварную, которую купила на блошином рынке в Стокгольме. Она хотела, чтобы эта дверная ручка стала талисманом на удачу. Установив ее на дверь ровно через месяц после въезда, она настояла на том, чтобы они устроили маленькую церемонию в честь новой дверной ручки, поднимая за нее и за их новую жизнь бокалы с шампанским. Но когда удачи эта ручка не принесла, она забыла о ней и оставила, съезжая. Чтобы открыть дверь, надо было всего лишь толкнуть ручку книзу. Запирался Бен редко.

Трюк состоял не столько в открытии двери как таковом, сколько в точном знании, когда отпрыгнуть от нее, прежде чем она начнет распахиваться. Поначалу у Лоцмана были трудности с определением этого момента. Пес затратил кряду множество неудачных попыток, учась правильно его выбирать.

К счастью, привидение никогда не стояло поблизости, чтобы быть свидетелем всего этого, потому что Лин спало всякий раз, когда спал Бен. Или если не спало, то исчезало, пока Бен не просыпался утром. Лоцман спрашивал, куда оно пропадает, но привидение ничего не знало. «Куда я пропадаю? Полагаю, что сплю, как он».

Пес удачно управился со своей задачей. Оказавшись в коридоре, он стал толкать дверь, прикрывая ее, пока она едва не стала касаться проема. Тогда Лоцман закрепил ее там с помощью маленького коврового лоскутка, который он прятал в квартире только с этой целью. Затем спустился по лестнице на цокольный этаж и выбрался наружу через окно, которое почти всегда было открытым.

На улице Лоцман посмотрел в обе стороны, удостоверяясь, что поблизости нет человеческих существ. Убедившись, что путь свободен, пес телепатически вызвал проводника — полезное преимущество, к которому прибегают все собаки, если им когда-либо случается заблудиться.

С недавних пор, слишком часто, компания присылала в качестве проводников что-нибудь смехотворное, например чихуахуа. Сколько собак на свете способны понять чихуахуа? Все знали, что по правилам твоим проводником могла быть либо собака твоей же породы, либо, по крайней мере, частично родственная тебе по крови. Когда Лоцман вызвал проводника, к нему прибыла старая гончая, запыхавшаяся так, словно прибежала с Луны и вот-вот свалится замертво от изнеможения. Две собаки несколько мгновений пристально разглядывали друг друга, а потом гончая, не сказав ни слова, пошла прочь. Кто бы там ни отвечал в этом городе за предоставление проводников, он явно был невнимателен, когда ему сообщали, какого рода собаке требуется эта услуга.

Сейчас из-за угла ниже по улице появился ротвейлер и рысцой подбежал ближе. Собаки установили визуальный контакт, и Лоцман сигнализировал, что это он вызывал проводника. К счастью, в дикой породной смеси Лоцмана была частица крови ротвейлера, так что этот проводник прекрасно ему подходил.

Остановившись на удалении в три фута, большая черная собака сказала:

— Вы готовы, сэр?

— Да.

Ротвейлер подошел к Лоцману, и они вместе пустились в путь.

— Чудесная ночь, не правда ли?

Стараясь не отставать от своего проводника, Лоцман посмотрел из стороны в сторону и кивнул.

— Да. Погода успокоилась. До этого было немного ветрено.

Они болтали, пока гигантская собака продвигалась через город. Сегодня Лоцман вызвал проводника потому, что не знал того района, который должен был посетить.

Подобно людям, собаки привержены привычкам. Они мочатся на одни и те же деревья, они снова и снова являются в одни и те же места, чтобы их обнюхать. Они далеко не такие любители приключений, какими их воображают люди. Собаки не любят сюрпризов или глобальных перемен, не важно, уличные они или домашние. Походите какое-то время вслед за бездомной собакой, и вас удивит, насколько она предсказуема. Она следует по знакомым маршрутам, в одних и тех же местах ищет пищу, и только если ничего там не находит, начинает исследовать новые территории. Когда Лоцман жил на улице, он день за днем обходил площадь радиусом в пять миль. Конечно, этот радиус коренным образом уменьшился с тех пор, как он стал жить с людьми и гулять на поводке. Лоцман не возражал. Пока его регулярно кормили и он имел выбор удобных мест для сна, он ничуть не скучал по свободной жизни.

— Где-то здесь нам надо замедлить ход, потому что могут возникнуть осложнения.

Взглянув на ротвейлера, Лоцман спросил:

— Что за осложнения?

— Увидите. Может, ничего и не будет, но на этом перекрестке никогда ничего нельзя сказать заранее. Просто хотел предупредить вас на всякий случай.

Лоцману не понравилось, как это прозвучало, но он ничего не сказал.

Вскоре осложнения действительно возникли, как по мановению волшебной палочки.

Цвет у раковой опухоли — розовый, это пахучий туман, стелющийся над землей, подобно прозрачной красивой дымке. Собаки обладают способностью ее видеть, но не могут избежать ее прикосновения, если пришло их время. Как большинство животных, собаки могут чуять болезни. Они знают как распознавать различия между болезнями смертельными и просто досадными. В отличие от людей собаки знают и то, что счастье может быть столь же опасным, как меланома. Они знают, что счастье всегда проявляется в различных оттенках голубого, некоторые из них фатальны, а другие нет. Как и после любой болезни, после того как счастье кончается, требуется время, чтобы от него оправиться, — иногда вся оставшаяся жизнь.

— Приближается рак, — пробормотал ротвейлер себе под нос.

— Вижу.

— Будем надеяться, что он здесь не за нами.

— Верно.

Две собаки нервно наблюдали, как по направлению к ним плывет красочная дымка.

Лоцман спокойно сказал:

— Моя мать умерла от рака. Точнее, так мне сказали. Я сам не видел.

Когда болезнь была от них в нескольких футах, ротвейлер непроизвольно пригнулся к земле.

— Знаете, наверное, замечательно быть человеком, которому не приходится видеть подобные вещи. Если тебе суждено подхватить рак, то просто подхватывай его, и все. Тебе нет необходимости видеть, как он приближается к тебе по улице, а потом взбирается по твоей ноге. Проклятье! Никогда не знаешь, прицепится он к тебе или нет!

— Шшш, тихо, — сказал Лоцман.

Дымка проплыла мимо них и исчезла. Обе собаки вздохнули, испытывая явное облегчение.

— Когда я был молод, подобные вещи никогда меня не тревожили. Я видел, как приближается рак, но никогда о нем не думал. Я был молод, и он являлся не ради меня.

Пока пес-проводник говорил, Лоцман озирался вокруг, ища признаки новой опасности. Почти сразу он заметил приближение еще одной.

— Посмотрите-ка на это! Нам лучше убраться отсюда.

Как только ротвейлер огляделся по сторонам, он бросился по улице, не обращая внимания на пса, которого ему поручили провести через город.

Когда текущее мгновение иссякает, оно сразу же начинает терять все очертания и цвета. Как у рыбы, вытащенной из воды и оставленной умирать на земле, краски его бледнеют, и оно беспомощно бьется, пока его жизненная энергия не достигнет определенной точки, ниже которой — смерть. Однако существуют мгновения, которые отказываются умирать. Они слабо ковыляют, шатаясь сквозь настоящее время, неся губительное опустошение. Сталкиваясь с жизнями и событиями, они оставляют свои отметины и запахи на всем, к чему прикасаются.

Человеческие существа не видят и не ощущают этих непокорных фрагментов умирающего времени, но животным это дано. Они стараются избегать их, так как знают, что любое мгновение, отличное от настоящего, грозит в лучшем случае паникой, а в худшем — непредсказуемыми последствиями.

Вот почему животные иногда так странно себя ведут: вскакивают посреди крепкого сна и выбегают из комнаты без каких-либо видимых причин или же, крадучись, выслеживают что-то такое, чего никто, кроме них, не видит. На самом деле они ничего не выслеживают, но пытаются скрыться, оставшись незамеченными. Они очень хорошо знают, что делают.

Лоцман понимал, что со своими старыми лапами он не может состязаться в беге с этой штуковиной, поэтому пес стоял неподвижно и ждал.

У этого мгновения прошедшего времени не было определенной формы или цвета, а значит, оно умирало достаточно долго. Внутри его вились вихри смутных образов. Видя их, Лоцман понимал, что становится свидетелем какой-то части истории, но какой именно? Прошлое непомерно и запутанно. Повстречать такой его маленький блекнущий фрагмент — это все равно что увидеть фрагмент сложной головоломки и попытаться представить себе целую картинку.

— Тебя звали Доминик Берто, — сказало Прошлое Лоцману, минуя его.

Когда пес услышал это, у него расширились от недоверия глаза. Ему пришлось поспешить, чтобы догнать Прошлое, уплывавшее вниз по улице.

— Что? Что вы сказали?

— Я сказал, что тебя звали Доминик Берто. Она, то есть ты, жила в Мантуе в Италии, пока не упала с мотороллера своего друга, сломала позвоночник и умерла. Это было семь лет назад.

Голос Прошлого был сердечным, но грубоватым. Он говорил на чистом собачьем, без какого-либо акцента.

— Не желаешь ли посмотреть сам?

Прежде чем Лоцман мог ответить, образы внутри прошлого замедлились, открыв молодую женщину довольно заурядной внешности, сидевшую на заднем сиденье бутылочно-зеленого мотороллера «Веспа». Волосы у нее были забраны на затылке в хвост. Она была одета в белое платье без рукавов. Белизна платья оттеняла загорелые руки, которыми она нежно обхватывала грудь парня, сидевшего за рулем.

— Это ты в своей прошлой жизни.

— Я был человеческим существом? Ничего худшего в жизни не слыхивал. Просто кошмар. Вы уверены, что я был человеком?

— Да. Как я сказал, тебя звали Доминик Берто.

Ошеломленный таким откровением, Лоцман дрожащим голосом спросил:

— Но тогда почему я теперь не понимаю людей, когда они говорят? Я совершенно не понимаю человеческого языка!

— Потому что теперь ты собака. Собаки не понимают людей. Но это вот-вот изменится. После нынешней ночи ты будешь понимать человеческих существ. Ты даже сможешь говорить с ними, если захочешь.

— Что вы здесь делаете?

— Меня послали тебя разыскать, — сказало Прошлое. — Они знают, что в последнее время ты ночами убегаешь из дому, знают и о тех встречах, на которых ты присутствовал. Им это не нравится. Животным не полагается шпионить за человеческими существами. Ты здесь не для этого, и тебе об этом известно. Кроме того, эти люди были с тобой очень милы. Разве они не предоставили тебе хороший дом?

Встревоженный тем, что его проделки раскрыты, и пристыженный своим беспринципным поведением в последнее время, пес зевнул, чтобы скрыть свой стыд.

— Так, значит, у меня могут быть неприятности?

— Да, Лоцман, боюсь, что так оно и есть.

* * *

Бен Гулд проснулся от дрожи, а потом испуганно перевел дух, чего с ним почти никогда не случалось. Сердце бешено билось в груди, а во рту так пересохло, что язык, казалось, был приклеен к нёбу.

Моргая в темноте, он облизывал губы, как будто только что поел арахисового масла. Усилием воли он пытался заставить свое сердце биться в нормальном ритме, но это было трудно. Что же такое ему приснилось, вызвав такую реакцию? Бену не снились сны. Кошмары тоже являлись к нему редко. Он понятия не имел, означало ли это, что он скучен или же просто доволен жизнью.

— Это я тебя разбудил. Я.

Где-то в сознании Бена была сделана отметка относительно того, что он слышит незнакомый голос. Но он все еще не проснулся окончательно и не мог понять, что это бессмысленно, поскольку в квартире, когда он ложился спать, никого не было: только он и пес.

— Ты меня слышал? Просыпайся!

Теперь этот голос начал просачиваться в мозг Бена. Его язык, высунувшись изо рта, чтобы облизнуть губы, остановился на полпути.

— Нам надо поговорить.

Он медленно повернул голову влево. Рядом с его кроватью стоял Лоцман.

— Прямо сейчас, — сказал ему пес отчетливым тенором. — Я должен об очень многом тебе рассказать.

Лоцман прожил в этой квартире больше месяца, когда его вынудили шпионить за влюбленной парой и привидением. Будучи однажды на прогулке с Фатер Ландис, они столкнулись с немецкой овчаркой и ее владельцем. Лоцман никогда их прежде не видел. На первый взгляд большая серебристая собака представлялась лишь еще одним неугомонным, игривым недотепой. Это раздражало Лоцмана, потому что играть он не любил. После нескольких попыток заставить более старшего пса погнаться за ним овчарка подошла прямо к нему и высокомерным тоном всезнайки спросила: «Ты и впрямь такой несообразительный? Тогда, думаю, мне следует сказать открытым текстом: следуй, пожалуйста, за мной за вот тот угол, чтобы мы могли поговорить наедине». Лоцман был оскорблен и сразу же невзлюбил этого пса. Но тем не менее он пошел за угол ограды собачьей площадки, чтобы услышать, что имеет сказать ему этот умник.

Их разговор длился не более двух минут. Для человеческих глаз представлялось, что они просто исполняют знакомый ритуал, кружа друг вокруг друга и обнюхивая друг другу хвосты. Но на самом деле собаки общаются в тридцать семь раз быстрее, чем человеческие существа. Мы думаем, что когда они друг друга обнюхивают, то это не более чем «привет-как-поживаешь?». В действительности это равносильно прочтению всех страниц воскресного выпуска «Нью-Йорк таймс».

Овчарка сделала Лоцману предложение, от которого тот не мог отказаться. Старый дворовый пес очень любил и Бена, и Фатер, он был от души им признателен за то, что они взяли его к себе и обращались с ним по-человечески. Они предоставили ему возможность свободно выбирать место для сна на любой удобной мебели, что нравилась ему у них в доме. Его миска регулярно наполнялась вкусной едой. Оба они были любящими, нежными и никогда не проявляли по отношению к нему жестокости.

Так почему же Лоцман их предал? Потому что овчарка сказала:

— Дело обстоит так: если ты теперь откажешься шпионить за ними для нас, то в следующей жизни снова станешь человеком.

Охваченный ужасом, Лоцман сразу же согласился, потому что не существовало удела хуже, чем этот. Когда в тот день пес вошел в квартиру Бена, он уже был шпионом в доме любви.[15]

Теперь Бен Гулд, на котором были только трусы и футболка, проследовал за говорящим псом из спальни на кухню. Было три часа утра.

Пес сказал человеку:

— Открой-ка холодильник. Я бы сам это сделал, но тебе это проще.

Бен распахнул дверцу. Тусклая лампочка в ночной тьме оказалась достаточно яркой, чтобы заставить их обоих прищуриться. Лоцман пристально вгляделся в утробу холодильника.

— Очисти нижнюю полку. Нам надо, чтобы она была совсем пустой. Ничего на ней не оставляй.

Бен беспрекословно выполнил распоряжение пса. Когда все продукты были перемещены либо на другие полки, либо на стоявший поблизости разделочный стол, Лоцман подошел к холодильнику и сунул голову внутрь. Бен думал, что собака хочет взять что-то съестное, но дело было не в том.

— Подойди сюда. Сунь голову внутрь, как я.

— Я не могу, Лоцман, я не помещусь.

Хвост пса нетерпеливо ходил из стороны в сторону.

— Тогда засунь ее, насколько она влезет, Бен. Давай пролезай сюда рядом со мной.

Лин стояло поблизости, внимательно наблюдая и слушая. Привидение не понимало, что происходит. Как и Бен, оно понятия не имело о том, что такое затеял Лоцман. Разбудив Бена, пес не сказал привидению ни слова. Лин опешило, услышав, что Лоцман говорит по-человечески, обращаясь к человеку. Пока они шли по коридору к кухне, Лин спросило, в чем дело, но Лоцман не обратил внимания на вопрос. Они никогда не грубили друг другу, но это молчание, вне всякого сомнения, было грубым. И это, в довершение ко всему остальному, обидело Лин. В любом случае в данный момент привидение ничего не могло поделать. Оно могло только наблюдать, ждать и надеяться, что все в конце концов прояснится.

Бен опустился на колени и неловко пополз по направлению к холодильнику. Он чувствовал себя круглым дураком, но что еще он мог сделать? Холод из недр холодильника немедленно заставил его покрыться гусиной кожей. Нерешительно, осознавая нелепость происходящего, он стал проталкивать вперед свою голову, пока она не оказалась внутри.

Но Лоцмана это не удовлетворило.

— Нет, дальше, как только можешь. Давай!

Сзади это выглядело так, словно собака и человек кланяются содержимому холодильника. Лин поднялось на цыпочки, пытаясь увидеть поверх их плеч, нет ли чего-то внутри бытового прибора, что могло бы все объяснить.

— Отныне, когда бы нам ни потребовалось говорить, мы должны беседовать здесь. Они не могут нас слышать, когда мы говорим внутри холодильника. Я не вполне понимаю почему, но мне было сказано, что это имеет какое-то отношение к фреону.

Бен медленно повернул голову и уставился на собаку: о чем ты толкуешь?

Лоцман уловил этот взгляд и понял, какой ужас испытывает его хозяин.

— Я тоже этого не понимаю; я просто повторяю, что было сказано мне. Когда бы нам ни захотелось об этом поговорить, нам надо делать это в холодильнике.

— В любом холодильнике?

— Думаю, так, Бен. Холодильник есть холодильник, верно?

— Я подумал, что в нашем, может быть, есть что-то особенное, потому что…

— Нельзя ли теперь поговорить о более важных вещах? — Голос Лоцмана прозвучал резко: собаки часто расстраиваются из-за человеческой глупости.

Глаза Бена вспыхнули гневом. Ему внезапно захотелось свернуть псу шею. Как смеет он его обрывать, особенно после того, что только что произошло? А что такое произошло? Ничего, если не считать, что мир вывернулся наизнанку и перевернулся вверх дном, что вся система верований Бенджамина Гулда: его видение действительности, его взгляд на прошлое, настоящее и будущее, упования на Бога, загробную жизнь, искупление грехов, вечно проклятие и т. д. и т. п. — перестала существовать.

Сделав глубокий вздох, чтобы успокоиться, Бен сунул голову глубже в холодильник и сказал:

— Расскажи мне обо всем снова, но очень медленно.

Лоцман подавил свою нетерпеливость и на этот раз постарался более тщательно подбирать слова.

— Хорошо. Как я уже говорил, в прошлой моей жизни меня звали Доминик Берто.

Опять услышав это имя, Бен закрыл глаза и не открывал их, пока пес продолжал говорить. Если бы у него было больше пространства для маневра, он обхватил бы голову руками.

Доминик Берто была подружкой Бенджамина Гулда, когда он жил в Европе. Они познакомились на концерте Вэна Моррисона[16] в Дублине, а позже она отправилась вместе с ним в Мантую, когда он поехал в Италию обучаться поварскому искусству. Она была симпатичной и насмешливой. Бен не был в нее влюблен, но большую часть времени любил находиться с нею рядом. Доминик знала, что он не испытывает к ней слишком сильных чувств, однако решила оставаться с ним, пока кто-нибудь очередной (или очередная) не захватит ее воображения и она не запрыгнет в автобус, проезжающий по маршруту ее жизни.

Потом она погибла. Когда они перебрались в Италию, он купил новый мотороллер «веспа», на который долго копил деньги. Он всегда ездил быстро, потому что скорость давала ему чувство свободы. Особенно в Мантуе, где все улицы старого города извилистые и узкие, а итальянские водители в большинстве своем полагают любую мощеную поверхность пригодной для моторизованного транспорта. В шутку Доминик подарила ему темные очки, чтобы он выглядел как заправский гонщик. По иронии судьбы эти очки стали причиной ее смерти.

Направляясь в гости к приятелю, в сельский домик, находившийся между Мантуей и Болоньей, они со свистом мчались мимо луга, на котором паслись коровы. Доминик громко крикнула: «Чао!» Ее восклицание прозвучало очень весело. Бен, смеясь, закинул назад голову. Из-за этого у него с носа съехали очки. Когда они начали скользить вниз, он отнял одну руку от руля, чтобы их поймать. Из-за этого мотороллер неистово вильнул. Доминик слетела с сиденья, потому что, вместо того чтобы держаться за Бена, она обеими руками махала коровам. Ударившись об асфальт, она сломала позвоночник, словно это был карандаш. Умерла она еще до приезда «скорой».

Несколькими минутами раньше, в спальне, Лоцман, сказав «чао!», убедил Бена, что он говорит правду. Никто другой на свете, кроме Бена, не знал, что это был последний возглас Доминик Берто перед смертью.

— Теперь я должен рассказать тебе кое-что еще, — сказал Лоцман.

— Кое-что еще? Что еще ты можешь мне рассказать?

— Позади тебя стоит привидение. Твое привидение. — Лоцман кивнул на Лин.

Бен повернулся, но ничего не увидел. Привидение посмотрело на пса так, словно тот сошел с ума.

— Лин, покажись.

Потрясенное привидение помотало головой и скрестило на груди руки. У пса не было полномочий приказывать это сделать, пусть даже он в самом деле мог теперь разговаривать с людьми.

— Я не прошу, Лин. Я тебе велю: это приказ. Покажись. — Голос у Лоцмана стал недовольным и требовательным. Он говорил по-человечески, чтобы Бен был в курсе всего, что происходило.

Привидение решило: ладно, если пес хочет вот так поиграть, то я могу сыграть не хуже.

За спиной у Бена во тьме заговорил незнакомый голос:

— А кто тебя уполномочил, Лоцман? Мне, выходит, необходимо показаться, что нарушает все мыслимые правила, потому что мне приказывает так сделать какой-то пес?

Кто бы ни скрывался в этой тьме, говорил он отчетливо, а слова подбирал точные и свободные от эмоций.

Как часто мы узнаем свой собственный голос, когда слышим его воспроизведение на магнитофоне? Слишком высокий или слишком низкий, он почти всегда кажется чужим. Это сейчас случилось и с Беном Гулдом, когда он услышал, как привидение говорит его собственным голосом. Он его просто не узнал.

Лоцман смотрел на Бена, ожидая его реакции. Однако через несколько секунд стало ясно, что своего голоса тот не узнал. Тогда пес повернулся к Лин и сказал:

— Меня уполномочил Стэнли.

У того, кто скрывался во тьме, перехватило дыхание, а затем оно проговорило:

— Так это Стэнли сказал тебе, что мне надо показаться? Ты действительно встречался со Стэнли?

— Именно так, Лин. Так что, пожалуйста, выходи сейчас же.

* * *

Бен закрыл глаза и медленно отправил в рот кусочек омлета. Вчувствоваться во вкус с закрытыми глазами, не обращая внимания ни на что на свете, кроме того, что только что коснулось его языка, было единственно возможным способом воздать этому блюду должное. Потому что, вне всякого сомнения, он только что отведал еще один кусочек кулинарного шедевра. Это был величайший омлет, какой он когда-либо ел в жизни. Он была так беспрецедентно хорош, что едва ли не заставлял Бена Гулда дрожать от наслаждения, несмотря на тот факт, что до этого он пробовал множество омлетов. Может быть, так хорош он был потому, что готовило его привидение. Привидение оказалось женщиной по имени Лин: она спросила, не голоден ли он, после того как рассказала, кто она такая и почему здесь оказалась. Она полагала, что, отведав омлет, он успокоится, а потом можно будет продолжить рассказ.

Медленно пережевывая, он вновь наслаждался тонкими оттенками вкуса, каким-то образом кружащимся и танцующим в каждом уголке его рта. И откуда только у такого простого блюда мог появиться столь захватывающий вкус?

Когда эта «Лин» поставила перед ним первую порцию, его больше занимала она сама, а не еда. Но горячее дуновение запаха от этого блюда заставило его опустить глаза в тарелку. Он сделал в уме пометку вернуться к привидению, как только исследует этот замечательный аромат.

Это было полчаса назад, и омлет по-прежнему удерживал его в своем плену. Несмотря на соблазн, он не спрашивал ни об ингредиентах, ни о том, как она его готовила. Ведь никто не спрашивает у искусного фокусника, как он исполняет какой-нибудь изумительный трюк. Это было тем, что больше всего привлекало Бена в поварском искусстве: используя творческие, основанные на богатом воображении сочетания, повар-мастер способен создавать новые миры, когда бы ни брался за приготовление пищи, и превращать простой омлет в необыкновенное блюдо.

— Это называется «офо».

Бен пребывал в состоянии такого блаженства, что не понял, что она обращается к нему. Он продолжал жевать с закрытыми глазами. Будь он котом, он бы сейчас мурлыкал.

Она выждала некоторое время, а затем повторила то, что сказала раньше, но на этот раз со слегка большим напором:

— Это называется «офо».

Теперь это странное слово она произнесла дважды. Оба раза она прозвучало так глупо, что Бен открыл глаза, чтобы посмотреть, о чем таком она толкует. Сидя за столом прямо напротив, она не сводила с него взгляда.

— «Офо»? Что такое «офо»?

— Тот ингредиент, что придает этому омлету вкус. Вы интересовались.

Распрямляя спину, Бен спросил:

— Откуда вам известно, что я интересовался?

С пола донесся раздраженный голос Лоцмана:

— Потому что она — привидение. Сколько раз тебе об этом говорить?

Бен уронил вилку на тарелку — в сущности, бросил ее. Лязг отозвался эхом от стен кухни. Оскорбленный, он заявил:

— Прошу прощения! Я хотел бы еще раз повторить: все, во что я верил всю свою жизнь, сегодня рухнуло, так? Все до последней капли. И ты, Лоцман, это устроил. Так что если я пока не вполне отдаю себе отчет, что сижу с привидениями-женщинами, говорящими собаками и «офо», тебе следует быть немного более терпеливым, ладно? Договорились?

— Дофоворились, — самым нахальным тоном сказал Лоцман, после чего попытался перехватить взгляд женщины. Но та была смущена тирадой Бена и избегала смотреть ему в глаза.

— Что? Что ты сказал? — С Бена было довольно. Несмотря на божественный завтрак, он готов был взорваться от ярости. Его интонации возвещали об этом громко и ясно.

— Я сказал — хорошо, Бен, мы будем продвигаться медленнее.

Атмосфера в кухне была как перед летней грозой: насыщенной электричеством, пропитанной влагой и тяжелой. После стычки между человеком и собакой никто из них не хотел заговаривать первым.

Наконец Лин мягко сказала:

— Вы не помните «офо»?

Взгляд Бена метнулся к женщине — он хотел увидеть, спрашивает ли она всерьез. Она едва не вздрогнула от враждебности, полыхавшей в его глазах.

— Нет, я не помню «офо».

Глядя себе на руки, Лин думала: как мне сказать об этом, не испортив всего еще больше?

Бен наблюдал за ней, но не выпускал из поля зрения и Лоцмана — просто на случай, если дворняга еще что-нибудь придумает.

— А Джину Кайт вы помните?

— Да, конечно.

Бен не стал спрашивать, откуда этой незнакомке известно о Джине Кайт, его первой детской любви. Он едва ли не слышал, как пес насмешливым голосом говорит: «Она знает об этом, потому что она — привидение».

— Хорошо, тогда помните ли вы, как вы играли в поваров, на детской площадке, у качелей?

Качели Бен помнил. Он помнил парк, в котором они были, и высокие каштановые деревья, и густую тень от них. Он отчетливо помнил забавных голубых барашков на белых теннисных туфельках Джины и то, как ее мать давала им леденцы из большого черно-белого пакета. Он много чего помнил о Джине Кайт и о многочисленных ослепительных днях, что они провели вместе, но только не то, как они играли в поваров.

После того как он какое-то время безмолвствовал, Лин сказала:

— Джина всегда лепила куличики с «офо».

— О чем таком вы говорите?

Свернувшись на полу клубком, как это обычно делают собаки, когда устраиваются спать, Лоцман негромко щелкнул зубами. Сколько это будет продолжаться? К счастью, Бен был слишком озадачен, чтобы слышать ворчание пса.

— «Офо» было волшебным блюдом Джины, предназначавшимся только для вас. Всякий раз, когда вы играли, она готовила вам «офо».

— Какое отношение «офо» имеет к этому омлету? — спросил Бен, указывая на свою тарелку.

— Вам потому так понравилось это блюдо, что я добавила «офо».

— Но я не понимаю, что такое «офо»!

— Это любовь и магическое детское воображение. Джина Кайт любила вас и придумала имя для своей любви — «офо». Каждый раз, когда она делала вид, что готовит для вас что-то, она говорила, что это называется «офо». Вы тоже ее любили. Так что я отправилась в ваше прошлое, нашла ее любовь, сделала ее материальной и добавила в омлет. Вот почему вам так нравится — потому что вы снова ощущаете вкус любви Джины Кайт. Нет ничего вкуснее, чем детская любовь.

Подобно свежему дуновению ветерка, который появляется ниоткуда, несколько секунд веет прохладой, а затем исчезает, у Бена возникло мгновенное живое воспоминание о голубых барашках на любимых теннисных туфельках Джины, когда они вдвоем летали вперед и назад на качелях. Оба малыша притворялись, что кладут себе в рот какую-то еду и жуют ее. Джина протянула руку, чтобы отхватить кусок от воображаемой еды Бена. Он быстро отвернулся, словно бы защищая ее; этот жест заставил их обоих рассмеяться.

Когда воспоминание растаяло, он снова произнес: «Офо». Подняв вилку, коснулся ею остатков омлета на тарелке.

— Я не помню этого слова, но верю вам. Джина всегда и для всего придумывала какие-то смешные названия. Этого я не забыл.

Потерявшись в воспоминаниях об утраченных временах, Бен уставился в тарелку и не поднимал взгляда. Не удержавшись, он снова проговорил себе под нос: «Офо». Медленно выпустил воздух через рот, словно бы только что решив трудную задачу.

Беззвучно положив вилку на стол, он посмотрел на Лин и спросил:

— Почему вы оба здесь? Что все это значит?

* * *

— Кого вы видите? — спросила женщина у мужчины, когда они встали бок о бок у края детской площадки, глядя на множество шумно веселящихся детей.

В центре этого площадки раскачивали под ветром кронами два высоких каштана, посаженные здесь много лет назад. Ближе к одной из сторон располагался ряд качелей, одни были заняты маленькими девочкой и мальчиком.

Мужчина пристально за ними наблюдал, но выражение его лица было спокойным.

— Нам дозволяется подойти ближе?

— Нет. Дальше ходу нет. Вам нельзя вступать с ними в контакт. Это невозможно.

Он кивнул и ничего больше не сказал. Особенно его занимали туфельки девочки, покрытые голубыми барашками. Его сознание пыталось свести все воедино — то, что он видел, то, что помнил, и то, что ему рассказали.

Первым, что удивило, затем позабавило, но в конечном итоге больше всего его тронуло, было то, какой невзрачной оказалась Джина Кайт. В ее крупном лице не было ни единой привлекательной черты. Слишком приплюснутый нос, слабый подбородок и глаза, привлекающие к себе внимание примерно так же, как две канцелярские кнопки в пробковой доске. Повстречай вы эту девочку на улице, дважды вы на нее не посмотрели бы. Никто никогда не сказал бы о ней: «Ух ты! Эта девчонка станет сногсшибательной, когда вырастет». В лучшем случае, посмотрев на ее некрасивую рожицу, каждый подумал бы: «Наверное, она будет выглядеть точно так же и в сорок». И был бы прав.

Голос у нее был резким. Хотя двое взрослых стояли по крайней мере в двадцати футах от малышей, они тем не менее слышали пронзительный подвывающий голосок Джины, как только она начинала помыкать маленьким Беном Гулдом, что происходило почти постоянно. «Делай так! Не делай так! Дай мне — это мое!» Ее интонации были сплошь приказными и раздраженными.

Когда Лин указала на детей и они какое-то время за ними понаблюдали, Бен дважды спросил, действительно ли это та Джина, которую он знал. Он просто не мог поверить своим глазам. И вот это дитя было той самой маленькой девочкой, которая долгие годы так полно владела его сердцем? Положим, с тех пор, как он видел ее в последний раз, прошла едва ли не целая жизнь, и он знал, что любое воспоминание о детском увлечении всегда освещается нежными красками, которые отбрасывает назад время. Но все же — вот эта крикливая девчонка была той самой Джиной Кайт?

Как ни удивительно, но в том, что все это правда, он убедился, когда увидел мать Джины, миссис Кайт, которая сидела на парковой скамейке в нескольких футах от детей. Просто потому, что миссис Кайт выглядела почти в точности такой же, какой он ее помнил. И что же, вот так работает память? Исполнители эпизодических ролей помнятся так же четко, как если бы они были запечатлены на фотографии, но главные персонажи, самые близкие или самые важные для вашей души, часто смазываются временем. Если это правда, то как же это странно и несправедливо.

Подавленным голосом он пробормотал:

— Она была такой хорошенькой. Я помню Джину такой хорошенькой девочкой.

Произнося это, Бен повернулся к Лин, словно ему было важно, чтобы она услышала его слова.

Лин колебалась и сочувственно отвернулась, но не отозвалась. Она могла бы. Она могла бы сказать ему кое-что такое, что мгновенно подняло бы завесы с его сознания, позволив ему видеть вдаль на сотню миль. Но она этого сделала. Ничего не сказала. Бену требовалось постичь все самостоятельно, а иначе это было бы все равно что разбить скорлупу яйца, чтобы помочь цыпленку выбраться наружу. Сделать это легко, но в результате будет больше вреда, чем пользы.

— Кого вы видите, Бен?

— Вы уже спрашивали. А что мне полагается видеть?

Его голос был напряжен от расстройства. Если бы это была ладонь, она сейчас сжалась бы в кулак.

Лин не обратила внимания на его тон и спокойно проговорила:

— Просто скажите мне, кого вы видите.

— Малышей. Парк. Себя и Джину Кайт. Я что-то упускаю?

— Посмотрите еще.

— Посмотрите еще. Она велит мне посмотреть еще. Джина любила лакрицу. Как насчет этого? Я только что вспомнил.

Лин не отозвалась. Бен увиливал, чтобы выиграть время, и оба они об этом знали.

Он скрестил на груди руки.

— Ладно, так что же мне предлагается разглядеть? Есть какое-нибудь определенное направление, в котором я должен смотреть?

Лин загадочно улыбнулась — мол, кто знает? Не добавив больше ни слова, она отошла от него и уселась на скамейку.

Бен не знал, как ему вести себя с этой женщиной, но он точно не собирался ее сердить. Одному богу известно, как поступают привидения, когда они на тебя злятся. Он никак не мог смириться с тем, насколько невзрачный у нее был вид. Всю жизнь он проходил мимо женщин, подобных Лин, никогда не удостаивая их взглядом. С какой стати? Она была среднего роста — пять футов и три или четыре дюйма. У нее были средней длины волосы цвета старого коричневого бумажника, карие глаза, не дававшие никакого знака, что за ними кроется что-то особенное, и тело, имевшее несколько изгибов, но — ничего выдающегося. Единственное, что могло в ней восхитить, было то, как хорошо она готовит. И это привидение? Это его привидение? Это то, что населяет загробный мир?

Он все время украдкой посматривал на нее с той поры, как она появилась в его квартире, но все еще не мог поверить, что это привидение.

Какой-то ребенок подошел к ограде возле Бена и, обращаясь непосредственно к нему, пролепетал:

— Прекрати терять время и хорошенько оглядись вокруг.

Не добавив ни слова, ребенок повернулся и побежал обратно на площадку. Чувствуя себя так, словно его застали врасплох, Бен посмотрел на Лин, сидевшую на скамейке. Она погрозила ему пальцем, будто подчеркивая слова, только что сказанные ему ребенком. «Давай приступай — делай, что я тебе сказала. Полно мешкать».

Он подумал обо всех книгах, которые читал, обо всех фильмах, которые видел, где вечно проигрывался один и тот же сценарий: мудрый мужчина (или женщина) велит новичку пристально посмотреть на мир вокруг и попытаться увидеть сущность сквозь его поверхность. Это давно стало штампом. Вот чем была его ситуация: живым штампом. Ему хотелось подойти к Лин и сказать это слово в слово. Но, судя по недавнему опыту, она уже знала, о чем он думает. Может быть, если он скажет что-нибудь, что придется ей не по душе, она устроит Бену какую-нибудь пакость и он никогда не сможет понять значения всего этого?

Так что он, как ему и было велено, старательно обозревал парк. Он не знал названий цветов и деревьев. Этот предмет никогда его не интересовал, поэтому он не предпринимал никаких усилий, чтобы их изучить. Он знал, что большие деревья в центре детской площадки были каштанами, но только потому, что детьми они с Джиной собирали каштаны в колючих зеленых или желтых кожурках, когда те падали с деревьев. Это всегда было одним из признаков того, что лето кончалось. Каждый год, сопровождаемые родителями, неразлучные друзья приносили полные мешки каштанов в городской зоопарк, где, как считалось, ими кормили животных. Никто из детей никогда не видел, как это происходит, но они надеялись, что это правда.

Вглядываясь сейчас в эти деревья, Бен козырьком поднес руку к глазам, защищая их от солнца, пронизывающего листву. Снова посмотрев на детскую площадку, он увидел, что маленькие Бен и Джина раскачиваются бок о бок высоко и сильно, но глядят прямо перед собой и не переговариваются. Лица у обоих были упрямыми и очень серьезными. Скорее всего, они проводили состязание, чтобы увидеть, кто из них может раскачаться выше. Это он тоже помнил — как в стародавние времена они с Джиной постоянно во всем состязались. Кто выше качается, кто соберет больше каштанов, кто за один раз набьет себе в рот больше картофельных чипсов, не рассмеявшись.

В течение нескольких секунд уголком глаза Бен видел кого-то смутно знакомого. Но этот человек не обратил на себя его внимания, которое было захвачено сценой на качелях.

Да, он видел этого человека раньше, но не помнил об этом. Воспоминание затерялось в реальности того, что происходило прямо сейчас. Бен Гулд видел себя ребенком. В то же время он пытался делать то, что было приказано привидением, — увидеть что-то за пределами того, что было перед его глазами.

Лин наблюдала за Беном. Это было ошибкой с ее стороны, особенно с учетом того, что она знала, насколько должна быть бдительной всякий раз, когда они выходили вместе. В итоге на протяжении нескольких минут Лин не видела человека, размеренным шагом двигавшегося по направлению к ним.

Сегодня глаза бродяги были спокойнее, чем в тот вечер, когда он ударил ножом босса Лин. В сущности, Стюарт Пэрриш вообще выглядел сегодня иначе, несмотря на то что по-прежнему явно был обитателем улиц. Это могло послужить одной из причин того, что его появление не было сразу же отмечено в сознании Бена и Лин.

Есть бродяги и есть бродяги. Худшие из них выглядят так, словно просто ждут, чтобы Смерть, проходя мимо, заметила их. Если Смерть будет настроена милосердно, то, вместо того чтобы бросить монетку в их грязные протянутые руки, она скажет: ладно — можешь сегодня пойти со мной. И тогда они испытают облегчение. Потому что единственным тусклым признаком жизни, остающимся у них к этому времени, оказывается дрожащая неуверенная походка.

На противоположном конце этого ряда находятся бродяги, для которых эта роль еще внове, те, кто все еще слабо цепляется за обрывки надежд и истрепавшееся достоинство. Они оказались в жизненном тупике, но пока еще не сдались.

Не так давно расставшись с работой, и чувством ответственности, и заслуженным уважением, они по-прежнему одеваются и ведут себя прилично, хотя и странно. Очень многие из них имеют при себе расческу, которой пользуются, и носят шляпу. Они смотрятся в зеркало. Если от них чем-то и пахнет, то это по большей части происходит из-за бесчисленных сигарет и какого-нибудь дешевого спиртного, продающегося поблизости. Если вы окажетесь рядом с ними, запах будет сильным, но не столь уж дурным.

Прося о помощи, они часто говорят что-нибудь смешное.

— Не будете ли так любезны, чтобы дать мне сто долларов?

— Сто долларов? Вы просите слишком много.

— Ну да, я ведь оптимист.

Их остроумию трудно не улыбнуться, и вы даете им несколько монет за то, что они сделали ваш день чуть-чуть ярче.

Когда Бен Гулд в прошлый раз столкнулся с ним, Стюарт Пэрриш был ужасен. Сегодня он выглядел так, словно пребывал на окраине нормальной человеческой жизни. На нем был поношенный серый костюм в тонкую полоску, с виду тем не менее весьма добротный и почти впору. Рубашка оранжевого, как у дорожных рабочих, цвета была застегнута до самого горла. Тяжелые рабочие башмаки облегали его длинные ступни. Не так давно он стригся. Он не был грязным и не источал такого тошнотворного зловония, каким был пропитан, когда Лин и Бен видели его в прошлый раз. Самое главное, глаза у него были ясными, он полностью владел собой и не казался таким ненормальным, как в тот вечер в пиццерии. Сегодня он был четко сосредоточен на том, что его попросили сделать.

Бен и Лин оба улыбнулись, увидев, как двое детей одновременно спрыгнули на ходу со своих качелей. Они немного пролетели по воздуху, прежде чем приземлиться с природной грацией и гибкостью, которыми обладают только дети. Затем они подбежали к миссис Кайт, которая насыпала в их сложенные лодочками ладошки леденцы из большого черно-белого пакета.

Лин гадала, что за вкус у этих конфет, когда уловила тень Стюарта Пэрриша. Он вошел в поле ее зрения, решительно двигаясь в их направлении.

Увидев его, Лин встала и пошла прямо к Бену.

— Нам надо уйти отсюда. Немедленно.

— О чем это вы? Мы же только что сюда добрались.

— Слушайте меня, Бен: вы помните того бродягу, что вошел в ресторан и ударил ножом одного посетителя? Он сейчас здесь, в парке, и собирается на вас напасть.

— На меня? Почему? Где он?

Она указала на Пэрриша, который теперь был всего в тридцати или тридцати пяти футах от них.

— Что же нам делать? Он будет здесь через секунду.

— Скажите мне, где вы чувствовали себя в безопасности в детстве. Отправимся туда. Им потребуется время, чтобы вычислить наше убежище и найти нас. Нас тогда там уже не будет. Ну же, назовите такое место, — настаивала Лин.

Глядя на приближавшегося Пэрриша, Бен сказал:

— Комнатка в подвальном этаже в доме Кайтов.

Лин и бродяга встретились взглядами, после чего она внезапно исчезла. Это заставило его замедлить шаг. Впрочем, он явился не за привидением, а за человеком. У Бена исчезновение заняло на несколько секунд больше, но он тоже пропал к тому времени, когда Пэрриш дошел до того места, где они стояли.

Бродяга потер челюсть и произнес «хммм». Не расстраиваясь, он подошел к скамейке и уселся неподалеку от того места, где всего несколько минут назад сидела Лин. С этой удобной для обзора точки он все свое внимание переключил на двоих детей, жующих поблизости леденцы. Поглощенные жарким спором о том, кто из них победил в состязании на качелях, они совершенно не замечали потрепанного человека в оранжевой рубашке.

5

С ПРИВИДЕНИЕМ В ШКАФУ

— Это была плохая идея.

Бен, выпуская воздух через рот, издал губами протяжный фыркающий звук, раздраженный тем, что только что констатировала Лин. Тем не менее он был настроен защищать свое решение отправиться именно сюда.

— Кто спорит? Но как я мог знать об этом заранее?

— Сколько, по-вашему, они здесь пробудут? — шепотом спросила Лин.

— Понятия не имею.

— Ладно, не можете ли, по крайней мере, немного подвинуться и не напирать на меня так сильно?

— Куда подвинуться, Лин? Мы же в шкафу! — прошептал Бен.

Комната в доме Джины Кайт была декорирована под пиратский корабль. Служа во флоте, мистер Кайт не раз бывал в Гонолулу. В подвальном помещении своего дома он попытался восстановить атмосферу своего любимого бара и даже присвоил ему то же название, что было у того бара: «Бум-Бум».

Стены украшали гирлянды из искусственных цветов, модели парусных судов, яркие гавайские рубашки, множество бамбуковых вещиц и проч. и проч. Лицевая сторона стойки представляла собой конструкцию из половинок скорлуп кокосовых орехов, склеенных вместе. Они не радовали глаз, но, безусловно, были подлинными.

Мистер Кайт гордился своими творческими способностями. Многие часы он проводил в баре «Бум-Бум», пробуя разные рецепты экзотических коктейлей.

— Что это за ужасная музыка? У меня от нее голова раскалывается.

— Гавайская гитара Дона Хо.

— Что? Это звуки гавайской гитары?

— Ну да.

— Это и есть гавайская гитара? Какой ужас. Как будто кота за хвост тянут!

— Трень-трень-трень! «И-лей-ка-лей-лей!» Я помню, как Джина все время крутила эту пластинку, когда мы сюда спускались.

Мистер и миссис Кайт сидели бок о бок на кушетке, застеленной красно-желтым батиком. Они попивали землянично-банановые дайкири, которые мистер Кайт приготовил из белого рома и свежих фруктов, купленных специально ради этого случая. Оба они были обнажены. То есть за исключением одинаковых фуксиновых шлепанцев на ногах — миссис Кайт настояла на том, чтобы они их надели, потому что немного нервничала из-за жуков, которые могли сюда заползти.

Дети лежали в постели, телефон был отключен, крутилась их любимая пластинка. Сцена была подготовлена для того, чего Кайты с нетерпением ждали всю неделю, — к вечеру «пу-пу» в зале «Бум-Бум».

На шатком бамбуковом столике перед кушеткой стояло деревянное блюдо, до краев наполненное разнообразными аппетитными закусками и едой, предназначенной для того, чтобы ее ели руками. Всякий раз, когда Кайты посещали ресторан «Вик», они заказывали блюдо «пу-пу», а это было их домашней версией того же самого.

Долмадакия из виноградных листьев и греческий сыр, купленный сегодня в бакалейной лавке, маленькие колбаски и золотистые булочки, только что вынутые из духовки, картофельные чипсы и кусочки моркови под крабовым соусом, приготовленным по рецепту миссис Кайт, сельдерей и венгерская паприка…

Лин в шкафу принюхивалась к воздуху. Бен сидел на корточках лицом к двери, пытаясь разглядеть что-нибудь через замочную скважину.

— Что вы видите?

— Ничего особенного.

— Что?

Неудобно изогнув шею, он поднял взгляд на Лин.

— Единственное, что я могу отсюда увидеть, — это ее лобок. Пах, если угодно.

— Ну и ну! Брр, нам и в самом деле надо отсюда выбраться.

— Ну да, вы же привидение. Как насчет магических приемов? Сделайте нас невидимыми или еще что-нибудь в этом роде.

Она помотала головой.

— Не могу.

— Почему?

— По техническим причинам. Вы не поймете.

В дверь шкафа долетел аромат марихуаны, который невозможно было с чем-либо спутать. Вот к чему еще раньше принюхивалась Лин — к конопле.

У Бена расширились глаза:

— Они курят травку! Значит, родители Джины баловались марихуаной?

Он порадовался своему новому открытию.

Гавайская гитара перестала тренькать и через несколько секунд была заменена на проигрывателе классическим альбомом «Days of Future Passed» группы Moody Blues. Бен не слышал его уже много лет. Покуривая дурь и слушая Moody Blues, родители Джины сидят голышом в «Бум-Буме», пока она спит наверху. Бен смаковал эту картину. Он был очень рад оказаться там, жаль только, что в этот момент не мог остаться один.

— Мы не можем ничего изменить, раз сюда попали.

Внимание Бена было полностью сосредоточено на Кайтах, когда Лин сделала это заявление. Потребовалось некоторое время, чтобы он обратил внимание на то, что она только что сказала.

— Что вы имеете в виду под «изменить»?

— Я могу перенести вас в любую точку вашей истории, любой отрезок вашего прошлого. Но есть два условия: когда бы вам ни захотелось вернуться, вы должны найти выход из этих мест самостоятельно. Я не могу вам помочь. Второе условие состоит в том, что, какое бы место прошлого вы ни захотели посетить, вы не можете иметь каких-либо контактов с людьми и не можете чего-либо изменять, как бы сильно вы того ни желали. Это невозможно.

— Ты ничего не слышала? — спросил мистер Кайт угрюмым голосом. Музыка прервалась, и последовало продолжительное молчание.

Затем из комнаты донеслись звуки лихорадочной суеты — Кайты в одно и то же время пытались и натянуть на себя купальные халаты, и разогнать дым от марихуаны.

— Что теперь будем делать? — беззвучно, одними губами спросил Бен у Лин.

Она подняла руку, давая ему знак не двигаться и ждать, чем все это обернется.

Прежде чем Кайты спустились в подвал, Бен и Лин провели четверть часа в «Бум-Буме» сами по себе. Лин сидела на кушетке, меж тем как Бен медленно ходил по комнате, трогая стены руками. Пальцы помогали ему вспоминать в той же мере, что и разум. Он ко всему прикасался: ему требовалось ко всему прикасаться.

— Это похоже на то, что вы помните? Что-нибудь здесь вам знакомо? — спросила она.

— По большей части да. Но кое-что, несомненно, другое. Запах другой. Я помню, что здесь пахло совершенно не так.

— Или, может быть, запах здесь тот же, но вы изменились. Теперь вы иначе его воспринимаете.

— Верно. Такое возможно. Ведь это было так давно.

Взяв эту мысль на вооружение, он продолжал передвигаться по комнате, разглядывая, дотрагиваясь и вспоминая. Он словно бы оказался в одной из множества комнат Музея Самого Себя.

Поглощенный всем этим, Бен не заметил, как в страхе дернулось лицо у Лин, когда она впервые услышала шаги на лестнице. Выражение ее лица успокоилось, когда она услышала голоса Кайтов. Бен тоже их услышал, быстро указал на шкаф, стоявший в дальнем конце комнаты. Они поспешили укрыться там, прежде чем появилась эта парочка в купальных халатах и приподнятом настроении.

Когда они были детьми, Джина и Бен играли в этом шкафу сотни раз. Они прятали там свои сокровища. Прятались там сами от внешнего мира. В этом крошечном пространстве раскрывались такие тайны, которые иначе никогда бы не были рассказаны при свете дня. Успокоенная неподвижным затхлым воздухом и мраком, Джина переставала помыкать Беном. Для них в этом шкафу находился другой мир, область остановленного времени, в которой не происходило ничего, кроме того, что они воображали. Это было идеальное место, чтобы там прятаться, грезить и притворяться. Когда они оказывались внутри шкафа, прямо за дверью рычали львы и драконы, а бывало и так, что их повсюду искали злодеи, но всегда безуспешно. Внутри они были в безопасности.

Издалека донеслась трель дверного звонка. На этот раз она прозвучала гораздо громче, потому что музыки больше не было. Кайты переглянулись. Кто мог явиться к их двери в такое время?

— Ты кого-нибудь ждал?

— В десять вечера? Нет! А ты?

Обеспокоенная тем, что звонок раздастся снова и разбудит детей, миссис Кайт поспешила из комнаты и пошла вверх по лестнице. Мистер Кайт взял с подноса морковку, окунул в крабовый соус и последовал за женой.

Снова припав к замочной скважине, Бен видел, как Кайт вышел из комнаты, и слышал, как тот поднимается по лестнице. Уверившись, что парочка ушла, Бен открыл дверь. В комнате было пусто и разило марихуаной. Они вылезли из шкафа и покинули подвал через смежную дверь, выходившую на задний двор.

Оказавшись снаружи, Лин взяла Бена за локоть.

— По-моему, здесь что-то не так. Нам лучше подождать и посмотреть, что произойдет.

— Думаете, в дверь звонил тот самый бродяга?

— Не знаю, но вполне может быть, что это он. Давайте обойдем вокруг и посмотрим.

Миссис Кайт, открывшая дверь, теперь стояла за спиной мужа, пока тот разговаривал со Стюартом Пэрришем.

— Так и знала! Я знала, что это окажется он. Но как ему удалось так быстро вас найти?

— Шшш! Я не слышу, что они говорят.

К несчастью для них, Кайт и Пэрриш находились слишком далеко, чтобы можно было отчетливо расслышать их разговор. Вместо этого они вынуждены были полагаться на жесты, которыми обменивались двое мужчин, да на неясные обрывки фраз, долетавшие до них в вечерней тишине.

Стюарт Пэрриш выглядел так же, как раньше в парке, — костюм, оранжевая рубашка, рабочие башмаки. Обе руки он держал в кармах брюк. Разговаривая с отцом Джины, он казался безмятежным.

— Что, если он ударит ножом мистера Кайта?

— Не ударит. Он не может безобразить в вашем прошлом или вредить людям оттуда. Может только наблюдать, как и мы.

Бена это не убедило.

— Вы уверены, Лин? Вы ведь не ожидали, что он ударит ножом вашего партнера в тот вечер, а он все таки ударил.

Лин нахмурилась, потому что Бен был прав. Даже ее босс был удивлен, когда это случилось.

— Вы, может, и следуете правилам, но для него они не писаны.

— Хорошо, Бен, я поняла. Позвольте мне подумать об этом.

Но у нее не было времени на размышления, потому что Пэрриш попытался вдруг протиснуться в дом Кайта.

— Он не может этого делать. Он не может вмешиваться в ваше прошлое! В прошлое он явился за вами!

— А выглядит так, будто именно это он и делает, Лин.

Мистер Кайт нанес Пэрришу быстрый удар в голову, явно из арсенала каратэ. Бродяга, спотыкаясь, стал пятиться по лужайке, потерял равновесие и тяжело упал на землю.

Восхищенная, Лин не сдержалась и выпалила: «Ха!» — которое поглотил громкий крик миссис Кайт, призывавшей мужа вернуться в дом и вызвать полицию.

Парочка у двери застыла. Кайт, не опуская руки, грозно глядел на незнакомца, готовый ударить его снова, если тот попытается войти в дом. Миссис Кайт ежилась от страха за спиной мужа. Ей очень хотелось броситься в дом и вызвать полицию, но она цепенела от мысли, что, если она уйдет, с ее мужем может случиться беда. Пэрриш по-прежнему сидел на земле, поддерживая себя простертыми назад руками. Он ухмылялся, но взгляд у него был мутным, словно он все еще был не в себе после полученного удара.

Кайт ткнул в него пальцем.

— Держись подальше от моего дома. Убирайся отсюда!

Бен наклонился к Лин и тихо сказал:

— Кайт владеет каратэ. Этому парню лучше его послушаться.

Лин фыркнула.

— Этот парень каратэ не боится, поверьте мне. Он, если захочет, может превратить мистера Кайта в цыпленка. Или в омлет.

— Вы можете его остановить?

Лин покачала головой:

— Я не знаю.

Медленно поднявшись на ноги, Пэрриш вытер руки о пиджак. Кайт и его жена напряглись. Никто из них до этого не имел дела с сумасшедшим.

Из дома на крыльцо выскочил коккер-спаниель Билли, восхищенный всем происходящим. Он нетерпеливо смотрел на своих владельцев, рассчитывая получить немного внимания. Увидев, что те не смотрят на него, молодой пес спустился на лужайку и затрусил к Пэрришу.

Бродяга, казалось, был рад этому развлечению. Нагнувшись, он обеими руками погладил пса карамельного окраса по всему туловищу. Билли это понравилось, и он стал извиваться, облизывая бродяге руки. Пэрриш продолжал ласкать собаку и не поднимал взгляда.

— Эй, мистер, ты меня слышал? Проваливай немедленно, пока я полицию не вызвал.

Пэрриш быстро и сильно проводил ладонями по спине Билли то в одну, то в другую сторону. Внезапно он ухватился за шерсть с обеих сторон шеи собаки и рывком поднял ее в воздух, так что она оказалась на одном уровне с его головой. Билли пронзительно визжал, ужасаясь тому, что его мир за долю секунды превратился в пытку.

Пэрриш посмотрел на визжащую собаку. Забавляясь, он смотрел, как корчится коккер-спаниель перед своими хозяевами. То же самое он мог сотворить с этими людьми, если бы захотел.

Но затем Пэрриш увидел нечто и оцепенел. Его улыбка пропала. Это «нечто» было на собаке. Он увидел на ее шерсти то, что немедленно заставило его уронить Билли и, ко всеобщему изумлению, броситься прочь со всех ног. Пес побежал обратно в дом.

Ошеломленные, Лин и Бен пребывали в таком же недоумении, что и остальные. Все четверо, не веря своим глазам, смотрели, как Пэрриш вылетел со двора и рванул вниз по улице. Чего они не видели и что еще более усугубило бы таинственность происходящего, так это выражение ужаса на его лице.

Прошла минута-другая. Кайты мало-помалу обрели способность двигаться. Мужчина повернулся к жене и спросил, что все это значит. Она принялась тянуть его за рукав, назад в дом. Она боялась, что бродяга вернется и все это безумие возобновится.

Но ее упрямый муж еще не был готов войти внутрь. Ему хотелось знать, что за чертовщина здесь происходит. Только что этот недоносок пытался протолкаться к ним на порог, потом мучил собаку, а потом так же неожиданно убежал прочь.

— Пожалуйста, Рон, ну пожалуйста. Ради меня, пойдем в дом.

— Но кто он такой? Я хочу знать, кто, черт возьми, он такой!

Миссис Кайт расплакалась. Она дошла до предела. Ей было нужно чтобы они были в своем доме за закрытой дверью, чтобы семья ее была надежно защищена от подобного неуправляемого ужаса.

Усиливая абсурдность ситуации, по улице медленно проплыл мимо автомобиль, в приемнике которого звенел голос Джин Питни.[17] Он пел «It Hurts to Be in Love».

— Рон, пожалуйста!

— Ладно, хорошо.

Он в последний раз обвел взглядом весь периметр двора, чтобы, прежде чем войти в дом, убедиться, что поблизости нет никакой угрозы. Лин и Бен припали к земле, так что он их не заметил.

— Я спущусь и заберу еду. Мы сможем поесть в гостиной, — сказала миссис Кайт.

— Я не голоден. — Это были последние слова, сказанные Роном Кайтом, прежде чем закрылась входная дверь.

Они услышали быстрое клацанье замков.

— Хорошо — объясните мне, пожалуйста, все то, что мы видели.

— Не могу, Бен. Я понятия не имею, что здесь только что произошло.

— Он действительно ушел? Нам не надо беспокоиться о том, что он вернется?

Когда Лин ответила, голос у нее был хриплым.

— Я не знаю. Он приходил за вами, но что-то его испугало и заставило убежать.

— Это определенно имело какое-то отношение к псу. Он увидел что-то на псе, а потом его и след простыл.

— А в парке собака была? Был этот пес с миссис Кайт, когда она присматривала за детьми?

— Да. Он сидел рядом с ней. Миссис Кайт любила Билли. Она таскала его с собой повсюду. Помню, он всегда сидел на заднем сиденье их машины и тявкал.

Убедившись, что вокруг никого нет, они вышли со двора. Окрестности были пусты и безмолвны. Был вечер вторника, одного из дней детства Бенджамина Гулда. Несмотря на прошедшие десятилетия, он мгновенно узнал эту улицу. И даже отметил разные незначительные детали вроде почтового ящика или автомобиля, припаркованного на аллее, которые делали ее еще более реальной и знакомой.

— Вы не возражаете, если мы прогуляемся здесь недолго? Я хочу кое на что посмотреть, проверить, что могу вспомнить.

— Конечно. Можете не спешить.

Едва Лин успела это произнести, как мимо, очень близко к ним, по тротуару пронеслось нечто. Его невероятная скорость — вот что в первую очередь захватило их внимание. Чем бы это ни было, оно появилось, промчалось, а затем исчезло из виду, и все в пределах нескольких секунд.

— А это что было?

— Не знаю, но вы видели, с какой скоростью оно пронеслось?

Затем еще «что-то» пролетело в том же направлении, вниз по улице. То, что они видели, было белым, коренастым, приземистым и вроде бы бежало на четырех ногах. Животное? Возможно ли, чтобы какое-либо животное передвигалось так быстро?

Мимо пронеслись еще два существа, а затем — еще два. Все направлялись в одну и ту же сторону, все двигались так быстро, что их очертания казались размытыми.

— Это собаки.

— Нет, Лин. Ни одна собака не может так быстро бегать.

— Это собаки, — уверенно сказала она.

Следом появились еще три — двигаясь бок о бок, они пронеслись мимо.

Прежде чем кто-то из них успел что-либо сказать, появилось еще одно существо и остановилось в двух футах от них.

Оно было белым и светящимся, как та часть свечи, что непосредственно прилегает к пламени. Оно обнюхало их, как сделала бы всякая любопытная собака. Обнюхивая им ноги, существо виляло своим длинным тонким хвостом.

По первому их впечатлению это была собака, но, разглядев хорошенько, они поняли, что ошиблись. Плотное мускулистое тело весило, вероятно, фунтов сорок. Его маленькая голова была похожа на голову бульдога, правда без ушей. Они совершенно отсутствовали, не было даже дырочек. Глаза были посажены высоко и далеко друг от друга по обеим сторонам головы, и для собаки они были слишком большими. Они выглядели как глаза гораздо более крупного животного. Нос был плоским, песочно-коричневого цвета. Существо беззвучно обнюхивало их обоих десять секунд кряду.

Привидение и человек были ошеломлены. Они в изумлении разглядывали тело этого существа, пока оно усердно изучало их запахи. От головы до хвоста белая кожа существа была изукрашена тонкими багровыми венами. Бену очень хотелось протянуть руку и коснуться этой кожи, одновременно столь ослепительно белой и повсюду исполосованной багровыми линиями. Выступают ли эти ярко-фиолетовые вены из кожи, когда существо взволновано, или они постоянно на поверхности? Несмотря на соблазн, попыток прикоснуться он не предпринял, потому что опасался, что это может спугнуть существо.

Затем ему пришло в голову, что раз уж эта белая кожа настолько тонка и безволоса, настолько прозрачна, то, возможно, все эти багровые вены… но нет. Присмотревшись на этот раз пристальнее, Бен понял: то были вовсе не вены.

Это были надписи — надписи, сотни крошечных буковок. Все белое тело покрывало нечто похожее на закорючки. Те бессознательные закорючки, которые рисуют на клочке бумаги во время телефонного разговора. Там были отдельные слова, числа и отдельные почеркушки предметов и лиц. Он распознал газонокосилку, часы, ананас и теннисную туфлю. Понимая, что это животное, чем бы оно ни было, в любое мгновение может умчаться прочь, Бен старался запомнить как можно больше изображений на его коже, чтобы получить возможность обдумать их позже. Но сделать это было трудно.

Издалека донесся тонкий звук, ничего не означавший ни для Лин, ни для Бена. Но для существа он что-то значил, потому что, едва его услышав, оно понеслось прочь.

К удивлению Бена, Лин побежала тоже.

— Куда вы?

Она указала вперед.

— Это туда побежал Пэрриш, когда испугался, а теперь они тоже бегут в ту сторону. Совпадение? Я так не думаю.

Бен присоединился к ней, и они в молчании затрусили бок о бок. Он не хотел бежать, но и оставаться на месте, подвергаясь опасности повстречаться один на один с тем бродягой, ему тоже не хотелось. Выбрав меньшее из двух зол, он бежал вместе с привидением.

Несколько раз по пути ему хотелось остановиться и обстоятельнее рассмотреть то, мимо чего они пробегали. Он хорошо помнил эту улицу, она была ему знакома, но он не думал о ней уже много лет. Большой камень рядом с домом Ольги Бэрен, дом ужасного мистера Шимкуса, маленький бассейн на заднем дворе Келленов, который он мельком увидел, когда они пробегали мимо. Родители Каролины Келлен позволяли соседским детям купаться в их бассейне летом, если при этом присутствовал кто-нибудь взрослый, кто мог выступить в роли спасателя. Каким-то образом им всегда удавалось найти такого взрослого.

Джина жила на Синнамон-стрит, и Бен всегда думал, что это самый лучший адрес на свете. Когда, уже будучи взрослым, он услышал песню под названием «Cinnamon Street» группы Roxette, то оскорбился. У него было такое чувство, словно они украли это название из его памяти. «Синнамон-стрит» было для Бена Гулда не названием песни, но существенно важной географической точкой его жизни.

В конце квартала улица начинала медленно забирать вправо. Дома редели, дорога вступала в лесок, за которым находилась городская начальная школа. Путь освещали уличные фонари. Сразу позади одного из этих фонарей возвышались три огромных вяза.

Под тремя этими деревьями лежало чье-то белое тело.

Увидев его, Бен и Лин подбежали и опустились на корточки рядом с ним. Лежа на боку, животное, казалось, спало. Глаза его были закрыты и странным образом теперь казались значительно меньше, будто усохли. Все четыре лапы были поджаты к туловищу. Фиолетовые изображения на белой коже блекли. Вскоре они исчезнут все до единого. На голове существа прорастали уши — там, где располагаются уши у собак. Чем бы ни было это необычное существо, теперь, умерев, оно трансформировалось в собаку. Если бы кто-то обнаружил его у обочины дороги, то, естественно, предположил бы, что бедного пса ударила проезжавшая машина. Вероятно, пес пытался перейти ночью дорогу, но неудачно. Просто еще одна собачья смерть на обочине, ничего более.

— Где же остальные?

Бену в это время было не до белых существ — его беспокоил бродяга.

— Я бы хотел знать, где этот парень.

Поднимаясь, Лин потеряла равновесие и покачнулась. Закинув голову, она вытянула руку и, чтобы выровняться, ухватила Бена за плечо.

— Что, если он все еще где-то здесь?

Нервничая, Бен тоже поднялся и огляделся вокруг в жестком свете уличного фонаря.

— Вам о нем больше не надо беспокоиться.

— Откуда вы знаете? Если этот парень мог ударить ножом вашего друга, а потом убить одно из этих существ…

Глядя на Лин, он ждал ответа. Надеялся, что ответ у нее найдется. Надеялся, что привидение скажет что-то такое, что позволит ему хоть немного расслабиться.

Лин молча указала вверх. Показала в сторону того, что она увидела мгновением раньше, когда потеряла равновесие. Глаза Бена проследовали по линии, обозначаемой ее пальцем, но цель ускользнула от его восприятия. Он видел только деревья и темноту.

— Что? Что я должен увидеть?

— Вот на этом дереве. У самой макушки.

На дереве возле макушки висела ярко-оранжевая мужская рубашка. Не облегая теперь ничьего туловища, она тем не менее по-прежнему была застегнута на все пуговицы. Эта рубашка зацепилась за две ветки и висела между ними, как яркий флаг или застрявший воздушный змей.

Если бы дело было днем и если бы они обошли вокруг этого густого дерева, то с другой его стороны они увидели бы пару брюк в тонкую полоску, свисавших с нижней ветки. На земле почти в точности под брюками валялся один тяжелый рабочий башмак.

— Ух ты! Это его рубашка?

— Да.

— Вы уверены, Лин?

— Уверена. — Она не отрывала глаз от дерева.

— Что они с ним сделали? Куда он делся?

Лин пожала плечами: ее это не заботило.

— Что бы они с ним ни сделали, сначала он убил одного из них.

То, что лежало поблизости на земле, выглядело теперь не чем иным, как мертвым белым бульдогом.

— Я слышала о них, но вижу одного из них впервые. У меня почти нет сомнений, что это верц. Эта их стая прибыла сюда, чтобы защищать вас, Бен. Они мимикрируют под собак, пока вы им не понадобитесь, а когда приходит пора, обращаются вот в таких зверюг.

— Кто их прислал?

Лин помотала головой.

— Честное слово, не знаю. Знаю только, что мне лгали, когда объясняли, почему я должна приглядывать за вами. Теперь сюда явились верцы, чтобы вас защищать… Я оказалась не у дел, Бен. Мне очень жаль.

Нотки отчаяния и горечи в ее голосе указывали, что она говорит правду.

— Что такое верц? — спросил Бен.

* * *

После всех этих событий и волнений устал даже коккер-спаниель. Когда взрослые Кайты выставили пса из своей спальни и закрыли дверь, он поднялся по лестнице на второй этаж и направился в комнату. Билли знал, что всегда может спать на кровати девочки.

Ее дверь, как обычно, была открыта, потому что Джина не любила темноты. Она просила родителей оставлять ее дверь открытой, чтобы ей был виден свет, горевший в конце коридора. Еще ей нравилось, чтобы Билли лежал с ней рядом. Но молодой пес был неугомонным и почти никогда не спал всю ночь напролет. В какой-то момент он неминуемо спрыгивал с ее постели, бродил по дому, пил воду, что-нибудь обнюхивал и лишь после прогулки снова взбирался по лестнице и пристраивался на кровать девочки. Иногда он проделывал это не один раз за ночь, но Джина привыкла к его беспокойному нраву. Она не просыпалась, когда пес уходил, не просыпалась, когда он возвращался.

Войдя сейчас в ее комнату, он прыгнул в угол узкой кровати, свернулся клубком и приготовился спать. Но затем, почувствовав, что его живот чешется, пес поднял голову и приступил к работе. Он покусывал и вылизывал свой живот, как это делают все собаки, останавливался, а потом снова принимался за дело.

Если бы в комнате горел свет и кто-нибудь внимательно на него смотрел, то на маленьком участке кожи животного он увидел бы нечто такое, что не могло бы его не озадачить. Внутреннюю сторону бедра пса покрывали узоры, выполненные очень тонкими линиями. Но эти отметины были почти полностью укрыты под шерстью. Вряд ли кто-то смог бы их заметить, потому что, если не вглядываться очень пристально, увидеть их было почти невозможно. Но Стюарт Пэрриш их увидел и миг спустя уже изо всех сил убегал прочь.

Успокоившись, Билли свернулся в клубок и быстро уснул.

6

КАМЕШЕК РУДИ

Фатер Ландис не любила ходить по магазинам. Терпеть не могла идти куда-то и производить необходимый выбор. Она не любила импровизировать. В силу этого всякий раз, когда она была вынуждена этим заниматься, она приходила в магазин либо с подробным списком продуктов, либо с точным представлением о том, чего ей не хватает. Фатер не гуляла по магазинам, присматриваясь к товарам, она являлась туда, чтобы купить что-то определенное. Белый хлопчатобумажный лифчик подходящего размера, пакет апельсинового сока, десяток яиц и краску для волос. На другой день после выяснения отношений с Беном она заглянула в холодильник и поняла, что ей придется идти в супермаркет.

Одним из навыков, которым Бен обучил ее за время их совместной жизни, было то, что всякий раз, когда ты сильно чем-то огорчен, следует приготовить какое-нибудь вкусное и сложное по компонентам блюдо. Даже если ты не станешь его есть, сосредоточенные усилия, необходимые для его готовки, на время отвлекут твое сознание от неприятных мыслей. Она дважды видела, как он прибегал к этому приему. Оба раза он появлялся из кухни с чудесным блюдом и умиротворенным сердцем. Вкус у того, что он стряпал, был великолепным, но гораздо больше она радовалась, что таким образом Бен решал личные проблемы. Фатер и сама не любила сидеть без дела. Ей нравился приятель, который, вместо того чтобы предаваться унынию и горестным раздумьям, с головой окунался в полезную деятельность по дому, когда сталкивался с неприятностями, и готовил что-нибудь восхитительное и изысканное.

Она решила, что сейчас купит кое-какие продукты для повседневных нужд, а потом — белую фасоль, ветчину, куриные грудки и чесночную колбасу для мясного ассорти с бобами, по его рецепту. Фатер рассудила, что если она приготовит его побольше, то сможет держать кастрюльку с едой в холодильнике до конца недели.

Одеваясь и готовясь к выходу, она вспоминала рассказ Бена о том, как он ел лучшее на свете мясное ассорти в маленьком городке на юге Франции. Тот городок назывался Каслнодари. Он так красиво произнес это название, что Фатер заставила своего друга повторить его дважды, просто чтобы она могла услышать, как задерживается и перекатывается этот звук в его горле. Она не хотела сейчас думать о Бене, но это было почти невозможно. Радость, подлинная радость, так редко является в нашу жизнь, что мы очень долго ее оплакиваем. В самом начале их связи она сказала ему: «Где ты был раньше? Где ты пропадал все это время? У меня такое чувство, словно долгие годы я не дышала и только теперь могу наконец вздохнуть».

Когда она это сказала, оба они лежали в постели. К ее удивлению, Бен сразу же поднялся, прошел на кухню и в первый раз начал готовить для нее мясное ассорти. Когда несколькими минутами позже она вошла туда, озадаченная тем, что он вот таким образом выскользнул из ее объятий, он стал описывать Каслнодари и то время, когда он наслаждался там этим блюдом. Говоря об этом, он стоял к ней спиной. А когда повернулся, она увидела, что глаза у него полны слез, но он улыбается. «Это потрясающее блюдо, Фатер. Я должен приготовить его для тебя прямо сейчас. Это лучший известный мне способ показать, какие чувства я к тебе испытываю».

Всего через две недели после встречи с Беном Гулдом Фатер каким-то нервным, одурманенным и испуганным голосом поведала своей самой близкой подруге, что она, как ей кажется, нашла его. Подруга спросила: у тебя классный секс? Фатер возразила: нет, нет — классный парень. Это-то и невероятно — дело во всем парне, целиком. У него даже руки идеальны. Ты когда-нибудь встречала мужчину с идеальными руками? «Руки? — сказала подруга. — Ну, ты влюблена по уши».

Склонная к приключениям, Фатер на протяжении нескольких лет пережила множество связей. Она понимала, что в ее возрасте у нее мало шансов найти кого-то, кто заставил бы сжаться ее сердце и подарил ей надежду. Но потом в библиотеке однажды оказался он.

— Я не хочу сейчас о нем думать. Ясно? — Она произнесла это громко и очень твердо, хотя никого не было рядом.

У Фатер была привычка говорить вслух, когда она на себя злилась или решалась на что-то. Высказать свое решение вслух означало для нее, что оно становится окончательным.

Она скучала по Лоцману. Ей хотелось взять со столика поводок и спросить пса, не желает ли он отправиться на прогулку. Ей недоставало другого живого существа в ее жизни, особенно теперь, когда этот мир снова казался таким безграничным и отчужденным.

От ее дома до супермаркета было недалеко. Когда жизнь Фатер делалась грустной и скучной, она была склонна замечать все вокруг. Она первой готова была признать, что, будучи счастливой, была невнимательна. Просто потому, что тогда у нее в голове было достаточно всего того, что полностью ее занимало, — ей ничего больше не требовалось, чтобы давать пищу мыслям. Но сегодня, после коварных выходок и сюрпризов Бена, когда она наконец поняла, как сильно заблуждалась в отношении человека, которого когда-то по-настоящему любила, внимания ей было не занимать.

Идя по улице, она увидела молодую женщину, стоявшую на перекрестке в ожидании зеленого света светофора. Когда эта женщина мельком глянула на нее, в ее глазах Фатер заметила скрытую подозрительность.

Фатер миновала заброшенный с виду гараж, где не было ни одной машины на эстакаде. Единственным человеком поблизости был сам хозяин, который стоял в дверях конторы, вытирая руки грязной тряпкой. Он проводил проходившую мимо Фатер злобным взглядом, словно это она была виновата в запустении его заведения.

В конце квартала маячил супермаркет. Прилегающая к нему автостоянка была запружена людьми и машинами. Покупатели, толкая металлические тележки, входили и выходили, направляясь в магазин и из него, к своим машинам, в сторону, вниз по улице к себе домой.

Фатер любила разглядывать содержимое чужих тележек. По ее мнению, то, что люди решали купить, очень многое о них говорило. Она часто сопровождала Бена в его походах в магазин лишь потому, что покупка еды доставляла ему огромное удовольствие, а его энтузиазм был заразителен. Если бы она его не знала и заглянула бы в его тележку, то решила бы, что он либо интересный малый, либо гастрономический сноб — либо и то и другое вместе. Он никогда не покупал больше нескольких упаковок продуктов зараз: обычно они предназначались только для того, что он собирался в этот день приготовить. В его тележке могли находиться каперсы и свежий укроп, баклажан, бутылка греческого оливкового масла и два куска баранины, вырезанных мясником согласно его подробным указаниям.

— Прекрати о нем думать! — чересчур громко повторила она, ступая на черный асфальт стоянки.

Но Фатер всегда думала о Бене, когда отправлялась в магазин за продуктами. Не было способа этого избежать.

Ускорив шаг, пробираясь между автомобилями, она пересекла оживленную стоянку, направляясь к зданию. Бен, когда достигал двери супермаркета, часто останавливался и просто-таки лучился в предвкушении охоты за сокровищами, которая ожидала его внутри. Фатер замечала в нем такие черты, и они ее трогали. Он умел быть таким восхитительным. Даже если между ними все кончено, зачем ей стараться забыть такие приятные мелочи?

Возле входа двое бойскаутов из младших классов установили карточный столик. Они продавали билеты вещевой лотереи. Когда она проходила мимо, они посмотрели на нее с надеждой, но тщетно. Фатер никогда не покупала билетов ни вещевых, ни денежных лотерей, равно как не участвовала ни в каких конкурсах. Она верила в удачу, но у нее имелась собственная теория на этот счет. Она полагала, что удача сама выбирает вас, она приходит к вам, но вам никогда не дано завоевать ее или же соблазнить. Удача упряма, разборчива и зачастую строптива, если вы слишком уж донимаете ее своими запросами. Это самая красивая девушка на балу, которая сама может выбирать партнеров. Горе юноше, который настолько глуп или тщеславен, чтобы подойти и пригласить ее на танец. Несколько раз в жизни к Фатер приходила удача. На протяжении блаженного времени она верила, что встреча с Бенджамином Гулдом явилась самой большой удачей, которую она когда-либо знала.

Двери супермаркета со свистом автоматически раскрылись, и она вступила внутрь. Как обычно, войдя в это обширное помещение, она ощутила и свою физическую малость, и некомпетентность. Это чувство внушали ей все продукты, выставленные там, их разнообразие и великолепие возможных комбинаций ингредиентов, которых она не могла вообразить, потому что кухаркой была посредственной и не имела к этому таланта. Даже когда Фатер Ландис старалась изо всех сил, то все, что бы она ни готовила, в итоге обычно имело вкус еды, которую обычно подают на авиарейсах. Одной из сторон повседневной жизни, которой она наслаждалась, оказавшись вместе с Беном, было то, что он с радостью занимался готовкой. Она смаковала каждый кусочек приготовленной им еды, а затем с удовольствием мыла посуду — он к этому занятию питал отвращение. Это было одной из маленьких идеальных договоренностей, которые естественным образом заключаются при удачных отношениях. Как часто случалось в ее жизни подобное взаимопонимание, особенно с новым партнером? Как часто наши слабые стороны возмещаются сильными сторонами другого, близкого нам человека, и наоборот?

Встряхивая головой из-за потока воспоминаний о Бене, Фатер отошла в сторону и выкатила металлическую тележку. Вынув из кармана список покупок, пробежала его глазами. Быстро двигаясь, она сможет со всем управиться и выйти наружу через пятнадцать минут, что ее вполне устраивало.

Она успела добраться до мясного прилавка, прежде чем ее отвлекли. Пока она пыталась выбрать между двумя упаковками куриных грудок — что же такое говорил Бен о курах? На что, по его словам, надо здесь обратить внимание? — к ней подошла коллега из школы, в которой она преподавала, и начала говорить. Фатер оказалась втянута в бессвязный разговор об учениках, о проблемах с администрацией и о школьной жизни вообще. Впрочем, поговорить она любила, особенно о своей работе.

Фатер любила преподавать в классе, любила энергию и любопытство своих учеников. Ей нравилось то, каким образом их нетерпение и энтузиазм подстегивали ее, заставляя быть сообразительной и сосредоточенной. Их реакция мгновенно сообщала ей, удачным или провальным был проект, который она им предлагала. Даже когда она слишком часто снова и снова заговаривала об этом, Бен с удовольствием ее слушал, потому что она не умела скрывать своей привязанности к ученикам. О талантливых она говорила так, словно они уже были художниками в расцвете сил, хотя им было всего по двенадцать лет. Она верила, что если они проявят упорство, то некоторые из них смогут стать профессиональными художниками, когда вырастут.

Хотя Фатер Ландис и Доминик Берто были очень разными женщинами, Бен чувствовал, что между ними имелись определенные черты сходства. Обе они неподдельно радовались жизни. Ни ожидаемая, ни воображаемая жизнь не держала для них в запасе чего-то необыкновенного, но была тем не менее прекрасной. Доминик однажды сравнила свою жизнь с побережьем после шторма. Редко когда на берег выбрасываются какие-либо сокровища, но если ты любитель или коллекционер плавника, бутылочного стекла или разнообразных причудливых и удивительных вещиц, долгое время плававших в океане, тогда ты часто находишь там удивительные предметы, которые можно забрать домой и оценить по достоинству. Услышав эту историю, Фатер радостно закивала. Она согласилась со сравнением и сказала Бену, что после этого его рассказа Доминик стала ей нравиться даже еще больше. Она не могла вообразить, каково ему было, когда его подруга погибла, особенно при таких ужасных обстоятельствах.

— Простите?

Фатер стояла лицом к своей сослуживице и не заметила приближения этой женщины. Услышав ее голос, она повернулась и увидела Даньелл Войлес — та стояла рядом, не сводя с нее глаз.

— А, здравствуйте!

Фатер представила Даньелл своей коллеге. Затем все три женщины замерли в неловком молчании.

На Даньелл была черная бейсболка, натянутая очень низко, чтобы почти прикрыть шрам от раны на лбу. Одетая в черный тренировочный костюм и новенькие кроссовки, она выглядела удалой и непринужденной. Однако непринужденной она не была. С неуверенностью в глазах она спросила, не могут ли они минут пять поговорить наедине.

— Простите, что вмешалась в ваш разговор, но это очень важно.

— Ничего страшного. Как вы меня нашли?

— По телефонной книге. У вас такое необычное имя, что его очень просто запомнить. Потом я пошла по вашему адресу. Ваша домохозяйка сказала, что вы направились в сторону супермаркета, так что я воспользовалась случаем и пришла сюда.

Фатер сочувственно улыбнулась.

— Вы приложили массу усилий.

— У нас такие неприятности, что масса усилий необходима.

Насколько Фатер было известно, эта женщина дурачила ее вчера, притворяясь, что Бен невидим, когда они приходили к ней на квартиру. И все-таки теперь Фатер верила ее словам. Испуг, чувствующийся в ее голосе, был более чем убедителен.

— Какие неприятности? Что вы имеете в виду?

— Меня сегодня навестил один человек. С виду бродяга. Он сказал, что его зовут Стюарт Пэрриш и что он знает вас и вашего друга.

— Я не знаю никого с таким именем. Пэрриш? Нет.

— Он предупредил, что вы, вероятно, так и скажете. Велел в таком случае передать вам это.

Даньелл, раскрыв ладонь, показала Фатер, что было зажато у нее в кулаке.

Обычно в детстве мы по крайней мере однажды теряем предмет, для нас бесценный и незаменимый, хотя и не представляющий никакой ценности для других. Многие помнят об этом потерянном сокровище всю оставшуюся жизнь. Это может быть карманный нож, прозрачный пластиковый браслет, подаренный вам вашим отцом, игрушка, которую вы очень хотели, но никогда не ожидали получить, вдруг оказавшаяся под рождественской елкой… неважно, что именно. Если мы описываем эту вещь другим и объясняем, почему она имела для нас такую важность, то даже те, кто нас любит, снисходительно улыбаются, потому что для них это ничего не значит. Но для нас это не так. Те, кто забывает об этом предмете, утрачивают важное воспоминание. Потому что в этой вещи пребывает нечто, что было присуще нашему детству. Когда по какой бы то ни было причине мы об этом забываем, какая-то часть внутри нас необратимо умирает.

У Фатер Ландис таким потерянным сокровищем был красный камень. На одной его стороне красовалась нарисованная ярко-желтой краской физиономия клоуна. С одного взгляда видно было, что это нарисовал ребенок.

В детстве Фатер была долговязой, неуклюжей и невзрачной. Большую часть времени она носила тренировочные штаны и футболки, потому что они подходили ей лучше, нежели одежда для девочек. Кроме того, платья заставляли ее испытывать неловкость из-за своих длинных-предлинных ног. Одна жестокая смышленая одноклассница дала ей прозвище Ландис-Богомол, потому что она была такой высокой и худой, а вдобавок любила зеленые джинсы. По меньшей мере раз в день кто-нибудь в школе насмешливо называл ее этой кличкой. Фатер была чувствительной и разговорчивой, хотя у нее было мало подруг, с которыми она могла бы поболтать. В том возрасте она не хотела от жизни ничего большего, чем либо быть принятой на равных в общество одноклассников, либо стать поменьше ростом. Ни то ни другое не было осуществимым, и ей приходилось просто постараться приспособиться к обстоятельствам, несмотря на свой баскетбольный рост и крупные ступни.

Подобно любой девочке из третьего класса, Фатер потеряла голову из-за Руди Паулы. Принц школьного двора, блондин Руди безраздельно царствовал в сердцах школьниц. Он был в центре любого сборища, держал весь мир на веревочке, и мир был этому только рад. Каждый мальчишка хотел стать другом Руди, а каждая девчонка мечтала получить от него «валентинку» четырнадцатого февраля. Нет необходимости говорить, что Фатер он игнорировал. Она была убеждена, что Руди не знает, как ее зовут, несмотря даже на то, что они учились в одном классе. А если знал, то, вероятно, как Ландис-Богомол, и только.

Однажды их учитель велел всем ученикам класса найти и принести по какому-нибудь камню, потому что им предстояло раскрашивать их на уроке рисования. Фатер принесла большой кусок кварца. Когда пришло время, она принялась за работу, покрывая кварц сложным рисунком, который обдумывала целый день. Когда урок закончился, она была далека от завершения и спросила, нельзя ли остаться и продолжить рисование. Учитель согласился, меж тем как остальные дети гуськом потянулись к выходу.

Руди Паула нарочно выждал, пока последний из них не выйдет из помещения. Проходя мимо парты Фатер, он поставил перед нею свой красный камень. «Вот. Это тебе», — сказал он и тут же покинул и класс. В течение всего остального учебного года Руди Паула не сказал ей больше ни единого слова. В то же лето его семья перебралась в другой город.

Его камень был выкрашен в кирпично-красный цвет, а на одной из сторон он неумело изобразил желтую клоунскую физиономию. Однако для Фатер Ландис он с таким же успехом мог быть самым редким драгоценным камнем на свете — благодаря тому, о чем он ей тогда сказал. Единственным человеком, которому она его показала, был ее брат, и тот не мог поверить, чтобы сам Руди Паула мог что-то подарить его сестре. Спустя годы он написал для своей группы песню об этом под названием «Камешек Руди». К большому удовольствию Фатер, то была единственная веселая песня в их репертуаре.

Этой вечно сомневающейся в себе девчонке камень Руди сообщил о том, что с ней все в порядке. Нет, гораздо более чем в порядке — она принадлежала к тем девочкам, которые нравились Руди и которым он делал подарки. Его камень мгновенно сделался ее талисманом, видимым и осязаемым доказательством того, что жизнь может сложиться удачно и ей, возможно, улыбнется счастье. В иные ночи первого года обладания этим камнем она засыпала, держа его в руке. Хранила же талисман в специальном месте на одной из своих книжных полок. Он никогда не покидал ее комнаты, потому что она боялась его потерять. Ее родители, хотя и не были посвящены в причину того, почему она так дорожит каким-то красным камнем, понимали, что трогать его не надо, и не трогали.

Жизнь Фатер со временем ощутимо улучшилась, но она, случалось, по-прежнему окидывала взором камень Руди и улыбалась, вспоминая тот день и час, когда он передал ей свой дар надежды.

Спустя годы она как-то раз глянула на полку и испуганно поняла, что камень исчез. Она расспрашивала всех в семье, не знают ли они, куда он делся, но никто ничем не мог ей помочь.

Как ни удивительно, эта потеря не особо на нее подействовала. У двенадцатилетней Фатер Ландис на уме было уже другое. Скажем, ежедневная суматоха седьмого класса, доставлявшая ей большое удовольствие. И новый занятный парнишка в школьном оркестре, который играл на кларнете и сказал, что когда-нибудь он ей, может, и позвонит. А еще — чудная стайка подружек, занимавшая немалое место у нее в голове. Правда состояла в том, что камень Руди теперь символизировал для нее неудачницу, которой она, как сама со смущением признавала, некогда была. Фатер все еще помнила девчушку со старой фотографии в дурацкой шляпке, скорчившую рожицу перед камерой, девчушку, которой она когда-то была, которая ценила этот камень и нуждалась в нем, но сама она больше ею не являлась. Так что, когда камень исчез из ее жизни, она даже толком не огорчилась.

Двадцатью двумя годами позже она взяла его с ладони Даньелл Войлес и поднесла к глазам, чтобы получше рассмотреть. Да, это был он. Никаких сомнений. После всех этих лет она опять держала в руке камешек Руди.

— Он что-нибудь для вас значит?

— Да, и, по правде сказать, очень многое. Вам дал его тот человек?

Даньелл кивнула, но лицо ее при этом осталось непроницаемым.

— Что он сказал?

— Он хочет знать, где теперь ваш друг. Фатер, несмотря на то что держала камешек в руках, ответила сердито:

— Я не знаю, где он. И он мне теперь не друг. Это все? Он дал вам этот камень и сказал, что хочет увидеться с моим другом?

— Нет, не все. Он сказал, что у него ваша собака и что он собирается ее убить. А потом — убить меня и вас, если вы ему ничего не расскажете. Сказал, что вы с ним однажды встречались в пиццерии и видели, на что он способен.

* * *

Лоцман очнулся, когда закрылась входная дверь. С громким клацаньем, то есть нормальным звуком: никто не пытался проникнуть в квартиру украдкой. Пес и не подумал слезать со своей уютной подстилки. Он смотрел на дверь в гостиную, ожидая, когда в нее войдет Бен Гулд. Время шло, и Лоцман продолжал ждать. Возможно, тот первым делом направился в туалет. Это не было бы удивительным. Хотя пес никогда не мог смириться с тем, как много раз в день человеческие существа посещают туалет. Не мог он смириться и с тем фактом, что в каждом жилище, которое ему доводилось делить с людьми, они отводили целую отдельную комнатку для такого пустякового занятия. В противоположность этому собака для своего «туалета» использует любое место и никогда не вспоминает о нем. Надо сходить — идешь. Единственная причина, по которой собака позволяет приучать себя проситься на улицу, состоит в выгоде — ты даешь мне еду, кров и гладишь по шерстке, а я оставляю твои стены и пол сухими. Отличная сделка.

— Лоцман? Где ты?

Голос не очень отличался от голоса Гулда. Пес только что проснулся и потому решил, что слышал голос Бена.

— Здесь, в гостиной.

— В гостиной? Ладно, сейчас найду тебя.

Странно говорить такое — ведь это его собственный дом. С какой стати ему могло бы потребоваться искать гостиную? Лоцман, дважды нюхнув воздух, продолжал ждать. Теперь он полностью проснулся, и чувства его обострились в предвидении чего-то неладного. В коридоре зажегся свет. Несколькими мгновениями позже в дверном проеме появился человеческий силуэт. Теперь пес ощутил его запах. Это не было запахом Бена Гулда.

— Лоцман? Ты здесь?

У пса на спине дыбом поднялась шерсть.

— Ты кто?

— А, вот ты где! — последовал дружелюбный ответ.

В комнате тоже загорелся свет, и Лоцман впервые увидел Стюарта Пэрриша. Тот стоял, улыбаясь и уперев руки в бока:

— Привет!

Откуда этому незнакомцу известно, что пес теперь говорит по-человечески? Как он нашел эту квартиру? Как узнал имя Лоцмана?

Проходя в гостиную, Пэрриш продолжал улыбаться. Лоцман поднял голову и принюхался тщательнее. От этого человека пахло жизнью на улице. Но также и закрытыми помещениями, где застоялся воздух, и одеждой, долгое время хранившейся взаперти. От него обильно несло дешевой едой и дешевым питьем. От этого незнакомца исходил еще какой-то запах, который Лоцман не мог распознать. То был таинственный, совершенно уникальный аромат, сбивавший с толку чутье пса.

— Рад наконец-то с тобой познакомиться.

— Откуда ты знаешь, кто я такой?

— Да так, рассказал кое-кто. Мне о тебе предоставили целую кучу сведений.

После этого никто из них не вымолвил ни слова. Лоцман выжидал, оценивая пришельца. А Стюарта Пэрриша, по-видимому, вполне устраивало молчание, пока пес не задаст следующего вопроса. Одет он был в оранжевую рубашку и костюм в мелкую полоску. Человеческие существа ошибаются, думая, что собаки не различают цветов. Различают, только цвета для них менее ярки, менее обозначены. Например, Лоцману яркий цвет рубашки Пэрриша казался сродни цвету увядшего осеннего листа.

Чужак подошел к любимому креслу Бена Гулда и уселся в него. Взглянув себе на брюки, он стал энергично стряхивать что-то с колен, хотя, на взгляд пса, там ровным счетом ничего не было. Пэрриш все оглядывал в комнате, словно запечатлевая в памяти детали. При этом на губах у него сохранялась тень улыбки. Судя по его виду, он чувствовал себя здесь совершенно как дома.

— Сказать по правде, я ожидал чего-то попроще. По сравнению с тем, что я видел до сих пор, это большая квартира.

Лоцман выжидал.

— Меня зовут Стюарт Пэрриш. Меня прислали узнать, где найти Бенджамина Гулда.

— Где бы он ни был, ты туда пойти не можешь.

Пэрриш подался вперед и уперся локтями себе в колени — теперь он был ближе к Лоцману.

— А вот и могу. Мне всего-то и надо, чтобы ты сказал, где он, — и я тут же исчезну. Понимаешь, кое-какие вещи представляются мне не вполне отчетливо. Вроде того, будто я только-только проснулся и мне надо собраться с мыслями, чтобы они снова прояснились. Я не все понимаю, если ты улавливаешь, что я имею в виду. Мне от тебя нужен только маленький толчок в нужном направлении — и меня уже здесь нет.

— Парк Скилликорн.

Лоцман сообщил Пэрришу правду, потому что это название действительно было единственным, что он знал. Пес подслушал, как произнес его Бен, разговаривая с Лин. Мгновением позже оба они исчезли. В парк Скилликорн? Кто знает? Кому известно хотя бы, где это место?

— Спасибо. До свидания, — быстро сказал Пэрриш, а затем растаял в воздухе.

Лоцман долго смотрел на пустое кресло Бена, чувствуя тяжесть на сердце. Что может быть хуже, чем оставаться в полном неведении? У пса не было ни малейшего желания отправляться в этот самый парк Скилликорн или куда-либо еще. Но дело было не в этом. Его обижало то, что все остальные вроде бы способны были туда отправиться: раз — и их уже нет. Снова чувствуя себя брошенным, как в собачьем питомнике, Лоцман лежал на своей подстилке, глядя, как весь остальной мир исчезает, переносясь в парк Скилликорн, словно парк был в соседней комнате.

Пес медленно поднялся и пошел на кухню попить воды. Проходя мимо хозяйского кресла, он приостановился и задрал заднюю лапу. По ножке кресла стекла струйка. Не обильная, но вполне достаточная, чтобы выразить сдержанный мокрый протест против этой шайки из парка Скилликорн.

Лоцман отсутствовал не более пяти минут. Когда он, неслышно ступая, вернулся в гостиную, Пэрриш снова сидел в кресле Бена.

— Сюрприз! Скучал по мне?

— Что, заблудился? — спросил пес, не удостаивая Пэрриша взглядом.

Забравшись обратно в свою корзину, он пару раз повернулся вокруг оси и с удовлетворенным ворчанием улегся.

— Да нет, я там был. Чудесный парк — много деревьев. Но когда я туда прибыл, они как раз уходили: плохо я подгадал время. Ты не знаешь, куда бы еще они могли отправиться?

— Понятия не имею.

Лоцман закрыл глаза, надеясь, что чужак поймет намек и уберется восвояси.

— Хмм. Какая жалость! В самом деле не знаешь?

— Не знаю.

— Ты не против, если я здесь останусь и подожду их? Подремлю в кресле.

Лоцман открыл глаза и окинул самозванца неприязненным взглядом. Но человеческие существа не понимают собачьих неприязненных взглядов, так что на Пэрриша это не подействовало.

— Он, может, сегодня не вернется. Может, несколько дней не вернется. Не думаю, что он был бы рад, если бы ты торчал здесь целыми днями.

— Что ж, справедливо. Тогда вот мое предложение — я подожду его здесь до утра. Если он к утру не вернется, я уйду. Это тебя устроит?

— Ладно, куда ни шло.

Лоцман опять закрыл глаза и вскоре уснул. Он был почти уже старым псом, и от всей беготни, которую ему не так давно пришлось проделать, у него ломило кости. Он предположил, что Пэрриш знаком с привидением, потому что, отправляясь в парк Скилликорн, тот исчез точно так же, как ранее исчезли Бен и Лин. Так или иначе, этот тип просто хочет с ними поговорить. Но сейчас пора было спать.

* * *

Держа свое слово, Пэрриш на следующее утро поднялся и, как только проснулся Лоцман, приготовился уходить.

— Ну, мне пора. Больше тебя не побеспокою.

— Не окажешь ли услугу, прежде чем уйти? — застенчиво спросил пес. — Я не знаю, когда они вернутся, а мне и впрямь очень надо в туалет. Может, выведешь меня на короткую прогулку?

— Конечно, буду только рад! Поводок у тебя есть?

— В коридоре возле двери.

— Тогда пошли. Погуляем, сколько тебе будет угодно.

Пэрриш прищелкнул поводок к ошейнику Лоцмана и открыл входную дверь.

— Вот ведь, я и не припомню, когда в последний раз выгуливал собаку. Здорово будет.

Через тридцать секунд после того, как они вышли, Лоцман выдернул поводок из руки Пэрриша и изо всех сил побежал по тротуару. Он бежал быстро, бежал едва ли не как щенок, но не потому, что был так уж сильно напуган. На уме у него было только одно — сбежать от Стюарта Пэрриша.

Лоцман долго ждал пробуждения незваного гостя. Всякий раз, когда Пэрриш пошевеливался во сне, пес быстро закрывал глаза. Он не хотел, чтобы тот знал, что он бодрствует и наблюдает за ним. В противном случае сбежать, возможно, не удалось бы, и эта мысль беспокоила пса, потому что теперь он точно знал, с кем имеет дело.

Около пяти утра Лоцман проснулся, чтобы устроиться поудобнее. Поскольку Пэрриш сидел так близко, его запах снова коснулся собачьих ноздрей. Накануне вечером, когда они встретились впервые, пес не сумел идентифицировать этот таинственный дух. Но между сном и бодрствованием органы чувств настраиваются на иную, реже используемую длину волны. И теперь он распознал этот запах. Потрясенный, Лоцман мгновенно пробудился, вскинул голову в ужасной тревоге, а затем медленно, очень медленно стал ее опускать, пока она не улеглась на его напряженные лапы.

Собаки видят привидений. Они видят болезни, проплывающие по улицам, подобно клочьям тумана. Они слышат и чуют невообразимое. Однако собаки безразличны к таким вещам, потому что те являются просто частью мира, явленного им в ощущениях. У человеческих существ не перехватывает дыхание при виде цветов, и они не думают о насекомых, попадающихся им под ноги. Мы принимаем часть познанного нами мира, когда сталкиваемся с ним, и продолжаем жить дальше.

В то же время, когда мы открываем бутылку с прокисшим молоком, инстинкт заставляет нас отпрянуть в отвращении, как только нашего обоняния коснется прогорклый запах. Отнюдь не органы чувств говорили теперь Лоцману: беги, беги, убирайся прочь. Это действовал инстинкт самосохранения в чистом виде.

Жизнь и Смерть не смешиваются. Им никогда не дано танцевать вместе, потому что каждая из них претендовала бы на то, чтобы вести в паре. Они сосуществуют лишь потому, что являются взаимозависимыми. По правде говоря, они презирают друг друга, как ночь презирает день, и наоборот. Будь они двойняшками, то придушили бы друг дружку еще в колыбели. Каждой из них присущ свой собственный отчетливый запах. У всего живого — запах теплый, органический, развивающийся. Аромат смерти холоден и неизменен.

От Стюарта Пэрриша исходили оба этих запаха. В соответствии с тем, чему Лоцман когда-либо научился или испытал в жизни, это было невозможно. Раньше пес не распознал смеси этих запахов, потому что ее не существовало — или, скорее, ей следовало существовать не более, чем холодному огню или горячему льду. Ничто не может быть одновременно живым и мертвым. Но со Стюартом Пэрришем дело обстояло именно так. Теперь Лоцман понимал, что любая сущность, в которой смешаны оба запаха, представляет собой самую большую опасность изо всех, с которыми он когда-либо сталкивался.

Так что Лоцман бежал. Летел. Передвигался со всей быстротой, на которую способны были его лапы. И, пока он бежал, на уме у него было только одно — убраться как можно скорее прочь. Когда пес одолел полквартала, ему захотелось оглянуться, не преследует ли его этот невозможный человек, но он понимал, что еще рано. Беги дальше. Дальше и дальше, потому что никто не знает, с какой скоростью может передвигаться это существо, если захочет тебя поймать.

Совершенно сбитый с толку внезапным безумным броском, предпринятым псом, Пэрриш изумленно покачал головой и уселся на крыльцо. Он смотрел, как бежит Лоцман, как хлещет по земле черный поводок, оказываясь то позади него, то впереди, пока пес не скрылся из виду. Тогда Пэрриш полез во внутренний карман пиджака и вытащил сигару. Он приберегал ее для чудной спокойной минутки, когда бы он смог где-нибудь присесть, расслабиться и выкурить ее, ни о чем не тревожась. Сейчас, когда пес сбежал, можно было позволить себе несколько минут посидеть, не торопясь покурить, а затем отправиться к дому Даньелл Войлес, благо тот был неподалеку, всего в нескольких кварталах отсюда.

Сигара была гондурасской, и у нее был слегка приторный вкус, как у всякого не кубинского табака. Она была похожа на самого Пэрриша — хороша, ничего не скажешь, но… В точности как я, подумал, Пэрриш, пуская дымок на ветер: хорош, но… И в этом все дело.

Получасом позже он в последний раз затянулся тем немногим, что оставалось от сигары. Закинув голову, разом выпустил весь дым. Густое желтоватое облако получилось настолько плотным, что неподвижно зависло у него над головой. Не оглянувшись, не станет ли кто свидетелем того, что последует дальше, Стюарт Пэрриш взобрался в облако сигарного дыма и исчез.

Через мгновение он возник в спальне Фатер Ландис, в ее родном доме. Там никого не оказалось, и это было ему на руку, потому что давало время сосредоточиться и выполнить работу без помех. Смешно было бы встретить малышку Ландис и услышать детский голосок: что это вы делаете в моей комнате?

Он расхаживал по ее спальне, беря разные вещицы, взвешивая их в руке, словно это были фрукты и он прикидывал, стоит ли их покупать, а затем кладя их в точности там, где взял. Время от времени Пэрриш бормотал «хммм» или «не-а», но по большей части продолжал поиски молча. Им были осмотрены куклы, пенал, часики с маятником и прочие штуковины. Каждую из них он тщательно осматривал и опускал на место. Наконец на глаза ему попался красный камень на полке. Любопытствуя, почему там хранится такой невзрачный предмет, он снял его оттуда. Прошло более одной или двух секунд, прежде чем он улыбнулся и сказал: «Вот оно». Положив камень в карман, он покинул детскую комнату. Теперь ему надо было разыскать Даньелл.

* * *

— Где этот человек сейчас? — спросила Фатер у Даньелл Войлес.

— В квартире вашего приятеля.

— Так он не ждет вас снаружи, на стоянке?

Даньелл помотала головой.

— Нет, он сказал, что будет ждать нас у вашего молодого человека.

Объявление о распродаже заглушило все остальное, что хотела сказать Даньелл. «Сегодня в седьмом ряду снижена цена на кока-колу. Спешите запастись!» Обе женщины молча смотрели друг на друга, пока повторялось это объявление.

Фатер взглянула на красный камень у себя в руке. Как он его разыскал? Откуда узнал, что это для нее значило? Какое отношение ко всему этому имела Даньелл Войлес?

— Может, нам обратиться в полицию? Я не знаю, что делать.

— А где ваш друг, вы знаете?

— Нет. Мы с ним порвали. Вчера мы виделись мельком и толком не поговорили.

Фатер хотела добавить: еще я видела его в вашей квартире, когда вы притворялись, что сами его не видите. Но выражение лица Даньелл заставило ее осечься.

Они пошли к выходу.

Даньелл остановилась и ухватила Фатер за рукав.

— Он еще кое-что сказал мне, тот человек. Я спросила, почему он докучает этим вопросом именно мне. Я не знаю ни вас, ни вашего друга. А он говорит: вы оба — то есть я и ваш друг — должны были умереть, но не умерли. О моем несчастном случае вы знаете. Но что случилось с вашим приятелем?

— Ничего, — сказала Фатер. — Несколько лет назад, в аварии, погибла одна из его прежних подружек, но с ним ничего не случилось, он тогда не пострадал.

Они прошли еще несколько шагов, прежде чем Фатер остановилась и медленно проговорила:

— Правда, он не так давно упал. Упал и очень сильно ударился головой. Ему пришлось отправиться в больницу, потому что здесь, — она указала на свой затылок, — было кровотечение. Состояние у него было критическим. Несколько дней он был очень плох. Но он не умер.

* * *

Когда показались женщины, которых он ждал, Стюарт Пэрриш сидел все на том же месте — на крыльце дома Бена Гулда. Ему там нравилось. Нравилось наблюдать за всем, что происходило на улице. Он поговорил со стариком из Черногории, который навещал своих внуков. Услышав, откуда тот приехал, Пэрриш сразу же перешел с английского на албанский, что совершенно потрясло старика. Потом поболтал с девочкой-подростком в спортивном костюме, направлявшейся на занятия аэробикой. Все, с кем он заговаривал, были открыты и дружелюбны. Даже с таким, как он, типом, который по всем приметам являл собою оборванца. Пэрришу нравилось, что эти люди не судят о нем по одежде.

Он только что закурил вторую сигару, сидя на ступеньках, когда к нему вышел домовладелец, чтобы спросить, что он там делает. Стюарт сказал, что ждет, когда вернутся либо Бен Гулд, либо его подружка Фатер. Он их старый школьный друг и ожидает их появления с минуты на минуту. Его ответы, веселые и демонстрирующие полную осведомленность, удовлетворили домовладельца, который снова ушел внутрь, оставив Пэрриша в покое.

Утро вроде бы выдалось на славу. С Даньелл Войлес никаких трудностей не возникло. Он перепугал ее до умопомрачения за первые пять минут разговора. После этого убеждать ее помочь ему больше не требовалось. Когда он вручил ей камень Руди, она его выронила — так сильно у нее дрожали руки.

А теперь, тихим туманным утром, они шли сюда, две миловидные женщины, по тротуару по направлению к нему. Фатер Ландис казалась гораздо выше, чем ему помнилось. Однако Пэрриш не был в состоянии о чем-либо судить в тот день, когда впервые ее увидел. Тогда его сознание было просто мусорной урной, заполненной разрозненными обрывками ненужных мыслей. Когда женщинам оставалось до него несколько футов, он поднялся на ноги, в то же время произведя ныряющее движение головой вроде поклона, выражающего почтение и приветствие.

— Здравствуйте.

Ни одна из женщин ничего не ответила.

— Даньелл передала вам камень?

Фатер кивнула.

Первым побуждением Пэрриша было попросить их присесть вместе с ним на крыльцо. Но он понимал: после всего, что он сделал, чтобы заполучить их сюда, они садиться с ним рядом не захотят. Ладно, тогда прямо к делу.

— Мне нужно найти вашего приятеля, мисс Ландис.

— Я не знаю, где он. Мы больше не живем вместе.

Бродяга был искренне удивлен.

— Вы с ним порвали?

— Да.

— Та-ак, это меняет дело. Но мне все равно нужно, чтобы вы сказали мне, где он.

Несмотря на испуг, скулы у Фатер свело от раздражения.

— Я только что сказала вам: я не знаю, где он.

Пэрриш поскреб подбородок и взглянул на что-то поверх ее плеча.

— Это не вполне меня устраивает.

Удивляясь самой себе, Фатер осмелилась спросить:

— Где Лоцман?

— С ним все в порядке. Но если вы не поможете мне найти Бена, с собакой может случиться неприятность.

— Вы не заходили к нему? — Она указала на дом. — Или на работу? Знаете, где он работает?

— Да. Ни там, ни там его нет.

Она подняла руки ладонями кверху:

— Тогда я не могу вам помочь.

— Хочу вам кое-что показать.

Пэрриш уже вынул его из кармана, когда увидел, что женщины приближаются. Теперь ему оставалось лишь повернуть левую руку. Они увидели заостренный кухонный нож, плашмя лежавший на его открытой ладони.

— Помните? — спросил Пэрриш у Фатер, и та кивнула.

Она предположила, что это был тот самый нож, которым он пырнул человека в пиццерии тем ужасным вечером. Смотреть на него теперь ей было невыносимо.

— Хорошо. Теперь так — видите вон тот мотоцикл в конце квартала? Тот новехонький «харлей»? Вы ведь любите мотоциклы, а, Фатер? Или вам больше по душе гоночные машины «Формулы-один» и старые велики?

Они взглянули, куда он показывал, но мотоцикла сначала не увидели — так далеко был он припаркован.

— Сейчас я метну эту штуку в его фару.

Он слегка взмахнул рукой. Жест был небрежным — с виду он словно пытался стряхнуть что-то со своих пальцев. Но нож вылетел из его руки, словно стрела, выпущенная из арбалета. Через пару секунд они услышали слабый звук удара и звяканье разбитого стекла.

— Надеюсь, владелец успел застраховать свою машину. Даньелл, не будете ли вы так любезны принести мне мой нож? Когда вернетесь, скажете, попал ли я, куда намеревался.

Она тронула шрам у себя на виске.

— Простите, но у меня очень сильно разболелась голова.

— Принесите мой нож! Сможете присесть и отдохнуть, когда вернетесь. Нам с Фатер надо несколько минут побыть наедине. — Приказав Даньелл пошевеливаться, Пэрриш даже не удосужился проследить за ее реакцией.

Бросив испуганный взгляд на Фатер, та пошла к мотоциклу.

Пэрриш указал на верхнюю ступеньку крыльца:

— Присядьте.

Когда они уселись, он сказал:

— Вы ничего не знаете о том, что происходит с Беном, так?

— Нет, только то, о чем мне рассказала Даньелл.

— Вот и хорошо. Вам и не надо всего знать. Просто помогите мне найти вашего приятеля, и у меня к вам больше не будет никаких вопросов.

— Но я же уже сказала вам…

— Я помню, что вы мне сказали, Фатер. Но вам лучше, чем кому-либо еще, известно, где он мог бы сейчас находиться. Не так ли?

Она задумалась. Она действительно задумалась об этом, но ответа не находила.

— Если он в городе…

— Здесь его нет. Он в своем родном городишке.

Вздрогнув, она повысила голос:

— Что? Когда же он уехал?

Пэрриш оставил ее вопрос без внимания.

— Когда Бен был маленьким, кто был его лучшим другом? Я говорю о том времени, когда он был очень маленьким, лет четырех или пяти, около того.

— Джина Кайт.

Фатер сразу назвала имя девочки, потому что во время их совместной жизни Бен часто развлекал ее рассказами о Джине и ее детских выходках. Его первая любовь, говорил он, была также и самой чистой любовью в его жизни, потому что в чувстве не было ничего плотского, одно лишь обожание. Он просто безоглядно любил Джину Кайт и почти каждое утро просыпался с благодарностью за то, что она находится на этой земле, рядом с ним.

— Да, Джина, верно. Где она жила?

— На Синнамон-стрит, — сказала Фатер, не подозревая, что это имеет какое-то значение.

Пэрриш медленно улыбнулся:

— Вы шутите.

— Нет, Джина Кайт жила на Синнамон-стрит. Бен несколько раз мне об этом говорил.

— Замечательно! Значит, Синнамон-стрит. Благодарю вас.

К великому ее удивлению, Пэрриш протянул ей для пожатия руку. После секундного колебания она пожала его ладонь.

Фатер ждала, что он заговорит снова, но он этого не сделал. Она подняла взгляд. Выражение его лица было умиротворенным. Он, казалось, был вполне удовлетворен ответом. Она еще какое-то время помолчала, но это в конце концов стало невыносимым и ей пришлось спросить:

— Что происходит? Почему вы здесь? Почему вы нам угрожаете?

Отвечая, он не смотрел в ее сторону.

— Бенджамин Гулд поскользнулся, упал и ударился головой о бордюр. Ему следовало умереть, но он не умер. Даньелл Войлес полагалось умереть, когда в ее голову вонзился кусок металла после крушения самолета, но она тоже не умерла. Есть и другие, с которыми случилось то же самое: в последнее время это происходит все чаще и чаще. Этим людям следовало умереть, но они не умерли. В системе что-то испортилось. Меня прислали сюда выяснить, в чем тут дело, и все исправить.

— Кто вы такой? Откуда вам известно, что им полагалось умереть? Кто вас прислал?

— Меня прислал Естественный Порядок. То, как должны обстоять дела. Я подчиняюсь Порядку.

Еще не осознав до конца его ответа, она по инерции проговорила дальше:

— Почему вы тогда ударили ножом человека?

— Потому что он был одним из плохих парней — из тех, кто позволяет меняться тем вещам, которые должны быть неизменными. Верьте этому или нет, но хорошие парни здесь — это мы. Вам следует нас поддерживать.

— Поддерживать смерть? — спросила она язвительным тоном.

Пэрриш продолжал тем же мягким голосом:

— Вы любите порядок? Вы аккуратная женщина, Фатер?

Удивленная его вопросом, она неуверенно ответила:

— По большей части, да.

— Вы любите боль?

— Нет.

— Вам нравится, когда воцаряется хаос или когда ваша жизнь выходит из-под контроля?

— Нет.

О чем это он толкует?

К ним подошла Даньелл. Нож Пэрриша она держала на отлете, подальше от себя, покачивая им меж двумя пальцами, — это было нечто такое, к чему она брезговала прикасаться, однако была вынуждена. Ей хотелось только одного — сбежать, но бродяга знал, где она живет.

— Вам нравится оставаться в живых?

Фагер подалась назад, подумав, уж не собирается ли он отправить ее на тот свет.

— В живых? Да, мне нравится оставаться в живых.

Он покачал головой:

— Почему? Жизнь полна боли, хаоса и страданий. Она неупорядочена, как вы сами можете видеть. Ничто в жизни долго не длится, в ней нет ничего постоянного, ничему вы не можете доверять на сто процентов. Признайте — если бы всеми этими мерзкими качествами обладал какой-нибудь человек, вам никогда не захотелось бы быть с ним рядом.

Слова его были обдуманными. Он не пытался в чем-либо ее убедить, лишь констатировал некоторые факты, формируя весьма обоснованный вывод.

Но, поняв, к чему он клонит, она не согласилась.

— Я знаю, о чем вы толкуете. Тяга организмов к неорганическому состоянию, фрейдовское «влечение к смерти». Я изучала эту гипотезу в колледже. — Она подняла указательный палец, словно готовясь пересказать классу что-то заученное наизусть. — Смерть означает прекращение боли, избавление от хаоса, от контроля со стороны того, что больше нас, будь то люди, судьба или Бог. И нет ничего более надежного, чем смерть, потому что если вы мертвы сегодня, то будете мертвы и завтра. Человечество ищет постоянства, а не изменчивости. Смерть — перманентное состояние материи, она — постоянна.

— Именно! — Пэрриш был обрадован и впечатлен тем, что ей эти вещи известны. Это позволит ему сэкономить время на дальнейшие разъяснения. Но то, что она сказала дальше, заставило его опешить.

— Но знаете ли вы, что сказал мой профессор, после того как разъяснил нам эту гипотезу? Он процитировал Эдварда Моргана Форстера:[18] «Человек смертен, но признание этого факта дарует ему спасение».

Даньелл уже подошла и собиралась было что-то сказать, но ощутила напряженность, возникшую между двумя остальными.

— Очень поэтично, но что бы это могло означать? — Теперь уже голос Пэрриша прозвучал язвительно.

— Для меня, — сказала Фатер, — это означает, что жизнь становится еще прекраснее и ценнее, когда мы по-настоящему осознаем, что нам предстоит умереть. Но в большинстве своем мы так и не приходим к этому пониманию, пока врач не сообщит нам, что мы при смерти. Это время наступает слишком поздно, и поэтому тогда мы уже ничего не чувствуем, кроме страха.

— Это все равно что отправиться в круиз, — с энтузиазмом добавила Даньелл, — и все время проторчать в каюте. И только когда судно причаливает, вы наконец-то выходите на палубу и видите, как все прекрасно вокруг.

Договорив, она смутилась своего порыва. Но именно об этом она беспрерывно думала на протяжении всех дней после своего несчастного случая.

Пэрриш был разочарован.

— Это совершенно неверно. Вы не имеете ни малейшего представления, о чем говорите.

Спустившись с крыльца на тротуар, он, теперь раздраженный, переводил взгляд с одной женщины на другую.

— Вы даже не знаете, как близко только что подошли к… — Голос его затих, и он поскреб себя по подбородку. — Собака. Чуть было не забыл о собаке. — Подняв левую руку, он щелкнул пальцами.

Лоцман, находившийся на расстоянии в двадцать пять кварталов, застыл на месте, но не по собственной воле. До этого он все поспешал, спасаясь бегством от полумертвого человека. Но постепенно лапы его начали ныть от боли, и это значительно его замедлило его бег. Тем не менее он продвигался довольно резвым шагом, пока не остановился как вкопанный.

После этого пес вознесся на шесть футов над мостовой и полетел задом наперед в направлении, откуда он только что явился. Как ни старалось животное воспротивиться этому движению, оно ничего не могло поделать. Его притягивала сила неизмеримо большая, чем та, что была отпущена ему самому. Лоцман был совершенно беспомощен и уверен, что вот-вот распростится с жизнью.

Он так быстро летел обратно к дому Бена Гулда, что весь путь занял не более семи минут. По мере приближения к дому его тело опускалось все ниже и ниже. Ко времени, когда он достиг ступенек, где сидела Фатер, лапы Лоцмана касались земли. Он в ужасе огляделся вокруг, как только остановился. Увидел двух женщин, а затем спину быстро удалявшегося Пэрриша.

Никто из них никогда больше этого бродягу не видел.

7

МАЙКЛ К БЕРЕГУ ПЛЫВЕТ

Чем дальше Бен и Лин забирались в лес, тем мрачнее он становился. То, что они только что видели яркую рубашку, висящую среди ветвей, не делало окружения хоть сколько-нибудь светлее. Их обступала ночь и все, что ей сопутствует. Деревья впитывали тьму, как асфальт впитывает летнюю жару. Ночные звуки и запахи явственно отличаются от дневных. Мужчина и женщина шагали по обочине дороги, через лес. Единственным светом, что они видели, был свет фар автомобилей, проносившихся мимо них в обоих направлениях.

— Еще далеко? — спросила Лин.

— До школы? Точно не помню. В последний раз я был здесь очень давно.

Бен шел впереди. К привидению, следовавшему в нескольких футах сзади, он обращался через плечо. Привидению все это ничуть не нравилось. Обочина была крайне узкой, и места, чтобы идти в безопасности, на самом деле не было. Какой-нибудь лихой водитель легко мог их не заметить. Лин уже дважды сказала о том, что не считает этот поход хорошей идеей. Когда она сказала то же самое в третий раз, Бен не удержался и спросил:

— Вы что, боитесь, что попадете под колеса?

Это он решил отправиться через лес к начальной школе, хотя стояла ночь, а на дороге не было фонарей.

— Зачем нам туда сейчас? — спросила Лин, когда Бен уже сделал несколько шагов по дороге.

— Не знаю, — ответил он. — Я не уверен, но у меня такое чувство, что это необходимо.

Лин уперлась руками в бока и нахмурилась.

— Необходимо?

— Да. Не ходите, если вам не хочется.

— Бен, дело обстоит так, что мне придется идти, даже если я не хочу. Вы этого не понимаете.

Он остановился.

— Я ничего не понимаю, потому что вы, Лин, ничего мне не говорите. Я существую здесь вслепую. Если вы не желаете помочь, мне придется просто довериться своим инстинктам, потому что это все, чем я располагаю. Именно сейчас они велят мне пройти через лес к школе. Так что как раз это я и собираюсь сделать.

Через четверть часа, когда они оказались посреди девственного леса, он повернул налево и пошел прямо в чащу. Лин была рада покинуть опасную дорогу, но почему он повернул именно здесь?

— Куда вы идете? — спросила она ему в спину.

Он не ответил и продолжал идти.

Лин пошла следом.

— Бен?

Никакого ответа. Она догнала его и попыталась заставить его посмотреть в ее сторону, но безуспешно.

— Вы несправедливы, Бен. Я не могу рассказать вам того, что вы хотите знать, потому что мне это запрещено. Они мне безо всяких околичностей сказали — нельзя. Если бы я могла действовать по собственному усмотрению, я бы рассказала вам все, а это, после того что происходит в последнее время, совсем не много, поверьте.

Не глядя на нее, он спросил:

— Кто — они? Кто сказал, что вам нельзя мне чего-то рассказывать?

Она ответила почти шепотом:

— Я не могу вам этого сказать.

— Отлично.

Он прибавил шагу и оторвался от нее. Привидению ничего не оставалось делать, как следовать в нескольких шагах позади него.

Окрест становилось все темнее и темнее. Автомобильные шумы с дороги стихали, пока не обратились всего лишь в мягкое бормотание, словно бы доносившееся через много миль, раскинувшихся сзади.

Лин, не привыкшей ходить в темноте, и куда меньше — ходить в темноте через лес, где на каждом шагу можно споткнуться, приходилось нелегко. Но не Бену — он двигался быстрым шагом, из-за чего ей было гораздо труднее за ним поспевать.

Женщина-привидение споткнулась, пошатнулась и серьезно ударилась лодыжкой о поваленную ветвь дерева.

— Черт! Больно! — простонала Лин, узнав еще одну человеческую эмоцию, без которой с радостью обошлась бы.

Они продолжали брести в молчании. Бен прокладывал дорогу, хотя Лин не верила, что он знал, куда идет в темноте.

— Вы ужинали? — спросил он.

— Что?

В ступне у нее пульсировала боль. Она безуспешно пыталась рассмотреть, куда идет. У нее не было уверенности, что она правильно его расслышала. Его вопрос донесся ниоткуда.

— Что вы имеете в виду? — переспросила она.

— Вы ужинали? Привидения едят?

— Конечно едим!

— А что вкуснее, мертвые души или летучие мыши?

— Очень смешно. Накануне у меня был чудесный тыквенный суп. Рецепт нашла в книге Найджела Слейтера.[19]

— Вы знаете Найджела Слейтера?

— Я умею читать, Бен. Просто так уж случилось, что мне тоже нравится готовить, и я перепробовала много рецептов из ваших книг. У вас очень разносторонний вкус, я бы сказала — разнообразный. Хотя вы могли бы больше внимания уделять восточной кухне.

— В самом деле?

— По-моему, да.

— Восточной?

Хотя в голосе его звучало возмущение, он слегка замедлил шаг, позволяя ей догнать его.

— Например, тайской. В вашей библиотеке я не нашла ни одной тайской поваренной книги.

Бен обиделся.

— Я люблю тайскую еду, но где мне найти для нее нужные приправы? Настоящий тайский рецепт основан на весьма специфичных приправах, которых поблизости найти невозможно. Зачем покупать поваренную книгу, когда ты не можешь приготовить блюдо правильно?

После этого их общение пошло несколько непринужденнее. Слушая, как Лин говорит о поварском искусстве, Бен быстро осознал, что в данной области она настоящий специалист. Всякий раз, когда мы встречаем кого-то, кто разделяет наше увлечение, он становится чем-то вроде близкого друга. Идя через темноту, двое поваров говорили об использовании йете и гуедже в сенегальских блюдах, об острых перцах бхат-джолука и рецептах Джона Торна.

— Торн — один из моих героев.

— Знаю, — сказала она с улыбкой.

— Лин, как долго ты за мной наблюдаешь?

— Почти год.

Она без колебаний и в точности объяснила, как это произошло: как ей сообщили о его кончине, после чего отправили на землю, чтобы помочь с переходом в мир иной. Она должна была подчистить все его дела, свести концы с концами, что и составляет единственную цель привидений. Но затем Бенджамин Гулд взял и не умер.

— Кто сообщил тебе обо мне?

— Этого я сказать не могу. Прости.

— Ладно, ничего. Продолжай.

— Погоди минутку — ты ничего только что не слышал?

Когда они оба замолчали, до них донеслись звуки юных поющих голосов. Но что за дети могли оказаться посреди леса в этот час? Это было жутко и интригующе.

Они пошли в направлении этих голосов, не зная, чего ожидать. Обоим почти в одно и то же время пришло на ум, не было ли это чем-то вроде ловушки, но никто из них не сказал ни слова.

Майкл к берегу плывет, и Господь его спасет!

Майкл к берегу плывет, и Господь его спасет!

Теперь они могли расслышать отдельные слова. Поющие голоса несомненно принадлежали детям. Сама песня была знакома.

— Что это здесь делают дети?

— По-видимому, поют.

Когда они приблизились и юные голоса стали громче, Бен и Лин бессознательно прижались друг к другу. Как будто близость могла защитить их лучше, если вот-вот должно было случиться что-то дурное.

Неподалеку громко хрустнула ветка. Они остановились, потому что никто из них на ветку не наступал. Что-то двигалось в темноте. Оно было белым и появилось ниоткуда.

— Это верц.

Одно из белых существ стояло рядом и разглядывало их.

— Что нам делать?

Майкл к берегу плывет, и Господь его спасет!

Услышав пение на этот раз, Лин сделала вывод:

— Он здесь из-за детей. Защищает их.

Когда Бен заговорил, голос у него был тверд.

— Ты ведь знаешь, кто эти дети, верно? Теперь я понимаю, почему какой-то внутренний голос велел мне сюда идти. — Его вопрос был риторическим, потому что теперь он знал, кто пел в лесу, так же верно, как Лин знала, для чего там был верц. — Это я там; я и Джина Кайт. Ее отец часто брал нас в лес на всю ночь. Я только что вспомнил. Он учил нас разбивать палатку и разводить костер. Он руководил бойскаутами. Всегда засыпал раньше нас. Мы сидели у костра и пели.

— Смотри — вон они.

Вблизи появились несколько верцев. Они просто возникли рядом и внимательно смотрели на них.

— Как ты думаешь, мы можем идти дальше?

— Да. Если бы они хотели причинить нам вред, они бы это уже сделали.

Бен был прав — когда они шагнули вперед, верцы отступили в сторону. Мерцание костра виднелось на некотором удалении. Они направились к нему, не разговаривая. Лин следила за существами у их ног, все еще не уверенная в их намерениях. Она видела, что они сделали со Стюартом Пэрришем.

Даже в ночном мраке все эти существа заметно отличались друг от друга. Одни были крупнее, другие — меньше, одни — толще, другие — тоньше. У некоторых головы были почти квадратными, у других — эллипсоидными. Ни у одного из верцев не имелось ушей, и у всех были все те же характерные огромные глаза.

— Что, по-твоему, они сделали с Пэрришем? — сказала Лин, думая вслух.

— С парнем на дереве?

— Скорее с рубашкой на дереве.

— Не знаю. Ты же привидение, тебе и полагается знать ответы на эти вопросы.

— Раньше я не говорила, потому что не хотела тебя пугать, но у мистера Оранжевой Рубашки были кое-какие серьезные, страшные силы, поверь мне, Бен. Но верцы его не только остановили, они испарили его.

— Ты сказала, они здесь, чтобы защищать детей. Поскольку один из этих детей — это я, а ты — мое привидение, то, может, они здесь и для того, чтобы защищать нас.

Юный Бен и Джина Кайт сидели рядом друг с другом у маленького костра и пели. Отца Джины видно не было. Верцы крутились везде. Некоторые сидели, другие лежали, некоторые, свернувшись клубком возле костра на манер домашних собак, казались спящими.

Майкл к берегу плывет…

Взрослые стояли в нескольких футах прямо позади детей, наблюдая за ними и пытаясь понять, что происходит. Бен насчитал девять белых существ и гадал, не бродят ли вокруг еще. Лин тоже их сосчитала и теперь думала, насколько же опасна ситуация, если их поблизости так много.

Привидение тревожилось о том, что теперь делать. Лин знала, что ее силы могли помочь Бену. Знала и то, какой удачей для них было избежать столкновения с Пэрришем. Но в остальном она была растеряна.

Лин так глубоко погрузилась в свои мрачные мысли, что не услышала мальчика, когда тот к ней обратился.

Бен легонько толкнул ее в плечо, чтобы привлечь ее внимание:

— Ответь ему.

— Что он спросил?

— Любишь ли ты галеты?

— Ммм? — У Лин ум зашел за разум.

Взрослый Бен ответил вместо нее:

— Да, очень.

— Подогреть на костре?

— Конечно.

Никто из детей не казался удивленным появлением взрослых. Несколько мгновений назад они перестали петь и повернулись к ним.

— Джина любит, чтобы галеты немного подгорали, но я не люблю. Горелые — невкусные.

— Ты свои не подогрел. Наверное, они совсем холодные.

Говоря это, Джина увидела, как ее галета загорелась и почернела с одной стороны. Она вытащила ее из костра и сдула пламя.

Взрослые подошли ближе. Они все время следили за тем, что предпримут верцы по мере их приближения к детям. Ни одно из существ не шевельнулось.

— Можете ночевать сегодня с нами, если хотите. Вы будете в безопасности. Только спать вам придется на земле, потому что палатка достанется нам, — сказал мальчик, не глядя на них.

— Откуда ты знаешь, что мы здесь будем в безопасности?

Разламывая свою галету, маленький Бен пропустил вопрос мимо ушей.

Джина съела свое печенье. Управившись с этим, девочка сунула руку в большой пакет, лежавший у нее на коленях. Выбрав новую галету, она зажала ее между двумя палочками и протянула к огню. Лин подошла к костру, Джина подвинулась, но никто не освободил место для взрослого Бена. Стоя в нескольких футах от них, он чувствовал себя неловко.

Мальчик наконец ответил на вопрос:

— Я не знаю — это ты знаешь.

Лин посмотрела на него. Джина неподвижно сидела и смотрела в костер.

— Что я знаю?

— Что вы будете в безопасности, если переночуете сегодня здесь.

— Откуда же я это знаю? — удивленно спросил Бен.

— Потому что это знаю я, а я — это ты. — Мальчик встал и посмотрел на Бена-старшего. — Ты — это мы, лес, костер, все вокруг.

— А как насчет верцев?

— Они здесь только для того, чтобы защитить твою память, — сказал мальчик.

Бен посмотрел на Лин, ожидая от нее помощи, но та покачала головой. Он не знал, сколько труда она прилагала к тому, чтобы ее лицо ничего не выражало. Лин понимала, насколько критическим был момент. Она не хотела обнаружить ничего такого, что могло оказать на него влияние.

Тем не менее, словно почувствовав что-то из того, о чем она думала, Бен сказал:

— Ты уверяла, что мне нельзя говорить с этими детьми. Что я могу только видеть их.

Лин ничего не сказала, но распрямилась у костра, став выше на несколько дюймов.

— Что происходит с Мэри Элен Клайн? — спросил Бен-старший у мальчика.

— Терпеть не могу Мэри Элен Клайн, — сказала Джина, не поднимая взгляда.

— Ну да, потому что она лучше играет в кикбол, чем ты, — поддел ее мальчик.

— Нет. Я ненавижу ее, потому что она тупая.

— Кикбол.

— Тупая.

— Кикбол…

— Ты еще не рассказал мне о Мэри Элен, Бен, — перебил его Бен-старший.

— Не знаю я, что с ней. Зачем у меня спрашивать? — Голос мальчика сделался сварливым.

— Не лги — ты отлично знаешь, о чем я спрашиваю.

Двое Бенов Гулдов уставились друг на друга, причем старший ухмылялся, а младший испепелял его взглядом.

Старший Бен подошел к Лин и жестом пригласил ее следовать за ним.

— Отойдем на минутку. Мне надо тебе кое-что сказать.

Они вместе отошли от костра — как раз настолько, чтобы дети не могли их слышать.

— Я помню эту ночь, Лин. Только что вспомнил. Когда увидел эти галеты. Родители Джины никогда не позволяли нам их есть, потому что зубы можно сломать. Но как-то раз Джина прихватила их целый пакет, и мы вместе поджаривали их, когда ее отец уснул. А раньше в тот же день Мэри Элен Клайн поцеловала меня на спортплощадке после игры в кикбол.

— Что ты говоришь? — с улыбкой сказала Лин.

— Все это мое, Лин, в точности как он сказал. Все это часть моей жизни. Предполагалось, что я умру несколько месяцев назад, но я не умер. Предполагалось, что я не смогу говорить со своим младшим «я», но я только что с ним говорил. Мальчик сказал — верцы здесь затем, чтобы защитить мои воспоминания. Он сказал то, что я и так знал, он мне только напомнил. Ты понимаешь?

— Нет, — сказала Лин.

Он попытался подобрать верные слова.

— Я не умер, когда мне было назначено умереть. Вот зачем они прислали тебя — чтобы забрать меня наверх. — Он ткнул пальцем в направлении неба. — Но когда ты прибыла в назначенный срок, я не умер. Что-то внутри меня сказало: нет, я еще не готов уйти. Я буду решать, когда пора: я. Не боги, не Смерть, или кто там принимал такие решения до сих пор. То же самое, я уверен, случилось и с этой Даньелл Войлес. Предполагалось, что она умрет, но она не умерла. Вот почему я видел мир ее глазами: потому что мы испытали одно и то же. Вот почему они прислали за мной бродягу в оранжевой рубашке: я опасен, потому что не умер, когда мне было назначено умереть. Даньелл тоже. И любой человек, с которым случится такое, для них опасен. Готов поспорить, что есть и другие. Теперь мне надо получить доступ ко всем своим воспоминаниям, к каким только смогу. Потому что все дело в этом: ответ, почему я не умер, вероятно, находится в моих воспоминаниях. — Говорил он совершенно уверенно. Указал на мальчика. — Я только что с ним общался. Я оказался способен говорить со своим прошлым, Лин, потому что теперь я начинаю вспоминать подробности. В этом может оказаться все дело: привести воспоминания о своей жизни в такой строгий порядок, чтобы суметь ими воспользоваться и все это выяснить.

— Но кто прислал Стюарта Пэрриша, Бен?

— Пока не знаю; кто-то, кто хочет, чтобы я замолчал навсегда. Кто-то, кто в том, что со мной случилось, чувствует какую-то угрозу. Кто-то, кто хочет, чтобы все было как прежде. Как тогда, когда кто-то, кто за это отвечал, говорил «умри» — и ты умирал. Но что-то произошло, и мы со всей очевидностью являемся частью этого. Мы с Даньелл — живое тому доказательство. Мы подобны Лазарю. Чем больше я вспомню о своей жизни, тем в большей буду безопасности. Когда я увидел, как дети хрустели галетами, я вспомнил ту ночь, когда мы здесь останавливались. Потом вспомнил, как в тот же день Мэри Элен Клайн поцеловала меня. Вот почему я спросил у него о ней. Видела, какую он скорчил гримасу. Это я, когда я был маленьким мальчиком, Лин. Я говорил с восьмилетним собой. Ты сказала, что это невозможно, но у меня это только что получилось.

— Да, получилось. Но теперь тебе предстоит выяснить, кто твой враг, кто намерен тебя остановить. А потом — как отсюда выбраться и вернуться в свое время.

Бен потер руки.

— Мое время и это и то, Лин. Мы просто в начале, нам надо вернуться в правильный временной отрезок, и, думаю, мальчик у костра сможет нам в этом помочь.

8

ВОЛЧИЙ ЯЗЫК

— Что случилось с вашим псом?

— О чем вы?

— Посмотрите на него. Он провел так уже полчаса.

Лоцман напряженно сидел у входной двери и глядел на нее. Словно кто-то позвонил и пес собирался поприветствовать любого, кто войдет.

Фатер Ландис и Даньелл Войлес сидели на кушетке в гостиной Бена Гулда, обсуждая, что перед этим произошло со Стюартом Пэрришем.

— Лоцман делает так иногда, когда знает, что Бен должен прийти домой.

И из-за самой фразы, и из-за того, что сформулировала ее в настоящем времени, Фатер испытала странное чувство. Это было одной из тех маленьких уютных подробностей их совместной жизни с Беном, о которых она забыла. Но теперь, когда она всплыла у нее в памяти, это воспоминание заставило ее почувствовать себя еще более одинокой, чем прежде.

— А это так?

— Что так?

— Вы думаете, что Бен скоро придет домой?

— Не знаю. Понятия не имею.

Через несколько секунд в дверь позвонили. Лоцман напружинился, и его хвост застучал по деревянному полу.

Фатер встала и подошла к двери. Открыв ее, увидела, что там стоит маленький мальчик. Он медленно поднимал взгляд от ее ног по всему телу, пока его глаза не добрались до ее лица. Улыбнулся, пока не показались зубы. Должно быть, что-то во мне его забавляет, подумала Фатер. Его лицо было смутно знакомым, но она не могла понять, откуда она его знает.

— Привет. Чем могу помочь?

Не обратив внимания на ее вопрос, мальчик с восхищением сказал:

— Он говорил, что ты высокая, но ты и впрямь высокая.

— Так оно и есть. Кто говорил тебе, что я высокая?

— Тебя зовут Фатер, верно?

— Да, это я.

— Я пришел, чтобы тебе помочь.

— Здорово! — улыбнулась она.

Может, он хотел продать ей школьную выпечку или что-то еще? Но продают ли ученики младших классов выпечку? Для религиозного проповедника, обходящего квартиру за квартирой, он был слишком юн. Как же малыш собирался ей помочь? Этот мальчик был на несколько лет младше ее учеников. Может быть, поэтому он казался знакомым — просто потому что походил на ее учеников?

Стоя на другом конце коридора, Даньелл крикнула мальчику:

— Привет!

Он улыбнулся, но глаза его были обращены на пса, которой стоял сбоку от Фатер и тщательно его рассматривал. Лоцман не относился к тем приветливым собакам, что бросаются на всех, кто входит в квартиру, а затем покрывают их слюнявыми поцелуями. Нет-нет, только не Лоцман. Он наблюдал и прикидывал. Он проверял незнакомца ровно столько времени, сколько требовалось. Только убедившись, что с ним все в порядке, он подходил и обнюхивал его или приветствовал тычком головы.

Но этот маленький посетитель был не таким, из-за чего Лоцман проявлял еще большую осторожность. От мальчика пахло как от Бена Гулда. Для собак запах человеческого существа — вроде отпечатков пальцев. Он неповторим и постоянен, его не подделать. Опрокинь на себя пузырек одеколона, четыре раза кряду прими душ — разницы никакой: человек сохраняет тот же аромат, уникальный только для него одного. За всю свою жизнь пес никогда, решительно никогда не встречал двух людей, от которых пахло бы совершенно одинаково.

— Это Лоцман?

И высокая женщина, и собака вздрогнули, услышав, как мальчик произнес эту кличку.

— Да, он. А откуда ты знаешь?

Мальчик снова пропустил вопрос мимо ушей и посмотрел мимо нее в гостиную.

— А ты — Даньелл Войлес?

— Да, это я. А мое-то имя откуда тебе известно?

Она подошла и встала позади Фатер.

— Потому что я пришел, чтобы помочь и тебе тоже.

— Но кто же ты? — спросила она.

Вместо ответа мальчик сказал Фатер:

— Твоя любимая песня — это «Under My Thumb».[20]

Повернувшись к Даньелл, добавил:

— А твоя любимая — это «What If I Can't Say No Again».[21] Верно?

Женщины одновременно сдвинули брови, потому что он был прав. Они всего несколько минут назад говорили о своей любимой музыке. О чем угодно, лишь бы отвлечься от происходящего.

По-прежнему глядя на Даньелл, он продолжил:

— По ночам ты храпишь, но этот звук приятный, забавный, потому что похож на тихое рычание. Так говорил твой приятель.

Мальчик попросил стакан воды.

Фатер хотела остаться и расспросить его обо всем, но к этому времени настолько смешалась, что была рада предлогу удалиться. Теперь поход на кухню и обратно предоставит ей время собраться с мыслями.

Проходя обратно в квартиру через гостиную, она миновала одно большое окно, затем — другое. На подоконнике второго окна стояли три фотографии в рамках из орехового дерева. Это она подарила их Бену, когда они жили вместе. До этого фотографии помещались в дешевых красных пластиковых рамках, которые он купил много лет назад. Они раздражали Фатер всякий раз, когда попадались ей на глаза, потому что она знала, насколько важны эти фотографии для ее друга. Однажды она купила три дорогие рамки, поместила в них фотографии и безо всяких церемоний снова поставила их на подоконник. Бен сразу же это заметил. Ее удивило, как тронут был он тем, что она считала незначительной услугой. Он любил эти фотографии, но еще больше любил он ее заботливость и то, как она заменила рамки, не привлекая к этому его внимания. Некоторое время назад все эти фотографии с улыбкой рассматривала Даньелл.

На первой была снята семья Бена, сидевшая за столом для пикника. Лил дождь, и все они были одеты в полиэтиленовые накидки. Вторая запечатлела его любимую бабушку за несколько лет до ее смерти. На фотографии на ней была синяя бейсболка. На третьем фото был сам Бен в летнем лагере, когда ему было девять лет. В одной руке он держал лук, а в другой — стрелу.

Фатер отошла от фотографий на несколько шагов и вдруг резко остановилась и быстро заморгала, потом двинулась назад, чтобы взглянуть на одну из них снова. Эта фотография и то, что случилось утром со Стюартом Пэрришем, говорили, что с нормальной человеческой логикой отныне покончено раз и навсегда.

Через две минуты она вернулась к входной двери. Протягивая мальчику полный стакан холодной воды, спросила:

— Тебя зовут Бен, верно?

— Спасибо. Да, так и зовут.

— Сколько тебе лет?

— Восемь.

Он выпил весь стакан в несколько глотков.

— А где Большой Бен?

Даньелл, недоумевая, уставилась на Фатер.

Мальчик шагнул в квартиру:

— Мне придется войти, раз я собираюсь вам помочь.

Через полчаса он сказал, что голоден, так что Фатер соорудила для него бутерброд с арахисовым маслом. Она не забыла взять белый хлеб и обрезать корочки, потому что Бен не любил хлебных корочек. На задворках почти пустого холодильника нашлась еще банка шипучки, потому что всю свою жизнь он любил этот напиток, и она тоже дала ее мальчику.

Они все сидели за кухонным столом, и две женщины смотрели, как маленький Бен Гулд уминал бутерброд и рыгал из-за того, что слишком быстро глотал шипучку. Он казался очень довольным собой.

— Так как же, Бен, ты сюда попал?

Хотя во рту у него был хлеб, он все-таки умудрился ответить:

— Я прискакал на песне.

— Ты написал песню?

— Нет, прискакал на песне. Вот как я сюда попал — прискакал на песне.

— Не понимаю.

Он пожал плечами, как бы говоря: это твоя проблема.

Стараясь, чтобы в ее голосе не сквозило нетерпение, Фатер спросила:

— Ты можешь мне все это объяснить?

Он положил бутерброд и надолго присосался к шипучке.

— Тебе нравится эта песня — «Under My Thumb». Когда ее крутили по радио, я прискакал на ней сюда.

— Но как? Как это ты скакал на песне? Что это значит?

— Не знаю, просто так делаешь, и все. Честно, это очень просто.

— Откуда ты взялся? Где ты был до этого?

— В Крейнс-Вью.

Фатер уже говорила Даньелл, что так называется городок на севере штата Нью-Йорк, где рос Бен.

— Ты прискакал на песне из Крейнс-Вью?

— Да, я ведь уже говорил. — Он впихнул в рот остаток бутерброда и потряс банку из-под шипучки, проверяя, не осталось ли чего внутри. — Хочешь, чтобы я показал тебе, как это делается? У тебя здесь радио есть?

— На холодильнике.

Хотя до этого мальчик говорил с Фатер, он повернулся и посмотрел на Даньелл:

— Включи его и найди песню, которую ты запомнила из тех времен, когда была маленькой.

Даньелл отодвинула стул и встала. Подошла к холодильнику, включила радио. Поворачивая ручку, она быстро скользила по волнам эфира, а Фатер и маленький Бен смотрели на нее.

— Что я должна найти?

— Песню, которую помнишь с тех времен, когда была маленькой девочкой.

Поскольку Даньелл стояла к ним спиной, они не видели, как она усмехнулась: шанс, что такое когда-нибудь произойдет, был ничтожен. Ребенком ей не разрешали слушать музыку. Ее родители были ревностными свидетелями Иеговы, которые не одобряли музыкальную моду, в результате чего радио в семье включали только тогда, когда ее родители могли послушать трансляцию богослужений из Калифорнии, которые им особенно нравились. Единственной песней, которую Даньелл в самом деле помнила из детства, не считая тех, что имелись в книге гимнов, был известный спиричуэл «О, счастливый день».

Продолжая скользить по эфиру, она думала, что было бы дикой удачей найти именно эту песню на радио прямо сейчас.

Подождав какое-то время, Фатер снова посмотрела на Бена.

— Как ты это сделал?

Из гостиной донесся громкий грохот и звон разбитого стекла. Все трое переглянулись — что, мол, это было?

Долго им ждать не пришлось. Через пару секунд в кухню ворвалось белое животное и направилось прямо к мальчику. Маленький Бен завопил, но женщины были слишком изумлены, чтобы что-то сделать.

Мальчик спрыгнул со стула, пробежал через кухню и стал взбираться по стене. Как паук, он бежал по гладкой поверхности на четвереньках. По пути он задел Даньелл, которая стояла у холодильника и все еще держала руку на приемнике. Долгое время после того, как он взобрался на стену, она все еще чувствовала его прикосновение.

Белая собака (или то была не собака?) стояла прямо под маленьким Беном и смотрела на него так, словно он был ее обедом. Никто из них не издавал ни звука. Глаза мальчика были раскалены от ярости и страха. Большие глаза собаки были спокойны. У нее не было ушей.

Даньелл отступила в сторону и медленно стала двигаться к Фатер. Все три пары глаз были устремлены на мальчика, повисшего высоко на стене. Его взгляд метался между ними, но каждый раз возвращался к белому животному.

Через какое-то время Бен начал продвигаться выше по стене, а затем пополз по потолку кухни. Достигнув середины, он остановился и, запрокинув голову, снова уставился на них.

Как раз в этот миг в кухню вошел Лоцман, любопытствуя, в чем причина переполоха. После утреннего безумия с полумертвым бродягой, побегом и вынужденным прилетом задом наперед пес удалился в спальню, чтобы вздремнуть для восстановления сил. Теперь он увидел двух женщин, белого верца и мальчика, от которого пахло как от Бена. Парнишка свисал с потолка вниз головой. Прежде Лоцману никогда не приходилось видеть человеческое существо, свисавшее с потолка. С верцем пес обменялся взглядом и беззвучным приветствием. Лоцману не требовалось обнюхать зад этого животного, чтобы получить информацию. Он уже знал, что зады у всех верцев пахнут одинаково. Ему не требовалось и спрашивать, зачем он здесь, потому что верцы подобны машинам «скорой помощи» — они появляются только тогда, когда человеческие существа попадают в беду. Чего Лоцман еще не осознал, так это того, что женщины тоже видят верца. То-то бы он изумился.

Висевший вниз головой мальчик сказал что-то на зловещем свистящем языке, которого не поняли ни пес, ни женщины.

Лоцман спросил у верца, что сказал ребенок.

— Он знает, что я собираюсь его убить, и спрашивает, можно ли ему выбрать, как умереть.

— Можно?

Верц оторвал глаза от потолка и посмотрел на Лоцмана:

— Нет.

Фатер разрывалась между желаниями броситься наутек и попытаться сделать что-нибудь, чтобы помочь маленькому Бену. Она колебалась, потому что видела, как мальчик взобрался по стене и повис на потолке, словно летучая мышь.

— Как ты узнал, что я здесь? — спросил мальчик.

Верцы говорят глазами.

— Видел, как ты собирался попасть сюда. Предположил, что ты попытаешься сделать что-то в этом роде, и поэтому просто последовал за тобой.

Вися вниз головой, маленький Бен улыбнулся.

— Ты умен. Но ты должен признать, что с моей стороны явиться сюда было блестящей идеей. Притвориться мальчиком и завоевать их доверие. Это позволило мне проникнуть в квартиру. Через несколько минут все было бы кончено. Если бы ты сюда не явился, я добрался бы до Даньелл.

Для остальных в кухне это звучало как набор невнятных свистящих звуков.

— Что теперь будет, верц?

— Теперь ты упадешь, и я с тобой разделаюсь.

— У меня есть идея лучше.

— В самом деле? Какая же?

— Отпусти меня, и я расскажу тебе один секрет.

— Сначала расскажи свой секрет, и я подумаю, стоит ли тебя отпускать.

Мальчик ухмыльнулся:

— Ты лжешь.

Верц дважды мигнул:

— Ты тоже.

— Ты определенно собираешься меня убить?

— Совершенно определенно.

Маленький Бен спросил грустным голосом:

— Если уж мне предстоит умереть, то ответь мне сначала на один вопрос, потому что он меня в самом деле извел: почему ему на помощь они прислали привидение, а ей — никого?

Он кивнул на Даньелл Войлес.

— Потому что она в помощи не нуждается, — сказал верц. — Она во всем разберется самостоятельно. Почему, по-твоему, я пришел? Потому что она уже почувствовала, что с тобой что-то не так.

— Ты думаешь?

Мальчик спрыгнул с потолка. Грациозно вертясь в воздухе, словно опытный гимнаст, он приземлился рядом с Даньелл. Движение было неожиданным. Верца оно застало врасплох. Он не мог остановить маленького Бена, когда тот подпрыгнул снова, на этот раз — к горлу Даньелл.

Инстинктивно выбросив вверх руки, она скрестила их перед своим лицом. Этот быстрый жест блокировал мальчика на несколько секунд. И в течение этих секунд существо, замаскировавшееся в маленького Бена Гулда, превратилось в то, чем было на самом деле.

Смерть есть нечто, чего люди больше всего боятся, хотя у каждого возникает свое представление о том, как она будет выглядеть, когда она к нему является. Но Даньелл Войлес уже однажды видела свою смерть. Увидев ее сейчас во второй раз, она только рассвирепела.

— Ну нет, я тебе не дамся.

Она изо всех сил швырнула в существо радиоприемником и попала ему в морду. Потом прыгнула прямо в воздух на пять футов и приземлилась на верхней панели холодильника. Ничего из этого она не обдумывала — это ее тело крикнуло ей: прыгай! — и она прыгнула. Стоя на холодильнике, она готовилась прыгнуть снова, если зверь на нее нападет.

Но верц был быстрее. Бросившись вперед, он вонзил зубы в то, что несколько секунд назад было маленьким мальчиком. Но к этому времени «мальчик» превратился во что-то неузнаваемое.

Крепко стиснув страшные челюсти, верц медленно отступал назад, волоча за собой извивающуюся тварь. Верц хотел утащить ее из кухни, чтобы другие не видели того, что он собирался сделать дальше.

Другие тоже не хотели этого видеть. Лоцман не шелохнулся. Фатер Ландис быстро отступила назад, чтобы избежать соприкосновения с каждым из существ, когда верц двигался мимо нее. Даньелл стояла на холодильнике, наблюдая за действом внизу.

Наверху, в безопасности, она недоумевала: как я это сделала? Как мне удалось так высоко прыгнуть? Ее сознание раскалывалось между ужасным зрелищем того, как верц тащит из помещения незнамо что, и гаданием, как ей удалось запрыгнуть на холодильник. Она пока не поняла, что всего лишь копировала действия мальчика. Она сделала точно то же, что сделал он, пытаясь убежать от верца.

Двигаясь к выходу, верц внезапно поскользнулся и потерял равновесие. На мгновение он от удивления раскрыл пасть, и тварь вырвалась наружу. Помчавшись через кухню, она снова устремлялась прямо на Даньелл. Увидев ее приближение, та прыгнула с холодильника и повисла высоко на стене. Совершенно так же, как несколько минут назад это проделал мальчик. Вися на кухонной стене, она грозно смотрела на своего врага, который был в нескольких футах от нее, уже на холодильнике.

Верц снизу прыгнул на монстра. Монстр прыгнул на Даньелл. Словно муха, Даньелл выждала до последней доли секунды, а потом легко слетела со стены через всю кухню и приземлилась рядом с Фатер Ландис, в изумлении уставившейся на нее.

Монстр последовал за ней, но и на этот раз его схватил верц, вонзивший зубы в горло чудовищу и грубо опрокинувший его на пол. Они вдвоем упали на собаку. Лоцману не хватило проворства, чтобы убраться с их пути.

В страхе и отчаянии, пригвожденный к полу и не способный шевельнуться, Лоцман инстинктивно укусил то, что было ближе, и это оказался верц. Белому зверю надлежало выполнять только одну работу — защищать Даньелл Войлес. Ничто другое не имело значения, и ничто другое не могло помешать этой задаче. Без промедления он вонзил свои когти псу в бок, и у того пошла кровь.

Лоцман взвыл и заворочался, почти при этом высвободившись. Верц заметил это и слегка подвинулся, позволяя раненой собаке убежать. Крепко зажатая меж его зубов, красная тварь теперь теряла силы. Верц чувствовал их убывание через мускулы своих челюстей. Но он не собирался их разжимать, пока не уверится, что тварь мертва.

— Стой! — крикнула Даньелл.

Никто из них по-настоящему не воспринял этой просьбы, потому что так много всего происходило разом. Мир вокруг них был в полном смятении.

— Стой! Не убивай его.

На этот раз все обернулись к Даньелл.

— Не убивай его. Отпусти. Тебе надо его отпустить.

Верц сразу же раскрыл пасть, и тварь упала на пол.

Теперь тварь была темно-красной, почти коричневой. Красное было не кровью, но истинным цветом ее кожи. Смертельно раненная, она не могла двигаться. Ее шея была сломана. Малые глотки воздуха, что она втягивала в легкие, пользы не приносили.

Не выказывая на сей раз ни испуга, ни колебаний, Даньелл подошла и присела рядом с тварью на корточки. Даже теперь, когда тварь лежала при смерти, ее закатывающиеся глаза следили за женщиной. Вытянув перед собой обе руки, Даньелл вцепилась пальцами в ее тело.

Глаза у твари совсем закатились. Она издала звук, похожий на вздох, возможно последний. Сдавливая ее, сдавливая и сдавливая, Даньелл принялась месить ее тело, словно тесто. Через несколько секунд красное тело заметно обмякло в ее руках. Тварь была мертва, но это не имело значения, потому что за мгновение перед тем, как она испустила дух, Даньелл нашла то, что искала внутри ее, и вставила эту находку в свое собственное тело. Теперь это нечто жило внутри ее. Именно по этой причине она велела верцу не убивать зверя. Ей надо было изъять эту штуку из твари, пока та была еще жива.

Встав, она почувствовала, как этот новый элемент движется внутри ее, отыскивая себе подходящее место. Для Даньелл это чувство приятным не было. Казалось, в груди у нее скользит ледяная проволочка. Возможно, она хотела бежать. Возможно, эти вещи не могут вернуться к нам, после того как покинули наши тела. Возможно, мы позволили им себя покинуть. Несмотря на это, Даньелл ждала, и в надлежащее время эта штучка перестала двигаться.

— Она здесь, — произнесла Даньелл, коснувшись своей поясницы. — Здесь остановилась.

Остальным было невдомек, о чем она говорит.

Мертвая тварь на полу начала таять. В течение нескольких секунд она исчезла. По-прежнему держа обе руки у себя на пояснице, Даньелл посмотрела на Фатер Ландис и ногой указала на то место на полу, где лежала тварь.

— То, что я вынула, было когда-то внутри меня. Я потеряла эту свою часть, когда была маленькой. Не так — я отдала ее, когда была маленькой. Я сама это сделала, это был мой выбор. Так поступают все, когда боятся, — отдают части самих себя. Мы делаем это сознательно. Никто не крадет их и не принуждает нас. Мы отдаем свои лучшие части — те, что делают нас целыми, правильными. Отдаем их одну за другой, пока наконец…

Даньелл осеклась и прижала руку ко лбу.

— Мне надо присесть.

Она прошла к кухонному столу и села на стул. Затем прижала ладонь к груди.

— Когда мы рождаемся, то здесь у нас есть все — все, что нам требуется, чтобы быть счастливыми и совершенными. Но как только жизнь начинает нас пугать, мы отдаем кусочки себя, чтобы отвести опасность. Это сделка — вы хотите, чтобы жизнь перестала вас пугать, поэтому отдаете часть себя. Отдаете свою гордость, свое достоинство или свое мужество… Когда вы не испытываете ничего, кроме страха, достоинство вам не требуется. Так что вы не против его отдать — в тот момент, но сожалеете об этом позже, потому что вам рано или поздно понадобятся все эти кусочки. Но тогда их уже нет, вы не можете воспользоваться ими, чтобы себе помочь. Есть у вас хлеб? Я покажу вам, как это происходит.

Фатер вынула из деревянной хлебницы батон и протянула его Даньелл. Та положила его на стол.

— Вот как мы выглядим, когда рождаемся. Совершенными и целыми, все до единого.

Она принялась отщипывать от батона маленькие кусочки. Спустя несколько секунд он выглядел так, словно его исклевали птицы. Бросив кусочки на пол, она накрыла их ногой и прижала. Когда она снова подняла туфлю, хлебные кусочки расплющились и обратились в грязные бесформенные пятнышки. Некоторые прилипли к ее подошве.

Отскребя один из них, Даньелл попыталась вставить его обратно в батон. Когда это ей не удалось, она протянула грязный кусочек Фатер и сказала:

— Представьте, что это часть меня, которую я когда-то отдала, испугавшись. Они взяли ее, переделали и прислали обратно вот в таком виде. — Она провела в воздухе линию от своего подбородка туда, где лежало мертвое существо. — Когда эта тварь начала умирать, я вдруг увидела ее насквозь, до самого сердца. Узнала, что оно когда-то было частью меня. И забрала эту часть обратно. Они переделали ее в сердце монстра, а потом отправили его за мной, чтобы заполучить меня.

Фатер в раздражении потрясла головой:

— Откуда вы это знаете? Откуда вам известны такие вещи?

Лицо Даньелл было ясным и спокойным. Немного помолчав, она сказала:

— Я видела эту тварь насквозь, до самого сердца. Оно билось все медленнее и медленнее. Я сразу же поняла: раньше это сердце было частью меня. — Она дотронулась до своей поясницы, где эта часть пребывала сейчас. — Всегда можно вернуть себе утраченные части, если удастся найти их и узнать.

* * *

Бенджамин Гулд проснулся, дыша через мех. Прошло несколько секунд, после того как он открыл глаза, и лишь тогда его мозг уловил, что дышит он как-то не так, что ему вроде бы душно. Однако он не испугался. Просто ему было непривычно так дышать.

Первым, что он увидел, было нечто большое и белое прямо у него перед глазами. Чем бы это ни было, оно лежало поперек его лица, покрывая собой большую часть его рта и носа. Чем быстрее он просыпался, тем труднее ему становилось дышать. К тому же то, что покрывало его лицо и грудь, было очень тяжелым. Бен отпихнул эту штуку и попытался сесть. Безуспешно, потому что, когда он опустил руки, чтобы упереться ими в землю, его ладони с обеих сторон погрузились в чью-то теплую шерсть.

— Убирайтесь! Прочь от меня! — задыхаясь, говорил он в ужасе, толкался, извивался — и поднялся с земли.

Четырем верцам, которые спали на нем и вокруг него, не нравилось, что их тревожат, но они не издали ни звука. Им не полагалось ничего говорить, потому что их задача состояла в том, чтобы защищать этого человека любой ценой. Если он велит им подвинуться, они подвинутся.

— Вы спали у меня на лице! — невнятно пробормотал он, вытирая рукой рот.

Дрожа, Бен потер ладонями замерзшие руки и уставился на маленькую палатку поблизости, в которой спали дети и мистер Кайт. Она выглядела намного привлекательнее, чем несколько часов назад, когда он улегся спать, свернувшись калачиком у костра. В своем воображении Бен видел себя спящим в этой палатке, уютно устроившись в толстом спальном мешке, набитом гусиным пухом. Это должен был быть зеленый спальный мешок из гусиного пуха, покрывавший его вплоть до самой его разрумяненной теплой шеи. Он воображал себя внутри этого спального мешка, а не среди безухих толстых животных, спавших на нем, словно он был каким-то ковриком.

Он был голоден, озяб и не знал, что делать. Судя по всему, уже настала полночь. И даже Лин не было рядом, чтобы обсудить ситуацию.

Бен негромко сказал себе под нос:

— Хочу прямо сейчас отправиться домой. Просто хочу домой. Вот и все.

Спустя мгновение он стоял перед ярко освещенным зеркалом в ванной комнате своей квартиры, глядя на отражение своего лица. Бен дотронулся до зеркала над раковиной — убедиться, что оно реально. Затем коснулся лица. Открыл дверцу аптечки. Пузырьки внутри были ему знакомы, он помнил, как их покупал. Закрыл шкафчик и взял влажный брусок мыла с раковины. Понюхал его: горький миндаль. Это тоже было верно. На его день рожденья Фатер подарила ему упаковку мыла с молотым миндалем. Что такое только что случилось? Как ему удалось в мгновение ока вернуться домой из леса в Крейнс-Вью? Что он сделал, чтобы это произошло? Он снова посмотрел в зеркало.

Позади него открылась дверь. В дверном проеме стояла Фатер Ландис, одетая в одну из его футболок и трусики. Она была такой высокой, что футболка лишь слегка прикрывала ее пупок. На ней были белые хлопчатобумажные трусики — у Бена каждый раз переворачивалось все внутри, стоило ему увидеть ее в них. Лицо у нее разрумянилось и припухло со сна. Он хотел поцеловать ее. Это было все, о чем он тогда подумал, — только бы поцеловать ее и снова дотронуться до этой гладкой кожи.

Остальное неважно. Один поцелуй. Поцеловать ее и ощутить запах ее волос. Позволь мне только это, и тогда мне снова будет хорошо.

— Привет, — нежно сказал он.

Она не ответила и никак не прореагировала, только смотрела на него. Что она делает в его квартире? Как и в первый раз, Лин материализовалась, стоя на опущенном сиденье унитаза в ванной Бена. Но теперь Фатер была этому свидетелем. Она видела, как ниоткуда, словно джинн из кувшина, возникла маленькая невзрачная женщина, стоявшая на унитазе со скрещенными на узкой груди руками.

Лин сразу же поняла, что Фатер Ландис ее видит. Она лишь пожалела, что не подумала об этом раньше и не успела привести себя в порядок.

— Там какая-то женщина стоит на унитазе, — холодно констатировала Фатер.

Бен посмотрел и кивнул.

Лин спустилась и подошла к Фатер с протянутой для пожатия рукой. Наступило мгновение, о котором она так долго мечтала. Она вот-вот познакомится с женщиной, которую любит.

— Здравствуйте. Меня зовут Лин.

Фатер Ландис смотрела на привидение без особой приязни, словно та была почтовой маркой, бутылкой кетчупа или просроченной телепрограммой. Ее глаза ничего не выражали.

— Кто вы такая?

Впервые после материализации Лин взглянула на Бена, словно прося его о помощи:

— Скажи ей.

Бен поднял руку:

— Погоди минутку.

Обе женщины в нетерпении посмотрели на него.

— Что-то не так?

— Бен, давай без шуток.

Он потряс головой.

— Я не то имею в виду. — Он уставился прямо вперед, словно видел что-то важное перед собой. Бегло взглянул на Фатер. — Она в беде. Даньелл Войлес в беде.

Он поспешил из ванной. Женщинам ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Лоцман? — крикнул он в коридор. — Лоцман, где ты?

Пес лежал в своей корзине, не смыкая глаз, ужасаясь тому, что, как он знал, могло произойти в любой миг.

— Лоцман? Лоцман, где ты?

Может, он меня не найдет, думал Лоцман, не шевелясь. Может, он сейчас в таком волнении, что забудет обо мне и пойдет сам, без меня. Но он знал: Бену потребуется его помощь, чтобы спасти Даньелл.

Дверь в спальню распахнулась.

— Вот ты где. Пойдем.

— Старость не радость, Бен.

Уже полуобернувшись к двери, Бен остановился:

— Что?

На этот раз Лоцман сказал что-то совершенно невразумительное. Они уставились друг на друга.

— Я тебя не понял.

Бен чувствовал, как его мозг понял, что мгновение назад произнес пес. Теперь ему показалось, что он вернулся еще не полностью, застряв где-то между своим прошлым в Крейнс-Вью и своим нынешним домом.

— Он говорит, что он слишком стар, чтобы пойти с тобой, — подсказала Лин из прихожей.

Бен прошел через комнату, ухватил пса за загривок и выволок его из корзины.

Лин не считала это хорошей тактикой, но не вмешивалась.

Когда пес встал на ноги, Бен опустился на четвереньки, так что они оказались с глазу на глаз.

Лин готова была услышать, как он станет выговаривать Лоцману. Но когда он заговорил, она не поняла ни одного его слова. Но пес, по-видимому, понимал, потому что весь напрягся и бешено замахал хвостом. Когда Бен договорил, пес выбежал из спальни и пронесся по коридору к входной двери.

— Что ты ему сказал? На каком языке?

Бен поднялся и прошел мимо нее:

— На волчьем.

9

ВЕРЕВКА, СПЛЕТЕННАЯ ИЗ ТУМАНА

По тротуару шагали мужчина, собака и две хмурые женщины. Одна из женщин была привидением, мужчине следовало давно умереть, собака прежде была подружкой того, кому надлежало быть покойником, а вторая женщина, высокая, была ни в чем не повинна, но ей выпало несчастье любить этого мужчину.

Они не прекращали расспрашивать его, как ему это удалось.

— Как ты узнал, где мы?

— Как ты смог вернуться сюда без моего ведома?

— Где ты обучился волчьему языку?

Бен не обращал на них внимания и продолжал идти. Он не знал ответов на все эти вопросы, так что решил, что лучше молчать, в надежде, что такое его поведение заставит их по крайней мере какое-то время думать, будто он знает, что делает.

Поняв, что он не собирается с ними заговаривать, женщины начали беседовать между собой. Фатер, естественно, не знала, что эта низенькая женщина, шагавшая рядом, наблюдала за ней много месяцев. Она не знала, что Лин могла бы составить впечатляюще длинные списки того, что нравится Фатер Ландис, и того, что ей не нравится, или что Лин была в нее влюблена, в результате чего изучала ее так же, как ревностные католики изучают катехизис.

Теперь, когда Лин могла на самом деле говорить с Фатер, ее распирало от желания поведать ей уйму вещей и задать миллион вопросов, которые она копила с того незабываемого мгновения, случившегося несколько месяцев назад, когда она посмотрела на эту высокую женщину, сидевшую в кресле с книгой в руках, и со сладостным ударом сердца поняла, что любит ее больше всего на свете.

— Вы в самом деле не знаете, что случилось с Даньелл? — спросила Фатер, быстро шагая вперед.

— Нет. Я занимаюсь Беном. — Лин изо всех сил старалась не отстать, потому что ноги у нее были гораздо короче.

— Что вы имеете в виду под «занимаюсь»?

— Я знаю только то, что происходит с ним. Я могу читать только его мысли.

Лин не упомянула о том, что может видеть будущее других людей, как она сделала в тот день, когда впервые увидела Фатер и проверила, сколько еще предстоит прожить этой женщине.

— Тогда о чем он думает сейчас? Почему не отвечает на наши вопросы?

— Он пытается понять, как спасти Даньелл, — солгала Лин.

Ей не хотелось расстраивать Фатер. Горькая правда состояла в том, что после возвращения в это время Лин больше не могла читать в сознании Бена.

Да, то, что теперь она могла общаться с Фатер, стало сном, обратившимся в явь, но в этом не было ее заслуги. Как могла она, привидение, помочь Бену, если теперь знала о том, что творилось у него в голове, не больше, чем его бывшая подруга?

— Если вы привидение, то почему я теперь вас вижу? И почему понимаю, что говорит Лоцман?

Услышав свою кличку, произнесенную вслух, пес повернулся посмотреть, не надо ли чего-нибудь Фатер.

На эти вопросы Лин тоже не знала ответов, но могла предположить и постараться, чтобы ее доводы звучали убедительно.

— С тех пор как Бен отказался умирать, с ним и вокруг него происходит все больше и больше странных вещей. Ничто в мире больше не устойчиво, ничто не стабильно. То, что вы сегодня меня видите и понимаете, что говорит ваша собака, завтра может измениться. Мы вроде как все находимся в его силовом поле, но оно нестабильно. На нас воздействуют все перемены, происходящие с Беном.

В нескольких футах впереди Бен спросил у Лоцмана:

— Ты знаешь, что тебе делать, когда мы туда придем?

Пес ничего не сказал.

— Лоцман!

— Я полагал, что это утверждение, а не вопрос, — сварливо проворчала собака.

Понимая недовольство Лоцмана, Бен сказал более мягко:

— Я бы сделал это сам и оставил тебя дома, но я не знаю, как разговаривать с верцами.

Пес продолжал молчать. Потом Лоцман решил, что ему таки надо что-то сказать.

— Знаешь, там могут быть жуткие чудища. — (Бен кивнул.) — Там могут быть монстры, убийцы и всякие смертельные штуковины. Но ты все равно заставляешь меня идти, и это несправедливо. Я все-таки слишком стар. Я думал, что мы друзья.

— Пойми, Лоцман, — ты здесь единственный, кто может говорить с верцами.

— А она не может? — Оба понимали, что Лоцман имеет в виду Лин.

Подавшись вперед, Бен понизил голос, чтобы его мог слышать только пес.

— Она больше ничего не может. Но еще не знает об этом.

— Что ж, спасибо за то, что поделился такой обнадеживающей информацией. Теперь я чувствую себя в гораздо большей безопасности.

Ответа у Бена не было. Что он мог сказать псу?

— Итак, хозяин, давай подытожим: у тебя есть бесполезное привидение, старый пес и подружка, которая ничего во всем этом не понимает. Так же как и ты, так что ты тоже бесполезен. И все же нам, четверым неудачникам, надлежит идти и спасать Даньелл от того, что ей грозит.

— Может, их там не будет, чудовищ, когда мы туда придем.

Лоцман задумался.

— Отлично. Хочешь войти первым?

Поскольку Бен старался не смотреть псу в глаза, он первым заметил на улице розовый туман, двигавшийся в их направлении. Это было замечательное зрелище: абсолютно карамельно-розовый туман, катящийся и плывущий по тротуару на уровне лодыжки.

— Черт, а это что еще?

Лоцман увидел туман и застыл с задранной в воздухе правой передней лапой. Женщины ничего не увидели, хотя после восклицания Бена обе повернулись в том же направлении.

— Что там? Что вы видите? — спросила Лин.

Лоцман не знал, что сказать. Стоит ли говорить правду, говорить, что приближающийся к ним туман есть не что иное, как рак? Что если он остановится и окутает кого-то из них, тот будет обречен?

Бен со своим новым повышенным восприятием туман видел, но не знал, что это такое. Как может существовать нечто подобное? Розовый туман? Почему же он до этого не видел его ни разу в жизни?

— Куда ты смотришь, Бен? — спросила Фатер.

— Ты что, не видишь?

— Видишь что? — спросила Лин.

— Туман, розовый туман, вон там.

Фатер посмотрела на Лин. Лицо у привидения было обеспокоенным, потому что она-то, конечно, знала об этом тумане, но сама его не видела.

А затем он подплыл к ним вплотную. Лоцман подумал, не попытаться ли убежать, но от этого не было никакой пользы. Можно бежать целый день, но если тебе суждено, чтобы туман тебя коснулся, то он отыщет тебя где угодно. Он вспомнил, как видел его в последний раз, когда его сопровождал ротвейлер. Другая собака сказала тогда, что хотела бы быть человеком, чтобы никогда не видеть этой дряни, когда она появляется.

Туман плыл вдоль тротуара, а затем скользнул поверх кроссовок Бена. Тот ничего не почувствовал. Мужчина и собака смотрели, как движется туман. Бен подумал, что он похож на розовый сигаретный дым. Ничего не происходило, пока туман слегка не приподнялся над его кроссовками и одна струйка скользнула под его джинсы. Когда она коснулась его голой кожи, Бен незамедлительно очень твердо сказал:

— Нет!

Ошарашенный силой, с какой было произнесено это слово, и тем, что человеку вообще хватило самообладания его сказать, Лоцман был впечатлен. Он мог только наблюдать, что будет дальше, надеясь, что туман явился не за ним.

Наклонившись, Бен схватил розовый туман одной рукой, словно тот был живым существом — угрем или змеей. Крепко вцепившись, он с силой его дернул. Та струйка, что всплывала по его ноге, выскользнула из его штанины.

— Нет. Нет. Нет, — повторял он спокойно.

Продолжая говорить, Бен стал сучить туман руками. При этом из бесформенной массы стало образовываться что-то вроде прозрачной веревки. Пройдя через его руки, она неподвижно ложилась кольцами на тротуар рядом с ним.

— Бен, что ты делаешь?

Фатер требовалось это узнать, потому что она видела только странные движения его рук, но не то, что они держали. Лин этого тоже не видела, но привидению было ясно, что происходит что-то значительное. Она оставалась безмолвной и очень внимательной.

Не обращая внимания на вопрос Фатер, Бен рывком разомкнул свои руки. Розовый туман разделился на две части. Часть, которая оставалась просто туманом, мгновенно испарилась, а та, которой он касался, лежала бухтой у его ног.

Изумленный Лоцман смотрел на Бена новыми глазами. Всю свою собачью жизнь он видел, что раковый туман проплывает по воздуху, чтобы кого-нибудь прикончить на своем пути. Но теперь этот обычный человек остановил его, а потом разорвал туман на части. Как такое было возможно?

— Он явился за мной, Лоцман. Тебе не надо беспокоиться, потому что он пришел не за тобой. — Разговаривал с псом, Бен поднял с земли неподвижную розовую веревку. Быстро работая обеими руками, он стал наматывать ее себе на плечо. — Он пришел за мной. Он и дальше будет являться, но тревожиться не о чем. По крайней мере, сейчас. — Он выдавил улыбку, которая быстро увяла.

Фатер приблизилась и начала было говорить, но Бен в ответ лишь помотал головой:

— Ни о чем не спрашивай. Я пытаюсь все обдумать, а это трудно, когда меня отвлекают.

Она готова была взорваться.

— Нечего меня вот так отталкивать, Бен Гулд. Почему мы остановились? И что здесь только что случилось, чем ты там занимаешься?

Она смотрела на его пустые руки, совершавшие таинственные движения.

Не говоря ни слова, он взял конец розовой веревки, которую держал в руке, и провел им по ее щеке.

Хотя с виду в руке у него ничего не было, Фатер почувствовала прикосновение чего-то теплого и горячего. Потом это, чем бы оно ни было, вошло в ее лицо, шею и распространилось по всему телу. Оно двигалось так же быстро, как молния.

На глазах у Лин и Лоцмана высокая женщина успокоилась. По всем признакам она производила впечатление человека, которому ввели сильное седативное средство. Она покачнулась, зашаталась и чуть не потеряла сознание. Позже Фатер признала, что испытанное ею чувство было сродни переживанию блаженного оргазма. Не было ни контроля над своим телом, ни желания его контролировать — одна лишь радость бесконечного полета. Когда это произошло, зрение ее затуманилось, а тело стало невесомым. Ее тело и вправду исчезло, но она этого не понимала вплоть до того времени, когда все разъяснилось.

Прикоснувшись к Фатер розовой веревкой, Бен прикоснулся к ней смертью. Но, поскольку то была не ее собственная смерть, она оставалась к ней невосприимчива и смогла испытать в чистом виде, что это такое. Она чувствовала то же, что чувствует каждое живое существо в первые мгновения после смерти: невообразимый покой, невесомость и радостную свободу души, покидающей тело, так долго ее обременявшее.

Ликование, которое она испытывала, никак не отображалось на ее лице. Оно заходило вглубь, много глубже выражения лица. Она выглядела ошеломленной и только.

— Ты коснулся ее этим туманом, Бен! Как она должна это понять? Нет, правда, как ей это понимать? — настойчиво спрашивала Лин.

— Лин, она имеет право узнать кое-что из этого опыта.

Обхватив рукой плечи Фатер, он поддерживал ее, пока не почувствовал, что к ее телу вернулись силы. Она посмотрела на него пустым взглядом, как на фонарный столб.

Неподалеку была припаркована машина. Он подвел ее к ней, решив, что ей лучше опереться на что-то, прежде чем они продолжат путь.

— Что он сделал не так, Лин? — спросил Лоцман, подойдя к привидению. — Почему ты на него разозлилась?

— Он показал ей нечто такое, чего ей не следовало видеть.

— Коснувшись ее веревкой из розового тумана?

— Да, — кивнула Лин. — Это была его смерть, так что ей она не повредит, но все же ему никогда не следовало этого делать.

— А что происходит, если тебя касается туман, предназначенный для кого-то другого?

— Покажи то же самое Лоцману, Бен, — сказала Лин. — Пусть узнает, его это тоже касается.

Убедившись, что с Фатер все в порядке, Бен оставил ее прислоненной к машине. Поднял веревку, лежавшую на земле поблизости. Поднося ее к собаке, он еще раз взглянул на Лин, проверяя, всерьез ли та говорит.

— Да, давай.

Он коснулся веревкой макушки Лоцмана и отступил. Пес взвизгнул и сел.

— Теперь меня. Коснись и меня.

— Зачем?

— Делай, что я тебе говорю!

Лин протянула к нему руку. Он коснулся ее розовой веревкой. Она ничего не почувствовала. Никакой реакции не последовало. Глядя прямо на него, она даже не моргнула.

— Ничего. Так я и знала. Я ничего не чувствую. Я не вижу веревки. Почему, Бен? Ты знаешь? Если да, то скажи мне. Я должна знать.

Он не стал ничего утаивать.

— Потому что твои силы пропали. Теперь ты почти обычный человек. Я понял это, как только ты появилась в ванной. Если какие-то из твоих сил и остались, то и они скоро пропадут. Ты больше не можешь на них рассчитывать.

Услышав такую новость, Лин не выразила никаких чувств. Ей только хотелось знать правду, чтобы свыкнуться с ней.

— Откуда тебе это известно?

Он положил руку себе на темя.

— Мне ничего не известно — только какой-то части меня. Части, которой я не знаю или не контролирую. Это она перенесла меня сюда из леса в Крейнс-Вью. Я этого не делал. И не имею к этому никакого отношения. Уверен, это та же часть, что не дала мне умереть, когда я зимой ударился затылком. У меня нет ни малейшего представления, что она собирается делать дальше. Я не знаю ни что она такое, ни где она во мне находится. Но она взяла верх, она теперь мной верховодит. Она во мне, она моя, но будь я проклят, если знаю, что это такое. Вот так мне стало известно, что Даньелл поступит сейчас так, что это может принести ей вред; это просто нашло на меня, как туча на солнце. Сам я ничего не знаю.

Лин отвечала ровным уверенным голосом, потому что у нее не было сомнений в своей правоте:

— Твоя воля опережает твое сознание.

— Что ты имеешь в виду?

— Верх взяла твоя воля. Она решает, когда наступает время действовать. И сейчас оно наступило.

Он обдумал ее слова.

— А привидения знают, как теперь мне следует поступить?

Лин усмехнулась:

— Больше нет, приятель. Ты только что сказал, что я теперь ничем не отличаюсь от тебя. Но я уверена, что я права. Теперь, Бен, ты можешь говорить с привидениями и собаками. Ты понимаешь наши языки. Но имеется и очень многое другое. — Она вытянула руку и стала загибать пальцы, перечисляя. — Ты остановил свою собственную смерть. Ты путешествовал сквозь время, чтобы вернуться сюда. Я перенесла тебя в парк Крейнс-Вью и в комнату Джины, но в настоящее время ты вернулся сам. Какие тебе еще нужны доказательства? Что-то внутри тебя, что до сих пор дремало, теперь проснулось и сказало: «Что ж, хватит так хватит. Пойдем». Я уверена, что это твоя воля. Та часть Бена Гулда, которая видит задачу, понимает и то, как ее следует решить.

— И даже останавливает смерть? — спросил он.

— Да, останавливает смерть.

10

ПИКНИК НА АВТОСТОЯНКЕ

Даньелл Войлес взяла губную помаду и стала вертеть ее в руке, держа перед самыми глазами. Она обследовала этот предмет, словно помада была драгоценной археологической находкой, свидетельствовавшей о существовании древней цивилизации. Тюбик помады уже много лет был пуст, тем не менее Даньелл держала его на косметическом столике на самом видном месте. Однажды после переезда на новую квартиру она решила, что потеряла свою помаду, и это ее крайне расстроило. Она думала о ней с того момента, как Фатер Ландис рассказала ей о камушке Руди.

Когда Даньелл добралась домой, то направилась прямиком в спальню, чтобы убедиться: помада стоит там, где ей и положено. Потому что этот маленький пластиковый футляр был ее важным талисманом. Это была первая вещь, которую Даньелл Войлес похитила.

Она любила красть вещи и была умелой воровкой. Но пока ей не исполнилось двенадцать, она не знала, какое удовольствие это доставляет. Однажды, подстрекаемая неодолимым желанием, она украла эту помаду в соседней аптеке, по единственной причине — она хотела ее украсть и вокруг не было никого, кто бы мог видеть, как она это делает. Это импульсивный поступок во многих отношениях изменил ее жизнь.

Будучи ребенком, воспитывавшимся в глубоко религиозной семье, Даньелл никогда по-настоящему не испытывала всплеска адреналина в крови. Лучшим переживанием для нее стала та будоражащая радость, которую она испытывала всякий раз, когда шла по улице после кражи с какой-нибудь новой вещицей в кармане, прожигающей ее ладонь, потому что она не выпускала ее с мгновения кражи. С лицом, разогревшимся от жара из-за того, что она так сильно стискивала свое новое приобретение, она выходила опьяненной из магазина, а хитрости, чтобы не попасться, у нее хватало.

За несколько лет она украла так много вещей, что стала исключительно умелой воровкой. Теперь, правда, она занималась этим редко, но если ей что-то требовалось и обстоятельства тому благоприятствовали, она по-прежнему просто брала, что хотела, ничуть не колеблясь.

Выздоравливая в больнице после ранения, Даньелл начала задумываться, не был ли ее несчастный случай каким-то космическим наказанием за годы мелкого воровства. Что посеешь, то и пожнешь. Не случайно же тогда рядом с дорогой упал самолет?

Вот почему она принялась читать Библию. Что, если Бог в конце концов обратился к ее делу и, рассмотрев все факты, приступил к возмездию? Не это ли происходило с ней теперь? Глядя на помаду в своей руке, она снова предавалась размышлениям: что, если бы я не украла в тот день эту безделицу? Случилось ли бы со мной все то, что случилось, или нет, и никакая стальная шариковая ручка не пробила бы мне голову, и никакое безухое создание не волокло бы через кухню мертвого красного монстра прямо у меня перед глазами?

Вертя в руке пустую помаду, она не могла прекратить думать о том, а что, если?.. И когда она начала прокручивать все это в голове в третий раз, возможность выяснить это явилась так же бесшумно, как кот, входящий в застеленную ковром комнату.

Когда Даньелл подняла взгляд, то увидела, что стоит внутри маленькой аптеки. Не в огромном заведении с нескончаемыми рядами и сотнями самых разных сортов лекарств и витаминов. С первого взгляда было видно, что это семейное предприятие, в котором имелось ровно столько, чтобы были довольны те, кто живет по соседству. Полки были почти пусты, потому что владельцы не успели произвести новую закупку. Некоторых названий лекарств, имевшихся здесь, она не видела с детства, даже не вспоминала о них.

Затем на другой стороне прохода появилась двенадцатилетняя Даньелл Войлес. На ней было простое темно-синее платье, которое взрослая Даньелл сразу узнала. Волосы у девочки были острижены чуть ниже ушей. Она была милым ребенком, не больше и не меньше. Самым запоминающимся в ее облике был потрепанный мужской портфель, который она несла. В ее маленькой ручке он выглядел совершенно неуместно. Казалось, что она несет портфель отца, который где-то поблизости и вот-вот к ней подойдет.

Шагая по проходу, девочка теперь смотрела прямо на взрослую Даньелл, но явно ее не замечала. Беря с полок пузырьки и снова ставя на место, она медленно двигалась по направлению к взрослой Даньелл.

Взрослая Даньелл наблюдала за девочкой с удовольствием и недобрым предчувствием. Видеть саму себя двенадцатилетней девочкой, живой, двигающейся и что-то еще напевающей, а не выцветшим застывшим образом на старой фотографии — это было слишком необычайно и чудесно. Девочка напевала песню «О, счастливый день».

Но в это мгновение что-то пошло не так, и все началось с пуговиц.

Ее мать сшила ей синее платье, когда дочери было одиннадцать, и предоставила ей выбрать для него пуговицы по своему вкусу. Глядя на девочку в синем, идущую к ней по проходу, Даньелл вспомнила тот день, когда она их купила. Но когда она стала особо присматриваться к большим круглым белым пуговицам, они стали менять белый цвет на желтый, а затем на зеленый. Менялись и их очертания. На ее глазах они превратились из белых кружков в желтые полумесяцы, а затем в лягушечьи лапки зеленого пластика.

Когда Даньелл было двадцать, у нее было платьице с желтыми пуговицами в форме полумесяцев. А сейчас в шкафу у нее дома висел халат, который она надевала после работы. Верхняя его часть застегивалась на зеленые пуговки в виде лягушек.

Встревоженная, она перевела взгляд с изменяющихся пуговиц на приближающееся к ней лицо. Оно уже не принадлежало двенадцатилетней девочке. Тело оставалось таким же, но по краям лица пробежало какое-то мерцание, и она стала девочкой лет пяти.

Эта девочка остановилась у полки и сняла маленькую желтую упаковку с помадой. Убедившись, что вокруг никого нет, она быстро подкрасила губки, затем снова закрутила крышку и начала было ставить помаду обратно на полку. На полпути ее рука остановилась. Снова проверив, что на нее никто не смотрит, девочка сунула помаду в карман своего платья.

Наблюдая за кражей, взрослая Даньелл вдруг заметила детали, ранее ускользавшие от ее внимания. Теперь они изменили ее представление о себе.

Первое откровение состояло в том, что, хотя ей было двенадцать, когда она впервые украла, на самом деле эту кражу совершила шестилетняя Даньелл. Не семиклассница, лишь недавно обнаружившая, что на свете есть мальчики, стесняющаяся ходить в школу со старым портфелем отца… Нет, та Даньелл воровкой не была.

Ее телу, да, было двенадцать лет, когда она стояла в проходе аптеки и услышала, как что-то внутри ее кричит: укради! Но на самом деле это маленький ребенок, возбужденный опасностью и риском, отбросил все сомнения и взял помаду.

Впервые в жизни взрослая Даньелл поняла, что все наши прежние личности решают, что нам делать и как поступить, а не только то «я», что живет непосредственно сейчас.

И заранее невозможно сказать, какая из наших личностей возобладает.

Из этого откровения проистекло другое: все наши личности — прошлые и настоящие — определяют, как мы поступаем в каждую минуту жизни.

Даньелл Войлес начала воровать не тогда, когда ей было двенадцать. Она начала воровать, когда ее шестилетнее «я» приказало ее двенадцатилетнему «я» совершить кражу.

Когда Даньелл поняла это, у нее затряслись руки. Ей было двадцать девять. Жизнь ее складывалась так себе. Кое в чем была виновата она сама, кое в чем — нет. Но что в ее жизни зависело от того, что ее неправильные «я» принимали неправильные решения? Сколько раз та из них, что принимала решение, была моложе или старше, более циничной или более доверчивой, нежели та, что это решение исполняла?

Разумеется, шестилетняя Даньелл по-прежнему была жива в двенадцатилетней Даньелл. Была она жива и в Даньелл двадцати девяти лет. Шестилетняя была частью ее истории, одним из первых годовых колец «дерева» Даньелл Войлес. Но чего взрослая не знала вплоть до этой минуты, так это того, что та девочка не только продолжала жить внутри ее, но и сыграла по крайней мере однажды значительную роль в ее судьбе.

Почувствовав, что кто-то тянет ее за рукав, Даньелл опустила взгляд и увидела стоящую рядом двенадцатилетнюю Даньелл в синем платье. Взрослая начала было кивать, но остановилась и вместо этого принялась отрицательно мотать головой. Нет, она такого не понимает. Нет, это нехорошо. Прошло какое-то время, прежде чем до нее дошло значение того факта, что девочка к ней притронулась: теперь она стала видимой для своей двенадцатилетней личности.

— Я подожду тебя снаружи, — сказала девочка, повернулась и пошла к выходу.

Что оставалось делать, как не пойти следом?

Через витрину она видела, что на улице моросит, но, приближаясь к выходу, она заметила также, что, несмотря на ненастную погоду, на маленькой автостоянке возле аптеки происходило какое-то мероприятие. По разные стороны стоянки были припаркованы два автомобиля, а прямо посреди нее стояли четыре стола для пикников. За каждым столом было полно женщин разных возрастов. Даньелл решила, что это, должно быть, собрание девочек-скаутов и их матерей или выездное заседание женского клуба с дочерьми.

Из-за пасмурного дня и на таком расстоянии она не могла ясно разглядеть ни одно из лиц тех женщин, что сидели за столами на стоянке, пока не открыла дверь и не вышла наружу. Морось оказалась теплой и приятной, несмотря на то что не унималась ни на миг. В воздухе висел восхитительный запах жареного мяса, а еще пахло влажными деревьями и мокрой землей.

Она осмотрела столы в поисках девочки в синем, но нигде ее не увидела. Что Даньелл увидела, так это самое себя, сидевшую за одним из столов. Одну себя, другую себя и целый набор других версий себя, которые сидели за этими четырьмя столами. Все эти женщины, сидевшие вместе, были Даньелл Войлес в разные периоды ее жизни.

Как только до нее дошло, что перед ней такое, она не смогла удержаться, чтобы не подойти к этой группе. Они ели свиные ребрышки и картофель фри, разговаривали и смеялись. Две девочки, разница в возрасте между которыми с виду составляла всего несколько лет, с воодушевлением играли в ладушки. Одна женщина, которой было около двадцати пяти, бранила очень маленькую Даньелл, лицо у которой было вымазано шоколадом. Девушка лет под двадцать сидела особняком в конце скамейки, читая любовный роман (Даньелл по-прежнему любила длинные любовные романы) и между делом бессознательно поигрывая кончиками своих волос.

— Хочешь поесть? Ты голодная?

Оторвав взгляд от этой сцены, Даньелл обернулась и увидела девочку в синем, которая протягивала ей бумажную тарелку, наполненную свиными ребрышками и жареным картофелем. В другой руке у нее был бумажный стакан с темным напитком. Даньелл догадалась, что это ее любимый «Доктор Пеппер».

Ничего не ответив, она взяла и то и другое и пошла вслед за девочкой к столам. На нее никто не обратил внимания, лишь подвинулись, освобождая место. Девочка, пристроившись рядом, выбрала себе большое ребрышко из тарелки Даньелл и тут же принялась его обгладывать. Ела она быстро и измазала уголок рта соусом. Утерев губы тыльной стороной ладони, она снова принялась за еду. Было ясно, что девочка болтать не настроена, так что Даньелл тоже начала есть. Так даже оказалось лучше, потому что теперь она могла внимательно рассмотреть женщин вокруг.

Они говорили на разные голоса. Один голос был высоким и резким, другой — смазанным и невнятным. Она стала пытаться сосредоточиться на той или иной женщине и проверить, соответствует ли голос лицу. Было удивительно, до чего редко такое случалось. У одной девочки, которой никак не могло быть больше десяти, оказался удивительно низкий голос. Только некоторое время послушав ее, Даньелл поняла, что малышка сильно простужена. Ну конечно! С самого детства, стоило ей простудиться, голос у нее понижался на целую октаву, становясь тем, что сама она прозвала «кваканьем». Ее парни говорили, что это очень сексуально, им это нравилось, но она все равно считала, что он звучит как кваканье лягушки. Девочка, говорившая сейчас низким лягушачьим голосом, сидела через два стула от Даньелл.

Маленькая девочка, сидевшая напротив, поставила на стол свой бумажный стаканчик, после чего громко рыгнула. Никто не обратил на это внимания. Сегодняшняя Даньелл — тоже, потому что даже сейчас она рыгала, когда была одна, особенно если пила шипучку.

Она узнавала их одежду, узнавала их прически. Она помнила, какие при них были сумочки, что за куклы лежали у них на коленях, названия книг, которые они читали, желтый карандаш с толстым белым ластиком на конце. Дешевый плеер с наушниками, который был у нее несколько лет назад и на котором она снова и снова крутила свои любимые кассеты.

Она увидела женщину в черном шелковом халате, у которой была забинтована голова. Бинты закрывали ее глаза и нос вплоть до самых ноздрей. Эта женщина в бинтах ела очень медленно, осторожно поднося вилку ко рту. Даньелл купила этот черный халат, чтобы произвести впечатление на своего парня, и было это незадолго до того несчастного случая. Он был одним из самых дорогих предметов одежды, которые висели у нее в шкафу. Его украли из ее больничной палаты буквально за день до выписки. Рядом с загадочно выглядевшей женщиной в халате стояла очень маленькая девочка с открытым ртом, удивленно глазевшая на эту черную мумию.

Даньелл продолжала есть ребрышки, в то же время переводя глаза то вправо, то влево, с одной версии самой себя на другую. Постепенно она успокаивалась. Стала внимательно прислушиваться к разговорам других. Какая-то из женщин рассказывала анекдот про врача из женской консультации и баклажан. Когда-то этот анекдот ей нравился, но она забыла его много лет назад. Ударная фраза была сейчас произнесена точь-в-точь, как это делала она сама, когда его рассказывала. Неподалеку другая Даньелл говорила, что ее парню позарез нужна новая машина. Он ее купил, и это была та самая новая машина, в которой она находилась, когда рядом упал самолет. Она все это внимательно слушала.

Скоро, слишком скоро ей пришлось выслушивать вещи, слышать которые она не хотела. Истории, о которых она знала, что они были неправдой, но которые она все равно рассказывала, увертливые оправдания, объясняющие ее дурное поведение или дурное расположение духа. Ее окружали различные версии ее самой в разные периоды жизни. Большинство этих женщин и девочек были посредственны и не особенно красивы, не особенно умны.

Почти каждая из них тешила себя иллюзией, что жизнь сложится удачно без всяких усилий, но в сердце своем все они знали, что этого не случится, поскольку они этого не заслужили. Ничего примечательного в этих Даньелл Войлес не обнаруживалось, сколько бы лет им ни было. Будь то дитя, подросток или женщина — каждая из них была лгуньей и кривлякой, каждая притворялась кем-то, кем не являлась, чтобы ее подружки, друзья, коллеги по работе находили ее привлекательнее, умнее, забавнее и лучше, чем она была на самом деле.

Всю свою жизнь она хотела быть не тем, кем была, но у нее недоставало на это сил. Даньелл Войлес была далеко не столь интересна, как ее портрет, который она пыталась показать миру. Как бы она ни старалась, как бы ни изощрялась во лжи, она была очень средней женщиной во всех отношениях.

— Прошу прощения, можно, я здесь присяду?

Она подняла взгляд и увидела саму себя. Более всех остальных эта женщина была ее зеркальным отражением — и одежда, и прическа, и туфли, и все прочее у них были одинаковыми.

— Да, конечно.

Она подвинулась на скамье, вынуждая девочку в синем тоже подвинуться. У второй Даньелл — ее идентичной двойняшки, клона — была полная тарелка той же еды, которую ей вручили сколько-то минут назад.

— На что это похоже?

— Прошу прощения?

— На что похоже будущее?

Даньелл посмотрела на свою двойняшку и решила, что та шутит.

— На что оно похоже? Разве мы не одно и то же лицо? Разве мы не одного возраста? Мы одинаково одеты. Мы одинаково выглядим…

— Да, но между нами десять минут разницы.

— Десять минут?

— Я на десять минут моложе тебя. Посмотри на мою тарелку — полная. Посмотри на свою — пуста. Я только приступаю к ребрышкам, с которыми ты уже покончила.

— Это шутка, да?

— Нет. Оглянись вокруг. Каждая из нас — это ты в разные периоды своей жизни. Просто я оказалась ближайшей к тебе по возрасту. И я тебя спрашиваю тебя только об одном: на что похоже будущее?

— Это просто смешно! Я — вот она; это и есть будущее — этот стол для пикника, за которым я с тобой говорю. Разве что-нибудь во мне выглядит по-другому? Мы в точности такие же. Что я могла бы знать такого, чего бы не знала ты?

Другая Даньелл посмотрела на нее так, словно сомневалась в ее умственных способностях, и сказала:

— Ты на десять минут старше меня. Понимаешь, как много мыслей, идей, решений и вопросов прошли через твою голову за это время? Мы разные. Поверь, мы другие. Ты — это будущее для каждой из нас, здесь присутствующих. — Она поочередно указывала на каждый из столов; теперь все Даньелл смотрели на Даньелл. — Ты знаешь, что с нами произойдет. Вот что делает тебя не похожей на нас.

Она указала на забинтованную женщину, которая тоже повернулась в их сторону, положив руки на влажный стол.

— Видишь ее? Она только и делает, что думает о том, как будет выглядеть ее лицо, когда снимут повязки. Будет ли у нее нормальная внешность? Будет ли она слышать? Она еще никому об этом не говорила, но иногда она неважно слышит. Будет это продолжаться или станет еще хуже?

Затем она указала на девочку в синем:

— А как насчет нее? Станет ли она и дальше воровать вещи? Высвобождена ли ее подлинная сущность? Или то, что она стянула в аптеке помаду, станет лишь единичным случаем? Она хочет спросить у тебя, навеки ли она проклята в глазах Господа?

Даньелл взглянула на девочку, чье личико теперь осунулось от беспокойства. Девочка кивнула ей: мол, то, что говорит другая женщина, — чистая правда.

Еще одна Даньелл, лет двадцати пяти, встала и обратилась к ней:

— Кажется, я беременна. Но я стесняюсь купить в аптеке тесты на беременность. И боюсь, что результат окажется положительным.

Даньелл помнила. В двадцать два года она познакомилась в клубе с одним рыжеволосым парнем, который оказался отличным любовником. Они трахались где только могли. Она ни разу в жизни не окуналась в страсть с головой. Хотя она принимала противозачаточные таблетки, время от времени ей казалось, что она залетела. Из-за этой тревоги мир вокруг сжимался до размеров горошины.

Взглянув на нее, Даньелл помотала головой и сказала:

— Ты не беременна. Не надо волноваться. Просто у тебя цикл сбился.

Лицо двойняшки озарилось. Она, как ребенок, захлопала в ладоши.

— Вопросы есть почти у каждой из нас. Ты могла бы обойти всех, у кого есть что спросить, и ответить.

— Здесь есть какая-нибудь «я», у которой нет вопросов?

Двойняшка улыбнулась и одобрительно кивнула.

— Хороший вопрос. Ничего не спросят те, которые в настоящий момент довольны жизнью.

— Но почему ты не можешь им ответить? Ты младше меня всего на десять минут и знаешь, что произойдет с каждой из них.

Другая ответила так быстро, словно предвидела этот вопрос:

— Та, кем ты стала сейчас, отличается от той, кем ты была десять минут назад. Ты можешь знать что-то такое, чего не знаю я. Или, может быть, ты разобралась с чем-то таким, что меня до сих пор ставит в тупик.

Даньелл снова взглянула на молодую женщину, которая опасалась, что беременна. Теперь та, облегченно посмеиваясь, оживленно болтала со своей соседкой. Даньелл знала, что вскоре мистер Секси нежданно-негаданно бросит ее самым жестоким образом. Она даже не сможет решить, что ее ранит больше — его отчуждение или тот факт, что у них никогда больше не будет с ним секса. Через полгода на ее сотовый придет SMS — он советовал (его слово!) ей провериться на СПИД, потому что у него оказался положительный ВИЧ-тест. На исходе омерзительных выходных, подавленная ужасом, она пройдет тест и узнает, что не инфицирована.

Рассказать ей об этом сейчас? Подойти к этой женщине, возбужденной от радости, и сказать: погоди, испытания еще не окончены. Ты, мол, не одолела еще и половины пути. Тот парень, с которым ты сейчас спишь, вскоре сменит ориентацию. После него никакой парень уже не сможет так тебя заводить. Он вселит в тебя такой голод, которого ты не сможешь утолить ни с кем другим. Под конец он разобьет твое сердце, а позже испугает тебя до самого донышка души. Это заставит тебя возненавидеть мужчин, возненавидеть секс, возненавидеть саму себя…

— Ну, так как? Ты станешь отвечать на их вопросы?

— Не знаю. Я еще не решила.

В конце концов она таки сделала, то о чем ее просили. Но — осторожно, кое о чем в каждом случае умалчивая. Редактируя, меняя формулировки и подвергая цензуре возможный ответ. Она выслушивала каждый вопрос и старалась вспомнить, каково ей было в том или ином возрасте. Смогут ли они совладать со всеми этими сведениями о своем будущем? Можно ли вообще рассказывать им то или это? Она говорила только то, что, по ее соображениям, могло им помочь, но ничего более. Когда ответы могли быть неприятны, она дипломатично обходила острые углы.

Женщина, думавшая, что она беременна, спросила, был ли ее теперешний парень тем самым. Даньелл сказала, что нет, но это не беда, потому что вскоре она обнаружит в нем черты, которые ей не понравятся. Если бы она за него вышла, ей пришлось бы потом пожалеть. Даньелл предложила женщине наслаждаться чудесным сексом, а парня принимать таким, каков он есть, пока отношения между ними сохраняются. Не более.

Женщине в бинтах она сказала, что она выздоровеет. Когда повязки снимут, на голове у нее после несчастного случая останется шрам, но не страшный, а больше ничего. Слух к ней вернется полностью. И хотя в это трудно поверить, итогом этого ужасающего опыта станет и нечто положительное: она научится ценить жизнь, наслаждаться ею сильнее, чем когда-либо прежде.

Но Даньелл не рассказала женщине о ночных кошмарах и острейших приступах беспокойства, от которых она страдала не один месяц после выписки из больницы. Не рассказала и о симптомах паранойи, иногда охватывавшей ее, когда она выходила из квартиры или ехала в машине. Не описала и чувства надвигающейся гибели, слишком часто нависающего над ней и заставляющего ее оставаться дома, в безопасной квартирке, где все вещи были ей знакомы, а от предательского внешнего мира ее отгораживали надежные стены.

Она долго переходила от стола к столу, отвечая на вопросы, рассеивая страхи, смягчая горечь предчувствий. Мелкий дождь шел не переставая. Занимательнее всего Даньелл показалось то обстоятельство, что ни одна из них не спрашивала о том, что будет годы спустя. Каждая Даньелл хотела знать о том, что произойдет в данный момент ее жизни или, самое большее, через неделю или месяц. Никто из детей не спрашивал: «Когда я вырасту, буду ли я?..» Никто из взрослых не спросил: «А через год?..» Для каждой из них жизнь имела значение лишь на текущий момент.

— Моя очередь.

Усталая донельзя, она наконец сидела одна и отрезала кусок орехового пирога. Ее двойняшка уселась рядом и повторила:

— Моя очередь.

Даньелл отправила в рот кусок пирога. Случайно прикусив осколок скорлупы, она так прищурила один глаз, что почти его закрыла. Потом выплюнула провинившуюся скорлупку и положила ее на край бумажной тарелки.

— У тебя есть вопрос?

— Да, есть.

Даньелл, удивленная, отрезала еще один кусок. Готовая отправить его в рот, сказала:

— Ну, так выкладывай.

— Почему ты ни о чем до сих пор не спрашивала ни у них, ни у меня?

— А? — Этот вопрос настолько застал ее врасплох, что она перестала жевать и уставилась на двойняшку. Было ли это шуткой или другая женщина действительно ждала ответа? — Зачем мне о чем-то их спрашивать? Они — мое прошлое. Какой прок мне теперь от их ответов? Прошлое есть прошлое.

— Почему ты не хочешь вспомнить, кем ты была? Или каково тебе было тогда? Разве тебе не хочется вспомнить подробности, которые ты забыла? Это твоя жизнь. Тебе не приходит в голову, что это могло бы теперь тебе помочь? — По мере того как двойняшка говорила, ее голос становился громче и резче. Последнее предложение прозвучало не как вопрос, а как требование.

Прошлое Даньелл не интересовало, и она вернулась к своему десерту. Она почти было заинтересовалась, потому что первый вопрос был таким необычным. Но теперь у нее возникло ощущение, что ее двойняшка говорит о ничего не значащих мелочах.

— С чего бы мне этим интересоваться?

— Это не ответ.

— Почему?

Двойняшка взмахнула рукой. Тарелка с пирогом слетела со стола.

— Эй, ты что!

— Проснись. До тебя просто не доходит. Оглянись вокруг, глупышка. Перед тобой — вся твоя жизнь. А ты ни разу не проявила к ней никакого любопытства. Ты отвечала на их вопросы, но сама не задала ни одного, ни разу. Как ты можешь быть такой безразличной к своей собственной жизни?

— О чем мне их спрашивать? — воскликнула Даньелл. — О чем мне спросить вот ее?

Она наобум указала на девушку-подростка, которая по-прежнему в одиночестве сидела на скамье, читая книгу.

Подойдя к читавшей девушке, двойняшка спросила, не уделит ли она им минуту. Закрыв с театральным вздохом книгу, девушка сказала, что готова. Когда они уселись втроем, двойняшка задала девушке несколько тривиальных вопросов о ней самой. Та отвечала, но было очевидно, что ей хочется, чтобы ее оставили в покое и она могла вернуться к книге.

— А какой самый жуткий сон тебе когда-либо снился? Помнишь?

При этом вопросе девушка вскинулась. Она говорила так, словно ей не удавалось находить нужные слова.

— Да, помню. Когда я была маленькой, мне приснился такой страшный сон, что я до сих пор его помню. Мне приснилось, что я попала в автокатастрофу. Ну не совсем в автокатастрофу, потому что случилось вот что: мы ехали по шоссе, когда вдруг какой-то самолет врезался в поле, совсем рядом с нами. Из него в нас полетели всякие обломки, и один угодил мне в голову. Мы как будто под бомбежку попали. Меня всю покалечило.

Даньелл, не веря своим ушам, уставилась на девушку, затем на другую женщину. Она повторила то, что только что услышала.

— Тебе приснилось, что ты была в машине, когда рядом с вами разбился самолет?

— Да. И обломок самолета ударил меня сюда. — Девушка указала на свой висок.

Даньелл посмотрела на свою двойняшку, совершенно игнорируя девушку-подростка.

— Это правда? Мне приснился этот несчастный случай, когда я была маленькой?

Двойняшка кивнула:

— Вот почему я говорила, что тебе следовало всех их расспросить.

— Мне приснился тот несчастный случай?

— Вплоть до мельчайшей детали.

* * *

То, что другие рассказали Даньелл, в конце концов заставило ее разрыдаться. Посреди разговора с кем-то из них она уронила голову на грудь и начала плакать. Как много собственных воспоминаний она позабыла! Удивительные, прекрасные воспоминания: сны, страхи, надежды. У нее было такое чувство, что она забыла все интересное и важное.

— Как такое могло случиться? Как могла я забыть так много из своей жизни? — Этот вопрос она задала двадцатипятилетней версии самой себя. Испытывая неловкость из-за этого вопроса и ноток мольбы в голосе Даньелл, другая женщина сочувственно на нее посмотрела и отошла в сторону.

Даньелл повернулась к стоявшей рядом двойняшке и снова спросила:

— Как могли мы столь многое забыть?

— Вопрос не в том — как; вопрос в том — почему, — ответила женщина.

— Ну хорошо, тогда почему?

— «Ти красивия».

— Что?

— «Ти красивия». Это ты помнишь?

— Нет.

— Это по-русски. По-русски это означает «ты красивая».

Даньелл утерла с лица слезы.

— Ти что?

Ее двойняшка медленно повторила эту фразу, словно она была учительницей, добивавшейся полностью правильного произношения.

— «Ти красивия».

— Нет, я этого не помню.

Двенадцатилетняя девочка все это время следовала за ней по пятам. Сейчас она сказала:

— Так говорит мистер Малоземов. Он говорит так иногда, когда я прихожу к нему в лавку за жвачкой или чем-нибудь еще.

Это пробудило для Даньелл новый поток воспоминаний о ее жизни в двенадцать лет. О том, как она ходила в кондитерскую лавку, принадлежавшую мистеру Малоземову, худощавому русскому, казалось, всегда стоявшему у входа с сигаретой. Иногда он говорил с детьми по-русски, потому что это заставляло их смеяться. Он любил и жалел Даньелл. Он слышал, что ее родители очень строги и религиозны, кроме того, у нее было мало друзей. Так что как-то раз он сказал по-русски невзрачной девчонке, что она красивая. Когда он по ее просьбе перевел эту фразу, она покраснела. В следующий раз, придя в лавку, она застенчиво попросила его записать для нее эту фразу. С тех пор он иногда повторял ее, когда она приходила, но только если она была одна, потому что не хотел ее смущать. За всю жизнь Даньелл он был единственным человеком, когда-либо говорившим, что она красивая. Но, как это часто бывает, она давным-давно забыла о мистере Малоземове и о его добром поступке.

— Как могла я забыть такие вещи? — Она замолчала, подождала, чтобы успокоилось дыхание. — Как могу я вспомнить их снова, после того как они исчезли? — Она посмотрела на свою двойняшку, и ее что-то озарило. — А как ты помнишь про мистера Малоземова? Если ты — это я десять минут назад?

— Потому что я теперь твоя история, — сказала двойняшка. — Когда истечет твое время, ты станешь просто еще одной частью истории Даньелл Войлес. Ты присоединишься ко всем остальным частям. Тогда ты будешь знать все, что знают они.

— Значит, существую я, — Даньелл взяла в левую руку указательный палец правой, — и существуете все вы. Нас разделяет стена. Вы помните все, потому что вы — часть моего прошлого. Но я помню только отрывки из него, потому что живу сейчас?

— Верно.

Когда она размышляла над этим, на ум ей пришел образ светлячков. Даньелл не была склонна к метафорам, но сейчас свои воспоминания она представила в виде светлячков. Вспомнила те прелестные летние вечера, когда она была девочкой, бегавшей по заднему двору и ловившей их в кувшин. Она держала их там несколько минут, любуясь ими, а потом снова выпускала в ночь точками мягкого света. Казалось, они не были против. Но до чего же грустно сейчас думать, что ее воспоминания о жизни — обо всей жизни — были подобны нескольким мерцающим светлячкам в кувшине.

— Сирень.

— Что?

— Каждую весну в лавке мистера Малоземова всегда пахло сиренью. Он держал на прилавке большой букет сирени, пока она не отцветала.

Даньелл была рада, что вспомнила эту подробность.

— Ты имеешь в виду эти склоняющиеся лиловые цветочки, что стоят у него в лавке? Это сирень? — спросила девочка.

— Да. Он ставил вазу сирени на одно и то же место на сигарном прилавке. Я теперь вспомнила. Хочу вспомнить больше. Хочу вспомнить всю свою жизнь. Как мне это сделать? Как вернуть то, что утрачено?

Ее двойняшка указала на женщин, сидевших за столами для пикника:

— Поговори с ними еще.

11

ПОСМОТРИ В ЗЕРКАЛО

— Что-то не так.

— А то мы сами не понимаем.

Они втроем стояли на тротуаре перед домом Даньелл Войлес. Лоцман оставался с ними вплоть до этого момента, но затем куда-то ушел.

— Бен, это была твоя идея. Ты сказал, что она может попасть в беду, и поэтому мы сюда пришли. Теперь ты говоришь, что что-то не так. Что же нам теперь делать? Войти и посмотреть, все ли с ней в порядке или нет?

— Говорю вам, здесь что-то не так. Еще раз могу повторить — здесь что-то не так. Я даже не знаю, дома ли она сейчас. По пути сюда я был уверен, что мы должны ей помочь, но теперь не знаю. Может быть, поэтому я и подумал, что она попала в беду. Что-то изменилось. Что-то стало другим.

— Здорово! Это так о многом нам говорит: «Что-то стало другим».

— Оставь на время свой сарказм, ладно, Лин? Дай мне все обдумать.

Она двинулась к двери.

— Если она действительно в беде, мы теряем время. Я просто войду и посмотрю.

Бен протянул руку и остановил ее:

— Плохая мысль. Ты не можешь делать то, что могла раньше. Заходить туда может быть опасно.

— Что же случится — я могу погибнуть? — Привидение фыркнуло.

Все еще держа ее за руку, Бен сильно ее ущипнул.

— Ой! — Лин выдернула руку и стала ее растирать. — С ума сошел? Зачем ты это делаешь?

— Чтобы показать тебе, что такое боль. Значит, теперь она для тебя стала тем же самым, что и для других людей. Да, Лин, ты можешь погибнуть, и это может оказаться ужасно больно. Ты знаешь, куда после смерти отправляются привидения, ставшие людьми? Я не знаю. Тебе не рассказывали, перед тем как ты сюда явилась?

— Бен?

Он не обратил внимания на Фатер и продолжал смотреть в глаза Лин, дабы убедиться, что до нее дошло.

— Бен?

— Что?

— Посмотри.

Лоцман стоял под уличным фонарем в обществе двух собак, двух кошек и вроде бы нескольких больших крыс. Они, казалось, о чем-то совещались.

Группа животных снялась с места и двинулась в сторону людей. Но в нескольких футах они свернули к дому. Лоцман прошел ближе всех остальных, но не заговорил и даже не посмотрел в их сторону. Почти подойдя к входной двери, он остановился, повернулся и пошел назад.

— Мы идем внутрь, чтобы осмотреться, — сказал он Бену. — Сейчас там слишком опасно для людей. Ждите здесь, пока мы не вернемся.

— Лоцман!

Пес повернулся и затрусил прочь.

Все животные жили по соседству, так что они хорошо знали дом Даньелл. Сначала крысы обошли дом и вошли через маленькое разбитое окно подвала. Получив от крыс весть о том, что путь свободен, за ними последовали кошки.

Лоцман остановился на полпути, удостоверяясь, что они благополучно проникли в здание. Когда это произошло, он лаем дал сигнал остальным продолжать. Две собаки, стоявшие на передней лужайке под открытым окном первого этажа, немедленно учинили драку. Громко и яростно лая, они притворялись, будто готовы загрызть друг друга. Но с более близкого расстояния было видно, что они притворяются, кусая воздух.

Вскоре домовладелец распахнул входную дверь и вышел, угрожающе размахивая метлой:

— Пошли прочь отсюда, шавки! Убирайтесь!

Собаки перебрались немного ближе к улице, но драться не перестали, хотя теперь домовладелец пытался просунуть между ними метлу. Уверившись, что все внимание человека сосредоточено на них, Лоцман прошмыгнул в здание через открытую дверь.

Крысы и кошки думают по-разному. Крысы гораздо более сообразительны, но могут отвлечься ради сиюминутной выгоды. В противоположность им кошки обычно более отстраненно смотрят на вещи. Они перестают есть, как только насыщаются. Когда что-то им докучает, они уходят прочь не колеблясь и не заботясь о чувствах других. Они недипломатичны и не терпят в людях глупости. Жизнь кошки находят в равной мере и восхитительной, и достойной сожаления. Однако они не усматривают в этом никакого противоречия. Разве нельзя смеяться сквозь слезы?

Когда крысы проникли в подвал здания Даньелл, то первым, что они принялись искать (хотя они никогда бы в этом не признались), было что-нибудь съестное. Несмотря на то что они обещали сделать для Лоцмана, они остались верны своей природе: первым делом — поесть! Спрыгнув на пол подвала, они стали вынюхивать не следы Даньелл Войлес, а чем бы таким перекусить. Они побывали в этом здании всего несколько дней назад, но по опыту знали: всегда есть возможность, что в подвале за эти дни были обронены, забыты, выброшены или оставлены какие-нибудь аппетитные кусочки.

Пока эти крысы обшаривали укромные уголки подвала в поисках угощения, кошки уже поднимались на первый этаж. Когда раньше животные совещались между собой на улице, крысы сказали, что этот домовладелец обычно оставляет дверь в подвал приоткрытой, дабы его собственный кот мог выходить и возвращаться. Они сказали также, что он терпеть не может собак, так что большая и буйная собачья драка на передней лужайке непременно заставит хозяина выйти из здания.

И у крыс, и у кошек необычайно развито обоняние, но они используют его для различных целей. Крысы приземленные, сугубо практические нюхачи. Они обнюхивают воздух только для того, чтобы определить непосредственную опасность, еду или потенциального партнера. Настоящего мгновения для них достаточно, это единственное, что имеет для них значение. Если самец возбужден и желает самку, которая недавно родила, он сожрет ее потомство и таким образом разрешит все проблемы. Жизнь для крысы — жестокая игра. Привыкни к этому. Пользуйся своим носом, чтобы найти то, что важно добыть, а затем убирайся, потому что все тебя ненавидят и хотят твоей гибели. Ни одно животное не может почуять опасность быстрее, чем крыса.

Лоцман знал об этом, когда позвал их на помощь. Но он знал также и о том, что ему придется разбавить крысиный прагматизм, из-за чего и послал сигнал, адресованный кошкам, которым случилось находиться поблизости. Кошки нюхают воздух так же, как профессиональные дегустаторы пробуют вино. Они втягивают его маленькими глоточками, а затем прокручивают его у себя в голове, в то же время думая о нем, и только после этого выдыхают. Оба вида животных способны уловить и различить в одном дуновении воздуха множество разных элементов. Но крыс не интересуют эти различия, если они не сулят немедленной выгоды. Кошки же настолько серьезно относятся к индивидуальным запахам, что иногда притворяются, будто тщательно себя вылизывают, меж тем как на самом деле это время они посвящают раздумьям над тем или иным запахом, прежде чем прийти к определенному выводу о нем.

Поскольку Лоцман однажды уже побывал в квартире Даньелл Войлес, он точно знал, как пахнет в ней и как пахнет хозяйка. Он объяснил другим, какие это запахи, и попросил выяснить, по-прежнему ли эти запахи витают в комнате, когда они туда войдут. Вот еще одна существенная разница между животными и людьми: животные способны уловить разницу в запахе настоящего и прошедшего времени. Они немедленно распознают, по-прежнему ли нечто присутствует на месте или осталось только в виде запаха в воздухе. Вот почему Лоцман позвал на помощь животных обоих видов. Ни одно животное не может учуять опасность быстрее, чем крыса. Но если Даньелл не было в квартире или если она подвергалась опасности, тогда Лоцман хотел выслушать заключения кошек о запахах ее квартиры.

Обычно кошки, крысы и собаки презирают друг друга. Но сегодня Лоцман собрал эту группу, официально объявив «Всеобщий мир для одоления хаоса», или ВМДОХ. Ни одно животное в этой части света на протяжении многих поколений не объявляло ВМДОХ, и это всех взволновало, поскольку, что бы сегодня ни произошло, это событие вызовет волны по всем направлениям вплоть до самых верхних уровней животного мира. Некоторые говорят, что впервые ВМДОХ прозвучал на Ноевом ковчеге. Иначе как бы могли столь разные породы животных выжить вместе на столь малом пространстве без кровавых драк? Другие считали, что ВМДОХ начал звучать много раньше — возможно, в эпоху динозавров. Но наверняка никто толком про это не знал.

Все животные еще в юности обучаются, как подавать этот призыв. Но мало кто из них его объявлял, потому что это очень рискованно и опасно. ВМДОХ, поданный не вовремя или по неверной причине, мог открыть человечеству одну из величайших тайн природы: животные — все животные — понимают друг друга, когда необходимо. При рождении все виды обучаются двум языкам: своему собственному и всеобщему. Только человек забывает этот всеобщий язык к тому времени, как достаточно взрослеет, чтобы говорить по-человечески.

Выходившая из своей квартиры старуха увидела в коридоре первую кошку. Кошек она не любила. Она не любила животных. Она вообще мало что любила на этом свете, но меньше всего она любила именно кошек. Она считала их распутными и крикливыми. Еще она думала, что кошки ленивы и эгоистичны, как все мужчины, с которыми ей довелось встречаться за свою долгую жизнь, но если от мужчин иногда бывал какой-то прок, от кошек никакого проку не было.

— Эй ты, брысь отсюда!

Кошка посмотрела на старуху, соседку Даньелл Войлес, тем пристальным кошачьим взглядом, который вызывает у нас желание их придушить. Голос у старухи стал громче, в нем появилось больше командных ноток.

— Слышала меня — брысь!

Рядом с первой появилась вторая, черная с рыжими подпалинами кошка. Как эти две бродячие кошки проникли в дом? Должно быть, их привел тот блохастый кот из подвала. Может быть, он пригласил этих двух своих подружек на обед. Может, они собирались скоротать вечерок все вместе?

Но она им этого не позволит! Когда она шагнула навстречу этим нарушителям порядка, чтобы показать им, кто здесь главный, позади кошек показались три большие жирные крысы. Теперь все животные начали двигаться в ее сторону, как шайка уличных хулиганов. Против крыс она не возражала. Они были умными животными и точно знали, чего хотели. Вроде нее самой. Ее всегда восхищало, какие у них острые зубы, но сейчас она слегка испугалась. На нее наступали пять животных, и кто знает, что они замышляют? Всем известно, как опасны бродячие животные, когда они сбиваются в стаи. Ее нисколько не смущало, что эта стая состояла из двух кошек и трех крыс. Пять хищников — это пять хищников. Вставив ключ обратно в замочную скважину, она распахнула дверь и поспешила в квартиру.

Ни одно из животных не было озабочено тем, что она их видела. Через несколько минут они покинут это здание, и, не имея возможности напасть на них с палкой, старуха ничего не могла им сделать в столь короткое время. Они пошли дальше по коридору, пока не достигли квартиры Даньелл Войлес. Все пятеро улеглись и припали носами к щели у основания двери. Почти одновременно они вдохнули.

В это время Лоцман одолел последний лестничный пролет и оказался на одном с ними этаже. Он только-только заметил их в конце коридора, как вдруг все они до единого отпрянули от двери Даньелл и быстро бросились к лестнице. Их морды выражали чистый, беспримесный ужас.

— Подождите!

Это было все, что удалось сказать Лоцману, прежде чем они промчались мимо него, скатились по лестнице в подвал, бросились через дыру в окне и понеслись сломя голову прочь со всей скоростью, на какую были способны их лапы. Когда они бежали по тротуару, у одной из крыс от страха случился сердечный приступ, но ее товарищи даже не оглянулись и вскоре пропали из виду.

Стоя на улице перед фасадом, трое людей видели животных, выбежавших из здания, и безмолвно наблюдали, как те умчались прочь. Кроме крысы, которая умерла от испуга. К счастью, это случилось слишком далеко от них, чтобы они видели, как она упала замертво. Две собаки, разыгрывавшие фальшивую драку на передней лужайке, ушли по своим делам, как только поняли, что остальные проникли в здание.

— Лоцман все еще там. Хотел бы я знать, что случилось.

— Я тоже.

— Может, войдем?

— Он сказал нам ждать здесь.

— Да, но это было до того, как они туда зашли, — сказала Лин, указывая в ту сторону, куда убежали животные.

— Как ты думаешь, Фатер? — спросил Бен.

Донесшийся из дома звук был пронзителен, но его невозможно было распознать. Никому из них не пришло в голову, что это был зов на помощь. Он был громким, тревожным и таинственным.

— Что, черт возьми, там происходит?

Этот звук помешал Фатер ответить на вопрос Бена.

Затем звук донесся снова. Это мог быть и собачий вой, и чей-то крик. С уверенностью можно было сказать только одно: он раздавался из дома.

К несчастью, Лин больше не была настоящим привидением, потому что если бы она им была, то узнала бы этот звук. А затем умчалась бы прочь даже быстрее, чем кошки и крысы.

Но Бен, после того как услышал этот звук во второй раз, что-то почувствовал. Он быстро дотронулся до своего затылка, словно его туда ужалили.

— Ждите меня здесь. Я пойду туда.

Ни одна из женщин не возразила, но это и не имело бы значения. Что бы он ни почувствовал, это ощущение становилось все сильнее и полностью захватило его внимание. В рассеянности он повторил то, что только что сказал: «Ждите меня здесь», — после чего, не оглядываясь, направился к зданию.

— Бен! — нерешительно окликнула его Фатер, даже не зная, что сказать, если он обернется.

Но он не обернулся. Она застыла с его именем на устах, глядя ему в спину.

Не думая о том, что дверь может оказаться закрытой, Бен повернул ручку, и та подалась, дверь открылась. Он вошел внутрь, в полный мрак. Страха он не чувствовал, только любопытство.

Куда делись жильцы? В многоквартирном доме всегда слышен какой-нибудь шум. Открываются двери, а из-за закрытых дверей доносятся звуки разговоров, смех, трещат телевизоры или играет музыка. Но сейчас внутри было абсолютно тихо. Почему? Где домовладелец? Несколько минут назад он стоял на передней лужайке и ругался, стараясь разнять дерущихся собак. Куда он делся теперь?

Бен направился к лестнице в другом конце коридора. Даньелл жила на втором этаже. Там ему и надо посмотреть. Когда он поднимался, тишина вокруг по-прежнему ничем не нарушалась. Единственным звуком было шарканье его кроссовок по покрытым ковром ступенькам.

На площадке второго этажа он остановился и посмотрел в обе стороны, проверяя, нет ли кого поблизости. Никого не было. Он пошел по коридору к ее квартире. Когда он был на полпути, откуда-то послышалась музыка. То была мелодия из восьмидесятых годов, которую он узнал, потому что эту песню любила его сестра: «My Forbidden Lover».[22] Музыка вроде бы раздавалась из квартиры за несколько дверей до двери Даньелл. Медленно продвигаясь к ней, он вспомнил соседку старуху, из-за которой возникли неприятности, когда он был здесь в последний раз. Возможно ли, чтобы музыка доносилась оттуда? Чтобы та старая карга крутила диско?

Осторожно приблизившись к двери, он увидел, что она слегка приоткрыта. Поскольку других посторонних звуков не было, он уверился, что музыка доносится оттуда. Подойдя, он попытался заглянуть в щель, но та была слишком узка. Носком ноги он слегка толкнул дверь и сделал шаг вперед.

Посреди неприбранной гостиной нагишом танцевала старуха. Она стояла к нему спиной. Бен со спины увидел старуху, которая голой танцевала под диско. И она действительно отрывалась по полной, трясла плечами и вращала бедрами. Руки тоже были заняты какими то сложными движениями. Это па было всецело ее собственным изобретением. Она придумала его как-то ночью, когда слушала, как Глория Гейнор поет «I Will Survive»,[23] в клубе «Вертиго» в Бейкерсфилде. Она и сегодня поклялась бы, что Глория увидела это ее особенное движение и одобрительно кивнула ей со сцены.

Это была величайшая ночь в жизни Бренды Шеллбергер. Она провела ее с Говардом Смоляковым, единственным мужчиной, которого по-настоящему любила. Когда, протанцевав до трех часов, они вернулись в его квартиру, Говард попросил ее раздеться и станцевать только для него так же, как она танцевала в клубе. Она чувствовала себя настолько оживленной и желанной, что ее не пришлось просить дважды. Сбросив с себя одежды, она ждала, нервно поигрывая пальцами на бедрах, пока Говард ставил пластинку Донны Саммер.[24] Следующие пятнадцать минут она безостановочно танцевала, ни разу не посмотрев на него, чтобы увидеть, как он это воспринимает. Ей было все равно. Она не нуждалась в зрителях, потому что танцевала для себя самой — в экстазе, в самом центре своего жизненного счастья. Она не нуждалась в одобрении Говарда, в его оценке, хотя оттого, что он присутствовал здесь и разделял с ней эти великолепные минуты, было даже лучше.

Об этой исключительной ночи она думала всю свою остальную скучную жизнь.

Это стало единственным полученным ею залогом того, что чудесные вещи могут происходить и происходят даже с такими людьми, как она.

В конце концов Говард оказался слабым флегматичным растяпой, не способным на серьезные отношения, и в надлежащее время исчез из ее жизни. Но той ночью она танцевала для Говарда, которого еще очень сильно любила. Той ночью они были в начале своей любви, и в тот миг она была уверена, что нашла своего мужчину, и удивлялась, как хорошо они подходят друг другу. Той ночью все было совершенным и исполненным торжества. Согласованность раскрепощенных чувств была ни с чем не сравнимой. Вот почему она снова и снова думала о тех нескольких ночных часах на протяжении всей жизни. Через приоткрытую дверь Бен Гулд стал свидетелем того, как старая Бренда колдовала, воскрешая ту ночь, после которой ее счастье стало понемногу закатываться, пока не закатилось неизвестно куда.

То же самое происходило со всеми жильцами. Вне зависимости от возраста, каждый из них тем или иным способом воскрешал счастливый миг своей жизни. Они не хотели, чтобы этот миг кончился.

Именно это испугало и животных несколько минут назад. И от этого так страшно завыл Лоцман, как только понял, что происходит. Во всем была виновата Даньелл Войлес, и Бену предстояло в этом очень скоро убедиться.

* * *

Конечно, она была тихоней, и в этом не было ничего необычного. Скромная девушка, в одиночестве сидевшая в конце одного из столов и читавшая толстую книгу в мягкой обложке. Та, которой приснился несчастный случай за много лет до того, как он произошел на самом деле. Даньелл вернулась к ней и снова спросила, нет ли у нее каких-нибудь вопросов о своей будущей жизни. Читательница заложила книгу пальцем и, не задумываясь, ответила, что нет, у нее нет вопросов. Даньелл была впечатлена, потому что у всех остальных было по крайней мере по несколько насущных вопросов, касающихся их жизни. Но не у этой девицы. С одного взгляда на ее лицо было очевидно, что она не хочет говорить о будущем, не хочет ни о чем спрашивать, не хочет знать о нем больше, чем уже знает. Единственной причиной, по которой сейчас она оставила чтение, была ее воспитанность, а не любопытство.

— Ты ничего не хочешь узнать? У тебя нет никаких вопросов?

— Нет.

— А почему?

— Потому что я сейчас так счастлива. Я не хочу, чтобы что-то менялось. Знаю, что изменится, но не хочу об этом слышать.

Из книги выпала фотография. У девушки перехватило дыхание, и она подхватила фотографию в воздухе, прежде чем та коснулась влажной земли. Проверила, все ли с ней в порядке, а затем нежно прижала к груди, словно желая вернуть ей немного своего тепла.

Заинтригованная, Даньелл спросила, нельзя ли ей посмотреть на фото. Девушка протянула карточку. Женщина мгновенно узнала лицо на фотографии. Они улыбнулись друг другу.

Даньелл еще раз взглянула на карточку. Возвращая ее, она произнесла волшебное имя: «Декстер». Девушка кивнула и спрятала фотографию обратно в книгу.

Декстер Льюис был первой настоящей любовью в жизни Даньелл. Иногда, уже взрослой, она признавалась себе, что те отношения были лучше всех, что когда-либо у нее случались. Дани и Декс. Декс и Дани. Любовь до гроба. Последний год в школе: была ли она когда-нибудь более счастливой или более довольной?

— Я не хочу задавать вопросы, потому что не хочу знать о своем будущем. Я хочу, чтобы все оставалось точно таким же, как сейчас. — Девушка подняла книгу. — У меня есть книги, меня любит Декстер. Все идеально. Я не хочу, чтобы что-то менялось. Но ты скажешь, что все изменится, правда? Скажешь, что Декстер меня бросит или что что-то ужасное случится со мной, с ним или с моими родными. Не хочу этого слышать! Не хочу слышать о том, что произойдет завтра. Почему? А как завтра может быть лучше, чем сегодня? Видишь этих женщин? Я никому из них не задала ни одного вопроса. Ни одного. Ничто из того, что тебе или им известно о моем будущем, не может сделать меня счастливее, чем я уже есть. Ты только все испортишь, что бы ты ни сказала.

Девушка была на сто процентов права. Декстер в конце концов бросит ее, и ничего в ее будущем никогда не будет таким же совершенным, как сегодняшний день.

— Он уже водил тебя в «Лотосовый сад»?

Глаза у девушки загорелись:

— О да! Мы ездили туда две недели назад. Там такая вкусная еда! Мы ужинали за столиком в прекрасном саду со всеми этими раскрашенными бумажными фонариками. Это было похоже на сон.

Фонарики. Даньелл забыла о бумажных фонариках, свисавших с деревьев и раскачивавшихся под вечерним ветерком. Она уселась на скамью рядом с девушкой.

— Не расскажешь ли мне об этом?

— Зачем? Ты ведь сама знаешь. Ты все видела, ты была там.

— Да, но это было так давно. Я забыла подробности, забыла о фонариках. Мне хотелось бы услышать об этом снова. Расскажешь мне?

Девушка была только рада рассказать о лучшем вечере в своей жизни.

— Я стояла возле своего шкафчика в школе. Подошел Декстер и сказал, что в ближайшие выходные у нас будет юбилей, ведь мы встречаемся уже три месяца. Как мы его отпразднуем?

Поскольку воспоминание было для нее совсем свежим, девушка помнила все: цветные бумажные фонарики в саду, официанта и свои шутки о китайских музыкантах. Она помнила, как Декстер объяснил ей, что слово «крокодил» происходит от древнегреческих слов «кроко» и «дрило», что значит…

— «Тварь с грубой кожей», — сказала взрослая Даньелл.

Ее собеседница кивнула и продолжила.

Чем больше рассказывала девушка, тем больше вспоминала взрослая женщина. И чем больше она вспоминала о том блистательном вечере, тем меньшее значение имело для нее настоящее. Взрослая Даньелл полностью погрузилась в подробности памяти, излагаемые девушкой. Это было похоже на вхождение в бассейн с мелкой стороны. Когда вода поднялась выше ее головы, она охотно погрузилась в пучины своей прошлой жизни.

Заново переживая все это, женщина оказалась способна насладиться тем романтическим вечером так же, как девочка, если не сильнее. Взрослая Даньелл слишком хорошо знала вкус разочарования, невезения, заурядности, которые позже заполнили ее дни. Она понимала, что то свидание было необычайно светлым мгновением в ее довольно пресной и скучной жизни. С другой стороны, девушке это представлялось началом далекого счастливого пути и всех тех восхитительных событий, которые обязательно явятся в будущем. Обед с Декстером был лишь первой пробой пера, счастливым, легким шагом к насыщенным радостью годам взрослой жизни.

Когда Даньелл училась в школе, то на занятиях по английскому они читали пьесу «Наш городок».[25] Она так и не смогла забыть последнюю сцену, когда умершей героине Эмили разрешают вернуться в какое угодно утро своей юности, чтобы увидеть свою семью за завтраком, и как она оказывается потрясена красотой этого простого земного события. В конце концов Эмили кричит своим родным, чтобы они оценили этот момент по достоинству, но они ее не слышат, потому что живые никогда не слышат мертвых.

Даньелл не умерла, но вечер с Декстером Льюисом в «Лотосовом саду» почти стерся из ее памяти. Однако, как и Эмили в известной пьесе, ей была предоставлена возможность снова посетить этот сад. В отличие от героини пьесы взрослая Даньелл смогла полностью участвовать в происходящем, а не просто смотреть на это извне. Чем больше она слушала девушку, тем больше ее рассказ становился непосредственно переживаемым мгновением. Постепенно она начала ощущать вкус теплых слоеных булочек и чувствовать аромат туалетной воды Декстера. Чем больше вещей описывалось, тем реальнее становилось для нее пребывание там. И когда это произошло, та жизнь, которой она жила совсем недавно, поблекла.

Наше «сейчас» по большому счету обычно скучно и не поддается запоминанию: сядь за парту, сходи на кухню, сходи в туалет, погуляй, поспи, не теряй времени, потому что оно так неинтересно, что никто не захочет его подобрать. Мы почти не помним, как прошел день. Что мы делали после обеда два дня назад? Когда мы в последний раз громко смеялись? Или ели что-то такое, что заставило нас закрыть глаза и замычать от удовольствия? Естественно, мы запоминаем яркие мгновения, потому что они редки.

Кто откажется, если ему предоставят возможность снова испытать тот миг, когда все было столь совершенным, что мы не хотели, чтобы он кончался? А что, если бы это повторное переживание каким-то образом могло длиться вечно? Обед с Декстером, длящийся неопределенно продолжительное время. Предпочли бы мы оставаться в прошлом раю так долго, как только возможно, или выбрали бы возвращение в свою повседневную скуку, где, как правило, единственными событиями, которых мы ждем, являются выходные, любимый телесериал, надоевший секс с неумелым партнером или время ложиться спать? Повторные переживания подобны сновидениям, в которых мы встречаем тех, кого ждали всю свою жизнь. Они совершенны. Все в них совершенно, и, к нашему удивлению, сновидения становятся все лучше по мере того, как длятся. Но потом мы просыпаемся. И думаем: нет, нет, нет, еще несколько минут, пожалуйста! Позвольте мне закончить с ними прогулку по берегу на закате. Мы изо всех сил стараемся вернуться в сон и снова поймать мгновение, образ и, может быть, самое главное, то чувство, что жизнь стремительно вознесла нас к небу, а не отбросила в сторону.

Почти каждому пару раз в жизни приходилось приближаться к поистине вещим снам, снам, в которых вам возвещается утраченная истина. Возможно, эта истина открылась вам на первом свидании, или это произошло однажды, волшебным вечером в Стамбуле, или во время танца, или когда вы гуляли у озера под дождем. Это переживание вы ни за что на свете не обменяли бы на другое. Как соблазнительно, если бы можно было каким-то образом вернуть себе эти мгновения и жить в них вечно!

— О чем ты думаешь, Дани? Ты выглядишь такой далекой.

Впервые с тех пор, как Даньелл погрузилась в глубины памяти, она наяву услышала голос Декстерa Льюиса, а не вообразила его. Она больше не была взрослой женщиной, слушавшей девушку. Она и девушка стали буквально единым целым, заново переживая вечер в «Лотосовом саду».

Она глубоко вздохнула и посмотрела на сидевшего напротив восемнадцатилетнего Декстера Льюиса. У него была незагорелая кожа. Это она забыла. Но помнила, что он любил черные рубашки. Она помнила ту черную рубашку, в которой он был сегодня. Он не застегнул пуговицы на груди, но был чересчур худеньким, чтобы так откровенно выставлять напоказ шею и грудь. Она почувствовала прилив любви к нему за то, что ради нее он пытался выглядеть взрослее, чем на самом деле.

Она ответила:

— Я просто подумала, как случайно мы встретились. Это просто пронеслось у меня в голове. Не знаю, откуда является эта мысль?

Декстер выглядел смущенным.

— Как «случайно»?

Девочка спросила о том же самом внутри ее головы: «Случайно?»

Расстроенная тем, что сболтнула это по неосторожности, женщина выпрямилась. Она постаралась как можно лучше сгладить впечатление от своего ответа.

— Но ведь мы с тобой познакомились случайно. Это же был случай. Это ведь было таким совпадением, знаешь? Какие были шансы на то, что это произойдет так, как произошло?

Декстер по-прежнему выглядел сбитым с толку.

— Дани, мы познакомились на уроке по американской истории. Мы же сидели за одной партой. По-твоему, это случай?

* * *

Пока Даньелл подбирала слова, соответствующие разговору между подростками, в том мире, где она теперь обитала, Бен Гулд медленно шел по коридору к ее квартире. После первоначального шока, который он испытал, увидев танцующую старуху, он вышел и тихонько прикрыл за собой дверь. Он понятия не имел, зачем она это делала, но предположил, что, какими бы ее резоны ни были, старая карга вряд ли захочет, чтобы посторонние видели, как она танцует в чем мать родила. Но он ошибался. Ей было все равно, потому что к этому времени она уже целиком погрузилась в свое прошлое. Она обитала в мире, настолько удаленном от ее непосредственного окружения, что потеряла с настоящим всякую связь.

Если бы Бен мог видеть сквозь двери каждой квартиры в доме и понять, что в них происходило, он был бы поражен. Потому что все жители дома 182 по Андерхилл-авеню, которые были в это время не на работе, пребывали в разнообразных моментах давно прошедшего времени. Как у Даньелл в «Лотосовом саду» и старухи, нагишом танцующей перед своим парнем, от прочих жильцов остались лишь тела. Их сознание находилось в глубинных слоях памяти.

Как только Даньелл решила полностью перенестись в тот вечер в ресторане «Лотосовый сад», напор прошлого, которое она высвободила, стал настолько непреодолимым, что оно вышло из ее квартиры в коридор, а затем проникло во все остальные помещения здания и затопило собою весь дом. Жильцы, уставшие от тусклой пустоты текущего момента, мгновенно поддались этой магии.

Один мужчина, сидевший в застиранных шортах-бермудах и рубашке, смотрел в чашку с кофе. Он снова стал думать о том, как служил в морском корпусе в лагере Лежене, — в частности, об одном летнем дне. Ему тогда было двадцать семь, и он только что женился. В тот день было жарко. Он любил свою жену и чувствовал, что она тоже его любит, чувствовал всякий раз, когда они были вместе. Как он мог так долго жить без нее? Ему нравилась его работа, и он хорошо ее выполнял. Его служба была важной и почетной. Если бы дела не пошли из рук вон плохо, он оставался бы в корпусе вплоть до отставки, а потом поступил бы в полицию в каком-нибудь маленьком городке.

Он помнил, какой запах стоял в воздухе тем летом: спелый и сочный запах августа в Северной Каролине. Он помнил платье без рукавов, которое было на его жене, когда он тем утром выходил из дома. Он помнил цвет пузырька с лаком для ногтей, стоявшего на сосновом кухонном столе. Все окна были открыты, и в них задувал ветер, поднимая шторы.

Его автомобиль с откидывающимся верхом был почти новым. Вскоре, когда у него будет отпуск, они поедут к океану. Подъедут ночью прямо к воде и будут сидеть в машине, глядя на падающие звезды. Стоя на парковке военной базы, он сунул руки в карманы брюк. Глядя в васильково-синее небо, он несколько мгновений грезил наяву о первой поездке к океану со своей молодой женой. Именно тогда, в одно из этих мгновений, он достиг вершины своих жизненных устремлений.

Тридцатью годами позже, глядя в полупустую чашку с холодным кофе, он переместился прямо в это воспоминание и, как только понял, что это возможно, не захотел возвращаться.

Прыгая на батуте со своей давно умершей сестрой-двойняшкой, сидя в деревянном доме во время вьюги, делясь со своей невестой сэндвичем с болонской копченой колбасой, аккуратно разбирая часы, изготовленные бельгийским часовщиком в Брюгге… По всему зданию все жители один за другим меняли свое скучное настоящее на лучшее время своей жизни и оставались там.

— На помощь!

Бен услышал это, когда готов был взяться за дверную ручку Даньелл. Посмотрев налево, в нескольких футах дальше по коридору он увидел Лоцмана, то появляющегося, то исчезающего из виду.

Как слабый сигнал по радио, пес был виден несколько секунд и потом на несколько секунд пропадал.

— Помогите!

— Как? Что мне сделать?

Лоцман попытался что-то сказать, но исчез. Когда он ненадолго показался снова, то, прежде чем исчезнуть, успел сказать только одно:

— Создай верца.

— Что? Что сделать? — спросил Бен неизвестно у кого, потому что вокруг него уже никого не было. Он смотрел на то место, где был Лоцман, надеясь, что пес появится опять, но тот не показывался.

Создай верца.

Это такие собакообразные существа с огромными глазами и без ушей. Багровые слова и завитки на белых телах. Создать верца?

Как?

* * *

Две женщины стояли перед многоквартирным домом в тревожном ожидании, не решаясь что-либо предпринять. Лин понимала, что без своих сил она ничем не могла здесь помочь. Она не знала, злит ли ее это или возбуждает. В каком-то смысле все для нее было внове, потому что сейчас у нее были только человеческие возможности.

Входная дверь неожиданно хлопнула, распахнувшись, и к ним выбежал Бен. По тому, как он двигался, обе женщины подумали, что он побежит дальше по улице, как кошки, но этого не случилось. Подбежав к ним, он схватил Лин за руку и с силой потянул ее вслед за собой.

— Быстрей. Быстрей.

— Что такое? Что ты делаешь?

— Ты должна пойти со мной, Лин. Прямо сейчас. — Чуть помедлив, он сказал Фатер: — Тебе надо оставаться здесь. Я не знаю, что там случится, так что, пожалуйста, подожди, пока мы за тобой не придем.

— Ну тебя к черту, Бен. Я иду с вами. Пойдем.

Она не стала дожидаться его ответа.

Бен прожил с ней достаточно долго, чтобы распознать сейчас и ее тон, и жест, ясно выражавший: и не вздумай со мной спорить. Когда они были детьми, Фатер Ландис часто колотила и своего брата, и сестру. Она была не той женщиной, кому можно бросать вызов, если она злится или уверена в своей правоте.

Увидев их перепалку, женщина, некогда бывшая привидением, еще сильнее влюбилась в Фатер. Ну и твердость! Даже Лин не решалась входить в здание теперь, без своих сил и какого-либо представления о том, что там происходит, но только не Фатер. Молодец, девочка!

Они втроем поднялись на этаж Даньелл. По пути Бен описал им обнаженную танцующую старуху и исчезающего пса. Это звучало смешно, безумно, но было правдой. Никто из женщин ничего не сказал. Они хотели все увидеть своими глазами.

На протяжении семи ступенек лестницы Фатер думала о пончиках. О больших, пышных, свежеиспеченных золотистых глазированных пончиках только что из коробки. О том, как чудесно позавтракать ими, вместе с чашкой обжигающего кофе.

Почему она подумала о пончиках именно сейчас? Потому что впереди нее шел Бен. Она смотрела на его спину, пока они поднимались по лестнице, и безо всяких причин это напомнило ей об одном случае, когда они жили вместе. Однажды воскресным утром посреди зимы он вошел в спальню, еще не сняв своего тяжелого серого пальто. В руках у него был поднос с двумя дымящимися чашками кофе и коробка персикового цвета, полная горячих свежих пончиков, которые он вышел купить, пока она спала. Накануне вечером, прежде чем они занялись любовью, она много говорила о том, как любит на завтрак пончики, и вот они были здесь. Резкий аромат кофе и запах только что испеченных пончиков донесся до нее через комнату, пока он приближался. Никто из них не произнес ни слова, пока он ставил поднос на кровать. Она была так очарована и тронута его заботой, что лишилась дара речи. Она послала ему воздушный поцелуй и потянулась за пончиком. Он остановил ее, вытащил первый из коробки и протянул Лоцману, который оставил свою корзинку в углу и подошел к ним. Пес никогда раньше не видел пончик и был любопытен, но осторожен, что вполне соответствовало его натуре. Чтобы показать псу, что они безопасны, Бен откусил от пончика маленький кусочек и протянул пончик Лоцману.

— Фатер?

Она слышала его голос, но он звучал издалека. Она не узнала голоса Бена.

Все трое остановились на лестнице, потому что Фатер застыла на ступеньке. Лин посмотрела на Бена и пожала плечами.

Он снова позвал ее по имени:

— Фатер?

Они думали, что она, может быть, теперь испугалась и остановилась, чтобы собраться с мыслями, прежде чем идти дальше. Но, несмотря на то что Бен дважды окликнул ее, Фатер стояла на месте и не шевелилась.

И с чего бы шевелиться? Она пребывала в чудесном мгновении: они вместе ели пончики холодным воскресным утром. Пончики были вкусными, чувства — свежими, они в полной безопасности сидели в его теплой постели, а Лоцман не мог не восхищать своим серьезным отношением к незнакомой еде.

Глядя на нее и пытаясь понять, в чем дело, Бен увидел в ее руке что-то странное. Всмотревшись, он прищурился: то, что он видел, было ни с чем не сообразно. Фатер держала в руке золотистый пончик. Он нагнул шею, убедиться, что видит именно то, что видит. Где она его взяла? Он что, был при ней все это время? Пончик?

— Бен, она тает!

Он видел, что происходит с рукой Фатер, но не отдавал себе в этом отчета, пока не заговорила Лин. Рука Фатер становилась прозрачной. Ее рука, пончик, который она в ней держала, и все ее тело таяли. Она их покидала. Ностальгия Даньелл Войлес теперь добралась и до нее. Фатер хотелось вернуться в то старое доброе зимнее утро и навсегда остаться там. Не здесь.

— Что с ней происходит, Лин?

— Не знаю.

Во всем доме таяли его обитатели: они возвращались в свое счастливое прошлое, в те дни, когда все имело смысл и было куда лучше, чем теперь.

Создай верца. Лоцман сказал это, прежде чем растаял сам. Бен не знал, как это сделать. Но он помнил, как Лин узнала их, едва увидев у дома Джины Кайт. Лин знала, что такое верц. Знает ли она, как его создать?

Он посмотрел на нее и в это переполненное мыслями и чувствами мгновение впервые различил нечто, чего раньше не замечал. Спустившись по лестнице к Лин, он положил руки ей на плечи. Когда она попыталась заговорить, он ее остановил.

— Нет, не произноси ни слова.

Мгновением позже его руки, лежавшие на ее коже, начали считывать с нее информацию, все то, что она знала. Подобно пчеле, извлекающей нектар из цветка, Бен сначала забрал то, что Лин помнила, будучи привидением, или те немногие следы, что оставались у нее от тех знаний. Она их не чувствовала, потому что они лежали в ее подсознании и в самых отдаленных уголках сознания. Но Бен все их нашел. Он забрал все, что ему требовалось, зная, что оставляет ей не много. Но он забрал это, потому что знал: то, что он делает, — необычайно важно.

Сначала он забрал у нее знания привидения, а потом — определенные элементы ее вновь приобретенных человеческих знаний. Все, чем она была, и все, что оставалось от того, чем она была раньше, перешло в руки Бена, и он взял себе то, что ему требовалось. Это заняло всего несколько секунд. Закончив, он застыл, положив теплую ладонь себе на живот.

Лин шаталась. Она могла вот-вот упасть, и он подхватил ее и помог сесть. Она посмотрела на него пустыми глазами.

Бен поднялся на ступеньку, где все еще виднелась Фатер, и укусил ее.

Он взял ее за руку с пончиком и укусил выше запястья, достаточно сильно, чтобы пошла кровь. Что более важно, он укусил Фатер достаточно сильно, чтобы заставить ее завизжать от боли — боли, которая вернула ее в настоящее. Она отдернула руку, при этом ударив его по рту. Большая часть ее разума по-прежнему была сильно сцеплена с прошлым. Этот укус был подобен яростной встряске, пробуждающей от глубочайшего сна.

Он наблюдал за ней, пока абсолютно не убедился, что Фатер вернулась, что она полностью в настоящем. Тогда он поспешил к квартире Даньелл, не уверенный, что успеет ее спасти.

Лин в оцепенении сидела на лестнице, Фатер стояла несколькими ступеньками выше. Обе женщины походили на боксеров, медленно и шатко поднимающихся с ринга после того, как их отправили в глубокий нокаут.

Бен стоял перед дверью Даньелл и пытался повернуть ручку, но замок был заперт. Он постучал, но ответа не было. Он стал колотить в дверь изо всех сил. Тишина. Отступив назад, он поднес обе руки к лицу. Мгновением позже отнял их.

— Хорошо.

Он снова шагнул к двери. Затем обеими руками толкнул ее вперед. Дверь распахнулась. Он вошел в какой-то сад. Под деревьями были расставлены столики. С веток свисали цветные бумажные фонарики. Там и сям сидели посетители, официанты в накрахмаленных белых рубашках и черных брюках разносили подносы, уставленные едой.

— Желаете столик? — спросил подошедший к нему метрдотель.

— По правде сказать, я здесь кое-кого ищу. Вы не возражаете, если я попробую найти своего друга?

— Да, конечно, — сказал управляющий и отошел. В «Лотосовом саду» был оживленный вечер, и ему надо было многое успеть сделать.

Бен увидел ее после совсем непродолжительных поисков. Она была одной из тех, чьи лица мало меняются с возрастом. А Даньелл было сейчас всего сколько, двадцать девять? Даньелл восемнадцати лет не очень сильно от нее отличалась. Он подошел к их столику. Оба подростка посмотрели на него. Она улыбнулась, но парень улыбаться не спешил. Даньелл поняла, кто он такой, в ту же секунду, как увидела.

— Здравствуй, Бен.

— Привет, Даньелл.

— Декстер, это мой друг Бен Гулд.

— Рад познакомиться.

Они пожали друг другу руки. Пожатие Декстера было в десять раз сильнее, чем требовалось. Он был намерен продемонстрировать кому угодно, что он парень хоть куда.

— Как ты меня нашел? — спросила она спокойным и тихим голосом. Казалось, она ничуть не удивилась, увидев его в своем мире.

— Догадался, где ты. — Больше Бен ничего не добавил.

Она знала, что в этом разговоре они могут забежать на несколько глав вперед.

— Я собираюсь остаться здесь, Бен. Я так решила.

— Ты не можешь.

— Могу. Ты знаешь, что могу. Это часть сделки, верно? Люди вроде нас могут отправиться, куда им угодно, и там остаться.

— Даньелл, ты не можешь. Ставки для всех слишком высоки. Ты должна вернуться.

Она поджала губы и отвернулась. Он был прав, но она уже приняла решение.

— Я не хочу, Бен. Не хочу больше той своей жизни. Я живу одна в жалкой квартирке и работаю на паршивой работе. Каждое утро я просыпаюсь с надеждой, что это суббота. Знаешь почему? Не потому, что на выходные у меня намечено что-то особенное, но лишь потому, что тогда я могу больше поспать. Это многое говорит о моей жизни. Я так больше не хочу. Эта жизнь, — она взмахнула раскрытой ладонью, обводя все вокруг, — эта жизнь — моя синица в руке. Понимаешь, о чем я? Когда я оглядываюсь, то думаю, что Декстер, вероятно, был настоящей любовью всей моей жизни. Так что теперь, когда я это понимаю, я могу ценить его гораздо больше, чем тогда, прежде.

Тощему парню по ту сторону стола понравились ее слова о том, что он был любовью всей ее жизни, и он откинулся на своем стуле с видом счастливого человека. Он понятия не имел о том, что происходило между Даньелл и этим парнем постарше, но двух ее последних предложений было достаточно, чтобы наполнить его гордостью и на время умиротворить.

Боясь, как бы его планы не потерпели крах, Бен повысил голос.

— Но ты получаешь это задом наперед. А тебе положено брать все то, что ты испытываешь в жизни, и использовать это, чтобы попытаться день ото дня становиться лучше.

Даньелл покачала головой.

— Нет. Я достаточно долго жила день ото дня, чтобы понять: один день от другого, в сущности, не отличается. А очень многие из них еще хуже, чем предыдущие. Я сейчас честна перед собой, Бен. Я знаю, что удовольствуюсь своим, не ахти каким счастьем. Я хочу, чтобы меня любили. Вот и все. В этом все дело. Но я не была любима или счастлива вчера. Не была и сегодня, и у меня очень мало шансов, что буду завтра. Так что я просто смотрю на вещи без иллюзий и выбираю свою синицу в руке. Я вернусь туда, где, как я знаю, была счастлива и по-настоящему любима, и просто там останусь. Я принимаю это. К тому же, вернувшись, я буду знать, что у меня никогда в жизни не будет вечера лучше, чем этот, а это значит, что я смогу ценить его в десять раз больше, чем раньше.

Она была абсолютно права, но это ничего не значило. Сейчас ему требовалось что-то такое, что могло бы убедить Даньелл вернуться в настоящее, а не оставаться в прошлом. Ему надо было вернуть Лоцмана, в каком бы ином мгновении он сейчас ни пребывал. Ему необходимо было понять, что ему следует делать со всеми своими новыми знаниями и догадками, являвшимися к нему с невозможной скоростью. Как узнать, что делать, если у тебя совершенно нет времени?

Его отец как-то раз сказал, что жизнь — глубоко несправедливая штука. При рождении тебе дарят очень сложную настольную игру, но без инструкций ты не знаешь, как в нее играть. Ты должен самостоятельно, уже во время игры, додуматься, какие в ней правила. Ты должен играть, и только один раз, и если проиграл — все, конец. Никаких ахов — дескать, я новичок, можно, я попробую исправить этот ход? Нет, нельзя. Никаких вторых попыток. Догадаться о правилах во время игры? Как может кто-нибудь не проиграть?

И все же…

— Даньелл, ты помнишь то время, когда умирала? Помнишь само мгновение смерти?

— Нет. Я помню только то, как очнулась после операции.

— Я тоже. Последнее, что я помню, — это как ударился головой о мостовую и как мне тогда было больно. И больше ничего, пока не пришел в сознание, но уже в больнице.

— О чем это он толкует, Даньелл? Когда ты умирала?

Теперь Декстер Льюис хотел знать, что здесь происходит и когда этот парень собирается свалить отсюда и оставить их в покое?

Положив ладонь поверх его руки, она сказала:

— Бен — друг моего отца, по церковным делам. Как-то раз он приходил к нам домой, и мы долго разговаривали об очень глубоких вещах. Ну, знаешь, о жизни, о смерти и всем таком прочем. Мы долго тогда об этом говорили, а сейчас вроде как завершаем разговор. Потерпи минутку, Декс.

Бен подождал, пока она закончит успокаивать парня, а затем продолжил:

— Может быть, не полагается помнить все, потому что это несущественно. Наутро мы не помним ночных сновидений, потому что они теперь не имеют значения…

Даньелл перебила его:

— Бен, как ты попал сюда? Как ты узнал, где меня искать?

— Я… я вошел через твою дверь. Открыл дверь в твою квартиру и оказался здесь.

Она смотрела на него, обдумывая его слова. Потом помотала головой:

— Это невозможно.

— Что ты имеешь в виду? Почему так говоришь?

— Ты не мог так просто меня здесь найти. Меня с Декстером Льюисом в «Лотосовом саду»? Никоим образом. Откуда ты мог знать об этом вечере? Никто не знает, насколько важно для меня это воспоминание, кроме меня самой. Никто.

— Даньелл, я говорю тебе, как это было: я открыл дверь в твою квартиру, вошел и оказался здесь.

— Я слышала, но это невозможно. Выбирая изо всей моей жизни, из двадцати девяти моих лет, как ты мог узнать, что я окажусь именно здесь? А? Откуда ты узнал, что этот вечер был самым счастливым в моем прошлом? Откуда ты это узнал? Откуда?

Озадаченным голосом, в котором он с трудом узнавал свой собственный, Бен спросил:

— Может, потому что я снова сделался тобой?

Все эти случаи, когда он внезапно и без предупреждения оказывался внутри сознания и тела Даньелл, внутри ее квартиры, просматривая на ее телевизоре видеокассеты о стоматологических процедурах, ощущая вкус ее «Доктора Пеппера» у себя во рту… Во всех этих случаях он был ими обоими одновременно. Как же он пугался, когда это происходило! Но что, если на этот раз решение оказаться в ее голове приняла его воля? Что, если, открыв дверь в квартиру Даньелл, он намеренно проскользнул в ее сознание, чтобы выяснить, где она находится? А когда узнал, подошел к ней в «Лотосовом саду»?

Они смотрели друг на друга. Бен видел и костлявого Декстера Льюиса. Тот сердито гадал: сколько же лет этому парню? У нее что, какие-то на него виды?

Декстер встал. С него было достаточно. Пронзив обоих долгим угрюмым взглядом, он пошел искать туалет. Он надеялся, что его убийственный взгляд заставит их устыдиться того, что они игнорировали его присутствие, но никто из них не обратил внимания и на его уход.

Мимо прошел официант. Направив в его сторону, как локатор, свое сознание, Бен узнал, что тот гадает, не положила ли на него сию минуту глаз женщина за столиком номер шесть, пока ее муж платил по счету. Бен посмотрел на официанта и увидел, что он улыбается. Поблизости из-за стола поднялась женщина и направилась в туалет. Он знал: она торопится туда из-за ощущения, что у нее взяли и начались месячные. Смущаясь и чувствуя себя вуайеристом, Бен переключил внимание обратно на Даньелл.

— Ты тоже можешь это делать? — спросил он у нее. — Заглядывать в сознания людей и узнавать, о чем они думают?

Не удивляясь его вопросу, она помотала головой.

— Нет, но я могу перемещаться по своей жизни, куда мне угодно, — перемещаться сквозь время назад или вперед. Так я оказалась в этом ресторане с Декстером. Ты так можешь?

— Нет. Не совсем так, как ты. — Он подумал о том, как Лин забирала его в прошлое, в Крейнс-Вью.

— Может быть, с тобой этого никогда не произойдет, Бен. Может, у одного из нас есть способности, которых нет у другого?

В ее словах был здравый смысл.

— Ты действительно собираешься здесь остаться? Не вернешься, даже если ты нам нужна?

Она скрестила руки на груди. Дурной знак.

— Кому я нужна?

— Другим, которые должны были умереть, но не умерли. Должны быть и другие, Даньелл. Допустим, ты права, допустим, каждый из нас способен делать различные необычайные штуки. Тогда появляется еще больше причин, по которым мы теперь должны держаться вместе.

Эта идея звучала смехотворно, и слова засохли у него в горле, когда он пытался убедить ее таким способом. Ему самому ничего другого не приходило на ум, кроме книжек комиксов из его детства, в которых герои объединяли свои разнообразные сверхъестественные силы, чтобы одолеть любых злодеев, угрожавших человечеству.

Бена осенила новая идея, и он выпрямился. Все его поведение изменилось.

— Но кто выступает против нас?

— Что ты имеешь в виду?

— Кто не хочет, чтобы мы существовали? Кто пытается воспрепятствовать нам, Даньелл? Ты встречала того человека в оранжевой рубашке, бродягу? Кто он такой? Кто его послал?

— Я не знаю, Бен. Он ведь пришел за тобой, помнишь?

— Да, но тогда кто был тот мальчик, что приходил за тобой?

Она удивилась:

— Ты знаешь об этом?

— Конечно. Я же побывал в твоем сознании, помнишь?

— Ну, тогда ты уже знаешь — это был ты. Ты был тем мальчиком.

Бен погрозил ей пальцем:

— Нет. Он только воспользовался моим образом, чтобы проскользнуть мимо Фатер в квартиру, и это у него получилось. Он пришел за тобой, Даньелл, не за мной. Он велел тебе подойти к приемнику и найти одну песню. Ты нашла бы ее очень быстро и подумала бы, что это просто совпадение. Но когда бы ты ее слушала, он бы до тебя добрался. Так он сказал верцу, помнишь? Он был там, чтобы забрать тебя, а не меня.

— Тогда кто прислал этого верца, который спас меня? — спросила она.

Бен наставил палец прямо ей в лицо:

— Ты, вот кто. Что-то в тебе почуяло недоброе, как только тот ребенок вошел в мою квартиру. Тогда-то ты и позвала на помощь верца.

— Я этого не делала.

— Безотчетно, частью сознания.

Не веря этому, она дотронулась до своего локтя.

— Какой частью? Как узнать?

— Кто же наш враг? Кто хочет нам помешать?

— Ты уже спрашивал об этом, Бен.

— И спрашиваю снова. Знаешь почему? Потому что мы в этой истории на стороне добра. Даже внутри нас самих есть некие потайные механизмы, о которых мы ничего не знаем, но которые действуют, чтобы нас защитить. Я хочу знать: кто наш враг? Кто не хочет, чтобы мы жили, и решает нашу судьбу? Взгляни на факты: мы не умерли, когда предполагалось, что мы умрем. Мы оба выписались из больницы, и начали происходить странные вещи, и чем дальше, тем хуже. За нами приходили парень в оранжевой рубашке и маленький мальчик; появились привидения и верцы, чтобы нас от них защищать. Ты способна посещать свое прошлое, словно это твой личный Диснейленд. Я могу входить в твое сознание и выходить из него, словно у меня имеется туда пропуск. А еще я могу говорить с собаками и понимать то, что они говорят мне.

— С собаками?

Он почесал у себя в затылке.

— Ну да, по крайней мере, со своим псом. Между прочим, ты еще не видела розового тумана?

— Какого розового тумана?

Он хотел было рассказать, но решил, что это только все усложнит.

— Это сейчас не важно.

— По-твоему, из-за того, что мы не умерли, когда нам было предначертано, у нас теперь появились особые силы?

— Именно так. Оглянись вокруг. Посмотри, где мы. Как еще мы попали бы сюда, если бы у тебя не было таких сил?

— И ты хочешь знать, кто пытается нам помешать?

Он кивнул.

— На это я могу тебе ответить, — будничным тоном сказала Даньелл.

— Можешь? Кто?

— Это, Бен, одна из причин, почему я остаюсь здесь и не возвращаюсь.

— Кто это? Скажи мне!

На столе лежал черный шелковый ридикюль, изукрашенный бисером. Очень женственный, непрактичный, настолько маленький, что в него можно было поместить только шариковую ручку, немного денег и пачку сигарет. Даньелл протянула руку и взяла ридикюль. Это было ее подростковым представлением о шике. Она давно уже купила его в магазине подержанных вещей, но впервые прихватила с собой на сегодняшнее свидание с Декстером. Она достала из него пудреницу из белого пластика. Открыв ее, повернулась в сторону и осторожно сдула пудру с маленького зеркальца внутри. Потом передала пудреницу Бену.

— Сам посмотри.

Озадаченный ее жестом, он протянул руку за пудрой. Когда он должен был вот-вот до нее дотронуться, все вокруг них почернело. Все стало черным как смоль, все покрылось той чернотой, которая возникает перед глазами, когда вы закрываете их на ночь в темноте.

— Даньелл?

Она не ответила.

— Даньелл?

Он сидел не шевелясь, ожидая, чтобы вернулся свет. В то же время он понимал, что это случилось не просто из-за того, что исчезло напряжение или перегорел предохранитель. Чернота была абсолютной и неестественной. Мгновением раньше они сидели в саду под открытым небом. Под открытым небом ночью много огней — уличные фонари, освещенные окна, фары автомобилей. Но сейчас не было ничего, кроме кромешной тьмы. Держи он руку перед глазами — не увидел бы пальцев.

— Даньелл?

* * *

Лоцман приземлился плашмя на спину. От удара боль пронзила все его тело. Задыхающийся пес лежал, потеряв ориентировку. В маленьком уголке своего сознания он был возмущен тем, что только что произошло. Все, с него хватит!

Почему все норовят пнуть несчастного пса, ведь он не главный герой в этой пьесе? Лоцман знал свою роль в жизни и принимал ее. Но с каких пор к статистам стали относиться с такой жестокостью? Как много еще мучений припасла для него жестокая вселенная?

Как только Лоцман снова смог нормально дышать, он перевернулся на бок и осторожно поднялся. Где-то по пути что-то случилось с его правой передней лапой. Когда он встал и перенес на эту лапу вес, она так и подогнулась от боли. Замечательно. Просто замечательно. Только этого ему и не хватало — хромать.

Взглянув вдоль коридора, он увидел двух женщин. Обе они стояли к нему спиной. Рядом была распахнута настежь дверь в квартиру Даньелл Войлес. Он проковылял к ней и вошел в прихожую.

Затем он обратил внимание на сильный запах китайской еды. Лоцман любил китайскую кухню. Когда он бедствовал, живя на улице, одним из первых дел, которые он совершал по утрам, был поиск продовольствия в мусорных баках рядом с двумя китайскими ресторанами. В квартире Даньелл сильно пахло китайским рагу и соевым соусом. Пахло также вареными овощами и приготовленным на пару рисом. В остальных отношениях это была обычная пустая квартира. Он обошел все комнаты и внимательно обследовал все углы, но не обнаружил ничего необычного.

— Даньелл?

Пес замер. Он мгновенно узнал голос Бена. Но только что, обойдя все комнаты, пес пребывал в уверенности, что там никого не было.

— Бен?

— Лоцман? Лоцман, это ты, малыш? Где ты? С тобой все в порядке?

— Да так, ничего. Ты-то где?

— Здесь, Лоцман, прямо здесь. Но ты, может быть, меня не видишь, потому что здесь все черным-черно.

Лоцман потер лапой нос.

— Как понимать — черным-черно?

— Так и понимать. Здесь все черным-черно. Ты что, так не считаешь? Эй, собаки в темноте видят?

— Нет! Но там, где я, никакой темноты нет. Еще не вечер.

Последовала пауза, словно Бен обдумывал эти новые сведения. Наконец он спросил совсем другим тоном:

— А ты где находишься?

— В квартире Даньелл, — сказал Лоцман. — А ты где?

— Я тоже здесь. То есть вроде того, — загадочно ответил Бен.

— Что значит «вроде того»? Я слышу твой голос, значит, ты должен быть здесь.

Голос Бена стал мягче.

— Где женщины? Где Фатер?

— Снаружи, в коридоре. Вместе с Лин.

— Ты не мог бы сходить за ними?

Лоцман продолжал оглядывать квартиру, уверенный, что в любой момент увидит Бена Гулда.

— Лоцман, ты еще здесь?

— Да.

— Пожалуйста, приведи сюда женщин.

— Хорошо.

— Большое тебе спасибо. Я буду ждать.

Пес кое-что вспомнил. Запрокинув голову, он осмотрел потолок. Может, Бен был где-то там, как тот мальчик на потолке кухни? Но потолок был пуст.

— Лоцман?

— Да?

— Там, где ты находишься, правда еще не стемнело?

— Нет-нет. Здесь светло. Я все вижу. — Лоцман продолжал озираться. — Нет, здесь не темно.

— Хорошо. Это все. Я просто хотел убедиться.

Лоцман вышел из квартиры, чтобы привести Фатер и Лин.

В полной темноте Бен опустил голову и стал ждать.

12

РУССКАЯ ПЕСНЯ

Пудреница выскользнула из пальцев Даньелл и упала на стол. Предполагалось, что ее возьмет Бен, но тот внезапно исчез. Озираясь вокруг, она нигде его не видела. На ее тарелке лежала слоеная булочка. Она взяла и надкусила ее, глядя при этом на свою раскрытую пудреницу, лежавшую на столе донышком кверху. Куда он делся? Как он смог исчезнуть за те доли секунды, что требуются, чтобы передать кому-то простую пудреницу? А самое главное — зачем он это сделал? Она собиралась рассказать ему о своем великом открытии, как вдруг он испарился.

— Бен?

Она не ожидала от него ответа, но чувствовала, что должна его окликнуть, просто чтобы увериться, что он пропал.

— Где же твой друг? Наконец-то понял мой намек? — Декстер отодвинул свой стул и уселся обратно. — Кто он такой все-таки? Почему ты никогда мне о нем не рассказывала?

Уронив булочку на тарелку, Даньелл подняла голову:

— Ты слышал?

— Слышал что?

— Кто-то только позвал меня по имени. Ты не слышал?

— Нет.

Декстер неуверенно приподнял плечо. На сегодня ему было достаточно посторонних, называвших Даньелл по имени. Это должно было стать их особенным вечером, но сейчас его девушка словно бы стала вдруг самой популярной в этом ресторане. А как насчет того, чтобы уделить немного времени ему?

Она напряглась, словно ожидая услышать что-то еще. Декстер помалкивал, потому что предусмотрительно не хотел ее сердить, особенно сегодня.

— Бен, это ты, Бен? — Она снова повернулась к Декстеру. — А сейчас ты слышал? Слышал, как кто-то снова позвал меня по имени?

— Нет. Прости, не слышал.

— Ты уверен?

— Да. — Декстер сжал под столом кулаки.

— А я вот слышала. Знаю, что слышала. И знаю, что это снова был он.

— Кто?

— Бен. Тот парень, с которым я только что разговаривала.

Против своей воли Декстер оглянулся вокруг в поисках этого Бена.

— Куда он ушел?

— Не знаю.

— Но, Дани, как же он может тебя звать, если он уже ушел?

— Я не знаю, но уверена, что это был он.

— Хорошо. Как скажешь.

Он отвернулся, уставился в землю. Он смотрел куда угодно, только не на Даньелл.

— Декстер?

— Ну?

У него было такое же выражение лица, как у маленького мальчика, который хочет, чтобы его прижали к груди.

— Все в порядке. Все будет чудесно, не беспокойся. Просто подожди несколько минут.

* * *

Лоцман не мог больше ждать. Он долго стоял на почтительном расстоянии, ожидая, чтобы какая-нибудь из женщин обернулась и увидела его. Как только это произойдет, он передаст им просьбу Бена. Но ни одна из них не шелохнулась. Обе женщины неподвижно стояли к нему спиной.

— Прошу прощения?

Ответа не последовало.

Лоцман повторил громче:

— Прошу прощения?

Лин оглянулась через плечо и увидела его, но никак не прореагировала. Что-то с ней было не то, совсем не то. Лоцман видел это даже на расстоянии. Она выглядела больной. Пес беззвучно спросил, все ли с ней в порядке. Лин не ответила. У Лоцмана было такое чувство, что она не услышала вопроса, так что он задал его снова. Она осталась безмолвной.

Он подошел к ним и боднул Фатер сзади. Высокая женщина коснулась своих глаз, прежде чем обернуться, словно пытаясь отмахнуться от какого-то видения.

— Лоцман! Ну как ты, в порядке?

— В полном. А что случилось с Лин?

Они посмотрели на привидение, но ответного взгляда не дождались. Лин на них не смотрела. Ее взгляд был пуст.

Фатер не видела, как Бен прикоснулся к Лин и забрал у нее все, что ему требовалось. Не видела она и смены эмоций на лице у Лин, когда это происходило: электрической судороги, когда он ее коснулся, ярости в глазах, кричавших: НЕТ! — прежде чем угаснуть через миг в безвольной покорности.

Фатер думала, что Лин просто сбита с толку всем происходящим, оттого и эта странная апатия.

— Она в порядке. Просто мы обе очень перепугались…

Она не знала, что еще сказать. Зимнее утро в постели с Беном, которое она только что заново и так полно пережила, быстро таяло, хотя все еще властно притягивало ее к себе. Теперь она испытывала ту же сладкую грусть, которая наступает после ночи любви с кем-то, кто очень вам дорог.

— Бен хочет видеть вас обеих, — сказал Лоцман. — Хочет, чтобы вы обе вошли в квартиру Даньелл.

— Хорошо.

Лоцман думал было рассказать ей о том, что на самом деле Бена в той квартире нет, но решил воздержаться. Пусть Фатер увидит все сама и решит, что делать дальше.

— Лин?

Фатер тронула ту за локоть, но реакции не последовало. Лин просто стояла, совершенно обвисшая, словно все источники энергии внутри ее были выключены. Через какое-то время она посмотрела на Фатер, отвернулась, затем прошла по коридору прямо в квартиру Даньелл.

Войдя, она не обратила внимания на темноту. Закрыв за собой дверь и заперев ее, она сделала несколько шагов в гостиную и остановилась.

— Бен? Я здесь.

— Лин? Здорово. А где Фатер?

— Она сейчас придет. Я подумала, ты захочешь сначала поговорить со мной.

Ее голос был монотонным, как запись автоответчика.

— Да, ты права, я в самом деле хочу с тобой поговорить.

— Я знаю, чего ты хочешь, так что нет необходимости ходить вокруг да около.

Ее мертвый голос звучал тревожно, особенно оттого, что, как она знала, должно было с ней вот-вот случиться.

Он не знал, как ответить. Что он мог сказать?

— Это несправедливо, Бен. Я ничего не могу сделать, чтобы тебя остановить, но я думаю, что это несправедливо.

— Хорошо. Я тебя слышу.

Ее голос вернулся к жизни.

— Ты меня слышишь? Это не ответ. Вот и все, что ты собираешься сказать: «Я тебя слышу»?

— Что ты хочешь, чтобы я сказал, Лин?

— Как насчет «прости»? Как насчет того, что ты знаешь, насколько твое намерение ужасно, и что ты сожалеешь? Как насчет того, чтобы вот так и сказать, Бен?

Однако в его голосе не было сожаления, когда он отвечал.

— Я вынужден это сделать. Другого выхода нет. Я должен выбраться из этой тьмы и не знаю как. Но ты знаешь.

— Ты прав — знаю. Я поняла еще в коридоре, когда ты ко мне прикоснулся, что все придет к этому. Я знала, что так оно и случится. Но как насчет меня, Бен? Как насчет того, чего хочу я?

— Я думал, что выйдет по-другому, Лин. Клянусь тебе. Раньше, честное слово, я думал, что могу взять только часть тебя и оставить остальное. Но я не могу. Я понял это после встречи с Даньелл: я не могу сделать то, что должен, забрав только часть тебя. Мне нужно все целиком.

— Тебе нужно все?

Она постаралась повторить это с презрением, но ее слова прозвучали жалко. Ее голос был несчастным голосом отвергнутой любовницы или только что уволенной служащей.

* * *

Фатер взялась за ручку двери в квартиру Даньелл, но обнаружила, что ручка не поворачивается. Она попробовала снова. Ничего. Ручка не шелохнулась.

— Заперто.

— Что? Что ты такое говоришь? — спросил Лоцман, стоявший у нее за спиной.

— Говорю, что дверь заперта. Не открывается. — Она попробовала снова, чтобы пес сам мог это увидеть:

— Чепуха. Была открыта. Я же оттуда вышел.

— Ну а теперь закрыта. Кто-то запер ее изнутри.

— Зачем им это делать? Бен попросил меня выйти и привести вас.

— Может, ее заперла Лин?

— Чепуха.

— Это ты уже говорил.

Они переглянулись. Потом Фатер подумала: этот разговор я веду с собакой.

С другой стороны двери кто-то начал петь.

— Это Бен.

Присоединился еще один голос — голос, который звучал точно так же, как голос Бена, но было совершенно ясно, что сейчас в квартире Даньелл поют два голоса, а не один. Достаточно прожив с Беном, и Фатер, и Лоцман знали, как он любил петь. Когда он был мальчиком, его русский дед годами развлекал его рассказами о своем детстве в деревне под Омском. О том, как тогда, смертельно холодными сибирскими зимами, людям нечем было развлечься — дул чудовищный январский ветер и температура за окном была сорок градусов ниже нуля. По семейной традиции, гости собирались за кухонным столом, потому что кухня была самым теплым помещением в доме. Там они пели русские народные песни.

Когда Бену было одиннадцать, дед взял его с собой в Хэтфорд, штат Коннектикут, чтобы послушать знаменитый русский хор «Пересвет», исполнявший попурри из застольных песен. Больше всего ему запомнилось в тот вечер, что почти все слушатели, казалось, знали эти песни наизусть. Многие, включая его деда, напевали их вместе с исполнителями. Рукоплескания после каждой песни были громовыми.

Однажды, когда маленький Бен долго лежал в постели с ветрянкой и до смерти скучал, дед навещал его несколько дней подряд и пел ему эти песни. Любимая песня мальчика называлась «Журавлик по небу летел», потому что в то ужасное время он все время представлял себя птицей, взлетающей с одра болезни и через окно выпархивающей в здоровый мир. Много лет спустя, когда Бен впервые столкнулся с картинами Марка Шагала,[26] они напомнили ему о тех днях, когда он лежал в постели, медленно заучивая длинные русские слова из этой песни.

А теперь он пел ее снова. Лин попросила, чтобы они спели ее вместе, прежде чем это произойдет. Она хотела петь, пока это происходит. Для нее более совершенного способа для ухода не было.

— Ты помнишь песню «Журавлик по небу летел»?

— Да, помню.

Во тьме в двух футах от нее он закрыл глаза и припомнил и песню, и то, как дед учил его ее петь.

— Мы можем ее спеть сейчас, Бен? Сможем петь ее, пока…

— Да, Лин, разумеется.

— Спасибо. Так мне будет легче. Я здесь, Бен. Если ты не можешь найти меня в этой темноте, то я — рядом. Я буду говорить, пока ты меня не найдешь.

Минутой позже она почувствовала прикасающиеся к ней пальцы, а потом он снова обхватил ее за плечи. Лин не боялась того, что с ней должно было произойти, она чувствовала только грусть. Теперь она должна отдать ему все. Потом она навсегда исчезнет.

Ей было грустно расставаться с Фатер. Разумеется, невозможно по кому-то скучать, если ты больше не существуешь. Но Лин была убеждена, что, куда бы ни попали ее атомы, когда Бен закончит, они все равно будут скучать по Фатер Ландис. Лин с самого начала знала, что между ними никакого ответного чувства возникнуть не может, но теперь, когда для нее все должно было кончиться, Лин в последний раз тешила себя надеждой, что когда-нибудь, возможно, появится какая-то новая магия, которая позволит осуществиться ее любви.

— Просто чтобы ты знал, Бен: я люблю Фатер.

— У тебя хороший вкус, — сказал он со смешком.

— Нет, я имею в виду, что по-настоящему люблю ее. Если бы это было возможно, я бы ее у тебя отбила. Звучит смешно, но это правда.

— Хорошо.

Когда-нибудь он расскажет Фатер, что однажды в нее было влюблено привидение с лесбийскими наклонностями.

— Ты находишь это смешным?

— Нет, Лин, я нахожу это прекрасным. Фатер — самая прекрасная женщина на свете. Я это имел в виду, когда сказал, что у тебя хороший вкус.

— Мне всегда было интересно, люблю ли я ее, потому что я — это ты или потому что я — это я? — сказала она.

— Разве это не то же самое? — тихо спросил Бен.

Лин провела рукой по волосам.

— Да, думаю, так оно и есть. Вот что мне во всем этом больше всего не нравилось: я — только часть тебя. Во мне нет по-настоящему отдельной меня. Я — только слепок с Бенджамина Гулда. Та часть, которой ты никогда не использовал в жизни, воплощенная в привидении по имени Лин. Будет ли мир шокирован, когда узнает, что все привидения — это слепки невостребованных частей души? Хватит об этом. Теперь я готова. Бен, будем петь?

* * *

— Что это они там поют? — спросил Лоцман.

— Это русская песня. Бен пел мне ее как-то раз.

— Что значит «русская»?

Фатер все время забывала, что говорит с собакой.

— Значит, что на русском языке.

— У людей много языков?

— Ну да.

— Интересно. Потому что у собак язык только один.

— Но сейчас ты говоришь со мной по-человечески.

Лоцман задрал на нее голову:

— Вовсе нет. Я говорю по-собачьи.

Фатер не могла с этим согласиться.

— Ты говоришь со мной по-собачьи?

— Да.

— Но я говорю с тобой по-человечески.

— Ничего подобного. Ты говоришь по-собачьи.

— Да нет же, Лоцман. Я говорю по-английски.

— Что значит «по-английски»?

Пение по ту сторону двери прекратилось. Неожиданная тишина оборвала их спор. Фатер подалась вперед, думая, что так она будет слышать лучше. Она положила руку на дверную ручку, и на этот раз та повернулась без сопротивления.

— Дверь открыта.

— Входи.

Она не была уверена, стоит ли входить в квартиру.

— Думаешь, это хорошая идея?

— А чего здесь стоять?

Лоцман обогнул ее и вошел внутрь. Фатер последовала за ним. Бен сидел на желтой кушетке.

Увидев его, она спросила:

— А где Лин и Даньелл?

— Лин ушла, — сказал Бен. — Она не вернется. А Даньелл…

Он оторвал руку от подлокотника, словно собираясь что-то показать. Но вместо этого сделал какое-то кислое лицо и оставил руку болтаться в воздухе.

— Что происходит, Бен? Объясни, пожалуйста.

Он кивнул.

— Сначала надо тебя кое с кем познакомить. За всю свою жизнь я по-настоящему ненавидел двух людей, потому что оба они доставали меня по разным причинам. Один был моим начальником по имени Пэрриш. Другой была моя старая подружка по имени…

— Эйлин, — подсказала Фатер.

— Эйлин Стюарт, верно. Как ты запомнила?

— Я все помню, Бен. И хорошее, и плохое.

Он улыбнулся, вспомнив, какая у нее цепкая память.

— Точно — так и есть. Как ни странно, я спустя годы забыл фамилию Пэрриша, потому что вспоминал его только как подлеца: Карл-подлец. Карл Пэрриш, подлец. Эйлин Стюарт и Карл Пэрриш. Стюарт — Пэрриш. Это имя ты помнишь, Фатер?

— Нет.

— Зато ты помнишь его самого.

Из кухни Даньелл вышел бродяга в оранжевой рубашке, в одной руке у него был бутерброд с арахисовым маслом, а в другой — банка «Доктора Пеппера». Он уселся на кушетку рядом с Беном, словно в этом не было ничего особенного, и продолжил есть.

И Фатер, и Лоцман попятились, пес зарычал. Они смотрели на Бена так, словно он свихнулся.

— Не беспокойтесь — он теперь безвреден, правда? — Бен взглянул на Пэрриша и похлопал его по руке. Бродяга кивнул и откусил еще один кусок от арахисового бутерброда из белого хлеба с обрезанными корочками. — Стюарта опасаться больше не надо. У него подрезаны когти.

— Пожалуйста, Бен, прошу тебя — расскажи мне, что происходит. Что все это такое?

Он кивнул, понимая ее замешательство.

— Я сам создал Стюарта Пэрриша, вплоть до той оранжевой рубашки, что на нем. Сейчас расскажу как. Мое подсознание сложило все явления, пугавшие меня на протяжении жизни, в огромный котел. — Он обеими руками изобразил перед собой большой круг. — Оно перемешивало их, пока не образовался однородный яд, потом засунуло эту смесь в печь, в мой мозг, — Бен коснулся своего лба, — и варило ее на медленном огне несколько лет. Потом, совсем недавно, оно вытащило Стюарта Пэрриша из этой печи, и он был готов идти и убивать кого угодно.

Фатер ничего не понимала. Что могла она понять из этого странного объяснения? С ее лица не сходило удивление: о чем это ты говоришь? Но ведь и сам Бен ничего не понимал вплоть до самого недавнего времени. Очевидно, пришла пора, чтобы она кое-что увидела своими глазами, а не просто услышала.

Из коридора в квартиру вошел белый верц. Животное неторопливо подошло к Стюарту Пэрришу. Бродяга в яркой рубашке наклонился и предложил верцу остаток своего бутерброда. Животное потянулось вперед и открыло пасть. Оно съело бутерброд, потом — руку Пэрриша, потом — все, что от него оставалось. Это произошло быстро и беззвучно. Верц словно бы втянул в себя человека одним долгим вдохом. Он не жевал и не глотал. Когда Пэрриша не стало, белый зверь приблизился к Бену и растворился в его правой ноге. Просто подошел к ноге и исчез.

Это произвело впечатление даже на Лоцмана. Пес видел верцев, но думал, что они являются из какой-то удаленной области, заселенной верцами, помогают людям в беде, а потом снова возвращаются в свои теплые края, пока не понадобятся в следующий раз. Верцы казались ему чем-то вроде пожарных машин, которые стоят до поры до времени в депо. Лоцману ни разу не приходило в голову, что верцев создают люди. Вот так открытие! Хотя, конечно, он понимал, что в этом нет ничего удивительного, поскольку белые существа появлялись только тогда, когда люди попадали в затруднительное положение и нуждались в помощи.

Фатер стояла остолбеневшая, поддерживая левой рукой свой правый локоть, а раскрытой правой ладонью зажимая себе рот и нос. Невероятно. Ее взгляд перебегал с Бена на Лоцмана, затем на то место на кушетке, где несколькими мгновениями раньше сидел Стюарт Пэрриш и ел свой бутерброд с арахисовым маслом.

— Фатер, ты слушаешь? Ты меня слышишь? — Бен старался, чтобы его голос был подобен прикосновению руки, мягко пробуждающей ее ото сна. — Фатер?

Ее охваченные ужасом глаза по-прежнему не могли сосредоточиться, но потом на несколько секунд задержались на Бене и так и застыли.

Он облизнул губы и медленно проговорил:

— Помнишь, как я зимой поскользнулся и ударился головой? В общем, когда это случилось, я умер. Вернее — предполагалось, что я умру, но я не умер.

Все еще прижимая руку к лицу, Фатер проговорила сквозь пальцы:

— Я знаю, Лин говорила мне об этом.

— Хорошо. И ты уже знаешь о некоторых странных вещах, которые начали происходить со мной с тех пор. Даньелл сказала, что нечто подобное испытала и она после того несчастного случая.

— Это я тоже знаю, Бен.

Теперь, когда самое важное было сказано, ему хотелось коснуться ее, крепко сжать ее руку в своей.

— Лин была мной. Стюарт Пэрриш был мной. Верцы — это я. Все то безумие, что нас окружало, исходило от меня. Во всем виноват я один.

— Почему? — спросила Фатер.

Ее вопрос застал его врасплох. Он подкосил его, словно удар кулаком в грудь. Бен чувствовал, как его сознание пятится, пытаясь за что-нибудь ухватиться, чтобы не упасть, сохранить равновесие.

«Почему?» Что она имеет в виду — почему он виноват во всем этом? Или почему все это произошло с ним? Он не знал ответа ни на тот ни на другой вопрос. Теперь он знал немного. Знал, что он жив, когда ему полагалось быть мертвым. Знал, что любит Фатер Ландис больше, чем когда-либо прежде. Знал, что все невероятные события, случившиеся в последнее время, коренились в его чудесном воскрешении после падения на скользком снегу.

— Я не знаю почему. Я пытаюсь во всем этом разобраться, но это очень трудно. Я мог бы тебе солгать, что все понимаю, но не буду этого делать. Я не хочу тебя обманывать.

Она молча указала на его ногу. Он понимал, что она хотела спросить: как верц вошел в твою ногу и исчез, после того как съел Стюарта Пэрриша?

— Как насчет того, что только что произошло, Бен? Ты знаешь, что это было? — Прежде чем он успел ответить, она задала другой вопрос: — И знаешь ли ты, почему мы вдруг стали понимать нашего пса, когда он с нами говорит? Или почему материализуются привидения, или…

— Да, знаю.

— Знаешь?

— Ты знаешь почему это происходит? — спросил Лоцман.

— Да, знаю.

13

ПОМЕЛО И К°

— Что это такое? — спросила Фатер.

Бен улыбнулся.

— Ты сама знаешь, что это такое. Ты говоришь о гоночных машинах все то время, что я тебя знаю.

— Это «феррари» «Формулы-один»! — Она подалась вперед, чтобы лучше рассмотреть сияющую машину. — Ни разу не видела болида так близко.

— Хочешь прокатиться?

— Глазам не верю. Настоящая гоночная машина. Настоящий «феррари»!

Красно-желтый гоночный болид «Формулы-один» был припаркован на улице перед домом Бена. Весь его корпус был обклеен яркими спонсорскими рекламами. Он был похож на огромного блестящего жука-плавунца, только что вытащенного из воды.

— Она разгоняется на сто миль в час за три секунды, — сказал Бен. — Но по-моему, еще больше впечатляет то, что она сбрасывает скорость со ста миль до нуля за четыре секунды.

— За четыре секунды? Этого я не знала.

Тем не менее Фатер много знала о гонках «Формулы-один», потому что ее отец и брат, когда она жила в Миннесоте, были большими любителями этого вида спорта. В детстве она провела немало воскресных часов перед телевизором, имея возможность досыта насмотреться, как эти металлические монстры проносятся по гоночным трекам в экзотических местах, разбросанных по всему миру: Монте-Карло, Куала-Лумпур, Мельбурн. От нуля до ста миль за три секунды. Раз-два-три.

Словно мираж в пустыне, встающий на горизонте, эта потрясающая машина стояла теперь на улице, перед домом. Она выглядела там совершенно неуместно, в особенности из-за того, что стояла между маленькой «хондой» и зеленой «тойотой камри». Проходивший мимо старик, увидев гоночную машину, остановился и стал ее разглядывать. Бен, Фатер и Лоцман стояли на том же крыльце, где не так давно сидел Стюарт Пэрриш.

— Почему она здесь, Бен? Это ты ее сюда пригнал? Зачем?

— Затем, что мне надо кое-что тебе показать. — Он спустился с крыльца и подошел к болиду. — Ты много знаешь об этих машинах, верно, Фатер?

Она скрестила руки на груди и пожала плечами.

— Так, знаю кое-что.

— Знаешь. Ты все время о них говорила. Ты любишь гонки. Ладно, сделай мне одолжение: сядь в нее и заведи.

— Завести ее?

— Да, и если сможешь разобраться, как это сделать, пожалуйста, прокатись вокруг квартала пару раз.

Фатер ничего не сказала, но посмотрела на своего бывшего парня так, словно тот был сумасшедшим.

— Я не знаю, как завести эту машину! Откуда мне знать? И на этом болиде, Бен, вокруг квартала не объедешь. Это тебе не скутер. В ней тысяча лошадиных сил. Разбег от нуля до сотни за три секунды, забыл?

— Лоцман?

— Что?

— Хочешь попробовать?

— Попробовать что?

— Прокатиться.

— Что значит «прокатиться»?

Бен понял: собаки знают, как ездить в машинах, но водить не умеют. В их словаре даже и слова такого нет.

— Ладно, ничего. — Бен обошел сияющую машину, попинал шины, присел на корточки, чтобы увидеть, каково будет сидеть внутри. — Как они вообще туда влезают? Кабина такая маленькая и такая узкая.

— Они для начала снимают рулевое колесо, — сказала Фатер. — Водитель влезает и заново его устанавливает. Сиденье изготовлено на заказ, под его задницу. Оно должно быть идеально подогнано из-за того, что перегрузки очень сильные.

— В самом деле? Для каждого гонщика изготавливается индивидуальное сиденье?

— Бен, что мы здесь делаем? Что происходит?

Он встал и положил руку на массивный серебристый обтекатель.

— Это самая быстрая и самая совершенная машина в мире. Она делает триста миль в час. Она — лучшая из всех, правда, Фатер?

— Да. На сегодня это самая лучшая модель.

— Но никто из нас не знает даже, как здесь включить зажигание, хотя мы оба водители со стажем, а ты к тому же большая поклонница гонок. Даже если бы мы знали, как ее завести, через пять минут мы бы запросто могли попасть в аварию, потому что не знаем, как ею управлять.

— Особенно на улице, — добавила она. — Эта машина предназначена для гоночных трасс. Как средство передвижения она бесполезна. Это тебе не обычная машина. От обычной она отличается так же, как космический корабль от винтового самолета.

— Космический корабль — это мне нравится. И все-таки смешно, правда? Лучший автомобиль на свете, триумф инженерной мысли — и никуда на нем не доехать! И совладать с ним может сотня человек на всем земном шаре, а для остальных он недоступен.

— Ну и?..

Куда он клонит? Какое отношение это имеет к тому, что с ними происходит? В ней нарастало нетерпение.

Бен снова похлопал ладонью по обтекателю.

— Вообрази, что однажды ты выходишь из дому, чтобы сесть в свою машину. Но тот «форд», который ты водишь уже три года, за ночь каким-то образом превратился вот в это: в самую мощную машину в мире. Но ты понятия не имеешь, как ею управлять. И все же тебе надо немедленно отправиться в невероятно важное место в сотне миль отсюда, и нет никакого другого способа добраться туда на чем-то другом. А ты даже не можешь залезть в кабину, потому что не знаешь, что сначала надо снять рулевое колесо. Ладно, с этим ты как-то умудряешься справиться и влезаешь в кабину. Теперь тебе надо выяснить, как включается зажигание. Потом тебе предстоит проехать эту сотню миль и остаться в живых. От нуля до ста за три секунды, Фатер. Как ты сможешь не впилиться в дерево, уцелеть, не разбиться на счет «три»?

— Я вызову такси или возьму машину напрокат. К чему ты клонишь, Бен?

Двигатель болида внезапно сам собой завелся. Сначала, когда идеально отлаженный мотор быстро набирал обороты, звук был очень высоким. Потом он резко стих, превратившись в урчание. Так двигатель работал вхолостую полминуты, а затем неожиданно отключился. Последовавшая тишина была плотной и почти осязаемой.

Бен заложил руки за спину:

— Великолепный фокус, а? Можно подумать, что я знаю, как она работает, но я этого не знаю. Не имею понятия. Я ничего не знаю об этой машине, кроме того, что ты мне рассказывала о ней. Оказывается, я могу запустить мотор. Как я это сделал? Не знаю.

Он не сводил взгляда с «феррари». Какой-то инстинкт подсказывал Фатер хранить молчание, пока он снова не заговорит.

— Это в точности то, что случилось со мной. Однажды я пошел за своим «фордом», но вместо него в гараже оказалась эта «феррари». Однажды я упал и ударился головой. Я должен был умереть, но не умер. Вместо этого я очнулся и стал… вроде этой гоночной машины. Понимаешь, Фатер?

Бен хотел выражаться ясно. Хотел в точности рассказать ей, как это было.

— Кажется, да. Не знаю, Бен. Рассказывай дальше.

— Ты теперь понимаешь, что говорит Лоцман, потому что я сделал это возможным. Лоцман понимает нас, потому что я заставил его понимать нас. Я. Это сделал я, Фатер. Какая-то часть меня, часть, которая находится во мне, теперь знает, как делать подобные вещи. Она знает, как попасть в голову Даньелл и присмотреться к ее жизни, словно это не жизнь чужого человека, а мебельный магазин. Эта часть меня знает, что надо сделать, чтобы явилось привидение. Мое собственное привидение, хотя я и не умер. Она знала, как позвать Лин. Как я делаю все эти изумительные штуки? Не знаю. Вот в чем беда: я не знаю как. — Его лицо расплылось в горькой улыбке. Он вскинул руку в жесте отчаяния. — Какая-то часть меня стала гоночным болидом в тысячу лошадиных сил, а я не знаю, как она работает. Остальные части моего сознания не знают, как завести эту машину, не знают, как ею управлять, как не разбиться. Все, что я знаю, все, что умею, так это просто запустить и выключить двигатель.

— Когда с тобой впервые стали случаться все эти чудеса, Бен?

— В тот вечер, когда мы увидели, как бродяга ударил ножом того парня. В баре, куда мы потом отправились. Тогда я впервые проник в сознание Даньелл.

— И ты действительно веришь, что Стюарта Пэрриша создал ты сам?

— Я не верю, Фатер: я это знаю. Ты видела, что только что произошло. — Он похлопал себя по ноге, чтобы ей напомнить. — Стюарт Пэрриш, верцы, Лин — все это мои создания. Но я очень смутно представляю, как это получилось или почему.

— Откуда взялась эта машина?

Бен указал себе на грудь.

— Тогда сделай так, чтобы она исчезла.

Он помотал головой:

— Пробовал. Не могу.

— Почему?

— Я только что тебе говорил — потому что я не знаю, как это работает. Я сам больше не знаю, как я действую, Фатер. Я заставил появиться эту машину, но не знаю, как я это сделал или как ее теперь заставить исчезнуть. Я просто думаю о чем-то, а потом иногда то, о чем я думал, происходит или, в большинстве случаев, не происходит. Это совершенно не поддается управлению. Я не могу управлять сам собой.

— Похоже на то, как Лин стряпала, — сказал Лоцман.

Бен и Фатер повернулись к собаке. Пес описал, как Лин протягивала руку, когда ей требовался какой-нибудь кулинарный ингредиент, и у нее на ладони появлялось то, что ей было нужно. Он также рассказал, как спросил у нее, может ли она представить у себя на ладони слона, и она ответила утвердительно.

— Как она это делала? — спросил Бен.

Лоцман потоптался и закрыл глаза, чтобы в точности вспомнить ее слова.

— Она сказала: «Когда кто-то умирает, его обучают подлинному строению материальных предметов. Не только тому, как они выглядят, но и тому, из какой сущности они в действительности состоят. Как только начинаешь это понимать, сотворить те или иные предметы становится просто».

— Звучит так, словно ты ее цитируешь.

— Так и есть. У меня хорошая память.

— Ты помнишь слово в слово, что тебе тогда говорила Лин?

— Да. Если я хочу что-то вспомнить, я это вспоминаю.

— Это поразительно, Лоцман.

— Обычное дело. У всех собак безупречная память. Разве ты никогда этого не замечал?

— Гмм, нет, если честно.

Услышав это, Лоцман вдруг понял, насколько невнимательны человеческие существа к подлинно важным в жизни вещам.

Бен начал было что-то говорить, но когда в его сознании возникла одна догадка, он запнулся и спросил:

— Так ты все помнишь?

Обойдя вокруг машины, он направился обратно к крыльцу.

— Да, — уверенно сказал Лоцман. — Ну не все, потому что это было бы хвастовством, но…

— Помнишь тот день, когда я упал и ударился головой? Тот день, когда я забрал тебя из приюта?

— Да.

— И помнишь все, что случилось, когда я упал?

— Вероятно. Сначала мне надо об этом подумать. Собраться с мыслями.

Когда Бен почти подошел к крыльцу, Лоцман сказал:

— В тот день, когда ты упал, на тебе были фиолетовые носки.

— Лоцман, у меня нет фиолетовых носков.

Нимало не смутившись, пес настаивал:

— На тебе были фиолетовые носки. Я видел их, когда ты лежал на улице.

Бен остановился, чтобы это обдумать. Были ли у него фиолетовые носки? Ах да: мать прислала ему пару толстых шерстяных носков, о которых он забыл, потому что почти никогда не надевал, настолько они были яркими. Он держал их у себя только потому, что во время своих периодических посещений мама непременно спрашивала его о тех предметах одежды, что ему посылала. Понравились ли они ему? Пришлись ли впору? Если он хотя бы раз не надевал что-то из присланной одежды, пока она у него гостила, она на него дулась. В остальное время года все ее подарки впадали в спячку на нижней полке шкафа или в ящике комода. В тот день, когда он забрал из приюта Лоцмана, было очень холодно, шел сильный снег. Конечно, в то утро он надел толстые шерстяные носки. Только вот не вспоминал об этом до сегодняшнего дня.

— Ты прав, Лоцман. Но не можешь ли ты вспомнить, говорил ли я что-нибудь, когда упал? Или когда лежал? Может быть, когда я лежал на улице, произошло что-то необычное?

Лоцман втянул носом воздух. Он что-то учуял. Это был аромат молодой суки: смесь животной страсти и щенячьего восторга в одном флаконе. Несмотря на обретенную теперь способность объясняться с человеческими существами, Лоцман по-прежнему был кобелем. Он побежал за волной этого восхитительного аромата, позабыв обо всем другом.

— Лоцман! Стой!

Сука была где-то поблизости. Достаточно близко, чтобы обратить в неодолимое желание каждый глоток воздуха, которым он дышал. Чем больше Лоцман обонял ее запах, тем больше он ее хотел. Чем больше он ее хотел, тем быстрее таял для него весь остальной мир. Лоцман устремился к единственному, важному событию в его жизни, которое имело значение для него на тот момент.

Не в силах его остановить, Бен смотрел, как убегает пес. Однако с помощью своих вновь обретенных знаний он сразу же понял, что случилось. Воспоминания Лоцмана о том дне, когда он ударился головой, могли бы дать ответы на важные вопросы. Но какая-то часть Бенджамина Гулда не хотела, чтобы он узнал эти ответы. Это она создала Стюарта Пэрриша из старых страхов. Она убила верца, лежавшего под деревом. Она не дала Бену поговорить с Даньелл в «Лотосовом саду», когда та была готова открыть ему, кого следует винить в их невзгодах. Какая-то часть Бена Гулда намеренно мешала ему разобраться с тем, что случилось, с тех самых пор, как он выжил после падения, которое должно было стать смертельным.

Враг был внутри.

Проводив взглядом Лоцмана, который в погоне за призрачной сукой исчез в конце квартала, Бен рассказал Фатер Ландис все, что мог рассказать. Он отчитался перед ней так честно и сжато, как только мог.

Через несколько секунд после того, как он закончил рассказ, на другой стороне улицы прямо напротив них остановился автомобиль. Водитель выглядел как будто знакомым. Как пассажир, рядом с которым вам однажды пришлось сидеть на соседних сиденьях во время долгой автобусной поездки. По мере того как проходил час за часом, вы о многом успели поговорить. Когда поездка закончилась, ваши прощальные слова прозвучали очень сердечно. Потом вы о нем забыли.

— Привет! — крикнул им водитель.

Его машина была темно-синей и ничем не примечательной. Ничем не примечательным был и сам этот знакомый незнакомец. Его лицо было таким обыкновенным, словно они видели его до этого сотню раз на людной улице у сотни прохожих.

Он выбрался из машины и, обернувшись по сторонам, перешел дорогу. Глядя на него, оба они думали: что же дальше? Одет он был в коричневую рубашку с закатанными по локоть рукавами, серые вельветовые бриджи и черные мокасины. Сорока с чем-то лет, он был высокого роста, с брюшком и с залысинами.

Он подошел к ним с улыбкой, и улыбка у него была не поддельной, не профессиональной. Казалось, этот человек искренне рад их видеть. Фатер повернулась к Бену, приподняв бровь.

Подойдя к крыльцу, этот человек взбежал на него, как ведущий телешоу в начале программы.

— Помните меня? Нет, скорее всего, не помните.

Он так и лучился энергией и добродушием. Все его поведение говорило, что нет ничего страшного, если они его не помнят.

Фатер смущенно призналась, что нет.

— А тот вечер в пиццерии? Это меня тогда ударили ножом.

* * *

В машине у него нашлась бутылка недурного вина и три бумажных стаканчика. После того как они поговорили о том жутком вечере, между ними воцарилось молчание. Тогда-то он за этим вином и сходил. Затем они довольно долго молча пили его вино, но их молчание было теперь гораздо более приветливым. Он казался отличным парнем. Когда Фатер спросила, как его зовут, он сказал, что они могут называть его Стэнли.

— Стэнли? Это ваше настоящее имя?

— Нет. Мое настоящее имя — Ангел Смерти, но оно слишком длинное. Стэнли проще. Или Стэн, если предпочитаете.

— Вы действительно Ангел Смерти?

— Да. — Вокруг них какое-то время раздражающе жужжала большая черная муха. Стэнли прицелился в нее пальцем, и насекомое тотчас упало, словно его подстрелили. Стэнли улыбнулся и сказал: — Спецэффект!

— Ангел… Смерти, — Бен медленно повторил эти слова, потому что хотел попробовать их на язык.

— К вашим услугам.

— В тот вечер в пиццерии вы были с какой-то женщиной.

— Я был там с Лин.

— Почему вы сейчас здесь?

— Что значит, почему я здесь?

— Кто вас прислал?

— Я здесь, потому что ты меня вызвал.

— Я тебя вызвал?

— Да. И их тоже.

Стэнли указал на свою машину. Внутри было полно пассажиров. Бен и Фатер вытаращили глаза, потому что были уверены: раньше там никого не было.

— Мы все явились сюда, потому что ты нас вызвал, Бен, — сказал Стэнли, кивая в сторону машины, дверцы которой в это время открывались.

Пассажиры выбрались наружу. Бен никого из них не узнавал. Сгрудившись на другой стороне улицы, они наблюдали и ждали.

— Кто они такие? — спросил он.

— Я знаю, кто они такие, — сказала Фатер и, спустившись с крыльца, пошла по направлению к машине; Бен пытался перехватить ее взгляд, но она смотрела только в сторону синего автомобиля.

Озадаченный, он смотрел ей вслед. Она пересекла улицу и подошла к машине Стэнли. Пятеро человек приветствовали ее с искренним энтузиазмом. Фатер обняла одну женщину, а потом худого мужчину в зеленой рубашке. Кто-то что-то сказал, и все рассмеялись. Фатер каждого из них хорошо знала и была рада их видеть. Бен улавливал обрывки оживленного разговора, но не понимал, что именно происходит.

— Кто они такие? — повернувшись к Стэнли, спросил он.

— Догадайся сам, — сказал Ангел Смерти и налил еще вина в их стаканчики.

— Откуда Фатер знает этих людей? И почему я их не знаю?

— Догадайся.

Кто-то, наклонившись, включил радио в машине, и мгновением позже зазвучала музыка. Медленно заиграло пианино, выдав несколько нот. Бен сразу же узнал мелодию, одну из его любимых: «Bethena» — меланхоличный вальс Скотта Джоплина.[27]

Мужчина в зеленой рубашке и Фатер стали вальсировать прямо посреди улицы. Остальные пассажиры расступились и смотрели, улыбаясь, на их танец. Чуть позже женщина, которую раньше обнимала Фатер, вклинилась между ними, и две женщины закружились в вальсе друг с другом.

Бен посмотрел на Стэнли. Ангел отрицательно помотал головой — мол, нет, я ничего не собираюсь тебе говорить.

Что еще оставалось делать, кроме как пойти и выяснить, что это за люди? Может быть, все они окажутся ассистентами Стэнли, тем техническим персоналом, что устанавливает оборудование для различных спектаклей Ангела Смерти? Но откуда Фатер могла их знать? Такие мысли проносились в голове у Бена, пока он приближался к маленькой группе. Прежде чем он успел до них добраться, другая женщина выступила ему навстречу и пригласила на танец. Он посмотрел на нее, но не узнал.

— Я вас знаю?

— Пойдем танцевать.

— Так я вас знаю или нет?

Посмотрев на Бена, Фатер помахала ему рукой и улыбнулась. Она впервые улыбнулась ему за очень долгое время. Две пары принялись вальсировать, выписывая круги на асфальте. Было очень странно, но забавно танцевать в таком неподходящем месте. Фатер научила Бена вальсировать, когда они жили вместе, так что никаких трудностей он не испытывал. Его партнерша была превосходной танцовщицей, но оставалась безмолвной и только улыбалась с закрытыми глазами, пока они переносились из света в тень и обратно. Посреди тура Бен тоже начал улыбаться. Каким бы причудливым ни было это ощущение, но он знал: воспоминание о том, как он средь бела дня вальсировал на городской улице с незнакомкой, будет жить в нем очень долго.

Когда мелодия стихла, Бен подумал: ладно, теперь пора. Но сразу же зазвучала карибская музыка — «Bay Chabon» Кассава. Ее так любила Доминик Берто, и познакомила она его с ней, когда они были вместе. Ее настрой был прямо противоположен размеренной меланхолии вальса. Карибские, африканские и южноамериканские ритмы кружились вместе в одном лихорадочном звуковом вихре. Когда Доминик впервые поставила ему эту кассету, Бен был так впечатлен, что прослушал ее трижды кряду. У Фатер была такая же реакция — она сразу же ее полюбила.

Теперь стали танцевать все пассажиры из машины Стэнли, в паре или нет, неважно. Они вышли на проезжую часть и начали извиваться под пьянящий ритм. Здесь не имеет значения, какие именно па ты выделываешь, — музыка наполняет тебя водоворотом жизненной энергии. Некоторые размахивали руками или перепрыгивали с одной ноги на другую. Один мужчина вышагивал кругами, высоко поднимая ноги, словно находился в марширующем оркестре. Другой слишком быстро танцевал твист и потерял равновесие. Все отпустили тормоза и танцевали так, словно никого вокруг больше не было. Танцевали так, словно вытанцовывали свою радость.

Партнерша Бена вскинула обе руки, запрокинула голову и застонала. Вся улица на мгновение представилась совершенно безумной, но это было счастливое сумасшествие, так что давай-ка танцевать, забыв на время обо всем остальном!

Бен распростер руки в стороны и начал вращаться, словно дервиш. Вращение его для этого бешеного ритма было слишком медленным, но, поскольку его телу это нравилось, он так и продолжал.

Прежде чем закрыть глаза, чтобы еще глубже погрузиться в музыку, Бен мельком заметил Стэнли, который стоял на крыльце и наблюдал за всеми с широкой улыбкой. В одной руке он держал бутылку, в другой — бумажный стаканчик, причем и та и другой были пусты. Он раскачивался в такт музыке из стороны в сторону, что твой маятник. Танец Стэнли. Танцует Ангел Смерти, дамы и господа.

Закрыв глаза, Бен продолжал вращаться. И вскоре с кем-то столкнулся. Прежде чем открыть глаза, Бен уловил запах, и тот был настолько ему знаком, так напоминал о чем-то важном, но ускользающем от сознания, что он продолжал держать глаза закрытыми, чтобы сосредоточиться на этом запахе и выяснить, что же это такое.

— Да это же фула! — непроизвольно воскликнул он, когда накатило узнавание.

«Фула» — блюдо из фасоли, которое едят на Ближнем Востоке на завтрак, потому что оно вкусно, питательно и очень дешево: фасоль, чеснок, оливковое масло, петрушка и лук. Кто бы сейчас перед ним ни стоял, к его дыханию несомненно примешивался запах недавно съеденной фулы. Прежде чем открыть глаза и увидеть, кто это, Бен успел вспомнить, когда он в последний раз готовил это блюдо.

Это было его первое свидание с Фатер Ландис. Он пригласил ее к себе домой, чтобы приготовить для нее обед. До этого они несколько раз встречались по вечерам в публичной библиотеке. Она сидела в одиночестве, окруженная книгами о Египте. Среди них был и большой фолиант о ближневосточной кухне. Она готовила программу по египетскому искусству и культуре для своих учеников седьмого класса. Бена, наблюдавшего за ней издали, привлекали и ее внешность, и тот факт, что эта симпатичная женщина читает книги по ближневосточной кухне.

Собравшись с духом, он подошел и спросил, любит ли она фулу? Она посмотрела ему прямо в глаза и спросила: «Люблю ли я хулу? О чем таком вы толкуете?» Он указал на поваренную книгу и сказал, что имел в виду фулу. Каждый, кто интересовался ближневосточной кухней, не мог не знать о фуле. В том регионе она является таким же повсеместным блюдом, как хот-доги в Америке или шницели в Австрии.

Когда выражение лица у Фатер сменилось с вежливого на настороженное, Бену удалось усыпить ее бдительность, рассказав, как он впервые попробовал это блюдо в одной харчевне в старом квартале Александрии. Она спросила, зачем он туда ездил. Бен сказал, что причиной была его любовь к «Александрийскому квартету» Лоуренса Даррелла.[28] Закончив книгу, он точно знал, что ему надо туда поехать, увидеть этот город и испытать на себе его очарование. Особенно его привлекала знаменитая новая александрийская библиотека, в здании, похожем на огромную летающую тарелку. Так совпало, что Фатер только что читала об этой библиотеке и внимательно рассматривала ее фотографии. Потом она пригласила его присесть рядом с ней.

Так что, стряпая для нее в первый раз, Бен решил в качестве главного блюда приготовить фулу. Перед ее приходом он трижды проверял еду на вкус — лишний раз убедиться, что вышло безупречно.

Тронутая его вниманием, Фатер попробовала фасоль. Лицо у нее слегка перекосило от отвращения. Увидев это, Бен запаниковал и сказал, чтобы она выплюнула немедленно, выплюнула, но куда? Выплюнуть ей было некуда, кроме как в собственную руку. У Фатер были хорошие манеры, и она как-то умудрилась проглотить теплую фасоль.

Бен был настолько потрясен и смущен ее реакцией, что остальной обед пошел насмарку. Он так тщательно все обдумал, но в конце концов оказалось, что лучше бы ему было заказать пиццу, потому что все, что он подавал после фулы, было либо пережарено, либо недоварено, либо просто не очень вкусно. Обед этот был настоящим бедствием, и оба они это понимали. Когда он кончился и никто из них не съел даже по шоколадному пирожному, у которого был чересчур сильный привкус эспрессо (ингредиента, который он тайно добавил в рецепт), они положили ложки, старательно избегая смотреть друг другу в глаза. Бен уже много лет занимался поварским искусством, и никогда еще ему не доводилось потерпеть столь сокрушительное фиаско.

Фатер встала из-за стола. Он подумал, что она направится в туалет. Или нет, она уходит! Как мне ее остановить? Что мне делать?

Вместо этого высокая женщина обошла стол и встала прямо у Бена за спиной. Она положила обе руки ему на макушку. Наклонившись, поцеловала одну из них. Она сделала это так, потому что у нее не хватило духу поцеловать его напрямую. «Спасибо за то, что ты все это приготовил», — сказала она и вышла из комнаты.

Бен взял десертную ложку и стал покачивать ею вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз, зажав ее между пальцами. Этот ниоткуда взявшийся поцелуй, а потом и ее «спасибо» лишили его последних сил. Как ему удержать ее здесь? Что он может сделать, что заставило бы ее остаться и увидеть, что он не такой уж безнадежно плохой повар?

Ему не было нужды беспокоиться. Фатер стояла перед зеркалом в ванной, уперев руки в бока и строго глядя на свое отражение. Вот почему она ушла из-за стола после своего поцелуя. Она слишком растрогалась и не хотела, чтобы он увидел ее плачущей, если дойдет до этого. Ни один мужчина прежде не предпринимал ради нее таких усилий. Более того, это произошло на первом свидании, когда они еще толком не знали друг друга. Как прекрасен был хотя бы один салат! А эта явная забота, которую он выказал, чтобы украсить стол, начиная от цветов и кончая тем, как каждое из блюд выглядело на тарелке.

Что это за парень? Ведь поехал в Египет только потому, что ему понравилась книга! Фатер не знала никого, кто был бы способен на такие необыкновенные поступки, ни среди мужчин, ни среди женщин. Он приготовил эту невкусную фулу просто потому, что хотел, чтобы она ее попробовала. И потом, это нежное, неуверенное выражение на его лице, когда он принес блюдо с фасолью и сказал, что это такое. Как можно достигнуть такого уровня взаимопонимания на первом свидании? Его поступки были такими же добрыми, как и его глаза. Что же ей теперь делать? Как сумеет она сказать ему, что он уже трижды завоевал ее сердце еще до того, как они попробовали те горькие шоколадные пирожные?

Ей это удалось. Позже, после того как они улеглись в постель, с ней случилось нечто странное. Когда оба они были истощены и в этом идиллическом состоянии то погружались в сонное забытье, то выплывали из него, Фатер вспомнила о мистере Шпилке. Это заставило ее улыбнуться, потому что она не думала о нем долгие годы. Почему же он пришел ей на ум именно теперь?

Ее учитель географии в седьмом классе, мистер Шпилке, с его нескончаемым запасом зеленых рубашек и страстью воодушевлять молодежь. Он любил географию и любил своих учеников. В конце концов в большинстве своем они тоже его полюбили, потому что он был славным парнем, и то обожание, с каким он относился к своему предмету, оказалось заразительным.

Фатер повернулась в постели к своему возлюбленному. Коснувшись кончиками пальцев его теплой щеки, она пробормотала: «Ты напоминаешь мне мистера Шпилке». Бен улыбнулся, но он был слишком утомлен, чтобы спросить, о ком она говорит. Странно было бы предположить, чтобы здесь, в постели, она вдруг стала думать о своем учителе географии из седьмого класса, но именно так оно и случилось. Прежде чем уснуть на распростертой руке Бена, Фатер поняла почему: хотя она еще не знала как следует этого Бенджамина Гулда, от него веяло таким же щедрым энтузиазмом, как от мистера Шпилке. Это было очень хорошим знаком. Потому что тот учитель был одним из немногих, кто оказал сильное влияние на жизнь Фатер Ландис и помог ей сделаться той женщиной, какой она была. Учительницей она стала отчасти потому, что Шпилке умел превращать скучный урок в захватывающее приключение, пусть даже его предмет совершенно ее не интересовал.

В течение жизни мы встречаем незначительное количество людей, которых решаем сохранить у себя в сердце. На протяжении лет перед нашими глазами проходит множество народу — любимых, родственников, друзей. Некоторые задерживаются ненадолго, а другие норовят остаться даже после того, как мы велели им удалиться. Но только немногим мы рады постоянно. Мистер Шпилке был для Фатер одним из таких людей.

Именно его и увидел Бен, когда открыл глаза на улице перед домом Даньелл Войлес: мистера Шпилке, мужчину в зеленой рубашке, к чьему дыханию теперь примешивался аромат фулы.

Они смотрели друг на друга, но ничего не говорили. Их окружала фантастическая музыка. Их окружали танцующие. Бен разглядывал этого человека и, хотя никогда прежде его не видел, ощущал уверенность, что что-то о нем знает, но вот что? Давным-давно Фатер рассказала ему про своего любимого учителя, но то был один из тысяч разговоров, что случаются между влюбленными. Как можно было ожидать, чтобы Бен помнил все, что она сказала? Фатер любила поговорить, и он любил в ней эту черту, любил ее слушать. Но в итоге он иной раз слушал ее не слишком внимательно, и, возможно, рассказ о мистере Шпилке пришелся на один из таких «иных разов». Тем не менее он был уверен, что знает что-то важное об этом мужчине в зеленой рубашке.

Бен посмотрел на Стэнли, который по-прежнему стоял на крыльце, и вспомнил слова Ангела Смерти насчет того, что он, Бен, сам вызвал сюда всех этих людей. Он посмотрел на женщину, танцевавшую с Фатер. Посмотрел на других танцующих.

Мистер Шпилке взглянул на часы у себя на запястье.

— Вам лучше поторопиться. Они скоро придут.

Обрадовавшись, что тот заговорил первым, Бен спросил:

— Прошу прощения, мы знакомы?

— Знакомы. Я — это ты. — Шпилке стал поочередно указывать на других пассажиров. — И он — это ты, и она, и, в общем, все мы — это ты.

— Вы — это я?

— Да, все мы. Мы — части твоей души, которые любит Фатер Ландис. Просто сегодня ты видишь нас скорее через ее восприятие, а не через свое. Как будто вместо того, чтобы воспользоваться зеркалом, ты закрыл глаза и попросил Фатер описать, как ты выглядишь. То, каким она тебя видит, отличается от того, каким ты видишь себя сам, знаешь ли.

— То есть я, в сущности, говорю сам с собой?

— В сущности, да, — сказал Шпилке. — Понимаешь, до этого ты из кожи вон лез, когда пытался объяснить это все Фатер через аналогию с гоночным болидом. Она ничего не поняла, и ты это почувствовал. Поэтому ты сделал хитроумный ход, сознательно или нет: ты велел своему эго помалкивать и призвал нас сюда, чтобы мы сами объяснили ей ситуацию, потому что она нас знает.

— А вы-то кто такие?

— Я ведь уже говорил — мы части твоей души, которые любит Фатер Ландис. Разница в том, что сегодня ты видишь их ее глазами, а не своими. Почему кто-то нас любит, Бен? Мы всегда пытаемся это понять, но лишь со своей точки зрения. Это так ограниченно. Иногда нас любят за такие черты, которых мы в себе даже не замечаем. К примеру, кто-то любит наши руки. Мои руки? С чего бы кому-то любить мои руки? Но у того, кто их любит, есть на это свои причины. Ты должен это осознать: Бен, которого они знают, отличается от того Бена, которого знаешь ты. Ты этого не помнишь, но Фатер однажды назвала тебя мистером Шпилке. Это я: я был ее школьным учителем. Дело в том, что какая-то твоя черта напомнила ей обо мне. О чем-то особенном во мне, что она любила и что увидела в тебе тоже. Это справедливо в отношении каждого из нас из этой машины — все мы в то или иное время были в жизни Фатер. В каждом из нас было что-то уникальное, что она любила. Эти же качества она увидела и в тебе.

— Так вот почему она узнала вас, а я не узнал?

— Именно так, — Шпилке снова взглянул на часы и разок стукнул пальцем по циферблату.

Бен не был удовлетворен ответом учителя.

— Как я мог позвать вас сюда, если никогда прежде вас не знал?

— Это сделал не ты. Это сделала Фатер. Она нас знает. Она пыталась понять, что с тобой происходит, но твое объяснение не имело для нее смысла. Ты увидел это и позволил ей выбрать те части Бена Гулда, которые могли бы объяснить ей, что к чему, куда лучше, чем пытался это сделать ты. Так она и поступила.

Оба взглянули на Фатер и ее партнершу по танцу. Они стояли совсем рядом. Женщина быстро говорила и постоянно жестикулировала, подчеркивая смысл сказанного. Фатер кивала, кивала и кивала, словно стараясь угнаться за всем, что выслушивала.

— Эта женщина — я? Но я никогда ее прежде не видел!

Шпилке распростер руки с раскрытыми ладонями, а затем медленно свел их вместе.

— Она не ты; она — кто-то, кого знала Фатер и у кого имеется определенное качество, которым обладаешь и ты, Бен. Может, это щедрость или сострадание, может, способность понять что-то особенное, недоступное другим. Ты можешь даже не осознавать, что это в тебе присутствует, но Фатер верит, что это в тебе есть, и поэтому тебя любит. Эта женщина может объяснить Фатер смысл происходящего так, чтобы она все поняла.

Бен стал возбужденно загибать пальцы:

— Ты, Лин, Стюарт Пэрриш, верцы, эти люди здесь: все они — это я?

— В той или иной форме — да. — Это произнес новый голос; повернувшись влево, Бен увидел Стэнли. — Мы знали, что это однажды произойдет, но не знали, когда человек наконец осмелится сказать: я хочу принимать решения сам. Хочу сам управлять своей судьбой. Как я буду жить, когда надумаю умереть. Все сам, без вмешательства внешних сил или чего-либо подобного… И вот наконец свершилось! Человеческий род покидает родительский кров!.. Откровенно говоря, после всех этих тысячелетий мы разуверились в том, что это вообще когда-нибудь случится. Но теперь это произошло, и ты, Бен, стал одним из первых… Это началось десять лет назад, в Перу, и довольно странным образом, с одним младенцем. Ему было суждено умереть при родах, а он не умер. Потом был подросток в Албании, которого смыло в море, где он провел три дня во время зимнего шторма, но не утонул. Им обоим было назначено умереть, но они не умерли! С тех пор число таких людей стало расти по экспоненте. Повсюду человеческие существа отвоевывают себе право самим распоряжаться своими жизнями, своими судьбами и своими смертями. Я говорю: слава богу — время пришло!

— Ты солгал мне! — сказал Бен, но в действительности это откуда-то изнутри его говорила Лин, и на какое-то время Бен утратил контроль над своим голосом. Он чувствовал себя чревовещателем.

Ангел смутился:

— Прости, Лин, но это было необходимо. Я не мог рассказать тебе правду раньше, потому что это было бы некстати. Сначала Бен должен был самостоятельно открыть кое-какие вещи. Ты понимаешь почему?

— Нет, не понимаю! Ты сказал, что это все произошло из-за компьютерного сбоя. Сказал, что если я отправлюсь сюда и помогу ему…

Стэнли поднял руку, призывая ее замолчать.

— Я помню, что я говорил тебе, Лин, но эта уловка была необходима. Бен является суммой своих частей, как и все человеческие существа. Он важнее тебя, потому что ты — только одна из его частей.

Лин это не убедило.

— И насчет этого ты тоже солгал! Ты сказал, что я привидение…

— Лин, ты и есть привидение. Но привидение — это только составная часть Бена. Вплоть до недавних пор привидения существовали для того, чтобы подчищать незавершенные дела умерших. Но если люди решили теперь не умирать, пока не завершат свои дела сами, то и необходимости в привидениях больше нет.

— Тогда тебе, по крайней мере, следовало бы иметь достаточно мужества, чтобы признать: ты меня использовал.

Глаза Стэнли опять превратились в огромные огненные колеса, как тем вечером в кинотеатре, когда Лин отказалась от предложенного им попкорна.

— Выбирай выражения! Не забывай, кто я такой.

— Я очень хорошо знаю, кто ты такой. Но я тебя больше не боюсь. Ты — мошенник, Стэнли, лжец и мошенник.

Бен попытался поднять обе руки, словно желая сказать — эти слова не мои, так что не вини меня! Увидев горящие глаза Стэнли, он получил убедительное доказательство того, что тот действительно не кто иной, как Ангел Смерти, но тело Бена Гулда не пожелало становиться в этом споре на сторону Ангела.

Бен ударил Стэнли в голову. Удар пришелся прямо в висок и был нанесен с достаточной яростью и силой, чтобы Ангел попятился, наклонясь в сторону и лишь в последний миг восстановив равновесие. Это очень походило на удар, который мистер Кайт нанес Стюарту Пэрришу, когда тот пытался проникнуть в дом Кайтов.

Пораженный ужасом Бен не имел к этому никакого отношения. Он не имел отношения ни к чему из всего происходящего. Во всем была виновата Лин. Она использовала его тело, им управляла ее ярость.

— Эй, я не…

Стэнли набросился на него. Когда руки Ангела коснулись его плеч, Бен полетел спиной вперед, словно мяч для гольфа после первого удара. Когда он приземлился задницей на каменный тротуар, боль заставила его громко пукнуть. Но, не успев даже охнуть, он вскочил на ноги и снова пошел прямо на Ангела.

Стэнли напрягся, готовясь к атаке, но на этот раз Бен пригнулся и вцепился зубами ему в ногу. Ангел взвыл и попытался его оттолкнуть. Однако силы Лин не иссякли, а кусаются привидения крепко. Где-то внутри своего похищенного тела Бен вопил: нет, нет, нет, но он был не в силах удержать разъяренную Лин от нападения на лживого Ангела.

Если бы у Бена была возможность оглянуться, он увидел бы нечто невероятное — все остальные продолжали танцевать. Они видели двоих неистово дерущихся людей, но ни на миг не прервали своего занятия. Они танцевали и смотрели. Или — танцевали и не обращали внимания на драку. Фатер, конечно, тоже увидела их схватку, но ее партнерша коснулась ее плеча и сказала: «О них не тревожься», — так что она и не стала беспокоиться.

Стэнли ухватил Бена поперек туловища и попытался подбросить его в воздух, но не смог этого сделать. Собственно, теперь, когда они дрались, Стэнли вообще не чувствовал в себе достаточных сил, чтобы хотя бы приподнять своего соперника. Стэнли был ангелом — Ангелом Смерти, не меньше, — но совершенно внезапно он лишился уверенности, что может одолеть этого смертного, даже будь он в этот момент ангелом подлинным, а не воплощенным в человеческий образ. Так что они боролись в некотором смысле безнадежно, хотя каждый был настроен на победу. Танцоры кружились на мостовой, в то время как борцы неуклюже топтались на тротуаре.

Кто-то из жильцов соседнего дома выглянул в окно, увидел, что творится, и вызвал полицейских. Но полиция не приехала, потому что здесь происходило нечто до такой степени важное, что всему миру было приказано держаться в стороне, пока все не разрешится тем или иным способом.

— Чего… ты… хочешь, Лин? — пропыхтел Стэнли откуда-то из подмышки Бенджамина Гулда.

— Признайся, что ты лжец.

— Какой в этом смысл? Теперь все кончено. Тебя больше не существует.

Взбешенный бессердечностью ангела и чудовищной правдой, содержавшейся в его словах, Бен оторвал Стэнли от тротуара и поднял в воздух, так что ноги его начали раскачиваться, не касаясь больше земли.

— Говори! Скажи, что ты лжец!

— Отпусти его, Бен. Они уже очень близко. И Ангел понадобится тебе, когда они сюда доберутся, — сказал Шпилке с безопасного расстояния.

— Кто? — спросил Бен, но Лин не обратила на слова Шпилке никакого внимания и собиралась продолжать драку со Стэнли.

— Гэндерсби, Сильвер-тысяча девятьсот и масса других. Ты их всех знаешь. Знаешь, о ком я говорю.

Услышав эти знакомые имена, Бен сразу же попытался освободить Ангела, но Лин не уступала. После второй попытки Бен заорал на Лин внутри своего тела:

— Проклятье, отпусти его! Отпусти!

В его голосе было столько ярости, что Лин повиновалась. Стэнли, пошатываясь, побрел прочь, кашляя и растирая шею.

Бен, который выглядел так, словно только что узнал, что у него рак, подошел к мистеру Шпилке и попросил его повторить имена.

— Гэндерсби, Сильвер-тысяча девятьсот и другие. Это список длиною в жизнь.

— Против них у меня нет ни единого шанса.

Плечи у Бена поникли. Он продолжал смотреть на Шпилке, но тот ничего больше не сказал.

Танцы прекратились. Кто-то пошел и выключил музыку в машине. Фатер спросила у своей партнерши, что происходит. Та посоветовала спросить у мужчин.

— Что это за имена, Бен? Это люди?

Бен кивнул.

— Это я. Все они — тоже я. Они вышли из меня. Доминик однажды сказала, что ее любимый роман — это «Великий Гэндерсби»…

— Гэндерсби? Ты имеешь в виду — «Великий Гэтсби»?[29]

— Да, но Доминик этой книги не читала. Она просто пыталась произвести на меня впечатление. И вот так она по ошибке произнесла название. Эта ее оговорка стала моим оружием — как только мне хотелось заставить ее почувствовать мое превосходство, я вспоминал о Гэндерсби. Это всегда срабатывало.

— Зачем ты это делал, Бен?

— Потому что, как ты знаешь, я порой бываю жесток. Или потому что не чувствовал себя достаточно надежно. Иногда у меня были все основания злиться и мне хотелось отыграться на ней. Причины у нас всегда найдутся. Почему мы вообще делаем другим гадости, Фатер? Потому что они причиняют нам боль, а мы хотим причинить им боль в ответ. Никто не знает, как это сделать, лучше, чем любовники, потому что они знают слабые места друг друга. Когда люди по-настоящему близки, какая-нибудь глупость вроде «Гэндерсби» из слова превращается в дротик, летящий прямо в цель.

Фатер терпеть не могла выслушивать подобные вещи, но знала, что это правда. Порой нам действительно хочется причинить боль любимым.

— А как насчет других имен, что он назвал? Кто они?

— Все они — это я. Просто разные имена Бена Гулда в его наихудших проявлениях.

— Они идут, — сказал мистер Шпилке.

Издалека по улице в их сторону шла внушительная толпа народу.

— Их так много.

— Намного больше, чем я ожидал, — признал Шпилке.

Фатер прищурилась, чтобы разглядеть людей лучше.

— Ты знаешь их, Бен? Всех их знаешь? Как ты можешь утверждать это на таком расстоянии?

— Не сдавайся, Бен. У тебя все получится. Я бы не сумела понять, кто они такие.

Они стояли к подъезду спиной и были так поглощены тем, что происходило в конце улицы, что никто из них не заметил направлявшуюся к ним Даньелл Войлес.

— Даньелл, ты здесь! Я думал…

— Совсем недолго я там пробыла, Бен. И вот — вернулась. Я пришла предложить тебе помощь, если она понадобится.

— Ты можешь помочь? — Он указал на толпу. — Как ты можешь помочь мне противостоять им?

— Этого сделать я не могу, но могу рассказать тебе, что я испытала, когда нечто подобное произошло со мной. Только это случилось на парковке, у аптеки.

Мистер Шпилке взял Фатер за локоть и потянул ее в сторону машины. Она воспротивилась, не понимая, в чем дело. Она не хотела никуда идти. Шпилке попробовал быть тактичным, но времени на тактичность не было.

— Ты не должна слышать, что они говорят друг другу, Фатер. Они не такие, как ты. То, что с ними случилось, делает их не такими, как все остальные.

— Потому что они отказались умереть?

— Да.

Пассажиры, стоявшие возле синей машины, подвинулись, освобождая им место.

— Люди, что идут сюда, это разные версии Бена, как и мы, — продолжил Шпилке. — Но это Бен в самых худших своих проявлениях. Вроде того, что он говорил тебе сейчас о Гэндерсби…

— И Ведмедью — тоже он?

— Да, все они.

— Почему они сюда идут? Зачем?

— Чтобы добраться до него, — сказала ее партнерша по танцам.

— Чтобы помешать ему, — сказал кто-то другой.

— Чтобы отплатить ему, — добавил третий.

Фатер помотала головой. Она ничего не понимала.

— Отплатить ему за что? Что он сделал?

— За обещания, которые он давал самому себе, а потом нарушал.

— За малодушие.

— За то, что лгал сам себе и верил в эту ложь, чтобы выкрутиться из сложных ситуаций.

Этот хор продолжался бы, если бы Шпилке жестом не заставил всех замолчать.

— Большинство людей не любят самих себя по самым разнообразным причинам. Просто в отношении Бена случилось так, что его причины действительно явились, чтобы до него добраться. Каждый из этой группы является одной из причин, по которым Бен не любит самого себя.

Фатер вспомнила, как Бен говорил, что не всегда был хорошим человеком, что было в его жизни и много такого, о чем вспоминать не хочется.

— Мы постоянно разочаровываем самих себя, — продолжал Шпилке. — С годами разочарования накапливаются и становятся нашей значительной частью: разочарованным мной, уязвленным мной, озлобленным мной…

Фатер снова указала на приближавшуюся толпу.

— Значит, вот кто эти люди? Бены, недовольные Беном?

— Да, и ополчившиеся на Бена.

— Что они собираются с ним сделать?

Шпилке помотал головой.

— Я не знаю, но мы должны постараться ему помочь, что бы они ни задумали. Благодарим тебя, Фатер, за то, что позвала нас сюда. За то, что любишь нас. За то, что любишь его.

Остальные пассажиры кивками и улыбками тоже выражали Фатер свою признательность. Та не знала, что и сказать. Она смотрела, как они готовятся присоединиться к Бену Гулду и защитить его. Наблюдая за этим примечательным событием, она не переставала думать: это мои Бены. Те Бены, которых я люблю, идут к нему на помощь.

Ни Даньелл, ни Бен ничего этого не видели. Ни один из них не выказывал беспокойства по поводу приближающейся толпы, хотя оба они пристально за ней наблюдали. Они разговаривали. На таком расстоянии Фатер мало что слышала, кроме случайных слов или вырванных из контекста предложений. Она испытывала огромное любопытство относительно того, о чем они говорят, и любопытство это становилось все больше по мере того, как толпа приближалась.

А потом она подошла.

— Эй! — воззвал угрюмый голос из самой ее гущи.

Бен и Даньелл не обратили на возглас никакого внимания.

— ЭЙ!

Бен поднял голову, но лицо у него было бесстрастным. За несколько месяцев совместной с ним жизни Фатер научилась понимать, когда он спокоен, а когда взволнован. Сейчас все признаки указывали на то, что он совершенно спокоен.

— Да? Что вам надо?

— Шоколада! — выкрикнул кто-то.

В толпе раздались смешки.

— Выкладывайте, что вам надо! Мне и без вас есть чем заняться. — В его голосе сквозило раздражение.

Фатер затаила дыхание. Будь она сейчас на его месте, то перепугалась бы до смерти.

— Ах, ему и без нас есть чем заняться? Он такой большой и важный, такой занятой парень!

— Хватит отнимать у меня время. Чего вы хотите? — Голос Бена звучал точно так же спокойно и твердо, без нервозности.

— Одно ты можешь знать наверняка, малыш: мы не хотим того, чего хочешь ты.

— Это точно!

— Да уж!

— Угу…

В этом толпа явно была единодушна.

Бен снова обратился к стоявшей рядом с ним Даньелл. Она что-то сказала, и он кивнул.

— Прекрасно, но чего хотите вы сами?

Множество разных голосов отозвались одновременно, но ни один из них не был отчетливым.

Казалось, что все разом думают вслух и высказывают противоречивые мысли.

— Я вас не слышу.

Вперед выступил пухленький невзрачный человечек.

— Помнишь меня?

— Помело, — только и сказал Бен.

— Отлично! Правильно помнишь, Бен. Я — Помело, и я по-прежнему ненавижу тебя до мозга костей, если хочешь знать. Ты хоть теперь понимаешь, насколько лучше была бы твоя жизнь, если бы ты сделал то, что я советовал тебе в твои двадцать лет? И еще, Бен, просто для сведения: я был одним из тех, кто предложил создать Стюарта Пэрриша, если тебя до сих пор мучает вопрос, откуда он взялся.

Даньелл была удивлена тем, что в отличие от ее собственного свидания со своими прошлыми личностями на стоянке у аптеки в этой толпе большинство людей совершенно не походили на Бена Гулда. Там и сям виднелись несколько относительно похожих на него мужчин, но большинство составляли незнакомцы, женщины и дети; виднелись лысины и длинные патлы; присутствовали здесь и чернокожие, и азиаты; было немало стариков. Вообще толпа сильно различалась по возрасту, однако Даньелл знала, что все они были Бенами — как потому, что он сам сказал ей об этом, так и потому, что она чувствовала исходящий от них дух. Все эти люди пахли совершенно одинаково. Чего она не знала, потому что Бен ей в этом не признался, так это того, что здесь находились только самые плохие грани его личности, накопившиеся за прожитые им годы и теперь обретшие плоть.

— А теперь я спрошу в третий раз: ЧЕГО ВЫ ОТ МЕНЯ ХОТИТЕ?

Помело повернулся к стоявшим позади него и стал совещаться. Это заняло немало времени, потому что толпа была неуправляемой и многие хотели быть услышанными. Наконец он снова обратился к Бену и заговорил:

— Дело не том, чего мы хотим, а в том, чего мы не хотим. Мы не хотим, чтобы ты был счастлив или спокоен. Потому что мы — те части Бена, которым нравится быть такими, какие мы есть, — испуганными, недовольными, обиженными на весь мир. Пока ты жив, мы будем делать все, что в наших силах, чтобы ты был несчастен. А нас в тебе много, так что это будет не трудно. До сих пор с этим никогда не возникало трудностей. — Помело ухмыльнулся. Он знал, что говорит чистую правду. — Признаешь ты это или нет, но люди хотят, чтобы их жизнь обернулась трагедией. Нет ни единого дня, когда бы они на это не надеялись. Счастье — это такая скука!

— Это не так! — возразил Бен. — Я не хочу быть несчастным…

— Хочешь! — прогремел Помело, а потом рассмеялся, как и многие другие в толпе.

Лица у некоторых расплылись в улыбках, словно они уже одержали победу. Все они ждали, что Бен ляпнет нечто подобное.

— Посмотри правде в лицо, Бен, — продолжал Помело покровительственным тоном. — Страх заставляет чувствовать себя по-настоящему живым. Ты весь как на иголках, хрустишь, как попкорн на зубах. Сердце бьется часто, чуть из груди не выскакивает. Через тебя будто электрический ток проходит. Только тогда ты по-настоящему бодрствуешь, на все сто процентов! Иначе сознание включает автопилот и начинает лениться. Стоит расслабиться, влюбиться, присесть в мягком кресле с газетой и — прощай жизнь! Удовлетворенность заставляет людей спать. Маленький секрет жизни состоит в том, что жить довольно скучно. Но разбитое сердце или страх перед анализом крови на СПИД, и старина адреналин так и пульсирует в висках. С ним не соскучишься!

После паузы Помело сказал более тихим голосом:

— А, Стэнли, это ты? Рассуди нас, будь добр.

Ангел Смерти подошел, но постарался встать подальше от Бена на случай, если Лин опять решит на него наброситься. У Ангела больше не было никакой власти над Бенджамином Гулдом. Эта перемена произошла тем вечером в пиццерии, когда Стюарт пырнул его ножом. Теперь Стэнли понимал, что это сделал не Пэрриш, а сам Бен Гулд, какая-то его часть. Это было откровением. Люди бросаются с ножами на ангелов: определенно все старые правила теперь отменены. Все это стало новой игрой для смертных, привидений и ангелов.

Фатер смотрела, как разговаривают между собой эти четверо. Но гораздо больше ее интересовала большая толпа поблизости. Если эти люди — различные части психики Бена, ей необходимо с ними поговорить. Может, они сказали бы что-то такое, что могло бы ему сейчас помочь? Или, по крайней мере, помочь ей лучше понять Бена. Может, они даже выдали бы такие секреты о нем, которых он ни разу не раскрывал ей за время их совместной жизни.

Пройдя от машины к этой толпе, она поприветствовала первого, кто попался ей на пути. Это был подросток, который все время пожимал плечами и не сводил глаз с ее груди. Задав ему несколько вопросов, на которые он отвечал коротко и односложно, она попрощалась с ним и пошла дальше.

Иногда она поглядывала на Бена и остальных, но там ничего не изменялось. Всех троих захватили напряженные переговоры. Они выглядели довольно угрюмыми. Она знала, что они обсуждают проблемы судьбоносного характера, но издали казалось, что это всего лишь ворчливые дебаты по поводу муниципального бюджета. Ей все равно не дозволялось слышать, о чем они говорят, так что она продолжала пробираться сквозь толпу Бенов.

Она говорила с каждым, кто откликался. Никто из них не был настроен дружелюбно, но некоторые оказывались более разговорчивыми, чем другие. Фатер все же кое-что узнала. Но ей всякий раз приходилось сталкиваться с негативными эмоциями, которые были здесь представлены в самом широком диапазоне. С тревогами о будущем, с горестными воспоминаниями о прошлом. Счастье здесь даже не ночевало. За все хорошее приходилось платить. Здесь не торговали билетом в один конец, и беда постоянно возвращалась, потрясая своим обратным билетом, и лишь меняла направление поездок и маршруты следования по жизни Бена. Довольство, ясный покой ума, любой мир вообще не входили в жизненный опыт этих людей. Таких слов не было в их словарном запасе.

Несколькими минутами позже она услышала, как кто-то поблизости сказал:

— Я тебя так любила…

Фатер сразу же обернулась. Сказавшая эту фразу была женщиной от тридцати до сорока лет, прекрасно одетая и с хорошим макияжем, со скрещенными на груди руками. Одной ногой она быстро постукивала по земле. Фатер пришлось напомнить себе, что эта женщина была лишь еще одной частью Бена, обретшей плоть. Иначе такое признание, исходившее от незнакомки, могло бы ее смутить.

Женщина повторила:

— Я тебя так любила, а ты меня бросила!

— Я бросила тебя, потому что с тобой невозможно было жить, — тут же парировала Фатер. — Ты меня обвиняешь в своем собственном безумном поведении? Тебе когда-нибудь приходилось жить с сумасшедшим?

— С сумасшедшим? Спасибо за заботу, Фатер. Спасибо за то, что была такой чувствительной и понимающей, когда ты была нужна мне больше всего на свете. Ты знаешь, что такое смертельный ужас?! У меня не было ни тени сомнений, что я схожу с ума, не было и желания тянуть тебя за собой. Вот откуда проистекала моя замкнутость. Но мне не следовало особо беспокоиться, потому что как раз посреди этого кошмара ты меня и оставила.

— Это смешно, Бен. Мы это уже обговорили во всех подробностях и все уладили.

Женщина сморщилась и помотала головой.

— Нет, ты просто ушла. Показала свое истинное лицо.

Фатер скрестила на груди руки и сделала ответный выпад.

— Это возмутительно! Я прошла с тобой через огонь полного безумия. Я оставалась рядом гораздо дольше, чем смогли бы выдержать нормальные люди, особенно если принять во внимание, как по-дурацки ты вел себя под конец.

— Говори что хочешь, но на самом деле ты сбежала.

— Неправда!

Разгневанная, Фатер снова глянула в сторону четверых собеседников, надеясь, что Бен посмотрит на нее. Но нет, они по-прежнему разговаривали между собой и ничего больше не замечали. Когда она повернулась, женщина отвесила ей пощечину.

Фатер настолько была изумлена, что у нее помутилось в уме. Когда сознание вернусь, она увидела, что теперь рядом с этой женщиной стоят еще двое — старик и молодая азиатка. В старике Фатер узнала того самого, что прибрел в квартиру Бена вместе с Лоцманом и сказал ей, что у него болезнь Альцгеймера.

Азиатка вскинула в воздух кулак и грубым голосом сказала:

— Врежь ей еще, детка, а не то это сделаю лично я, за мной не заржавеет.

Старик ничего не сказал, но было видно, что враждебность остальных ему по душе.

Молодая женщина рупором приложила ладонь ко рту и кликнула кого-то из толпы:

— Эй, подойди-ка! Посмотри, кто к нам пожаловал.

Подошел Бен Гулд лет двадцати пяти, который, встав рядом со стариком, обратился к Фатер подчеркнуто официально:

— Мисс Ландис, вы проявили настоящее мужество, придя сюда. — Он посмотрел на старика. — Агнец среди волков, да?

— Чего вы все от меня хотите?

Никто ничего не сказал, но от основной толпы отделились еще несколько человек и приблизились, чтобы посмотреть, что здесь происходит.

Встав в позу, азиатка прорычала:

— Я скажу тебе, чего мы хотим: мы хотим получить обратно свою жизнь. Все те часы, что мы потеряли, когда после твоего ухода сидели на кухне, уставившись на чайную ложку! Мы хотим получить обратно все эти тоскливые дни. И другие дни, что мы потеряли, бродя по улицам, словно зомби, потому что так сильно по тебе скучали. Мы хотим вернуть себе чувство собственного достоинства, которое ты забрала, когда ушла. Только и всего, Фатер: отдай мне мое разбитое сердце. Не будешь ли ты так любезна вернуть его?

— Нет, потому что это неправда! — выпалила Фатер. — Самоуважение? Никто не может отобрать его у тебя. Никто, кроме тебя самого. Не обвиняй меня. — Указав рукой себе на грудь, она помотала головой. — Я не виновна.

Азиатка косо рубанула воздух ладонью каратистским ударом — какая, мол, чушь.

— Что бы ты ни забрала с собой, когда уходила, это не принадлежит тебе. У тебя нет права забирать наше общее счастье. — Она, казалось, хотела сказать что-то еще, но сдерживалась секунду-другую, а потом не выдержала: — Как же мне хотелось тебе врезать, когда ты ушла!

От испуга голос Фатер стал хриплым:

— Тебе хотелось ударить меня? Это правда?

Как будто в ответ на ее вопрос, что-то ударило ее по ноге. Фатер задохнулась, схватилась за колено и посмотрела наземь, чтобы увидеть, что это было такое. У ее ног лежал зазубренный кусок розового кварца размером с чернильницу. Кто-то из толпы бросил в нее камень.

Она снова посмотрела на азиатку, но получила в ответ лишь холодный безучастный взгляд. Краем глаза Фатер увидела, что какой-то ребенок метнул в нее чем-то еще. Вскинув руку, она отбила увесистый ком грязи.

— Бен! На помощь!

Он повернулся, мгновенно понял, что происходит, и подбежал. Пролетел еще один камень, но ее не коснулся. Бен встал перед Фатер, заслоняя ее собой.

— Какого черта вы это делаете? А? Какого черта?..

— Мы делаем в точности то, что хотел сделать ты, когда она ушла, — сказала азиатка.

У Бена напряглись все мышцы.

— Никогда! Я никогда не хотел ударить Фатер. Никогда!

— Лжец! — прошипел ему какой-то лысый тип.

— Не ври! — крикнул пацан, швырнувший ком грязи.

— Мы — это ты, Бен; мы точно знаем, чего ты хотел. Даже и не думай лгать нам.

Фатер коснулась его спины:

— Это правда? Тебе действительно хотелось меня ударить?

— Нет, никогда! Это неправда.

— Лжец!

— Зачем ты ей лжешь? Мы же все знаем, мы — это ты!

Господи, неужели это правда? Действительно ли Бену хотелось ударить Фатер, когда она его оставила? Он ни разу в жизни никого не ударил, даже будучи ребенком. Но то, что он сейчас услышал, заставило его содрогнуться, потому что, порывшись глубоко в памяти, он вынужден был признать, что, возможно, в течение нескольких мгновений, или часа, или даже целого дня он хотел физически расправиться со своей великой любовью за то, что она его покинула. В то время он обезумел от горя, был совершенно несчастен. Возможно, какая-то презренная его часть выползла из своего темного психического колодца и хотела покарать Фатер за то, что она ушла, когда он больше всего в ней нуждался. Неужели это правда? Неужели и такая часть вплетена в генетический код Бена Гулда?

— Прочь с дороги! — приказала азиатка.

— Что?

— Прочь с дороги. Нечего ее загораживать.

Бен почувствовал, что Фатер придвинулась ближе к его спине.

— Нет. Убирайтесь отсюда — все вы. Если вы — части меня, я приказываю вам убираться.

Они не шелохнулись.

— Она заслуживает этого за то, что сделала. Не мешай нам воздать ей по заслугам, — сказал лысый тип.

— Она ничего не «заслуживает», — возразил Бен. — Своим поведением я сам заставил ее уйти. Это была моя вина — я обезумел. Вам это известно. Я не хочу, чтобы с Фатер случилось что-то дурное. Я люблю ее.

— Ах вот как ты запел!

— Не трогайте ее. Бросьте камни и уходите.

Не обращая внимания на Бена, они подступали ближе. Он не мог их остановить. Не мог остановить самого себя. Из толпы подходили другие люди — еще и еще.

— Вы мне здесь не нужны. Если вы — это я, то я велю вам всем убираться прочь.

— Ты не можешь нам приказывать, потому что ты выпустил нас на волю, — сказала азиатка. — Ты не можешь загнать свой гнев обратно. Выпущенный гнев выпущен навсегда. Мы все здесь — гнев, боль, страх, и ты не можешь остановить нас.

— Это моя жизнь! Она принадлежит мне! — вскричал Бен, чувствуя, как где-то в животе у него нарастают страх и чувство обреченности.

— Совершенно верно, ты в ответе за все, — согласилась она. — Это ты решил открыть кувшин и выпустить нас наружу. Как только это случилось, ты утратил над нами контроль. У каждого человека, Бен, имеется свой кувшин с джинном, свой ящик Пандоры. И выбор, открывать его или нет, всегда остается за владельцем. Что в этом ящике? Ты, в своих худших проявлениях. Дурной, слабый, ревнивый, испуганный, мстительный, мелочный, жалкий Бен… Ты знаешь нас всех. Разница в том, что теперь тебе придется иметь дело со всеми нами вплоть до самой смерти. Прежде ты мог нас игнорировать, но больше не можешь. Вот откуда взялись твои новые силы — у Бена Гулда теперь все дома. Каждый в одно и то же время включил свет. Здесь стало в десять раз светлее, чем было раньше, но это не обязательно сулит что-то хорошее.

Где-то поблизости раздалось глубокое рычание. В нескольких футах сзади появился Лоцман. Рыча и скалясь на толпу, он остановился рядом с Беном.

— Лоцман, дружище, ты вернулся!

— О, Лоцман! — сказала Фатер, очень обрадованная. Но когда она наклонилась, чтобы к нему прикоснуться, пес подался в сторону.

Лоцман поднял голову и принюхался.

— Я их чую. Все они пахнут, как ты, Бен.

— Я знаю.

— Я чую их ненависть.

Бен посмотрел на собаку:

— Что ты имеешь в виду? Они ненавидят меня?

— Разумеется, мы тебя ненавидим, — ответила азиатка. — Мы ненавидим тебя за то, что ты теперь реален, в то время как мы — лишь части твоего прошлого. Ненавидим тебя за то, что ты не сделаешь тех ошибок, что и мы, потому что научился их избегать. Ненавидим тебя за то, что ты знаешь то, чего не знаем мы, а ведь если бы мы это тоже знали, наша жизнь стала бы намного легче и боль, которую мы испытываем, была бы в десять раз менее изнурительной.

Все, что она говорила, было исполнено глубочайшего смысла. Выслушивая ее, он выслушивал неизвестную часть самого себя, которая никогда прежде не раскрывала рта. Она много чего могла бы рассказать. Некоторые из ее замечаний настолько глубоко трогали Бена, что спустя какое-то время он перестал различать ее голос, потому что его сознание начало испытывать перегрузку. Он ненадолго углубился в укромные уголки своей души, чтобы многое подвергнуть переоценке. Вернувшись обратно, он услышал, как она сказала:

— …и поэтому мы отправили Стюарта Пэрриша помешать тебе. И мы никогда не позволим тебе преуспеть, как бы долго ты ни прожил.

Он не поверил своим ушам.

— Почему не позволите?

— Потому что мы ненавидим тебя, Бен. Мы не желаем тебе добра.

Большой группе, собравшейся позади нее, очень понравилась эта фраза. Многие из них захлопали.

— Как ты можешь такое говорить? Как вы смеете желать чего-то подобного? Вы — это я!

— Мы — твое прошлое. Тебе дано жить завтра, но не нам. Мы были вчера.

Бен медленно, словно обращаясь к умственно отсталому ребенку, проговорил:

— Но вы — это я. Если я буду жить завтра, значит, и вы будете жить завтра.

Помело, вернувшийся к толпе, отрицательно помотал указательным пальцем и сказал:

— Когда-то мы были тобой на сто процентов. Но теперь мы только воспоминания. Помнишь, что произошло во вторник, двадцать лет тому назад? Скорее всего, ничего особенного не произошло, может быть, и вспоминать толком нечего? То, что когда-то было, это как забытый вторник — ничего важного. А кому охота быть таким? Мы привыкли быть целым Беном. Испуганным, обиженным, обозленным Беном. Мы хотим этого снова, но, поскольку это невозможно, мы сделаем для тебя невозможной твою жизнь.

Прежде чем Помело успел сказать еще хоть одно слово, Лоцман выбежал вперед и укусил его за ногу.

* * *

Лоцман был уже не молод, но по-прежнему оставался кобелем. Когда он учуял электрический аромат сучки в разгаре течки, то припустил за ней, словно в погоне за чудом. Но обоняние у собак так остро, что всего через милю он понял: то, что плыло по воздуху, призывая его за собой, было вовсе не призывом к собачьей свадьбе, а умелой подделкой. Тщательно принюхиваясь, он обнаружил, что в этом любовном аромате отсутствуют низкие полутона и оттенки, а высокая нота очевидно фальшивит. Это заставило его прервать бег. Он, однако, не оставил попытки, чтобы рассеять сомнения и окончательно убедиться в своей правоте. Неподвижно стоя на тротуаре, Лоцман закрыл глаза и глубоко вздохнул. Нет, это не настоящий зов плоти!

К этому времени он был уже почти в полутора милях от дома Даньелл. Не чувствуя необходимости спешить назад, он повернулся и пошел в обратном направлении. За всю свою жизнь ему не приходилось сталкиваться с такой умелой подделкой. Он недоумевал, как вообще такое возможно. Чем больше он думал об этом, тем меньше ему нравилось то, что появление этого восхитительного аромата совпало со всей остальной дребеденью, происходившей в доме Даньелл. Он не считал это простым совпадением и, полный дурных предчувствий, ускорил шаг.

На другой стороне улицы появился бесхвостый пятнистый кот. Он окинул Лоцмана одним их тех коварных высокомерных взглядов, исполненных холодного кошачьего превосходства, которые пес ненавидел. Кем только воображают себя эти коты? Но гоняться за ними не доставляло ему никакого удовольствия. У котов, конечно, хватает ума, чтобы дурачить простаков, заставляя их думать, будто в них есть что-то таинственное. Как же, как же! Но любое животное, которое на протяжении получаса с довольным видом играет бантиком на веревочке, не так уж много может поведать о тайнах Вселенной!

Несколькими минутами позже, столкнувшись на пути с мясной костью, Лоцман догадался, что эти соблазны, следовавшие буквально один за другим, — части единого плана. Кто-то пытался помешать ему — отклонить его с пути — и не дать вернуться к Бену и Фатер. Лоцман терпеть не мог уловок и не любил на них попадаться. Припустив со всех лап к дому, он был уверен, что кто-то здорово заморочил ему голову, заставив пуститься в погоню за призрачной любовью.

Но добраться до своих хозяев было нелегко. Как будто кто-то, поняв, что Лоцман разобрался в происходящем, располагал еще и подростком на серебристом мотороллере, который пронесся мимо и сильно пнул его ногой в шею, так что Лоцман взвизгнул и едва не упал. Но это его не остановило. Немного позже с проезжей части на тротуар с ревом вылетел автомобиль, который чудом его не переехал. Затем, когда Лоцман пробегал под дубом, на ветке которого сидела огромная ворона, та вдруг спикировала псу на голову, метя прямо в глаза.

Лоцман мог бы попробовать поговорить с черной птицей и спросить, кто ее послал. Но сейчас не было времени на расспросы. К тому же вороны редко говорят правду, а все ходят вокруг да около. Кроме того, сейчас прямо на него надвигалось куда худшее испытание.

Или, скорее, ни о чем не подозревавший пес сам к нему приближался. В следующем квартале ему был уготован сюрприз, простой и незамысловатый. Когда Лоцман одолел половину пути, девочка-подросток, обозленная на родителей, открыла окно своей спальни, повернула динамики в сторону улицы и вдарила по прозрачному воздуху песней Нила Янга «Heart of Gold».[30] В ушах Лоцмана отдались звуки губной гармошки!

Лоцман остановился как вкопанный. Пес не слишком любил Нила Янга, но к соло на губной гармошке испытывал подлинное отвращение. Некоторых людей угнетает жужжание бормашины или скрип ножа по тарелке. У собак такая реакция возникает при звуках губной гармошки. Лоцман не выносил гармошку, более того — звук игры на этом инструменте обычно его парализовал. Так было с тех пор, как много лет назад он услышал его в первый раз, когда его хозяин крутил эту самую песню Нила Янга.

Первый испытанный в жизни оргазм возносит нас на новый, еще не изведанный уровень наслаждения. В тот день соло на губной гармошке произвело на бедного щенка прямо противоположное воздействие. Только что уснувший, он, заслышав первые ноты, подпрыгнул так, словно пол под его животиком неожиданно охватило пламя. Пес инстинктивно закинул голову и воем выразил весь свой ужас перед этим звуком, оскорбившим его чувствительный слух.

На протяжении всей жизни звуки губной гармошки оказывали на Лоцмана то же безумное воздействие: едва их заслышав, он застывал, запрокидывал голову и взвывал к богам, умоляя прекратить эту невыносимую пытку.

Тот, кто сегодня задумал этот трюк, был необыкновенно утонченным садистом, потому что, вместо того чтобы дать песне умолкнуть, когда соло на губной гармошке закончилось, он запустил ее снова, а затем — еще раз. Словно Луч Смерти в старом фантастическом фильме, неумолимое тремоло ввергло пса в умопомешательство. Вой Лоцмана звучал громче переклички петухов на рассвете и выкриков покупателей на арканзасском свином аукционе.

Бог есть любовь! Почти сразу же, как гармошка начала свой проигрыш по третьему заходу, Лоцман даже сквозь собственный вой снова учуял сладострастный зов плоти. Щуря остекленевшие глаза и тряся головой, он сумел вырваться из жестокой хватки музыканта и, пьяно пошатываясь, затрусил по тротуару дальше. Запаху течки удалось заглушить музыку. Сучий аромат вновь восторжествовал, заставив пса волочить свое тело в его сторону, пусть даже атаки рулад не прекращались. Музыка, как это ни странно, становилась тем громче, чем больше он от нее удалялся, словно бы преследуя собаку по пятам, однако побег ему все-таки удался. Расстояние, на которое у него обычно уходило пять минут, заняло четверть часа. Но наконец губная гармошка стала восприниматься лишь как неясный шум, на фоне которого все отчетливее выступал запах всепоглощающей страсти.

Лоцман уже пришел в себя, когда в конце следующего квартала увидел белое животное. Это был верц.

Белое животное с темными загогулинами на теле, запыхавшись от стремительного бега, обратилось к Лоцману:

— Где ты шлялся? Давай побежали вместе. Нас ждут.

— Погоди. Что происходит?

— Тебе самому следовало бы знать ответ. Они пытались помешать тебе вернуться к Бену и Фатер. И почти преуспели в этом.

Тогда Лоцман заметил, что запах, который привел его сюда, фактически его спасая, теперь исчез.

— Запах пропал.

Верц даже не оглянулся.

— Его никогда и не было. Ты сам создал его у себя в голове, чтобы спастись от губной гармошки.

Лоцман был ошеломлен.

— Я сам создал этот запах? Меня что, ни одна сука не звала?

— Только в твоем воображении, — сказал верц. — Пошевеливайся, нам надо спешить.

— Но как я это сделал?

Обычно невозмутимый, редко повышающий голос по какому-либо поводу, Лоцман сейчас походил на возбужденного щенка, который только что увидел кусок колбасы.

— Спроси у Бена, когда его увидишь. Он дал тебе силу совершить такое.

— Бен дал мне силу?

Верц прибавил шагу. Теперь они бежали.

— Да. Он дал тебе и своей подружке те же силы, которыми располагает сам. Только он еще этого не знает. Вот ты и расскажешь ему об этом.

14

ДЕСЯТЬ МИНУТ В МАГАЗИНЕ ИГРУШЕК

Устав от бесполезных переговоров, Даньелл отправила своего верца на поиски Лоцмана. У Шпилке и Стэнли явно имелись собственные планы, которые они пытались всем предложить на рассмотрение. Бен просто стоял и слушал их как зачарованный. У него не было никаких соображений по поводу того, что делать дальше, и он, вероятно, принял бы любой разумный совет, предложенный ими. Это было плохой идеей, потому что благодаря знаниям, полученным на пикнике, Даньелл понимала: если Бен не примет сейчас своих собственных решений, его постигнет неудача, а энергетические волны, порожденные этой неудачей, окажут мощное воздействие и на всех остальных, собравшихся здесь.

Потому она и решила никогда сюда больше не возвращаться. Слишком часто жизнь оказывалась жестокой и несправедливой. Сколько ни читала Даньелл Библию после своего несчастного случая, ей не удалось найти там ни утешения, ни сочувствия. Плюс ко всему после операции у нее часто болела голова, и это постоянно напоминало ей о том, что ужасные события могут произойти в любой момент. Счастливых дней у нее было мало, плохих — не счесть. Обдумав рассказы о своем прошлом, которые она услышала на пикнике, Даньелл осознала, что, какими бы новыми силами и возможностями она ни располагала, в будущем они ей не понадобятся. Все равно ничего толкового из своей посредственной жизни ей не создать.

А хотела Даньелл Войлес только одного — быть счастливой. Счастливой, только и всего. Она знала, что в будущем нет абсолютно никакой гарантии счастья. Будущее вообще лишено гарантий, но подростком в «Лотосовом саду» с Декстером Льюисом она была счастливее, чем в какой-либо иной отрезок своей двадцатидевятилетней жизни. Так что она весьма разумно решила вернуться в то время и остаться там навсегда. Поскольку это прошлое было и знакомо, и неизменно, она вернется в него и проживет в нем оставшиеся сорок или пятьдесят лет. Это лучше, чем надеяться на что-то в будущем, которое столь же ненадежно, как погода, и не обещает ничего, кроме смерти в конце земного пути.

Уже приняв такое решение, она затем сочла нужным вернуться и помочь Бену Гулду. Она знала, что он хочет остаться в настоящем со своей чудесной девушкой и старой собакой. На пикнике она узнала кое-что такое, что могло бы оказаться для него полезным. Однако вернулась Даньелл не потому, что восхищалась мужеством Бена или его решением остаться лицом к лицу со своей жизнью и встретить грозные перемены, уготованные грядущим. Это просто был его выбор, подобный тому, какие сандалии купить себе на лето. Ее выбор был иным, но она не считала, что кто-то из них прав, а кто-то не прав. Эти слова часто совершенно неверно употребляются.

Добравшись до Бена, она первым делом спросила, где собака. Бен сказал, что Лоцман убежал по своим делам. Даньелл не поверила этому, но промолчала. Когда пришло время, она вызвала своего верца, заставив его появиться в отдалении, на углу квартала. Телепатически велела ему найти и срочно привести Лоцмана — и белое животное умчалось на поиски пса.

Немного позже она увидела, как подошла Фатер и стала пытаться вовлечь в разговор кого-нибудь из толпы Беновых воплощений. Даньелл не могла не отметить того факта, что когда она встретилась на пикнике со своими прежними личностями, то каждая из них выглядела как она сама в тот или иной отрезок своей жизни. В противоположность этому ипостаси Бена были представлены широким диапазоном разнообразных рас и возрастов. Из этого она логически вывела, что у каждого отказавшегося умереть появится свой собственный опыт по этой части, когда это переживание, если его можно так называть, достигнет определенной стадии развития.

Она видела, как Фатер говорила с женщиной, которая внезапно ударила ее по лицу. Даньелл при этом не шевельнулась. Не сдвинулась она с места и потом, когда ребенок швырнул в Фатер комом грязи, а та позвала на помощь Бена. Даньелл ничего не стала предпринимать, когда он побежал защитить свою подругу от надвигающейся с угрозами толпы.

Но как только Бен отошел от дома, Даньелл дала волю чувствам и сказала своим собеседникам все, что о них думала. Это не заняло много времени, но когда она закончила, даже Стэнли понурил голову, как школьник, только что пойманный на списывании, потому что говорила она по большей части правильные вещи.

— Ты круглый идиот и ровным счетом ничего не понял, — сказала Даньелл, ткнув пальцем в Шпилке. — Ты все еще хочешь, чтобы он действовал по-твоему, хотя уже знаешь, что это никуда не годится и не принесет пользы, потому что это твой путь, а он всю свою жизнь старался быть самим собой. Но мы не можем оставаться самими собой, потому что устроены не так! Вот что я узнала: все мы состоим из множества личностей, и все они уживаются внутри нас. И нам не дано склеить их в единое целое. Посмотри на храброго Бена, который сейчас защищает свою подружку. Но испуганный Бен находится у него внутри. И там же, у него внутри, сидит Лин, которая ненавидит тебя, — она посмотрела на Стэнли, — до мозга костей, потому что ты ей лгал!.. Первым делом надо осознать, что никто из нас не является просто одним человеком, который время от времени совершает странные, не соответствующие его характеру поступки. Все мы состоим из множества разных личностей, которые постоянно сражаются и соревнуются между собой. Мы должны как-то привести их к согласию относительно хотя бы нескольких фундаментальных основ. Заставить их прекратить спорить друг с другом. У них абсолютно разные потребности. Одна наша часть хочет покоя, другая жаждет приключений. Я хочу быть любимой, но никого особо не люблю… Это не противоречие. Это просто две независимые личности внутри меня, наравне с другими независимыми личностями, всех и не упомню. Нам надо создать внутри себя что-то вроде Организации Объединенных Наций. — Она коснулась своего сердца. — Чтобы все совместно достигали… — Она вытянула руку, словно бы пытаясь выхватить нужное слово из воздуха.

— Консенсуса? — предложил Шпилке.

Даньелл кивнула ему:

— Консенсуса — точно! Чтобы все эти отдельные «я» выступили с речами, выдвинули свои требования, а затем совместно пришли к консенсусу.

Затем она указала на Стэнли:

— Я поняла, кто ты такой, как только тебя увидела. Ты еще хуже, чем Шпилке, потому что ты ангел и, значит, понимаешь больше любого из нас. Но ты все равно хочешь, чтобы Бен и остальное человечество существовало точно так же, как прежде, на всем протяжении бесконечного прошлого времени. Проснись: теперь все изменилось. Люди больше не умирают в соответствии с вашим расписанием. Мы взяли жизнь в свои собственные руки. Пока это удалось некоторым, но рано или поздно это сделает каждый. Люди, подобные нам, только начали появляться на Земле. Ваши правила больше не действуют. Они здесь уже не годятся. Так почему же ты просто не остановишься, предоставив нам идти своим путем, без вашего вмешательства?

— А как насчет тебя? — спросил Стэнли.

— Я знаю, чего я хочу, но здесь этого нет, — без промедления ответила Даньелл. — Отнеситесь к моему решению серьезно и позвольте мне провести остаток моей жизни по своему выбору. Большинству людей хочется остаться здесь. Тем, кто так сделает, вы должны позволить самостоятельно найти свою судьбу. Людям очень нелегко идти своим путем. Посмотри на бедного Бена, которому приходится защищать подружку от самого себя, от самих себя, которые ее ненавидят. Разве это легко? Разве это не трагедия? Бен Гулд спорит с Беном Гулдом, и спор ведется из-за женщины, которую он любит и одновременно хочет побить камнями.

Как раз в это время появился Лоцман. Теперь Бен и Фатер были окружены гудящей толпой. Даньелл, Шпилке и Стэнли ждали, что будет дальше. Бен что-то сказал собаке. Фатер тоже что-то сказала собаке. Затем Лоцман бросился вперед и укусил кого-то за ногу.

Это отнюдь не было легким игривым укусом. Помело заорал от неожиданной боли. Потом, желая отделаться от пса, пнул его ногой, нанеся скользящий удар по ребрам.

— Не смей его трогать! — взревел Бен.

Но тот уже занес ногу, чтобы снова ударить собаку. Стоявшая неподалеку женщина с зонтом бросилась вперед. Ручкой зонтика она поймала его ногу, готовую нанести второй удар. Ее движение застало Помело врасплох, и он потерял равновесие. Он подпрыгнул, оступился и упал, ударившись локтем оземь.

Вскочив, разъяренный Помело пнул женщину с зонтом по голени. Она хрястнула его зонтом по голове.

— Не смей бить женщину! — крикнул еще кто-то и оттолкнул Помело. Тот его ударил, и они пропали в толпе.

Через несколько секунд вспыхнула драка. Те, кто не дрался сам, занимали ту или иную сторону и выражали поддержку или презрение к дерущимся. Это приводило к новым дракам. Зрители начинали теснить и толкать друг друга, спрашивая, куда делся тот, кто все это затеял, и предлагали его поколотить. В ответ они сами получали кулаком в нос. И, поскольку все эти люди были Беном, у них был совершенно одинаковый темперамент и каждый знал наиболее уязвимые места друг друга. Бац!

Правильно сказал верц, когда они сюда спешили: «Цапнешь — увидишь, что начнется». Фатер Ландис подхватила на руки старого пса. Она хотела унести его подальше оттуда. Но это ей не удалось. Прежде чем она отошла на десять футов, некто по имени Ведмедью схватил Лоцмана за заднюю лапу и велел ей отпустить проклятого зверюгу, потому что тому полагается взбучка.

Бен крепко ухватил этого типа за плечо и попросил не трогать собаку. Ведмедью улыбнулся и, вызывающе выпятив челюсть, сказал:

— Не думаю, что я соглашусь на твою просьбу. Как твой желудок, Бен? Не подрагивает ли маленько прямо сейчас?

Вопрос попал прямо в цель. Ведмедью был взволнованным и испуганным Бенджамином Гулдом. Был тем Беном, чье сердце сбивалось на тахикардию всякий раз, когда сложная ситуация требовала от него полного присутствия духа. У такого Бена, к несчастью, был слабый желудок, часто предававший его в дурной миг невыносимого напряжения нервов. Он не мог этому воспрепятствовать, не мог с этим совладать. Почти всегда, когда он злился, нервничал или даже чересчур сильно радовался, ему сводило судорогой кишечник и требовалось быстро отправиться в туалет. Эта медвежья болезнь мучила его всю жизнь, и он стыдился за себя, особенно как за мужчину. Бен много времени потратил на то, чтобы научиться либо быть к этому готовым, либо как-то скрывать эту постыдную слабость от других. Он считал это слабой чертой своего характера, каким-то изломом, ему это не нравилось. Определенно не нравилось. Если бы я был сильным, я бы мог с этим справиться, думал он. Если бы я был сильным, взрослым мужчиной, то ничего подобного со мной не происходило бы.

Вплоть до этого момента его мысли, занятые тем, что творилось вокруг, не обращали внимания на желудок, но теперь, когда о нем только что упомянули, его желудок начал нервно трястись от дрожи.

Толпа, драка, желудок, крики, нервы… Осажденный со всех сторон, Бен стал теперь говорить, не думая. Его слова исходили из какой-то точки внутри, которую он по-настоящему не знал, но чувствовал всей душой. Из точки, полной ясного сознательного света, которая до сих пор оставалось скрытой во тьме. Заговорив, он знал наверняка, что его слова совершенно неуместны, но они правильны. Только их и надо было сейчас произнести.

Глядя на своего врага, на самого себя в худших своих проявлениях — злого, ненадежного, малодушного, беспомощного перед лицом надвигающейся беды, — Бен просто сказал этому человеку, а заодно и всей толпе:

— Помогите мне!

Он смотрел прямо ему в глаза. Прямо в средоточие своих собственных дурных качеств и отчетливо повторил на случай, если тот не услышал его мольбы:

— Помогите мне. Я знаю, что вы никуда не уйдете. Как бы сильно я ни хотел от вас избавиться, это невозможно. Теперь я это понял… Вы не мои друзья и никогда ими не будете. Нам просто выпало на долю жить вместе. Вы хотите, чтобы я был слабым и беспомощным. И я принимаю это, потому что вы — части меня самого… Но я прошу вас из самой глубины сердца, нашего сердца: помогите мне сейчас. Помогите мне совладать со всем этим, пройти через это испытание… Если вы согласны, то позже мы придумаем, как нам жить дальше, не убивая друг друга. Мы найдем способ как-то приспособиться, мы будем вести переговоры. Богом клянусь, мы найдем способ. Я обещаю впредь с вами не сражаться. Но сейчас, пожалуйста, помогите мне!

Толпа прекратила драться. Большинство людей смотрели на Бена, ожидая услышать, что он скажет дальше, ожидая услышать, чего он от них хочет.

Но сказать ему больше было нечего.

Никто не ожидал наступившей тишины. Ни Бен, ни Фатер, ни Лоцман. Даже ангел Стэнли выглядел удивленным. Несколько напряженных мгновений все было тихо, а затем откуда-то с краю выступил вперед Помело:

— Нет, так не пойдет. Мы не станем тебе помогать, верно я говорю, а?

Он оглядел всех, кто стоял в толпе, но реакции не последовало. Они хотели услышать, что еще скажет Бен, прежде чем решить, соглашаться им с Помело или нет.

— То, что ты не умер, Бен, не меняет наших чувств к тебе. То, что теперь ты изменился и обладаешь новыми силами, не означает, что изменились мы. Мы по-прежнему тебя ненавидим. Мы всегда будем с тобой бороться, потому что такова наша природа. Мы — минус твоего плюса, мы — твой другой полюс. Независимо от того, кем ты теперь стал, независимо от того, что ты в себе открыл. Пока ты жив, мы будем продолжать тебе мешать, и никто не сможет нас остановить. Презрение к самому себе умирает последним. Скольких людей ты знаешь, которые, независимо ни от чего, были бы в восторге от самих себя постоянно?

Многие в толпе закивали. То, что сказал Помело, было верно: если они сейчас помогут Бену, то перестанут быть самими собой. Нет, они не станут ему помогать!

Бен выслушал речь и начал медленно дышать. Вдох. Выдох. Попытайся успокоиться! Его сознание было занято лишь Фатер и Лоцманом. Значение имели только они. Пусть они будут в безопасности. Он просто хотел, чтобы они убежали отсюда. Потому что в этой толпе, он знал это наверняка, было много людей, которые хотели причинить боль тем, кого он так сильно любил. Пусть они будут в безопасности! Это все, чего я хочу, — пусть они будут в безопасности!

Бен почувствовал надежду. Не сильную и, разумеется, недостаточную для того, чтобы помочь ему одержать победу в битве, которую, как он понял, ему придется вести против темных сторон самого себя всю оставшуюся жизнь. Но его приободрил тот факт, что в это опасное время он беспокоится не о себе, а только о двух своих любимых существах.

Толпа начала сжиматься вокруг Бена, Фатер и Лоцмана. Никто из троих не знал, что они собираются учинить.

— Дай нам собаку, и мы оставим тебя в покое, — раздался чей-то голос.

— На время, — добавил другой, тут же разразившийся громким смехом.

— Отдай нам Фатер! — сказал кто-то еще.

Толпа придвинулась еще ближе. Бен и Фатер стояли бок о бок. Она по-прежнему держала Лоцмана на руках. Пес не пытался пошевелиться.

Стэнли был настолько ошеломлен происходящим, что не заметил, как Шпилке ускользнул прочь. Ангел понимал, что в некотором смысле наблюдает за эволюцией человеческого рода, разворачивающейся у него перед глазами. Он боялся упустить хотя бы мгновение из этого представления. Особенно потому, что действительно не знал, что случится дальше. Это было правдой. С тех пор как род человеческий начал забирать свою судьбу в собственные руки, Бог и его многочисленная рать теперь только наблюдали, словно зрители на футбольном матче, за тем, как разворачиваются события.

Даньелл Войлес, которая стояла рядом, не чувствовала себя так спокойно. Казалось, что Бена, Фатер и пса вот-вот поглотит эта бушующая толпа. Даньелл повернулась к Стэнли и попросила Ангела помочь им. Тот помотал головой. Как бы это ее ни огорчало, она понимала, почему он ответил отказом. Она сама только что велела ему не вмешиваться в их жизнь.

— Что, если я помолюсь?

Это привлекло внимание Ангела. Он посмотрел на нее в изумлении:

— Что?

— Что, если я помолюсь Богу, чтобы он им помог?

Стэнли ухмыльнулся и поставил свой пустой бумажный стаканчик на землю.

— Ты не можешь сидеть на двух стульях сразу, Даньелл. Будет лучше, если ты попробуешь сама придумать для них подходящий способ выбраться из всей этой заварухи. Помолись сама себе.

Даньелл зажмурилась, сложила ладони, но не знала, что делать дальше. Она держала глаза закрытыми так долго, как только позволяло ее терпение. Наконец любопытство и беспокойство заставили ее открыть их снова, пусть даже то, что ей предстояло увидеть, могло быть таким же сокрушительным, как столкновение поездов на железной дороге.

Бен понятия не имел, что собирается сделать с ними эта яростная толпа. Он старался быть бесстрастным, готовым ко всему. Их разделяло всего двадцать футов. Они просто стояли и ждали, ждали неизвестно чего, и это сводило с ума.

До него донесся знакомый аромат. Он захватил и заполнил все его сознание. Это был запах шерсти Лоцмана, находившегося совсем рядом с ним, — собачий, земной, теплый запах. Он был таким родным, что Бен инстинктивно протянул руку и погладил пса по голове со всей любовью и нежностью, которые к нему питал. Этот жест и выражение его лица заставили Фатер приподнять голову собаки, не думая о том, кто их окружает. Потом, пока Бен продолжал его гладить, Лоцман напрягся всем своим телом и обмяк.

Спустя сорок секунд появилась первая собака. Черный лохматый сеттер, из тех, что можно увидеть в любом собачьем приюте. Будь они человеческими существами, то собаки с такой внешностью носили бы фамилии Смит или Джонс. Этот сеттер рысцой пробежал по тротуару к толпе. Вряд ли кто его заметил. Но Лоцман увидел. Он проследил за ним и, когда черный пес уселся у края толпы, вошел с ним в зрительный контакт. Потом сеттер принялся вылизывать себе живот, делая вид, что ничего необычного не происходит. Лоцман отвернулся и стал мысленно готовиться к тому, что предстояло.

Следующей, пробравшись сквозь живую изгородь, появилась старая бежевая такса, определенно одолевшая немало миль на своем пути и знававшая лучшие дни. Край ее уха был потрепан, на морде виднелась седина. Она вскинула взгляд на Лоцмана. Есть контакт!

В течение следующих нескольких минут осторожно прибыли еще пятнадцать собак и полностью окружили толпу людей. Наконец кто-то их заметил и легонько толкнул локтем соседа, чтобы тот тоже посмотрел. Люди начали перешептываться и спрашивать друг друга, откуда взялись все эти собаки.

Потом женщина, которая ударила Фатер по лицу, вышла из толпы, чтобы выкурить сигарету. Но когда она начала отходить в сторону, серый питбуль, голова у которого была размером с корзину для мусора, зарычал на нее, глядя ей прямо в глаза. Окаменев, женщина застыла на одной ноге, раскинув в обе стороны руки, словно шла по канату и теперь, после внезапной остановки, боялась потерять равновесие.

Ребенок, бросивший в Фатер грязью, опустился на колени, чтобы погладить спаниеля, но отпрыгнул, когда собака сделала выпад в его сторону, щелкнув зубами, как пиранья. То же самое происходило по всей окружности толпы, и теперь каждый в ней знал, что эта большая стая необычайно враждебных собак взяла их в окружение.

— Бен?

Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать: его зовет Лоцман.

— Да?

— Помнишь, как несколько недель назад я всерьез прихворнул и ты всю ночь напролет выводил меня наружу каждую пару часов, чтобы я мог пописать? А на другой день я ничего не хотел есть, и тогда ты приготовил мне кусок мяса?

— Помню, — кивнул Бен.

— Я тоже помню, — сказал Лоцман.

Глядя на женщину, которая испугалась до умопомрачения, огромный питбуль сказал ей:

— Я тоже помню.

Спаниель прошипел, обращаясь к бросившему грязь пацану:

— И я тоже помню.

И так далее. Каждая из собак по-своему произнесла эту фразу, адресуя ее разным людям в толпе. Но как бы ни была она произнесена, она явно была и констатацией факта, и угрозой всем дурным ипостасям Бена Гулда. Собаки словно говорили: не трогайте Бена, не трогайте Фатер. Мы здесь и не позволим вам причинить им вред.

— Ах так? Ну так запомни и это, паршивец! — сказал какой-то воинственный дурак, занося руку, чтобы ударить немецкую овчарку.

Овчарка и две другие собаки мгновенно набросились на него. Тот с криками упал наземь, прикрывая руками голову, но это не помогло. Лоцман велел собакам прекратить, но не раньше, чем задира получил основательную трепку.

Когда собаки напали на этого человека, поднялась такая паника, что никто не заметил, как появились новые люди и пробрались в толпу. Что интересно, стая собак позволила пройти в нее каждому из этих вновь прибывших.

Когда все снова более или менее успокоилось и, кроме рыданий лежавшего на земле покусанного человека, ничего не было слышно, Фатер сказала:

— Я тоже помню про это, Бен. И про это и про многое другое. Просто Лоцман откликнулся быстрее, чем я.

Она указала на некоторые из новых лиц в толпе. Недоумевая, он посмотрел на них, и они приветствовали его взмахами рук или теплыми улыбками. Он никогда никого из этих людей не видел.

— Не понимаю, о чем ты? — сказал он.

Фатер и Лоцман переглянулись. Пес сказал женщине:

— Скажи ему.

— Все они — это мы, Бен. Собаки и эти новые люди — это части Лоцмана и меня, которые любят тебя. Мы привели их сюда, чтобы защитить тебя. Ты привел те части себя, которые тебя ненавидят. Мы привели других и не позволим причинить тебе вред.

— Мы не позволим тебе причинить себе вред, — поправил ее Лоцман.

Это мгновенно вызвало волнение. Люди Бена были разъярены, особенно потому, что понимали: теперь они в меньшинстве.

— Мы сделаем с ним, что захотим! — закричала одна женщина. — Вы не можете нас остановить!

Ответом на это замечание было рычание трех собак и затрещина, которую отпустил крикливой коротышке дородный мужчина ростом в шесть футов и четыре дюйма, коротко, по-военному, постриженный.

— Мы — Бены, а вы нет — так что уматывайте! — проскулил кто-то еще, но пустился наутек, как только это сказал; никто не пытался его остановить.

Опять наступила тишина, потому что никто не знал, что будет дальше. Но передышка длилась совсем недолго.

— Он умер! Умер! — закричал кто-то, и все снова пришло в движение.

Бен, Фатер и Лоцман быстро побежали на крик. То, что они увидели на земле, не могло их не взволновать: мужчина в темно-коричневом костюме и прической под Элвиса Пресли лежал на спине, уставившись в небо стеклянными безжизненными глазами. Бен прошел вперед и присел на корточки рядом с телом. Он поднес раскрытую ладонь ко рту мужчины, проверяя, дышит ли тот. Никаких признаков дыхания. Посмотрев на Фатер, он помотал головой.

— Ты знаешь, кто это, Бен? — спросила она.

— Да. Он был той частью меня, которая никогда по-настоящему не верила, что ты меня любишь.

— Как ты это понял?

— Просто сейчас, увидев его мертвым, я его сразу узнал.

Мистер Шпилке стоял вдали вместе с другими пассажирами из машины. Они смешались с новыми знакомыми Фатер, которые прибыли на помощь Бену. Ее старый учитель двинулся вперед, но по пути остановился поговорить с привлекательной негритянкой. Немного его послушав, она кивнула и что-то коротко сказала в ответ. Шпилке благодарно коснулся ее плеча и продолжил свой к путь к распростертому на земле телу.

— Видели женщину, с которой я только что говорил? Она заняла место этого человека, как только он умер. Она возникла рядом со мной, так что я ее сразу заметил.

Бену потребовался всего один взгляд на чернокожую женщину, чтобы поверить Шпилке. Он узнал в ней свою новую тревогу, вошедшую в его сознание через несколько мгновений после того, как Фатер доказала, не оставив никаких сомнений, как велика ее любовь к нему. Иногда страхи умирают — или нам удается их перерасти, но они всегда замещаются новыми, совершенно новыми страхами, последними, усовершенствованными моделями.

Он подумал о своем покойном дяде, долгие годы тщетно сражавшемся против рака. Сначала врачи обнаружили у него рак кожи и прооперировали его. Несколькими годами позже рак появился у него вновь, на этот раз в простате. Ее вырезали, но через полгода рак объявился у него в печени и съел дядю живьем. Перед смертью этот мертвенно-бледный человек сказал: «Какой был смысл в этой борьбе с болезнью? Я потратил столько времени и сил, я так страдал. Неужели я должен был выстрадать свою смерть?»

Вторя этому чувству, Бен теперь в отчаянии сказал:

— Мы никогда не сможем совладать с собой, верно? Нам не дано знать покоя. Как только что-то дурное уходит из нас или же у нас хватает сил это преодолеть, оно мгновенно замещается чем-то еще более изощренным и опасным.

— Это вопрос или утверждение? — спросил мистер Шпилке.

— Утверждение, — сказал Бен и повернулся к толпе. — Это правда, не так ли? Я преодолею некоторые из своих слабостей и страхов, но их заменят другие, разве нет? У вас всегда найдется пополнение. — Сказав это, он увидел нахального Помело, взявшего на себя ответственность за создание Стюарта Пэрриша. Он обратился к нему: — Что ты собираешься делать? Мы должны жить вместе, нравится нам это или нет.

Тот с подавленным видом озирался среди друзей Фатер и собак Лоцмана, окружавших его. Теперь у положительных качеств Бена, которые любили в нем другие, имелся значительный перевес над его дурными чертами. Как ни ненавистно было ему это признавать, Помело понимал, что конфронтация в лучшем случае приведет к ничьей.

— Ты уже говорил что-то о переговорах… Похоже, нам придется их вести.

— Ты голоден? — ни с того ни с сего спросил Бен.

— Голоден ли я? Странный вопрос, но поесть я, разумеется, не отказался бы.

— Может, приготовить тебе что-нибудь? Я не могу принять вас всех, потому что мое жилище недостаточно велико. Но если бы вы выбрали пятерых представителей, мы могли бы пойти ко мне на квартиру. Я приготовлю что-нибудь поесть, и мы сможем поговорить. — Он повернулся к Фатер. — Твоих возьмем тоже. Пусть они выберут нескольких человек, и мы все славно побеседуем.

После некоторых колебаний Помело и остальные в его группе согласились. Выждав, пока это дело уладится, Лоцман холодно осведомился, собирается ли Бен оставить собак на улице. Может, им тоже подкинуть немного еды, если останется после обеда за столом переговоров? Смутившись, Бен сказал: нет, конечно, нет, собаки приглашаются тоже. Лоцман окинул своего хозяина долгим испытующим взглядом, а затем отправился совещаться со своей сворой.

— Бен, я решила вернуться в «Лотосовый сад», но сначала хочу тебе кое-что сказать.

Даньелл подошла к нему вместе со Стэнли. По пути Ангел тщетно пытался убедить ее остаться здесь и посмотреть, на что будет похожа ее жизнь. Ведь теперь она обладает совершенно новыми возможностями. Даньелл наотрез отказалась, сказав, что хочет только поговорить несколько минут с Беном, а потом всех их покинет. Остановить ее Стэнли был не в силах.

Когда они подошли к Бену, Даньелл взяла его за рукав и отвела в сторону, чтобы никто другой не слышал ее слов.

— Я не могу сделать того, что ты, Бен, только что сделал, даже если бы захотела. Как ты передал свои силы Фатер и собаке? Как ты добился, чтобы Лоцман понимал по-человечески? Я этого не могу. Не знаю как. Кое о чем я догадываюсь, но все же не представляю, как тебе это удалось.

— Я тоже, Даньелл. Это просто произошло, но мне самому невдомек, как именно.

Она кивнула.

— Это как у меня было с тобой. Не знаю как или почему, но я вдруг начала тебя видеть. Ты словно бы появился у меня перед глазами во мгновение ока.

— Может быть, когда ты поняла, что в действительности происходит с людьми вроде нас, ты просто позволила себе меня увидеть? — предположил Бен.

Когда Даньелл услыхала это, ее будто осенило — рискованная гипотеза, но почему бы и нет?

— Но с Фатер и Лоцманом ты, может, ничего и не делал, Бен? Может, они сделали это сами? Может, просто потому, что они любят тебя так же сильно, как ты их, они могут брать у тебя то, чем ты теперь обладаешь, и пользоваться им? Иногда мы любим в других то, чего они в себе даже не подозревают… Ты прав — нам никогда не избавиться от своих пороков и слабостей, потому что всегда появятся новые. Но порой другие могут спасти нас от самих себя, когда это не в наших силах. Не всегда, но время от времени это может получиться. Фатер и Лоцман тебя любят. И своим присутствием в их судьбах ты придаешь им силы. Они лишь воспользовались этими силами теперь, чтобы спасти тебя от твоих демонов… Иной раз, когда мы любим, мы отдаем любимым нечто такое, о чем даже не знаем, что мы это им отдаем. Мой отец часто говорил, что самая лучшая черта моей матери состоит в том, что она всегда заставляет его чувствовать себя нужным и любимым человеком. Знаешь, что отвечала на это мама? «Я так поступаю? Не может такого быть. Я просто люблю тебя». И она действительно не знала, что любовь — это поступок… Знаешь, что еще говорил мой отец? Жизнь удалась, если тебя любит твоя любимая!

— А что насчет тех, кто одинок? — деликатно спросил Бен.

Даньелл помолчала, прежде чем ответить:

— Вроде меня? Что ж, не все могут быть спасены любовью. Мы оба это понимаем. И вообще, нас не всегда спасает именно любимый человек. Некоторые счастливчики любят играть в футбол!.. Когда-то давно я любила Декстера Льюиса. Сейчас я никого не люблю. Долгие годы я никого не любила по-настоящему. Поэтому я не могу сделать того, что ты только что сделал. И поэтому возвращаюсь к Декстеру: я хочу снова окунуться в тот восхитительный вечер. Не хочется упустить ни единой минуты. Вот что творит любовь — она заставляет обостренно воспринимать все даже самые незначительные события повседневной жизни… А еще она открывает человеку многое о нем, чего он раньше совсем о себе не знал, — как хорошее, так и плохое. И эти знания расширяют границы мира. Это не всегда к добру, но без этого все вообще теряет смысл. — Она снова взяла его за руку. — Не знаю, Бен, что с нами теперь будет, но смотрю на это оптимистично, правда.

Она подалась вперед и поцеловала его в щеку. Затем направилась к своему дому. Он провожал ее взглядом.

Всю дорогу до подъезда Даньелл сопровождал один из псов Лоцмана. А почему нет? Делать ему больше было нечего. Он проголодался, но в число тех, кто шел домой к Бену, не попал. Пес надеялся, что эта женщина даст ему чего-нибудь поесть, когда они окажутся у нее в квартире. Ему было невдомек, что он вот-вот попадет в китайский ресторан под названием «Лотосовый сад», откуда никогда не вернется.

Когда Даньелл ушла, Фатер подошла к Бену и встала перед ним. Она положила ему руки на плечи.

— По-моему, ты победил.

Он придвинулся к ней ближе. Они чувствовали тепло друг друга. Он нежно коснулся ладонью ее щеки.

— Если и так, то только благодаря тебе и Лоцману. Будь я один, они бы меня живым не выпустили. Я был обречен.

Она сняла его руку со своей щеки и поцеловала ему ладонь.

— Не знаю, что теперь делать, Бен. Не знаю, что говорить. Я хочу одного — пойти домой. Пойти домой и дождаться пончиков на завтрак.

— Пончиков? — переспросил он с улыбкой.

— Да, в постели с тобой и с Лоцманом; может быть, под одеялом. Мы все вместе, укрывшись одеялом, будем есть пончики из коробки персикового цвета. Это должна быть именно такая коробка.

— Ладно.

— Вот и хорошо.

Она снова поцеловала ему руку. Он прижался лбом к ее лбу.

Заиграла музыка. На этот раз это была быстрая зажигательная мелодия румынских цыган. Fanfare Ciocarlia — одна из любимых групп Бена и Фатер. Кто-то снова включил радио в синем автомобиле. Машина подпрыгивала из-за того, что пассажиры сидя танцевали «Asfalt Tango».

— Я только что понял, что у меня дома мало продуктов. Придется сначала зайти в супермаркет и кое-что купить, — сказал Бен Фатер и Стэнли, когда они были в нескольких футах от трясущейся машины.

Ему нравилась эта музыка. Когда Фатер съехала, он намеренно не слушал этот диск. Тот лишь напомнил бы ему о славных временах вместе с ней. Бен понимал, что если бы он услышал его в одиночестве, то у него от невыносимой тоски подкосились бы колени.

— Давай мы пойдем в супермаркет вместе с тобой. Поможем с покупками, — предложил Стэнли, а потом быстро глянул на Фатер, чтобы увидеть, согласна ли та.

— Так ты тоже хочешь пойти ко мне домой?

— Конечно хочу, если ты не будешь возражать. Я же впервые вижу, чтобы происходило нечто подобное: переговоры, которые человек проводит с самим собой. Я не хочу пропустить это эпохальное историческое событие.

Бен словно бы к чему-то прислушался. Потом он как можно тактичнее сказал Ангелу:

— Лин говорит, что не хочет тебя видеть на переговорах. Говорит, что не станет для тебя готовить.

— А что, если я приглашу его как наблюдателя, с моей стороны? Тогда она разрешит ему прийти? — спросила Фатер.

Бен и Лин были тронуты таким оборотом дела. Фатер, как всегда, была добра, умна и дипломатична. Это лишь заставило их полюбить ее еще сильнее. Где-то внутри Бена Лин раздраженно стиснула зубы, прежде чем пробормотать:

— Ну… ладно. Пусть приходит.

* * *

По вечерам в городе всегда было очень спокойно, так что, когда в дежурную часть поступил звонок, сообщавший о беспорядках в супермаркете, из полицейского участка смогли сразу же отправить туда наряд. Двое ветеранов, сидевших в патрульной машине, ничего серьезного не ожидали. Диспетчер сказала им, что какие-то типы в супермаркете бросаются друг в друга продуктами. Полицейские предположили, что это, по всей видимости, подвыпившие студенты, хотя в их городке нечто подобное случилось впервые.

Подъехав к стоянке перед магазином, они увидели толпу, стоявшую снаружи и заглядывавшую в витрины супермаркета. Стая собак сгрудилась прямо перед входом, словно охраняя его. Среди этой стаи виднелось несколько ярко-белых псов, у которых вроде бы не было ушей.

Один из полицейских указал на них.

— Посмотри-ка, а? Что это за собаки?

— Это верцы, — сказал его напарник. — Ты что, никогда их раньше не видел?

— Нет, будь я проклят. Боб, у этих чертовых тварей вообще нет ушей! Впервые в жизни вижу собак без ушей.

Его напарник Боб, который выжил после смертельного ранения в грудь два года тому назад, сразу же понял, что здесь происходит. Подавляя улыбку, он знал, что теперь ему надо сохранять спокойствие и делать вид, что ситуация пустяковая, что бы там в супермаркете ни происходило. Больше всего Боба взволновало присутствие верцев, которое означало, что теперь можно будет обменяться впечатлениями еще кое с кем из своих. Собачья стая все время пополнялась белыми существами, и это внушало ему тихое благоговение.

— Верцы, говоришь? А откуда они родом?

— Из Норвегии, с одного из маленьких норвежских островков. Эта порода сейчас очень популярна. Для голливудской звезды завести верца теперь дело престижа.

— Правда? Что ж, здесь их с десяток наберется. Может, отловим парочку?

Полицейские подошли к супермаркету, чтобы выяснить обстоятельства дела. Приблизившись, они увидели бегавших внутри здания людей, которые швыряли друг в друга коробками с продуктами, хватая их с полок, и хохотали до упада. Да, покупатели в супермаркете веселились от души.

Полицейские увидели, как очень высокая женщина попала тортом со взбитыми сливками прямо в лицо мистеру Помело, державшему в каждой руке по цыпленку. Увидели, как человек с брюшком, в котором один из них сразу узнал ангела Стэнли, поскользнулся на пролитом молоке и ударился головой о высоко расположенные полки, полные разных цветных пластиковых пакетов. Тотчас на него обрушился каскад из картофельных чипсов и попкорна.

Полицейские видели, как Бена Гулда толкнул в грудь какой-то лысый человек, с виду злой как черт. Бен, смеясь ему в лицо, тут же толкнул его в ответ. Лысый снова на него бросился, и оба повалились на пол, где и продолжили борьбу. Полицейские видели даже собаку, гоняющуюся за ребенком. Люди смеялись, кричали или бегали по длинным проходам супермаркета с охапками продуктов в руках, роняли их, танцевали, и повсюду были разбросаны самые разнообразные товары. Продавцов нигде не было видно. Вероятно, они попрятались.

Тот полицейский, который не слыхал прежде о верцах, неожиданно, впервые за столько лет, вспомнил один день из своего детства. Когда он был ребенком, на местном телевидении во время рождественских каникул ежегодно проводился конкурс для детей. Победителю конкурса предоставлялась возможность десять минут пробыть одному в самом большом магазине игрушек в городе. Все, что он за это время успевал загрузить в магазинную тележку, доставалось ему бесплатно, в качестве приза.

Мальчик и трое его закадычных приятелей размечтались о том, что бы они себе взяли в случае победы. В дни, предшествовавшие конкурсу, они только об этом и говорили. Всей ватагой они однажды даже отправились в магазин игрушек, чтобы осмотреться на месте. Они медленно его обошли, обсуждая самые эффективные маршруты, по которым можно было добраться до всех вожделенных игрушек во всех отделах за самое короткое время. Потом они долго рисовали план, и, когда со всем этим управились, у них получился настоящий топографический план магазина игрушек с аккуратно помеченными стрелками-указателями на всех поворотах от прилавка к прилавку. Затем, все еще находясь в магазине, каждый мальчик сделал себе свою собственную копию этого плана, и потом они пошли в любимое кафе, где попотчевали себя самыми вкусными на свете бутербродами с сыром.

Старый полицейский совсем забыл об этом дне, но теперь воспоминания нахлынули на него снова. Это был один из самых счастливых дней его детства, но, как это обычно бывает, с годами он каким-то образом стерся из памяти. У него защемило сердце, когда он вспомнил все подробности того дня, вспомнил, насколько важным он тогда ему казался.

Мальчишкой ему приходилось довольно туго, и игрушек у него в доме было не так уж много. Но день, когда он вместе со своими лучшими друзьями побывал в магазине игрушек «Том и Тим», строя планы и мечтая, а потом наслаждаясь великолепными бутербродами, был волшебным днем его жизни. Может быть, где-нибудь в ящике комода у него в кабинете по-прежнему хранится припрятанная карта того магазина игрушек? Он поищет ее, когда вернется сегодня вечером домой. Непременно поищет.

На мгновение каждый из этих людей, бегавших туда и сюда внутри супермаркета, показался ему похожим на него самого в детстве. Он бы так же бегал по магазину, если бы оказался тогда победителем конкурса. Бегал бы и хватал все, чем так мечтал тогда обладать. Он бы так смеялся, был бы так счастлив!

Полицейский широко улыбнулся, отыскав в груди это драгоценное воспоминание, которое так долго лежало на самом дне его памяти.

Он знал, что теперь ему придется выполнить долг офицера полиции, положить конец этому балагану и восстановить порядок. Но его отношение к этим пьяным, сумасшедшим или кем бы они еще ни были людям не было враждебным. Он стеснялся признаться самому себе, что они ему даже симпатичны, что они ему нравятся, он их любит.

Примечания

1

…посвящаю эту книгу Ричарду Парксу и Джо дель Туфо. — Ричард Паркс является в настоящее время литературным агентом Кэрролла. Джо дель Туфо — дизайнер, сделавший оформление кэрролловскому веб-сайту. (Здесь и далее примечания В. Гретова).

2

Почечная недостаточность (англ.). (Прим. пер.)

3

…посмотрели фильм с Кэри Грантом «Ужасная правда»… — Именно с фильма Лео Маккери «Ужасная правда» (1937), второй из трех известных экранизаций этой популярной бродвейской комедии, началась звездная слава Кэри Гранта(1904–1986). Картина номинировалась на шесть «Оскаров» и получила один (в категории «Лучший режиссер»).

4

Мафусаил — персонаж библейской истории, долгожитель. В «Родословии Адама» (Бытие, 5:6) записано: «Всех дней Мафусаила было девятьсот шестьдесят девять лет; и он умер».

5

Кэрол Ломбард (1908–1942) — американская актриса комедийного жанра. Снималась в фильмах «Двадцатый век» (1934), «Мой любимый Годфри» (1936), «Быть или не быть» (1942) и др. Погибла в авиакатастрофе.

6

…мюзикла Роджерса и Хаммерстайна. — Ричард Роджерс (1902–1979) — композитор, Оскар Хаммерстайн (1895–1960) — либреттист. Авторы популярных американских мюзиклов «Оклахома» (1943), «Король и я» (1951), «Звуки музыки» (1959) и др.

7

…«Серьезную свинину» Джона Торна. — Книгу «Серьезная свинина: американский повар в поисках корней» писатель-кулинар Джон Торн выпустил в 1996 г.

8

Герменевтика (от греч. «искусство толкования») — направление в философии XX в., основанное на теории интерпретации литературных текстов; основные представители — Ганс-Георг Гадамер, Поль Рикёр.

9

Фуко, Мишель (1926–1984) — французский философ, теоретик культуры, историк. Отказавшись от феноменологии и экзистенциализма, развивал концепцию «воли к власти», персонифицированной в традиционных государственных и научных институтах, как формы подавления и исправления общественного сознания.

10

Вероника Лейк (1919–1973) — американская киноактриса, популярная в 1940-е гг., в том числе в дуэте с Аланом Лэддом. Снималась в фильмах «Путешествие Салливана» (1942), «Моя жена — ведьма» (1942), «Не верю» (1946) и др.

11

Эмманюэль Беар (р. 1963) — французская актриса, активистка правозащитного движения, посол UNICEF. Снималась в фильмах «Первые желания» (1983), «Любовь тайком» (1985), «Налево от лифта» (1988), «Очаровательная проказница»/«Прекрасная спорщица» (1991), «Французская женщина» (1994), «Миссия невыполнима» (1996), «8 женщин» (2002) и др.

12

В ней было так много разноцветных начинок, что она напоминала картину Джексона Поллока. — Джексон Поллок(1912–1956) — американский художник, абстрактный экспрессионист. На раннем этапе творчества испытал влияние Сикейроса, Пикассо, ритуальных рисунков индейцев Аризоны. После 1945 г. работал, разбрызгивая или разливая краски на холсте (техника дриппинга). Утверждал, что «абстрактная живопись — абстрактна». Погиб в автомобильной катастрофе.

13

«Почувствуй мою жажду» (англ.). (Прим. пер.)

14

«Feel the Need in Me» — классический сингл Detroit Emeralds — Большой хит 1973 г. этого вокального ритм-энд-блюз-трио.

15

…он уже был шпионом в доме любви. — «Шпион в доме любви» (1954) — название культового романа Анаис Нин (1903–1977), американской писательницы, критика и мемуариста, друга Генри Миллера и Лоуренса Даррелла.

16

Вэн Моррисон (р. 1945) — выдающийся ирландский автор-исполнитель, начинал в группе Them. В 1996 г. награжден орденом Британской империи.

17

Джин Питни (р. 1941) — американский певец и композитор, писал хиты для Рикки Нельсона, Роя Орбисона, играл на дебютном альбоме The Rolling Stones. Пик популярности пришелся на середину 1960-х.

18

Эдвард Морган Форстер (1879–1970) — английский писатель, автор романов «Говардс-Энд» (1910), «Поездка в Индию» (1924), книг «Аспекты романа» (1927), «Александрия: вчера и сегодня» (1922). Во время Первой мировой войны встретил в Александрии греческого поэта К. Кавафиса, напечатал переводы из его поэзии (1919).

19

Найджел Слейтер (р. 1958) — британский писатель-кулинар, ведущий популярных колонок в журналах «Мари-Клер» и «Обсервер».

20

«Under My Thumb» («У меня под каблуком» (англ.). — Прим. пер.) — песня The Rolling Stones с альбома «Aftermath» (1966).

21

«What If I Can't Say No Again» («Что, если я опять не смогу сказать „нет“?» (англ.) — Прим. пер.) — песня Эда Хилла, Дэвида Фрэзьера, Джоша Кира, исполнена кантри-певицей Чели Райт на ее альбоме «The Metropolitan Hotel» (2005).

22

«My Forbidden Lover» («Моя запретная любовь» (англ.). — Прим. пер.) — песня диско-группы Chic с альбома «Risque» (1979).

23

…Глория Гейнор поет «I Will Survive»… — Глория Гейнор (р. 1947) — американская певица, звезда диско. Песня «I Will Survive» («Я не погибну» (англ.). — Прим. пер.) возглавляла хит-парады США и Великобритании в 1979 г.

24

Донна Саммер (р. 1948) — сценический псевдоним американской певицы Ладонны Гейнз, одной из ведущих исполнительниц диско-музыки.

25

«Наш городок» (1938) — популярная пьеса американского писателя Торнтона Уайлдера (1897–1975).

26

Марк Шагал (1887–1985) — художник, мастер витража, книжный иллюстратор. Родился в Витебске, в эмиграции с 1922 г. Большую часть жизни провел во Франции.

27

Скотт Джоплин (1868–1917) — пианист и композитор, прозванный «королем рэгтайма»; оказал влияние на ранних джазовых музыкантов.

28

…«Александрийскому квартету» Лоуренса Даррелла. — Лоуренс Даррелл (1912–1990) — видный британский писатель, старший брат зоолога Джеральда Даррелла, друг и многолетний корреспондент Генри Миллера. Автор тетралогии «Александрийский квартет» (1957–1960), дилогии «Бунт Афродиты» (1968–1970), пенталогии «Авиньонский квинтет» (1974–1986).

29

«Великий Гэтсби» (1925) — роман американского писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда (1896–1940).

30

…песней Нила Янга «Heart of Gold» («Золотое сердце» (англ.). — Прим. пер.). — Песня с альбома «Harvest» (1972) Нила Янга, выдающегося автора-исполнителя родом из Канады; единственный хит номер один за всю его долгую карьеру.


home | my bookshelf | | Влюбленный призрак |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейт