Book: Три секунды



Три секунды

Андерс Рослунд Бёрге Хелльстрём

Три секунды

Посвящается Ванье, которая делала наши книги чуточку лучше

Часть первая

Воскресенье

До полуночи — один час.

Стояла поздняя весна, но было темнее, чем он ожидал. Далеко внизу плескалась вода, почти черная пленка уплывала куда-то в совсем уж бескрайнюю черноту.

Он не любил корабли или же моря не понимал. Всегда мерз, когда ветер дул, как сейчас; постройки Свиноуйсьце медленно исчезали вдали. Он, как всегда, стоял, вцепившись в поручни, и ждал, пока дома, которые уже перестали быть домами и превратились в кубики, не растают вдали. Тьма вокруг него все сгущалась.

Ему двадцать девять лет, и ему страшно.

Он слышал, как за спиной у него ходят люди, тоже плывущие на этом корабле. Ночью они ненадолго уснут — и проснутся уже в другой стране.

Он наклонился вперед и закрыл глаза. Каждая новая поездка казалась отвратительней предыдущей, он ощущал опасность всем телом: руки дрожали, лоб был мокрым от пота, щеки горели даже под пронзительным ледяным ветром.

Через двое суток. Через двое суток он снова будет стоять на борту парома, но уже направляясь обратно, и забудет, как клялся себе: «Больше никогда!»

Он выпустил поручни и открыл дверь. Холод сменился теплом, и дверь впустила его на длинную лестницу, где люди — сплошь незнакомые лица — двигались к своим каютам.

Он не хотел спать, не мог. Не сейчас.

Народу в баре было немного. «Вавель» — один из самых больших паромов, курсирующих между Северной Польшей и Южной Швецией, но крошечные столики и стульчики в его баре — с четырьмя хлипкими рейками вместо спинки — не располагают к тому, чтобы засиживаться.

Пот лил ручьем. Руки двигали туда-сюда по столу бутерброд и пивной бокал. Он смотрел перед собой, пытаясь не выдать, как ему страшно. Два раза хлебнуть пива, полкусочка сыра. Его все еще мутило, и он надеялся, что новый вкус сотрет тот, первый. Сначала его заставили съесть большой кусок жирной говядины, чтобы подготовить желудок, а потом он глотал желтоватое, спрятанное в коричневую резину; он глотал, а они считали вслух — до двухсот. Резиновые шарики расцарапали глотку.

— Czy podać panu coś jeszcze?[1]

Молоденькая официантка посмотрела на него. Он покачал головой. Нет, больше ничего не надо.

Щеки теперь не так горели. Он заметил в зеркале возле кассы бледную физиономию и подвинул тарелку с нетронутым бутербродом и полным бокалом как можно дальше по барной стойке, указал на тарелку официантке; та поняла и отнесла ее на стол для грязной посуды.

— Postawić ci piwo?[2]

Мужчина его возраста, в легком подпитии. Такие заговаривают с кем угодно, лишь бы не чувствовать одиночества. Он продолжал упорно, не оборачиваясь, смотреть в белое лицо отражения. Кто знает, кто этот человек и почему подсел к нему. Любой якобы пьяный, предлагающий пиво сосед по столику, мог знать о цели его поездки. Он положил двадцать евро на серебристое блюдечко с чеком и вышел из почти безлюдного бара с пустыми столиками и бессмысленной музыкой.

От жажды хотелось кричать. Языку не хватало слюны, нечем было смочить сухой рот. Пить он не решался — настолько боялся тошноты, боялся не удержать в себе того, что проглотил.

Он должен, должен удержать проглоченное. Иначе — так уж устроена эта система — ему конец.

* * *

Он слушал птиц — он всегда слушал птиц ближе к ужину, когда жаркий воздух с Атлантики понемногу сменялся прохладой весеннего вечера. Любимое время дня. Дневные труды завершены, но усталость еще не пришла, еще есть несколько часов, а потом он ляжет на узкую гостиничную кровать и попытается уснуть в номере, который так и остался для него воплощением одиночества.

Эрик Вильсон подставил лицо прохладе, коротко зажмурился — прожектора заливали пространство слепяще-белым светом. Откинул голову назад, осторожно прищурился на большие кольца колючей проволоки, делавшие высокий забор еще выше, и прогнал наконец странное чувство — что ограда сейчас упадет на него.

Метрах в двухстах — шум. Несколько человек пересекали обширную, ярко освещенную асфальтированную площадку.

Шестеро одетых в черное мужчин впереди, по бокам и позади седьмого.

Сзади медленно катит черный автомобиль.

Вильсон с интересом следил за происходящим.

Сопровождение объекта, находящегося под защитой. Сопровождение по открытой местности.

Внезапно раздался другой звук. Выстрел. Кто-то открыл огонь по цели, по идущим людям. Вильсон замер, наблюдая, как двое мужчин в черном, оказавшихся ближе всего к объекту, бросаются на него и прижимают к земле, а четверо других оборачиваются, пытаясь определить, откуда стреляют.

Они, как и Вильсон, определили оружие по звуку.

Автомат Калашникова.

Из прохода между двумя домами, метрах в сорока-пятидесяти.

Птицы замолчали, даже ветер, начинавший уже становиться прохладнее, стих.

Сквозь ограду Вильсону было видно каждое движение, слышно каждый прерванный звук. Люди в черном открыли ответный огонь; автомобиль рванул вперед и затормозил возле объекта, закрыв его от выстрелов, которые продолжали доноситься из прохода. Всего за пару секунд объект втащили на заднее сиденье, и автомобиль скрылся в темноте.

— Хорошо.

Голос шел откуда-то сверху.

— На сегодня все.

Динамики были расположены прямо под мощными прожекторами. Сегодня вечером президент снова остался жив. Вильсон потянулся, прислушался; птицы снова запели. Удивительное место. В третий раз он посещает FLETC — Федеральный правоохранительный учебный центр, на самом юге штата Джорджия, немыслимая даль. Здесь, на военной базе, тренируется американская полиция — Управление по борьбе с наркотиками, Бюро по контролю за оборотом алкоголя, табака и оружия, Служба маршалов США, пограничники — и они, только что снова спасшие страну, — агенты Секретной службы. Вильсон разглядывал ярко освещенный асфальт, убеждаясь, что это они: их машина, их команда, в последние дни они часто проводили учения.

Он продолжил прохаживаться вдоль ограды, за которой начиналась другая реальность. Дышалось легко, ему всегда нравился здешний климат — гораздо светлее, гораздо теплее, чем в Стокгольме, где лета считай что и нет.

Гостиница напоминала любую другую. Вильсон пересек холл и направился было к дорогому, знававшему лучшие времена ресторану, но свернул к лифтам и поднялся на двенадцатый этаж здания, которое на несколько дней, недель, месяцев становилось единственным домом для тех, кто проходил на базе курс обучения.

В номере было душно, жарко. Вильсон открыл окно, выходившее на большую учебную площадку, и какое-то время смотрел на ослепительный свет; потом включил телевизор, пощелкал пультом, переключая каналы — везде показывали одно и то же. Вильсон не стал выключать телевизор; пусть работает, пока постоялец не ляжет спать. Только благодаря телевизору гостиничный номер приобрел хоть сколько-нибудь обитаемый вид.

Вильсону было неспокойно.

Тревога засела глубоко внутри, растеклась по животу, ногам, до самых пальцев. Он встал с кровати, потянулся и подошел к письменному столу. На светлой столешнице, между лампой с великоватым абажуром и темной кожаной подложкой для письма, на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга лежали пять мобильных телефонов, пять абсолютно одинаковых аппаратов.

Он брал их один за другим, смотрел на дисплей. На четырех — ни вызовов, ни сообщений.

Пятый… он увидел их, еще не взяв телефон в руки.

Восемь пропущенных звонков.

Все — с одного и того же номера.

Он все продумал. Звонки на этот телефон — с одного-единственного номера. Звонки с этого телефона — на один-единственный номер.

Две незарегистрированные сим-карты — только для этих звонков. Если кто-нибудь вычислит номера, то имен не получит, только два телефона, связывающие двух безымянных абонентов, которых никто никогда не сможет выследить.

Вильсон посмотрел на четыре лежащих на столе телефона. Тот же принцип — с каждого телефона можно позвонить только по одному анонимному номеру, каждый принимает звонки только с одного анонимного номера.

Восемь пропущенных звонков.

Эрик Вильсон сжал в руке телефон, связывавший его с Паулой.

Посчитал. Сейчас в Швеции полночь. Вильсон набрал номер.

Голос Паулы:

— Нам надо увидеться. В «пятерке». Ровно через час.

«Пятерка».

Вулканусгатан, пятнадцать и Санкт-Эриксплан, семнадцать.

— Не выйдет.

— Нам надо увидеться.

— Не выйдет. Я за границей.

Тяжелое дыхание. Совсем близко. И — за тысячи миль отсюда.

— Тогда, Эрик, ты даже не представляешь, какая у нас проблема. Через двенадцать часов прибудет большая партия.

— Отмени поставку.

— Поздно. Сюда плывут пятнадцать польских «верблюдов».

Эрик Вильсон присел на край кровати — на то же место, где сидел прежде, покрывало слегка помялось.

Большой куш.

Пауле удалось внедриться глубоко в группировку. О таком успехе еще никто не слышал.

— Брось все и уходи. Сейчас же.

— Сам знаешь — не получится. Знаешь, что мне придется остаться. Или — две пули в висок.

— Повторяю — уходи. Послушай меня. Я сейчас не смогу подстраховать тебя. Уходи, черт тебя дери!

Когда кто-то посреди разговора кладет трубку, повисает неуютная тишина. Вильсон ненавидел эту неживую пустоту. Кто-то другой решил, что разговору конец.

Он снова подошел к окну и высунулся в яркий свет, от которого обширная учебная площадка съеживалась, почти тонула в белом.

Голос был сдавленный, почти испуганный.

Телефон в руке; Эрик посмотрел на него, на тишину.

Пауле придется выпутываться самостоятельно.

Понедельник

Он остановил машину посреди моста Лидингёбрун.

Солнце пробилось сквозь мрак в самом начале четвертого. Оно толкалось, грозило, прогоняло тьму прочь, и та посмеет теперь вернуться только поздним вечером. Эверт Гренс опустил окно и смотрел на воду, вдыхая то, что пока еще было холодным. Рассвет между тем превратился в утро, и проклятая ночь оставила Гренса в покое.

Гренс поехал дальше — через мост, по спящему острову, к дому, красиво расположенному на скале. Из окон открывался вид на проплывающие далеко внизу корабли. Гренс остановил машину на пустой асфальтовой площадке, отсоединил рацию от зарядного устройства, закрепил микрофон на отвороте пальто. Приезжая сюда, он всегда оставлял рацию в машине; их беседа была важнее любого служебного вызова, но теперь прерывать уже нечего.

Эверт Гренс приезжал в интернат раз в неделю двадцать девять лет подряд, да и потом не прекратил ездить. Хотя теперь в ее комнате жил кто-то другой. Гренс подошел снаружи к окну, когда-то бывшему ее окном. Когда-то она сидела там, глядя на проносящуюся мимо жизнь, а он сидел рядом, пытаясь понять, что же она хочет увидеть на самом деле.

Она была единственным в его жизни человеком, которому он доверял.

Как же Эверту ее не хватало! Жуткая пустота вцепилась в него, ночь за ночью он бежал прочь — и пустота бежала следом, не отставая ни на шаг; он кричал на нее — она оставалась; дышал ею и не знал, когда и как она уйдет из его жизни.

— Господин Гренс?

Голос донесся из-за стеклянной двери, которая в хорошую погоду обычно бывала открыта, и все кресла-каталки занимали места у столов на террасе. Сюсанна, студентка медицинского института, уже успела стать помощником врача, что явствовало из нашивки на нагрудном кармашке белого халата. Когда они все втроем катались вон на том прогулочном теплоходе, Сюсанна предупредила, чтобы он не слишком надеялся.

— Добрый день.

— Вы снова приехали.

— Да.

В последний раз он видел Сюсанну, когда Анни еще была жива.

— Зачем вы это делаете?

Он посмотрел на пустое окно.

— Вы о чем?

— Зачем вы так мучаете себя?

В комнате было темно, ее жилец еще спал.

— Не понимаю.

— Я видела вас возле дома двенадцать вторников подряд.

— Подходить к лечебнице запрещено?

— В тот же день недели, в то же время. Как тогда.

Гренс промолчал.

— Как когда она была жива.

Сюсанна шагнула на крыльцо.

— Вы сами причиняете себе боль. — Она заговорила громче: — Переживать горе — это важно. Но нельзя скорбеть по расписанию. А вы не живете с горем. Вы живете ради него. Держитесь за него, прячетесь за него. Поймите же, комиссар, — то, чего вы боялись, уже произошло.

Комиссар внимательно смотрел в темное окно и видел свое отражение. Немолодой мужчина, который не знает, что сказать.

— Отпустите свое горе. Идите дальше. Без расписания.

— Мне так ее не хватает.

Сюсанна вернулась на террасу, взялась за ручку, чтобы закрыть дверь, но на полпути остановилась и крикнула:

— Я не хочу вас больше здесь видеть!

* * *

Квартира на пятом этаже дома номер семьдесят девять по Вестманнагатан была очень красивая. Старый дом, три просторные комнаты; высокие потолки, паркет, много света — окна выходили и на Ванадисвэген.

Пит Хоффманн постоял на кухне, открыл холодильник и достал еще литр молока.

Посмотрел на человека, скорчившегося на полу над красным пластмассовым ведерком. Мелкий варшавский проходимец, воришка и наркоман, весь в прыщах, плохо залеченные зубы. Давно не менял одежду. Хоффманн пнул его в бок острым носком ботинка; вонючка мешком рухнул на пол, и из него полилась рвота — белое молоко с кусками коричневой резины. Прямо на штаны и сверкающий мраморный пол.

Пусть еще выпьет. Napij się kurwa.[3] И проблюется как следует.

Хоффманн снова пнул его, на этот раз сильнее. Каждая капсула упрятана в слой коричневой резины, чтобы уберечь желудок от десяти граммов амфетамина, и Хоффманн не хотел, чтобы хоть один грамм потерялся. Вонючка, скорчившийся у его ног, был одним из пятнадцати «верблюдов», которые сегодня ночью и утром привезли в себе около двух тысяч граммов каждый: сначала паром «Вавель» из Свиноуйсьце, потом — поезд из Истада. О других четырнадцати, сидевших сейчас в разных точках Стокгольма и ждавших, когда их желудки освободятся, пока ничего известно не было.

Хоффманн поначалу долго сдерживался, стараясь быть спокойнее, но теперь все громче кричал «pij do cholery», пиная этого маленького говнюка, пусть лакает молоко из сраного пакета, должен налакаться, мать его так, «pij do cholery», и выблевать нужное количество капсул, чтобы покупатель мог их проверить и оценить.

Заморыш на полу плакал.

Брюки и рубашка в пятнах, прыщавое лицо побелело, как пол, на котором он валялся.

Пит больше не бил его. Он сосчитал темные кусочки, плававшие в молоке: пока хватит. Он выловил коричневую резину, двадцать почти идеальных шариков, надел перчатки, прополоскал шарики под струей воды из кухонного крана и принялся разламывать их; в конце концов у него оказалось двадцать маленьких капсул, и он сложил их в фарфоровую тарелку, которую взял из кухонного шкафчика.

— Молоко еще осталось. И пицца. Ты пока побудешь здесь. Пей, ешь и блюй. Подождем, когда выдашь остальное.

В гостиной было жарко, душно; трое мужчин, сидевших за длинным столом темного дуба, вспотели — слишком много одежды, слишком много адреналина. Пит открыл балконную дверь и постоял не шевелясь, пока прохладный ветерок выгонял из комнаты спертый воздух.

Пит Хоффманн говорил по-польски, чтобы те двое тоже понимали.

— В нем еще осталось кило восемьсот. Займитесь. И расплатитесь с ним, когда он закончит. Четыре процента.

Они были похожи друг на друга — обоим лет по сорок, темные костюмы стоят дорого, но выглядят дешево, бритые головы, на которых, если встать поближе, можно рассмотреть проросшую за сутки рыжеватую щетину. Отсутствующий безрадостный взгляд. Оба редко улыбались, и Хоффманн еще ни разу не видел, чтобы они смеялись. Двое в костюмах послушались, удалились в кухню, чтобы опустошить валяющегося на полу, блюющего «верблюда». За доставку партии отвечает Хоффманн, и им не хочется объяснять варшавскому руководству, что сделка провалилась.

Хоффманн повернулся к третьему, оставшемуся за столом, и наконец-то заговорил по-шведски.

— Здесь двадцать капсул. Двести граммов. Можешь сам посчитать.

Он посмотрел на собеседника — высокого, светловолосого, спортивного, своего ровесника, лет тридцати пяти. На госте были черные джинсы и белая футболка; пальцы, руки, шея обильно унизаны серебром. Покушение на убийство, четыре года в Тидахольме, два разбойных нападения и двадцать шесть месяцев в Мариефреде. Все верно. И все-таки Хоффманна не оставляло чувство, от которого он не мог избавиться: что покупатель ряженый, что он играет роль — и к тому же не слишком убедительно.

Пит продолжал наблюдать за покупателем. Тот вытащил из кармана черных джинсов бритву, разрезал одну капсулу вдоль и склонился над тарелкой, чтобы понюхать содержимое.

Странное чувство не проходило.

Может, он просто под кайфом? Или нервничает. А может, именно оно заставило Пита посреди ночи позвонить Эрику, — отчетливое ощущение, что что-то не так, чувство, которое он не смог описать, когда звонил.



Запахло цветами, тюльпанами.

Хоффманн сидел через два стула от покупателя, но прекрасно уловил запах.

Покупатель искрошил желтовато-белую твердую массу в порошок, подцепил немного на бритву и ссыпал в пустой стакан. Втянул в шприц двадцать миллилитров воды и выпустил ее в стакан; порошок растворился, и теперь в стакане была прозрачная, но вязкая жидкость. Покупатель с довольным видом кивнул. Растворяется быстро. Получается прозрачная жидкость. Амфетамин что надо, как и обещал продавец.

— Тидахольм. Четыре года. Верно?

Звучит профессионально. Но все равно что-то не то. Пит Хоффманн пододвинул тарелку с капсулами к себе, подождал ответа.

— Девяносто семь-две тысячи. Но отсидел всего три. Решили, что мне хватит.

— Какой сектор? — Хоффманн внимательно разглядывал покупателя.

Ни один мускул не дрогнул. Парень глазом не моргнул, никак не проявил волнения.

Он говорил по-шведски с легким акцентом — приехал из какой-нибудь соседней страны. Датчанин, а может, норвежец. Покупатель вскочил, его кулак пролетел у Пита перед самым лицом. Все выглядело как надо, но Пит понимал: поздно. Покупателю надо было обидеться гораздо раньше, начать размахивать руками с самого начала, ты что же, сука, мне не доверяешь?

— Ты же видел приговор.

Вот теперь точно злость напускная.

— Еще раз. Какой сектор?

— Корпус «С». Девяносто семь-девяносто девять.

— Корпус «С». Где именно?

Всё, поздно.

— Да что ты, мать твою, прицепился?

— Где?

— Корпус «С». В Тидахольме у секторов нет номеров.

Покупатель улыбнулся.

Пит Хоффманн улыбнулся в ответ.

— С кем ты сидел?

— Ну все, с меня хватит!

Покупатель повысил голос. Но ему надо было разыграть злость посильнее, получше притвориться обиженным.

Хоффманн слышал в его голосе другое.

Неуверенность.

— Мы что, так и будем продолжать? Я-то думал, ты хочешь мне кое-что продать, потому и пришел.

— С кем ты сидел?

— Со Сконе. С Мио. Юсеф Ливанец. Виртанен. Граф. Скольких тебе назвать?

— С кем еще?

Покупатель продолжал стоять. Потом шагнул к Хоффманну.

— С меня хватит.

Он стоял совсем близко, серебряный браслет и кольца сверкнули, когда он взмахнул рукою у Хоффманна перед носом.

— Не буду больше никого перечислять. Хватит. Решай, мы продолжаем или разбегаемся.

— Юсефа Ливанца выслали, запретили въезжать в Швецию. Он пропал, когда высадился в Бейруте три с половиной месяца назад. Виртанен последний год сидит в Сэтере, пускает слюни. К нему никого не пускают — хронический психоз. А Мио — в земле сырой…

Двое бритоголовых в дорогих костюмах услышали громкие голоса и открыли кухонную дверь. Хоффманн махнул им рукой, чтобы не подходили ближе.

— Мио зарыли в песчаном карьере возле Ольстэкета на острове Вермдё. С двумя пулями в затылке.

Теперь в комнате на чужом языке говорили трое.

Хоффманн и двое бритоголовых заговорили по-польски. Покупатель оглянулся, ища, как сбежать.

— Юсеф Ливанец, Виртанен, Мио. Я продолжу. Сконе вконец спился, он больше не помнит, в Тидахольме он сидел, в Кумле или вообще в Халле. А Граф… вертухаи срезали его, когда он повесился на простыне в камере следственной тюрьмы в Хернёсанде. Вот они, пять имен, которые ты назвал. Хороший выбор. Потому что никто из этих людей не сможет подтвердить, что ты с ними не сидел.

Один из этих, в темных костюмах, Мариуш, шагнул вперед с пистолетом в руке — с черным польским «радомом» — новехоньким, как стало видно, когда пистолет приблизился к виску покупателя. Хоффманн крикнул ему: «Uspokój się do diabla»,[4] крикнул «Uspokój się do diabla» несколько раз, чтобы Мариуш «Uspokój się do diabla» — успокоился, черт его дери. Никаких гребаных пистолетов ни у чьих висков.

Держа палец на предохранителе, Мариуш медленно отвел оружие, рассмеялся и опустил пистолет. Хоффманн продолжил по-шведски:

— Знаешь Франка Стейна? — Хоффманн взглянул на покупателя.

Глаза должны быть злыми, глазами жестоко обиженного, разъяренного человека.

Но глаза покупателя были перепуганными, и рука, унизанная серебром, попыталась прикрыть их.

— Сам понимаешь, что знаю.

— Отлично. Так кто он?

— Корпус «С». Тидахольм. Доволен?

Пит Хоффманн взял со стола мобильный телефон.

— Тогда, может, поболтаешь с ним? Вы же сидели вместе.

Он поднес телефон к самому лицу покупателя, сфотографировал настороженные глаза и набрал номер, который знал наизусть. Оба молча наблюдали друг за другом, пока Хоффманн отправлял изображение и снова набирал номер.

Двое в костюмах, Мариуш и Ежи, что-то жарко обсуждали. Z drugiej strony.[5] Мариушу надо передвинуться, встать с другой стороны, справа от покупателя. Bliżey głowy.[6] Подойти ближе, поднять оружие, приставить дуло к правому виску.

— Ты уж прости, мои варшавские друзья немножко нервничают.

Кто-то снял трубку.

После недолгой беседы Пит поднял телефон.

Изображение человека с собранными в хвост длинными темными волосами и лицом, которое перестало быть молодым.

— Вот. Франк Стейн.

Хоффманн успел взглянуть покупателю в лицо, прежде чем тот отвел глаза.

— И ты… ты продолжаешь утверждать, что вы с ним знакомы?

Он закрыл крышку телефона и положил аппарат на стол.

— Мои друзья не говорят по-шведски. То, что я скажу, я скажу только для тебя.

Короткий взгляд в сторону двоих в костюмах. Они как раз подошли поближе и обсуждали, кто с какой стороны встанет, когда придет пора приставить пистолет к голове покупателя.

— У нас с тобой проблема. Потому что ты — не тот, за кого себя выдаешь. Даю тебе две минуты. Говори, кто ты на самом деле.

— Не понял.

— Так не пойдет. Позвездел — и хватит. Рассказывай, твою мать, кто ты такой. Сейчас же. Потому что в отличие от моих друзей я понимаю, что труп — это проблема, а покупать суд — дико дорого.

Они оба ждали. Один другого. Ждали, что кто-то заговорит первым и заглушит монотонный пшекающий голос мужчины, который все крепче прижимал свой «радом» к тонкой коже на виске.

— Ты молодец, сочинил себе достоверное прошлое. А подорвался на том, что недооценил тех, с кем собрался иметь дело. Центр этой организации — служащие польской разведки, и я могу узнать о тебе все, что захочу. Я могу спросить, в какую школу ты ходил; ты ответишь, что у тебя там заготовлено, но один-единственный звонок — и я узнаю, правду ли ты сказал. Я могу спросить, как звали твою маму, привита ли твоя собака, какого цвета твоя новая кофеварка. Один-единственный звонок — и я узнаю, правду ли ты мне ответил. Сейчас я так и сделаю. Наберу один-единственный телефонный номер. И Франк Стейн тебя не узнает. Вы не сидели вместе в Тидахольме, потому что ты там не сидел. Твой приговор — фальшивка. Его сделали, чтобы ты сейчас мог сидеть со мной и делать вид, что покупаешь фабричный амфетамин. Так что — еще раз. Рассказывай, кто ты. И может быть — может быть! — я смогу сделать так, что эти двое не спустят курок.

Мариуш вцепился в рукоять пистолета, пшеканье стало чаще, громче; он не понимал, о чем говорят Хоффманн и покупатель, но уловил: что-то как будто не так. Закричал по-польски: «О чем вы треплетесь, он что за хрен?» — и снял пистолет с предохранителя.

— Ладно.

Покупатель понял, что уперся в стену внезапной агрессии, буйной, непредсказуемой.

— Я из полиции.

Мариуш и Ежи не понимали по-шведски.

Но слово «полиция» не требует перевода.

Оба завопили, Ежи — громче, он требовал, чтобы Мариуш нажал курок; Хоффманн взмахнул руками, шагнул вперед.

— Отойдите!

— Он из полиции!

— Я разберусь!

— Нет!

Хоффманн кинулся к ним, но ему было не успеть; тот, к чьей голове прижался металл, понял это, задрожал, его лицо исказилось.

— Я из полиции, черт, убери его!

Ежи заговорил немного тише и почти спокойно велел Мариушу встать bliżej — поближе, но z drugiej strony — с другой стороны; все-таки лучше будет стрелять в другой висок.

* * *

Он все еще валялся в кровати. В такие утра тело отказывалось повиноваться, и мир был где-то далеко.

Эрик Вильсон вдохнул влажный воздух.

В открытое окно в номер струилось раннее утро Южной Джорджии, еще прохладное, но скоро станет жарко, еще жарче, чем вчера. Вильсон попробовал следить взглядом за большим потолочным вентилятором, крутившим лопастями у него над головой, но бросил — глаза заслезились. Ему удалось поспать всего час. Этой ночью они говорили четыре раза, и с каждым разом голос Паулы звучал все затравленнее — голос, в котором было что-то незнакомое, нервное, растерянность, граничащая с паникой.

Знакомые звуки с полигона Федерального центра доносились уже давно. Значит, уже больше семи утра, стало быть, в Швеции уже вторая половина дня и они скоро закончат.

Он устроился в кровати, подсунув подушку под спину. Так можно смотреть в окно, за которым давно уже наступил день. Асфальтовая площадка, где Секретная служба вчера эскортировала и спасала президента, была, конечно, пустой — только эхо выстрелов словно еще звучало; а вот метров через двести, на другой учебной площадке, бодрячки из Пограничного патруля в форме, похожей на военную, бежали к бело-зеленому вертолету, приземлившемуся неподалеку. Вильсон насчитал восемь человек; пограничники забрались в вертолет и исчезли в небе.

Вильсон вылез из постели и принял холодный душ. Это почти помогло — ночь вспомнилась отчетливее. Телефонный разговор, страх.

Брось все и уходи.

Сам знаешь — не получится.

Ты рискуешь. Тебе светит срок от десяти до четырнадцати лет.

Эрик, если я сейчас откажусь участвовать в сделке, если пойду на попятный, если сделаю это без правдоподобного объяснения… мне придется рискнуть гораздо большим. Жизнью.

Эрик Вильсон отвечал на каждый звонок, так и эдак пытаясь втолковать, что ни доставка, ни продажа без его, Вильсона, поддержки не состоится. Безуспешно. Покупатель, продавец и «верблюды» уже в Стокгольме.

Прерывать игру поздно.

Вильсон успеет торопливо позавтракать — черничные оладьи, бекон, светлый ноздреватый хлеб. Чашка черного кофе, «Нью-Йорк таймс». Вильсон всегда садился за один и тот же столик в тихом уголке большого зала. Утро должно принадлежать только ему.

Он никогда не встречал таких, как Паула. Никто не внедрялся в организацию настолько глубоко, никто не обладал таким острым умом, не был таким собранным, хладнокровным; Вильсон работал с пятью агентами, и Паула был лучше их всех вместе взятых. Слишком хорош, чтобы быть уголовником.

Еще чашка черного кофе. Вильсон заторопился к себе в номер — он уже опаздывал.

За открытым окном жужжал высоко в небе бело-зеленый вертолет; трое в пограничной форме болтались на свисавшем оттуда тросе. Соблюдая дистанцию в несколько метров, они спускались вниз, в опасный «приграничный район» возле мексиканской границы — еще одно учебное задание; здесь кто-нибудь всегда выполняет очередное учебное задание. Вильсон уже почти неделю жил здесь, на военной базе на востоке США. Впереди — еще две недели занятий для приехавших сюда со всей Европы полицейских: получение информации, инфильтрация, защита свидетелей.

Вильсон закрыл окно — уборщицы не любили, когда окна оставляли открытыми, это было как-то связано с новой системой кондиционирования в служебной гостинице, система выходила из строя, если каждый начинал проветривать номер, когда ему вздумается. Вильсон надел рубашку, увидел в зеркале высокого светловолосого мужчину средних лет, которому предстояло провести день на школьной скамье, в компании однокашников — полицейских из четырех американских штатов.

Он еще постоял. Три минуты девятого. Наверное, уже закончили.

Мобильный телефон, связывающий его с Паулой, лежал на столе справа. Как и со всех прочих, с него можно было позвонить только на один-единственный номер, он был запрограммирован на один-единственный номер.

Эрик даже не успел задать вопрос.

— Все провалилось к черту.

* * *

Свен Сундквист так и не научился любить длинный, темный и иногда пыльный коридор следственного отдела. Всю свою сознательную жизнь Свен проработал в управлении городской полиции Стокгольма, сидя в кабинете в конце коридора, рядом с почтовыми ящиками и торговым автоматом, и расследуя все упомянутые в уголовном кодексе преступления. Проходя в тот день через пыльную темноту, он вдруг остановился у открытого кабинета шефа.

— Эверт?

Грузный неповоротливый мужчина ползал вдоль стены.

Свен осторожно постучал по дверному косяку.

— Эверт?

Эверт Гренс не слышал его. Он продолжал копошиться возле двух больших коричневых картонных коробок. Свен прогнал неприязненное чувство. Однажды он уже видел шумного комиссара на полу, восемнадцать месяцев назад. Гренс сидел в кабинете подвального этажа, обняв кипу старых дел, и тягуче повторял: «Она умерла. Я убил ее». Дело двадцатисемилетней давности о причинении тяжких телесных молодой сотруднице полиции — изувеченная, остаток жизни она провела в лечебнице. Сундквист, читая потом рапорт, несколько раз наткнулся на ее имя. Анни Гренс. Свен понятия не имел, что они были женаты.

— Эверт, чем ты занимаешься?

Комиссар укладывал что-то в большие картонные коробки. Только это и было видно. Что именно он укладывал, разглядеть не удавалось. Свен постучал еще раз. В кабинете царила тишина, тем не менее Гренс словно бы ничего не слышал.

Свену опять вспомнилось то странное время.

Первой реакцией Эверта, как и многих, переживших потерю, стало отрицание — «этого не было», потом злость — «за что со мной так», а вот следующий этап так и не наступил: Эверт застыл в своей злости, злость стала его способом существования. Вероятно, скорбь по-настоящему пришла к Эверту совсем недавно, несколько недель назад — он больше не был таким злым. Он стал более замкнутым, задумчивым, он меньше говорил и, видимо, больше размышлял.

Свен вошел в кабинет. Эверт слышал его, но не обернулся. Лишь громко вздохнул — как всегда, когда бывал раздражен. Его что-то беспокоило — но не появление Свена; его беспокоило что-то после посещения лечебницы, что-то, что прежде дарило покой. Сюсанна, студентка-медичка, которая давно там работала и так хорошо ухаживала за Анни, а теперь стала помощницей врача; ее слова, ее враждебность, нельзя скорбеть по расписанию — как легко эта малютка с Лидингё сеет житейскую мудрость, накопленную за свои двадцать пять лет жизни, — то, чего вы боялись, уже произошло — что, черт подери, она знает об одиночестве?

Вернувшись из лечебницы (он ехал быстрее, чем ему казалось), Гренс направился прямиком в подвал полицейского участка, взял там четыре картонные коробки и, сам не зная зачем, прошел в служебный кабинет, который занимал, сколько себя здесь помнил. Немного постоял перед стеллажом возле рабочего стола. Там было собрано то немногое, что имело значение: кассеты Сив Мальмквист — он сам выбрал и записал на пленку песни; старые конверты с пластинками шестидесятых годов, все еще яркие; фотографии Сив, которые он сделал как-то вечером в Народном парке Кристианстада… вещи из времени, когда все было хорошо.

Эверт заклеил последнюю коробку, расстелил газету и принялся ставить коробки друг на друга.

— Ее больше нет.

Гренс сел на пол и уставился на бурую картонку.

— Слышишь, Свен? Она больше никогда не запоет в этом кабинете.

Отрицание, злость, скорбь.

Свен стоял за спиной шефа, глядя на его лысое темя; потом у него в голове пронеслись картинки: он ждет, а Эверт медленно покачивается взад-вперед, один в кабинете под огромной унылой лампой, ранним утром или поздним вечером, и голос Сив Мальмквист, — комиссар танцует, обняв воображаемую женщину. Свен подумал, что теперь будет не хватать этой бесившей его музыки, песен, которые он начинал напевать, сам того не желая, — сколько лет это было частью работы бок о бок с Эвертом Гренсом!

Ему будет не хватать этих картинок.

И как же будет весело, когда они наконец-то исчезнут.

Эверт шел по взрослой жизни на костылях. Анни. Сив Мальмквист. А теперь ему приходится ходить без подпорок. Вот он и ползает по полу.

Свен уселся на видавший виды диван для посетителей и стал смотреть, как Эверт поднимает последнюю коробку и ставит ее на две, уже стоящие в углу, как он раздражающе долго и обстоятельно заклеивает ее скотчем. Гренс вспотел, вид У него был деловитый, он подпихивал коробки ногами, и Свену хотелось спросить, как комиссар себя чувствует. Но это было бы ошибкой, заботой скорее о себе самом; то, чем Эверт сейчас занимался, и было ответом — он уже в пути, только сам еще об этом не знает.

— Что ты сделал?

Она не постучалась.

Просто вошла в кабинет и вдруг остановилась, обнаружив, что музыки нет и на стеллаже у стола зияет дыра.

— Эверт? Что ты делаешь?

Мариана Херманссон посмотрела на Свена; тот кивнул сначала на дыру, а потом на три поставленные друг на друга картонные коробки. Раньше, входя в этот кабинет, она всегда слышала музыку, ту, старую, Сив Мальмквист; Мариана плохо знала тогдашнюю музыку — за исключением Сив.



— Эверт…

— Ты что-то хочешь?

— Я хочу знать, что ты делаешь.

— Ее больше нет.

Херманссон подошла к пустой полке, провела пальцем по пыльным контурам, оставшимся после кассет, магнитофона, динамиков, после черно-белой фотографии певицы, фотографии, все эти годы стоявшей на одном и том же месте.

Вытянула комок пыли, спрятала в ладони.

— Ее больше нет?

— Нет.

— Кого?

— Ее.

— Кого? Анни? Или Сив Мальмквист?

Эверт наконец повернулся и посмотрел на нее:

— Херманссон, тебе что-то нужно?

Он так и сидел на полу, примостившись в углу между коробками и стеной. Гренс мучился от горя уже почти полтора года, впадая то в депрессию, то в бешенство. Сколько раз за эти жуткие месяцы Мариана посылала Эверта к черту, сколько раз потом просила прощения. Несколько раз она готова была все бросить, уволиться, лишь бы сбежать от озлобленности сломленного человека, которой конца не видно. Мариана уже начинала думать, что однажды он сломается окончательно, упадет и больше не поднимется. Но это лицо… теперь сквозь муку в нем читалась целеустремленность, решительность — где они были до сих пор?

Картонные коробки, зияющая на полке дыра — все это могло означать внезапное избавление от боли.

— Да. Мне кое-что нужно. У нас вызов. Вестманнагатан, семьдесят девять.

Эверт слушал, она это видела, он внимательно слушал ее. Мариана уже почти забыла, как это бывает.

— Расправа.

* * *

Пит Хоффманн выглянул в большое окно красивой квартиры. Эта, другая квартира на другой улице в центре Стокгольма, была похожа на первую — в обеих три бережно отреставрированные комнаты, в обеих — высокие потолки и светлые стены. Однако в этой квартире на отполированном паркете не лежал мнимый покупатель с большой дырой в одном виске и двумя дырами в другом.

Внизу, на широком тротуаре, нарядные, полные предвкушения люди шли на вечерний спектакль солидного театра, а рядом другие, возбужденные и словно бы чуть шаржированные, — выйдут на сцену, громко произнесут свои реплики и снова уйдут.

Иногда Хоффманну страстно хотелось жить такой жизнью — обыденной жизнью простых людей, делать вместе с другими простые дела.

Оторвавшись от этих нарядных и полных предвкушения, отойдя от окна с видом на Васагатан и Кунгсбрун, он прошел через большую комнату — свой кабинет со старинным письменным столом, двумя запертыми оружейными шкафчиками и отличным открытым камином. На кухне рвало последнего «верблюда», женщину. Женщина мучилась уже долго, она еще не привыкла — на это ей понадобится несколько поездок. Хоффманн прошел на кухню. Ежи с Мариушем стояли у раковины, оба в желтых резиновых перчатках, и вылавливали кусочки коричневой резины, которые молодая женщина извергала вместе с молоком и ошметками какой-то еды в два ведра, стоящие перед ней на полу. Она была последним, пятнадцатым «верблюдом». Первого опорожнили на Вестманнагатан, прочих — здесь. Хоффманн нервничал. Эта квартира — его прикрытие, его фасад, и ему не нужны здесь ни наркотики, ни поляки. Но пришлось спешить. Все полетело к чертям. Человеку прострелили висок. Пит рассматривал Мариуша; этот бритоголовый в дорогом костюме всего два часа назад совершил убийство, но на его лице ничего не отражалось — словно он бесчувственный, словно он всего лишь профессионал. Хоффманн не боялся ни его, ни Ежи, но уважал этих беспредельщиков — случись ему возбудить у них подозрения, пуля вполне могла бы угодить в его собственную голову.

Злость прогнала разочарование, прежде прогнавшее отвращение, и Пит не мог усидеть на месте, поскольку все это происходило внутри него.

Он был там и не смог помешать.

Помешать означало бы погибнуть самому.

Поэтому вместо него погиб другой.

Молодая женщина на кухне вроде управилась. Пит не знал ее, видел в первый раз. Ему достаточно было того, что она — Ирина из Гданьска, что ей двадцать два года, она студентка и что она сама не понимает, в какое опасное дело впуталась. Идеальный «верблюд». Именно таких они искали. Были, конечно, и другие — наркуши, тысячами наплывавшие с окраин больших городов, готовые предоставить свои тела в качестве контейнеров за меньшие суммы, чем получали «верблюды» вроде этой женщины, но организация научилась не пользоваться услугами наркоманов — наркоманам нельзя было доверять, они часто выблевывали груз задолго до прибытия в пункт назначения.

Злость, разочарование и отвращение, и еще чувства, еще мысли.

Операции не получилось. Он не сумел проконтролировать доставку партии.

Результата нет. Оба поляка в этот момент уже должны быть в Варшаве — собирать информацию об очередном партнере, устанавливать его личность.

Сделка не состоялась. Они зря притащили сюда пятнадцать «верблюдов» — десять опытных, которых они уже использовали прежде и в каждом из которых было по двести капсул, и пятерых новых, по сто пятьдесят капсул в каждом, итого двадцать семь килограммов свежайшего амфетамина; если его разбавить для продажи на улице, то получится восемьдесят один килограмм, по сто пятьдесят крон за грамм.

Но без подстраховки не получилось ни операции, ни результата, ни сделки.

Лишь попытка продажи, которая вышла из-под контроля и закончилась убийством.

Пит коротко кивнул бледной молодой женщине по имени Ирина. Деньги были готовы еще утром, перетянутые пачки лежали в карманах его брюк; он вынул одну, пошуршал банкнотами — пусть видит, что денег хватит. Женщина была из новеньких, слабоватая — в свою первую поездку Ирина доставила всего полтора килограмма. Когда его разбавят и подготовят к продаже, получится в три раза больше. Итого — шестьсот семьдесят пять тысяч крон.

— Твои четыре процента. Двадцать семь тысяч крон. Но я округлю в большую сторону. Три тысячи евро. Если в следующий раз не побоишься проглотить больше — получишь больше. С каждой партией желудок понемногу растягивается.

Красивая. Даже сейчас, с прилипшими к бледному потному лицу волосами. Даже после того, как она два часа провалялась на полу шведской трехкомнатной квартиры, мучаясь от рвоты.

— И мои билеты.

Хоффманн кивнул Ежи; тот вынул из внутреннего кармана темного пиджака два билета. Один на поезд Стокгольм — Истад и один на паром от Истада до Свиноуйсьце. Ежи подал их женщине; она потянулась к билетам, но он с улыбкой отдернул руку. Подождал, снова протянул, снова отдернул руку.

— Твою мать! Она их заслужила!

Хоффманн вырвал у Ежи билеты и отдал женщине.

— Когда нам понадобится твоя помощь, мы с тобой свяжемся.

Злость, разочарование, отвращение.

Они снова остались одни в квартире, изображавшей офис одной из стокгольмских охранных фирм.

— За эту операцию отвечал я.

Хоффманн шагнул к мужчине, который в первой половине дня застрелил человека.

— В этой стране я веду переговоры и я отдаю приказы.

Это больше чем злость. Это гнев. Все это время Хоффманн удерживал его в себе. Сначала предстояло позаботиться о «верблюдах», опорожнить их, спасти партию. Теперь гнев можно было выпустить на волю.

— Если кто-то стреляет — то по моему, и только по моему приказу.

Пит не знал, откуда пришел этот гнев и почему он так силен. Злится ли он из-за того, что ошибся с партнером? Или чувствует свою беспомощность оттого, что погиб человек, который, возможно, имел то же задание, что и он сам?

— Пистолет. Где пистолет?

Мариуш ткнул себя пальцем в грудь, указывая на внутренний карман пиджака.

— Ты совершил убийство. За это дают пожизненный срок. И ты, придурок, до сих пор не избавился от оружия?

В нем бушевал гнев и что-то еще. Вы должны были отправиться в Польшу и обо всем доложить. Он подавил в себе чувство, очень похожее на страх, и посмотрел в лицо человека, с улыбкой указывающего на свой внутренний карман. Играй свою роль. Власть и уважение — добейся их и впредь никому не отдавай. Играй свою роль, иначе тебе конец.

— Он был из полиции.

— Откуда, мать твою, ты это знаешь?

— Он сам сказал.

— С каких это пор ты понимаешь по-шведски?

Пит медленно дышал, отмечая, что злится и устал. Он подошел к круглому кухонному столу с металлическими мисками, в которых было две тысячи семьсот пятьдесят исторгнутых из желудков и промытых капсул, больше двадцати семи килограммов чистого амфетамина.

— Он сказал «полиция». Я слышал. И ты слышал.

Хоффманн ответил, не оборачиваясь:

— На встрече в Варшаве мы с тобой были вместе. Ты знаешь, о чем там шла речь. Пока мы в Швеции, решения принимаю я, и только я.

* * *

Всю недолгую дорогу из Крунуберга в Васастан ему что-то мешало. Что-то жесткое на сиденье. Когда Херманссон повернула на Вестманнагатан и машина подъехала к дому номер семьдесят девять, Гренс приподнял свое тяжелое тело и пошарил по сиденью рукой. Две кассеты. Разные записи Сив. Гренс посмотрел на пластмассовые футляры, которые надо бы тоже отправить в коробку, потом — на переднее сиденье и бардачок. Там лежали еще две кассеты. Гренс нагнулся и засунул их как можно глубже под сиденье; ему одинаково страшно было и держать их в руках, и забыть в машине — последние четыре кусочка другой жизни, которые скоро окажутся в заклеенной скотчем картонной коробке.

Эверт Гренс предпочитал сидеть именно здесь, сзади.

Музыки у него теперь не было, не было и желания слушать регулярные вызовы по рации или отвечать на них. А Херманссон вела машину в плотном потоке городского транспорта гораздо увереннее, чем Свен или сам Гренс.

Теснота; три полицейские машины и темно-синий автобус «фольксваген» криминалистов стояли вторым рядом возле припаркованных автомобилей обычных горожан. Мариана сбросила скорость, въехала на тротуар и остановилась перед подъездом, у которого дежурили двое полицейских в форме. Оба с виду молодые и бледные; один из них торопливо зашагал навстречу красной машине, в которой сидели молодая женщина и двое мужчин. Херманссон поняла, в чем дело, и, когда Гренс уже собирался постучать в окошко, опустила свое стекло и показала удостоверение:

— Мы следователи. Все трое.

Мариана улыбнулась полицейскому. Он не только выглядел юным — он, скорее всего, и был очень молод, даже моложе ее самой. Он, наверное, служит всего несколько недель — мало кто не знает Эверта Гренса в лицо.

— Это вы приняли тревожный звонок?

— Да.

— Кто звонил?

— Аноним, если верить диспетчерской.

— Вы говорили — это расправа?

— Мы говорили, что это похоже на расправу. Поймете, когда подниметесь в квартиру.

Дверь на пятом этаже, самая дальняя от лифта, была открыта. Возле нее дежурил еще один полицейский в форме. Этот был постарше, служил подольше; он узнал Сундквиста и кивнул ему. Херманссон загодя раскрыла удостоверение, и ей осталось только предъявить его. Она и сама не знала, прослужит ли где-нибудь настолько долго, чтобы ее начали узнавать не только ближайшие сослуживцы; вряд ли — она не из тех, кто подолгу сидит на одном месте.

Все трое надели белые халаты, пластиковые бахилы и вошли; Эверт упрямо остался ждать медлительного лифта, пообещав скоро присоединиться к коллегам.

Тесноватая прихожая, спальня с простой узкой кроватью, кухня с красивыми зелеными шкафчиками и рабочий кабинет с покинутым письменным столом и пустыми книжными полками.

Еще комната.

Переглянулись, вошли.

Из мебели в гостиной имелся только большой четырехугольный обеденный стол из дуба и к нему — шесть стульев. Четыре стула стояли рядом, пятый — чуть в стороне и косо, словно сидевший на нем внезапно поднялся. Шестой лежал на полу; тяжелый стул почему-то упал, и следователи подошли поближе, чтобы разобраться.

Темное пятно на ковре они увидели сразу.

Большое, с неровными краями, почти коричневое пятно. Прикинули — сантиметров сорок-пятьдесят в диаметре.

Тут же увидели и голову.

Голова лежала посреди пятна, словно плавая в нем. Мужчина казался довольно молодым — определить возраст мешало изуродованное лицо, однако тело было мускулистым, а одежда — такого рода, какую люди в возрасте носят редко: тяжелые черные ботинки, черные джинсы, белая футболка, обилие серебра — на шее, запястьях, пальцах.

Свен Сундквист постарался сосредоточиться на пистолете в правой руке.

Если долго смотреть на пистолет и отсечь все остальное, может быть, удастся не увидеть отвратительной смерти, которой ему никогда не понять.

Пистолет черно поблескивал; калибр — девять миллиметров; а вот такую марку не часто встретишь на месте преступления — «радом», польское оружие. Свен наклонился к технику-криминалисту — подальше от жизни, которая вытекла из тела, оставив темное пятно на дорогом ковре. Затвор словно застрял в переднем положении; Свен как будто видел патрон, досылаемый в патронник, он тщательно рассматривал дуло, рукоятку, шпильку предохранителя, искал, за что зацепиться взглядом, лишь бы не смотреть на смерть.

Нильс Кранц стоял в стороне. Рядом — двое коллег помоложе. Втроем они обыскали здесь каждый угол. Один из криминалистов что-то снимал на стене, на белых обоях. Свен отвернулся от головы и стал рассматривать камеру. Объектив был направлен на маленькое пятнышко — совершенно безопасное, оно располагалось достаточно далеко от безжизненных глаз.

— В черепе жертвы одно входное отверстие от одной пули.

Кранц неслышно зашел за спину своему коллеге с камерой и оказался возле Сундквиста.

— Но два выходных отверстия.

Свен отвернулся от пятна на обоях и вопросительно посмотрел на старшего криминалиста.

— Входное отверстие больше обоих выходных, потому что выстрел сделан в упор.

Свен слушал Кранца, но слов не понимал. Однако решил не переспрашивать, чтобы не знать подробностей, а просто следил за пальцем криминалиста, указывавшего на пятно.

— К тому же вот это — то, что мы засняли и на что ты сейчас смотришь, — брызнуло из головы убитого. Мозги.

Свен задышал медленнее. Он так хотел не смотреть на смерть, придумал сосредоточиться на пятнышке на обоях — а получил смерть в еще большем объеме, в максимальной концентрации. Он опустил взгляд и услышал, как Эверт входит в комнату.

— Свен!

— Что?

— Тебе разве не надо поговорить с теми, кто принял вызов? С теми, кого здесь нет?

Свен с благодарностью взглянул на шефа и заторопился прочь от темных пятен на ковре и от пятнышка на обоях, а Гренс присел на корточки, чтобы быть поближе к безжизненному телу.

* * *

Они снова выясняли, кто главнее. Не в последний раз. И ему всегда нужно выходить победителем.

Играй свою роль. Иначе тебе конец.

Он стоял между Мариушем и Ежи возле круглого кухонного стола в «Хоффманн секьюрити», надо было опустошить две тысячи семьсот пятьдесят капсул с амфетамином. Последняя партия с фабрики в Седльце. Сначала белые медицинские перчатки вылавливали коричневую резину, которая защищала желудок «верблюда» на случай, если капсула лопнет, потом, ковырнув центр капсулы ножом, следовало ссыпать порошок в большие стеклянные миски и смешать его с глюкозой. Одна часть амфетамина из Восточной Польши на две части глюкозы из магазина «Консум», что на Оденгатан. Двадцать семь килограммов чистого наркотика превратились в восемьдесят один килограмм наркотика, который можно продавать на улице.

Хоффманн поставил металлическую банку на кухонные весы и насыпал в нее ровно тысячу граммов амфетаминовой смеси. Над порошком аккуратно легла полоска фольги, а на фольгу — нечто вроде куска сахара. Хоффманн поднес спичку к пластине сухого спирта, и, когда белый квадратик загорелся, Хоффманн крепко завинтил крышку банки; когда кислород кончится, пламя тут же погаснет, а килограмм амфетамина окажется в вакуумной упаковке.

Хоффманн проделал эту операцию восемьдесят один раз подряд.

— Бензин?

Ежи открыл бутылку с очищенным бензином, полил бесцветной жидкостью крышки и стенки банок и хлопчатобумажной тряпкой размазал бензин по металлу. Еще спичка, еще огонь, синеватое пламя, которое он через десять секунд потушил тряпкой.

Все, отпечатки пальцев уничтожены.

* * *

Кровавые пятна — поменьше на обоях в прихожей, побольше на стенах в другом конце большой гостиной, еще больше на обеденном столе; самые большие растекались по полу вокруг перевернутого стула. Чем ближе к трупу, тем темнее и гуще становились пятна, а самым отчетливым было большое пятно на ковре, на котором покоилась безжизненная голова.

Гренс сидел так близко, что расслышал бы, шепни вдруг мертвец что-нибудь. Но безымянный мертвец молчал.

— Эверт, входное отверстие. Вот.

Нильс Кранц снимал на видео, фотографировал, ползал вокруг трупа на четвереньках; он был одним из немногих профессионалов, которым Гренс доверял. Снова и снова Кранц доказывал: он не из тех, кто хватается за простой ответ, чтобы на час раньше уйти домой и усесться перед телевизором.

— Дуло пистолета прижали к голове. Поэтому давление газов между дулом и виском оказалось колоссальным. Сам видишь. Полголовы разнесло.

Кожа лица уже стала сероватой; глаза пустые, рот — прямая черта — уже никогда не заговорит.

— Не понял. Одно входное отверстие. И два выходных?

Кранц поднес руку к огромной, размером с теннисный мяч, дыре в правом виске.

— За тридцать лет я видел подобное всего пару раз. Но такое бывает. Вскрытие подтвердит, что был всего один выстрел. Я уверен.

Он потянул Гренса за рукав белого халата, в голосе звучало чуть ли не воодушевление:

— Один-единственный выстрел в висок. Пуля в мягкой оболочке, половина — свинец, половина — титан, разделилась, когда попала в черепную кость.

Кранц встал и указал вверх. Квартира была старая, потолки — три метра двадцать сантиметров. С места, где стоял криминалист, была видна пара тонких трещин на гладком чистом потолке — глубокая рана в побелке.

— Оттуда мы достали одну половину пули.

На полу лежали бетонные крошки — они просыпались, когда осторожные пальцы доставали твердый металл.

Чуть поодаль в мягком дереве — еще одна рана, побольше.

— А это — вторая половина. Значит, дверь в кухню была закрыта.

— Нильс, мне трудно сказать.

Гренс все еще сидел возле головы, в которой было слишком много отверстий.

— Позвонивший сказал, что это казнь, карательная акция. Но я вот смотрю… с тем же успехом речь может идти о самоубийстве.

— Кто-то постарался, чтобы все выглядело как самоубийство.

— Что ты хочешь сказать?

Ботинок Кранца оказался возле руки, сжимавшей пистолет.

— Все как будто подстроили. Думаю, его застрелили и потом вложили пистолет ему в руку.

Криминалист скрылся в прихожей и почти сразу вернулся, неся черную сумку.

— Я этим займусь. Проверю его руки. Потом узнаем.

Эверт прикинул в уме, покосился на Херманссон — она тоже явно вела подсчет.

После вызова прошло час сорок минут — время есть, на труп еще не успело осесть столько посторонних частиц, чтобы анализ кожи рук стал бессмысленным.

Кранц расстегнул сумку, вытащил тубус, в одном конце которого лежал скотч для снятия отпечатков пальцев, несколько раз прижал клейкую ленту к руке мертвеца, особенно старательно — между указательным и большим пальцами. Потом переместился на кухню, к микроскопу, ждавшему возле мойки, положил кусочек скотча на предметное стекло и принялся изучать.

Ему хватило нескольких секунд.

— Следов пороха нет.

— Как ты и думал.

— Значит, рука, которая держит пистолет, не стреляла.

Он повернулся.

— Это убийство, Эверт.

* * *

Он поднес левую руку к правому плечу, ослабил кожаный ремень; давление на плечи ослабло, и он одной рукой взялся за кобуру, достал пистолет марки «Радом», калибр — девять миллиметров. Оттянул затвор, вставил в магазин последний патрон; теперь все четырнадцать были на месте.

Пит немного постоял неподвижно, слушая свое громкое дыхание.

Он был один в комнате и в квартире, окна которой выходили и на Васагатан, и на Кунгсбрун. Два часа назад последний «верблюд» сел в поезд, направлявшийся на юг, Мариуш и Ежи недавно тронулись на машине в том же направлении.

Длинный день перевалил за середину; Хоффманну предстоит бодрствовать еще много часов.

Оружейные шкафы стояли позади письменного стола. Два одинаковых шкафа, несколько метров в высоту, несколько метров в ширину, верхняя секция пустая, в нижней, попросторнее, — по винтовке. Хоффманн положил пистолет в верхнюю секцию первого шкафа, а полный магазин — в верхнюю секцию второго.

Он прошелся по комнатам, которые уже два года были офисом акционерного общества «Хоффманн Секьюрити». Одного из множества филиалов головной компании, «Войтек Секьюрити Интернешнл». Хоффманн уже успел посетить большинство филиалов, а те, что располагались на севере — в Хельсинки, в Копенгагене и в Осло, — даже не по одному разу.

Красивый камин — темный кирпич, белая отделка. Хоффманн знал: Софья давно хотела такой же. Он вытащил горсть сухих щепок со дна дровяного короба и разжег огонь; дожидаясь, пока загорятся пристроенные сверху поленья потолще и побольше, он разделся. Пиджак, брюки, рубашка, трусы, носки исчезли в желтоватом пламени. Следом отправилась одежда Ежи и Мариуша; теперь языки пламени были красными, мощными; Хоффманн стоял перед ними голый, наслаждаясь приятным теплом. Потом пламя утихло, и можно было закрыться в ванной, встать под душ и смыть с себя этот паскудный день.

Человеку прострелили висок.

Человеку, у которого, вероятно, было такое же задание, как у него самого, но который хуже подготовил легенду.

Хоффманн повернул кран; струи горячей воды ударили по коже, еще чуть прибавить — и будет больно; но, если выдержать, потерявшее чувствительность тело расслабится и наполнится странным покоем.

Он слишком долго играл в эту игру. Он забыл, кто он, и пугался, когда какая-то другая жизнь срасталась с его жизнью мужа, отца, с днями в большом белом доме, где соседи стригут траву и ухаживают за клумбами.

Хуго и Расмус.

Он обещал забрать их в начале пятого. Хоффманн выключил воду и взял с полки возле зеркала свежее полотенце. Стрелка часов приближалась к половине пятого. Хоффманн торопливо прошел в кабинет, убедился, что пламя угасает, открыл гардероб и вытащил белую рубашку, серый пиджак и потертые джинсы.

— Пожалуйста, покиньте квартиру в течение шестидесяти секунд.

Хоффманн дернулся — он так и не сумел привыкнуть к электронному голосу, раздавшемуся из динамика у входной двери, когда Хоффманн ввел шесть нужных цифр.

— Сигнализация будет активирована через пятьдесят секунд.

Надо бы связаться с Варшавой. Он уже должен был позвонить туда, но специально выжидал, хотел сначала убедиться, что с доставкой партии все пройдет гладко.

— Сигнализация будет активирована через сорок секунд.

Он запер решетку и массивную входную дверь акционерного общества «Хоффманн Секьюрити». Охранное предприятие. Так работает эта организация. Так работает вся восточноевропейская мафия. Пит вспомнил, как год назад ездил в Санкт-Петербург: восемьсот охранных предприятий, основанных бывшими служащими КГБ и офицерами контрразведки, — разные фасады, одна и та же деятельность.

Хоффманн успел спуститься до половины лестницы, когда зазвонил один из двух его телефонов.

Тот самый, с единственным номером.

— Подожди.

Машина была припаркована чуть дальше по Васагатан. Он открыл дверцу, сел в машину и продолжил разговор с собеседником, который мог и не дождаться его.

— Да?

— Тебе нужна моя помощь.

— Вчера была нужна.

— Я заказал билеты и завтра прилечу в Стокгольм. Увидимся в «пятерке» в одиннадцать. И я думаю, что до этого ты кое-куда съездишь. Убедительности ради.

* * *

Когда он встал ближе, дыры в голове мертвеца показались ему еще больше.

Эверт пошел было за Кранцем на кухню, но вернулся и стал рассматривать человека, лежавшего рядом с перевернутым стулом и у которого в правом виске было одно входное отверстие, а в левом — два выходных. Гренс распутывал убийства столько же времени, сколько этому, на полу, было отпущено дышать, и крепко усвоил одно: каждая смерть единственная в своем роде, у каждой своя история, свой сюжет, свое продолжение. Снова и снова Гренс сталкивался с чем-то, чего еще не видел, и, приближаясь к пустым глазам, уже знал: они смотрят туда, куда ему путь заказан.

Гренс задумался, где закончилась именно эта смерть, что видели эти глаза и на что продолжают смотреть.

— Тебе интересно или нет?

Кранц сидел в кухне на корточках — он уже заждался.

— У меня ведь и другие дела есть.

Он оперся на мраморный пол рядом с трещиной. Эверт кивнул — «я слушаю».

— Пятно. Видишь?

Гренс посмотрел на что-то белесое, с неровными краями.

— Это из желудка. Могу сказать точно — меньше двенадцати часов назад. И здесь таких пятен несколько.

Криминалист очертил в воздухе небольшой круг.

— У всех одинаковое содержимое. Остатки пищи, желчь. И кое-что поинтереснее. Фрагменты резиновой массы.

Гренс наклонился. Такое белое с неровными краями виднелось как минимум в трех местах.

— Резиновая масса частично растворилась, вероятно под действием желудочного сока.

Кранц поднял глаза.

— А что означают следы резины в рвоте, ты и сам знаешь.

Эверт Гренс тяжко вздохнул.

Резиновая масса означала человека-контейнер. Люди-контейнеры означали поставку наркотиков. Мертвый человек в сочетании с поставкой наркотиков означал убийство, связанное с наркотиками. А убийство, связанное с наркотиками, почти всегда означало долгое расследование, массу времени и массу ресурсов.

— «Верблюд», человек, который перевез наркотики прямо сюда, в кухню.

Гренс кивнул в сторону гостиной:

— А он? Что мы знаем о нем?

— Ничего.

— Ничего?

— Пока ничего. Но ты же что-нибудь сделаешь, Гренс.

В гостиной Гренс подошел к человеку, жизнь которого закончилась, и посмотрел на него. Двое мужчин взяли мертвеца за ноги и за руки, подняли, перенесли в черный прорезиненный мешок, застегнули толстую молнию и положили мешок на железную каталку, которая еле-еле поместилась в тесной прихожей. Все это время Гренс смотрел на мертвеца.

* * *

Он выехал с Васагатан и увяз в пробке на Сёдерледен где-то в районе Слюссена. Скоро пять; он должен был заехать в детский сад почти час назад.

Пит Хоффманн сидел в машине, пытаясь справиться со стрессом, жарой и раздражением из-за вечерних пробок, с которыми он ничего не мог поделать. Три намертво застывших ряда тянулись куда-то в глубину туннеля — так далеко, что и не видно куда. Обычно Пит спасался от агрессии мегаполиса, думая о мягком лице Софьи, вспоминая, какие глаза бывают у Хуго, когда он катается на велосипеде, как торчат во все стороны волосы Расмуса, склонившегося над тарелкой фруктового супа или стаканом апельсинового сока. Сейчас воспоминания не помогли. С кем ты сидел? На образы тех, кого он любил, снова и снова наплывало одно и то же: попытка продать наркотики в квартире на Вестманнагатан обернулась гибелью человека. Сконе. Мио. Юсеф Ливанец. Виртанен. Граф. Скольких тебе назвать? Другой агент, с тем же заданием, что у него самого. С кем еще? Другой полицейский агент сидел напротив Пита, только играл похуже. С кем еще? Пит как никто знал, как должно выглядеть фальшивое прошлое, легенда, знал, как ее создать, какие вопросы тебе зададут, чтобы разрушить ее. Они оба работали на полицию, каждый по-своему, и вот им довелось встретиться лицом к лицу. У него не было выбора, иначе умереть пришлось бы ему. Жизнь одного из них оборвалась, и этим одним оказался не он.

Пит и раньше видел человеческую смерть. Но она была не такая. Смерти требовали его будни, она была нужна ему для достоверности, и он привык отделываться от мертвецов, с которыми его ничто не связывало. Но за эту операцию отвечал он. Умышленное убийство. Ему могло грозить пожизненное тюремное заключение.

Эрик звонил из аэропорта Джэксонвилла. Пит Хоффманн девять лет числился в неофициальной ведомости Главного полицейского управления и привык считать себя ценным сотрудником. Раньше Управление волшебным образом ликвидировало все проступки Хоффманна — и служебные, и в частной жизни. Эрик Вильсон должен и этот случай превратить в небывший, в полиции такое хорошо умеют — обычно хватало пары-тройки секретных донесений, попавших на правильный начальственный стол.

Жара в стоящем неподвижно автомобиле усилилась, Хоффманн вытер пот, ливший за шиворот; проклятая пробка между тем начала рассасываться. Хоффманн сосредоточился на номере машины, которая тащилась в двух-трех метрах перед ним, и усилием воли заставил себя думать о Хуго и Расмусе, о настоящей жизни; двадцать минут спустя он уже вползал на парковку детского сада Хагторнсгорден в большом, застроенном многоквартирными домами районе Эншедедалена.

Хоффманн подошел к двери и вдруг замер, пальцы застыли, не дотянувшись до ручки. Он услышал голоса играющих, бурно веселящихся, шумных детей и улыбнулся, желая хоть немного продлить лучшее мгновение дня. Открыл дверь, но снова замер — плечи словно что-то сдавило; сунул руку под пиджак — долгий выдох облегчения: кобуры нет.

Пит открыл дверь. Пахнуло свежей выпечкой, двое-трое малышей сидели в столовой за поздним полдником. Шум доносился из большой комнаты в глубине дома, из игровой. Хоффманн присел на низенький стульчик в прихожей. Маленькие ботинки, яркие куртки на вешалках с именами детей и нарисованный детской рукой слоник.

Кивнул молодой женщине. Какая-то новая воспитательница.

— Добрый вечер.

— Вы папа Хуго и Расмуса?

— Откуда вы знаете? Я не…

— Почти всех уже забрали.

Она исчезла за шкафом с основательно потертыми пазлами и деревянными кубиками и тут же вернулась, ведя двух мальчиков, трех и пяти лет, при виде которых у Пита радовалось сердце.

— Привет, папа!

— Привет-привет, папа!

— Привет-привет-привет, папа!

— Привет-привет-привет…

— Привет, мальчишки. Победила дружба. Больше «приветов» мы сегодня сказать не успеем. Завтра. Завтра попробуем снова. Согласны?

Он снял с вешалки красную куртку, натянул рукава на вытянутые руки Расмуса, потом привлек его к себе — снять тапочки и надеть ботинки на ножки, которые никак не хотели стоять смирно. Нагнувшись, Хоффманн случайно глянул на собственные ботинки. Проклятье. Он забыл бросить их в огонь. Это черное, блестящее могло оказаться пространством смерти, фрагментами кожи, крови и мозга. Он сожжет ботинки, как только приедет домой.

Хоффманн потрогал детское кресло, стоящее задом наперед на пассажирском сиденье. Закреплено надежно, и Расмус, как всегда, проковыривает узор, отрывая кусочки обивки. Кресло Хуго — с высоким квадратным основанием, пожестче; Пит проверил ремень безопасности, одновременно поцеловав мягкую щечку.

— Я только позвоню. Сможете посидеть тихо минутку? Честное слово, я закончу до того, как мы проедем под Нюнесвэген.

Амфетамин в капсулах, детские сиденья, которые надо закрепить как следует, ботинки, на которых блестят частицы смерти.

Ему до сих пор не верилось, что все это — элементы его обычного дня.

Пит выключил телефон в тот момент, когда машина пересекала запруженную въездную дорогу. Он успел сделать два звонка, два коротких разговора, первый — с бюро путешествий (заказать билет на последний рейс «Скандинавских авиалиний», на 18.55, в Варшаву), второй — с Генриком, представителем головной конторы; они договорились встретиться в Варшаве через три часа.

— Я успел. На этой стороне дороги я все закончил. Теперь давайте болтать.

— Ты разговаривал с работой?

— Да. С работой.

Три годика. И уже различает языки и когда на каком папа говорит. Пит погладил Расмуса по голове, почувствовал, как Хуго у него за спиной нагнулся, чтобы что-то сказать.

— Я тоже умею по-польски. Jeden, dwa, trzy, cztery, pięć, sześć, siedem…[7] — Он замолчал, потом закончил — уже не так бойко: — Восемь, девять, десять.

— Здорово. Вон ты уже сколько знаешь.

— Я хочу научиться дальше.

— Osiem, dziewięć, dziesięć.[8]

— Osiem, dziewięć… dziesięć?

— Вот ты и научился.

— Вот я и научился.

Они проезжали мимо цветочного магазина. Пит остановил машину, потом дал задний ход, вышел.

— Подождите минутку. Я сейчас.

Пластмассовый пожарный автомобиль стоял метрах в двухстах от гаража, посреди узкой подъездной дорожки. Хоффманну удалось не столкнуться с ним ценой того, что он слегка ободрал правое крыло машины о забор. Пит отстегнул ремень безопасности, снял детские сиденья и постоял, глядя на маленькие ножки, бегущие по темно-зеленой лужайке. Мальчики упали на землю и поползли сквозь низкий кустарник к соседскому дому. Сколько же в них энергии и радости. Иногда все так просто.

Держа в руках букет, Хоффманн отпер дверь темного дома; утром пришлось уходить второпях, все немножко опаздывали. Надо было бы помыть тарелки, оставшиеся на столе после завтрака, а потом убрать валявшуюся во всех комнатах первого этажа одежду, но Хоффманн сразу спустился в подвал — в бойлерную.

Стоял май месяц, и автоматика бойлера будет выключена еще долго. Хоффманн запустил бойлер вручную, нажал на красную кнопку, открыл дверцу, послушал — агрегат вздрогнул, когда в нем загорелось пламя. Пит наклонился, развязал шнурки, снял ботинки и бросил их в огонь.

Три красные розы на кухонном столе в тонкой вазе, они купили ее как-то летом на фабрике «Куста Буда».[9] Тарелки Софьи, Хуго и Расмуса на местах, определенных еще в квартире, из которой они уехали тем же летом. Полкило размороженной говядины с верхней полки холодильника, обжарить мясо, — соль, перец, сливки для соуса и две банки рубленых помидоров в собственном соку. Вкусно пахнет; палец в сковородку, — на вкус тоже отлично. Полкастрюли воды с каплей оливкового масла, чтобы макароны не слиплись.

Хоффманн поднялся на второй этаж и в спальню. Постель осталась неубранной, и он зарылся лицом в подушку, хранившую запах Софьи. Собранная сумка, как всегда, в платяном шкафу — два паспорта, бумажник с евро, злотыми и американскими долларами, рубашка, носки, белье и туалетные принадлежности. Хоффманн взял было ее, но поставил в прихожей — вода закипела, полпачки ломких спагетти сквозь влажный пар. Он посмотрел на часы. Полшестого. Придется спешить, но он успеет.

На улице было еще тепло, последние лучи солнца скоро исчезнут за крышей соседского дома. Пит подошел к живой изгороди (этим летом надо будет подстригать ее вовремя), увидел по ту сторону мальчишек, которых узнал бы с закрытыми глазами, позвал — ужинать! Немного погодя услышал, как по узкой улочке приближается такси — повернуло, остановилось на дорожке, ведущей к гаражу, красная пожарная машинка снова устояла.

— Привет.

— Привет.

Они обнялись; он, как всегда, подумал, что не сможет разжать руки.

— Я не успею поесть с вами. Вечером надо в Варшаву. Срочное совещание. Но завтра к вечеру вернусь. Ладно?

Она пожала плечами:

— Не ладно. Я так ждала, что мы проведем вечер все вместе. Но — ладно.

— Я приготовил ужин. Все на столе. И позвал пацанов, они идут домой. Во всяком случае, должны.

Короткий поцелуй в губы.

— Еще один. Ты знаешь.

Еще один. Всегда четное число. Его рука на ее щеке, еще два поцелуя.

— Теперь три. Еще один.

Пит поцеловал еще раз. Они улыбнулись друг другу. Он взял сумку и пошел; глянул на изгородь, на дыру посредине — наверное, мальчишки пролезли там.

Что-то их не видно. Он не удивился.

Снова улыбнулся и завел мотор.

* * *

Эверт Гренс шарил по коврику, уходящему под пассажирское сиденье и ноги Свена Сундквиста. Под сиденье он спрятал две кассеты. В бардачке лежали еще две. Скорее забрать, уложить в коробку, забыть про них.

Двое молодых полицейских — кажется, уже не такие бледные — стояли на тротуаре между капотом автомобиля и дверью дома номер семьдесят девять. Херманссон завела машину и дала задний ход, но тут один из полицейских постучал в окошко, и Свен опустил стекло.

— Как по-вашему, что это?

Гренс наклонился вперед с заднего сиденья.

— Как вы и говорили. Расправа.

В Крунуберге начался ранний вечер, и найти свободное место на Бергсгатан было нелегко. Херманссон трижды объехала блеклые полицейские здания и, несмотря на протесты Эверта, остановила машину на Кунгсхольмсгатан, возле входа в полицейский участок Норрмальма и Управление уголовной полиции лена. Гренс чуть заметно кивнул дежурному и вошел в дверь, мимо которой не проходил уже много лет — он давно научился любить рутину и крепко держался за нее, чтобы не упасть. Коридор, узкая лестница — и вот они в Единой диспетчерской службе, куда поступают звонки со всего лена, — в сердце огромного дома, в зале величиной с небольшое футбольное поле; за каждым вторым компьютером полицейский или гражданский служащий следит за тем, что происходит на трех маленьких экранах перед ним и на экранах гораздо больших, покрывающих стены от пола до потолка. Началась обработка четырехсот вызовов, поступивших в этот день на номер 112.

Взяв по стаканчику кофе, Свен, Мариана и Гренс уселись рядом с женщиной лет пятидесяти, гражданской служащей; она оказалась из тех, кто кладет руку собеседнику на плечо.

— Во сколько?

— В двенадцать тридцать семь. И на несколько минут раньше.

Женщина, так и держа руку на плече Эверта, другой рукой набрала на клавиатуре «12.36.00»; последовавшая за этим тишина показалась всем долгой, как всегда во время совместного ожидания.

— Twelve thirty-six twenty.[10]

Вслед за электронным голосом, говорившим по-английски, как во всех полицейских участках мира, раздался живой — молодая женщина, плача, сообщала о драке в подъезде дома на Мариаторгет.

— Twelve thirty-seven ten.[11]

Какой-то ребенок закричал, что папа упал с лестницы, у него очень-очень-очень много крови из щеки и волос.

— Twelve thirty-seven fifty.[12]

И какой-то скрежет.

Звонок явно из дома. Вероятно, с мобильного телефона.

На экране анонимный номер.

— Незарегистрированная сим-карта.

Женщина-оператор убрала руку с плеча Гренса; Гренс промолчал, ему не хотелось, чтобы его снова трогали. Его уже много лет никто не касался, и он не знал, как быть, чтобы не чувствовать себя скованно.

— Единая дежурно-диспетчерская служба.

Снова скрежет. Потом жужжание, помехи. И мужской голос — напряженный, нервный, хотя звонивший притворялся спокойным. Он почти шептал:

— Убит мужчина. Вестманнагатан, семьдесят девять.


Говорит по-шведски. Без акцента. Но разобрать последнюю фразу из-за жужжания было трудно.

— Я хочу послушать еще раз.

Оператор немного сдвинула назад курсор на таймкоде, который черным червяком растянулся вдоль экране компьютера.

— Убит мужчина. Вестманнагатан, семьдесят девять. Пятый этаж.

Всё. Жужжание сошло на нет, звонок завершился. Электронный голос монотонно произнес «Twelve thirty-eight thirty»,[13] и взволнованный пожилой мужчина сообщил о разбое в табачном киоске на Карлавэген. Эверт поднялся и поблагодарил за помощь.

Они все втроем прошли по длинному коридору управления до следственного отдела. Свен замедлил шаг, чтобы поговорить с шефом. Гренс с каждым годом хромал все сильнее, но ходить с палкой не желал.

— Насчет квартиры. Домовладелец говорит, что ее снял два года назад гражданин Польши. Я попросил Енса Клёвье из Интерпола найти его.

— «Верблюд». Труп. Поляк.

Эверт Гренс остановился перед длинной лестницей, по которой ему предстояло подняться на два этажа, и посмотрел на коллег.

— Значит — наркотики, значит — насилие, значит — Восточная Европа.

Свен с Марианой смотрели на него, но он больше ничего не сказал, а они не стали спрашивать; возле кофейного автомата они разошлись, каждый унес с собой стаканчик. Гренс открыл дверь, по привычке направился к стеллажу у письменного стола и потянулся было к полке, но отдернул руку. Полка была пуста. Ровные пыльные контуры, отвратительные прямоугольники разных размеров — здесь стоял магнитофон, здесь — кассеты, а там (два больших четырехугольника, чуть поодаль) — колонки.

Гренс провел рукой по тому, что осталось от всей его жизни.

Музыка, которую он заклеил в коробку и которая никогда больше не зазвучит в этом кабинете, была из другого времени. Он чувствовал себя обманутым. Он попробовал приноровиться к тишине, которой здесь никогда не было.

Ему не понравилось. Тишина злобно рычала на него.

Гренс уселся за стол. «Верблюд», труп, поляк. Он, Гренс, только что видел человека с тремя большими дырами в голове. Значит — наркотики, значит — насилие, значит — Восточная Европа. Тридцать пять лет полицейской службы в этом городе — и с каждым годом все серьезнее, все тяжелее преступления. Значит, организованная преступность. Неудивительно, что иногда ему хотелось вернуться в прошлое. Значит, мафия. Когда Гренс начинал — юный полицейский, который надеялся во всем разобраться, мафия царила где-то невообразимо далеко — в Южной Италии, в американских городах… В наши дни расправы вроде этой, жестокость — все стало таким непонятным. Полицейские в хоть сколько-нибудь крупных округах молча смотрят, как преступные организации делят деньги, вырученные от торговли наркотиками, оружием, людьми. Каждый год всё новые наркоторговцы вторгаются в районы, находящиеся в юрисдикции городской полиции Стокгольма, и в последние месяцы Гренсу случалось охотиться и за мексиканской, и за египетской мафией. С этой — польской — он еще не сталкивался, но составные элементы все те же: наркотики, деньги, смерть. Полиция разрывалась, но не успевала опередить преступников, каждый день полицейские рисковали, не щадя себя, — и с каждым днем все меньше контролировали ситуацию.

Эверт Гренс сидел за столом, глядя на коричневые коробки.

Ему не хватало звуков.

Звуков Сив. Звуков Анни.

Звуков того времени, когда все было гораздо проще.

* * *

В зале прилета варшавского аэропорта имени Шопена всегда была толчея. Количество прилетающих и улетающих самолетов возрастало по мере того, как огромный аэропорт перестраивался, и в прошлом году Хоффманн уже дважды терял багаж в хаосе заблудившихся пассажиров и огромных, снующих туда-сюда автопогрузчиков.

Пит с легкой дорожной сумкой в руках миновал ленту багажного транспортера и вышел в город, куда больше Стокгольма, покинутого два часа назад. Темная кожаная обивка в такси пахла табаком, и Хоффманн на миг снова стал маленьким, он с мамой и папой ехал к бабушке, все теснились на заднем сиденье, а за окнами проплывал невероятно изменившийся город. Хоффманн позвонил в «Войтек» Генрику, сказал, что прилетел вовремя и встречу можно провести в двадцать два часа, как договорились. Он уже готов был нажать кнопку отбоя, когда Генрик сообщил, что на встрече будут еще два человека. Збигнев Боруц и Гжегож Кшинувек. Второй заместитель директора и Крыша. Последние три года Хоффманн появлялся в штаб-квартире «Войтек Интернешнл» каждый месяц, встречался с Генриком, чье доверие ему удалось завоевать и чья надежная рука помогала Хоффманну подниматься вверх по иерархической лестнице «Войтека». Генрик был одним из многих, кто доверял Хоффманну — и в ответ получал ложь, не подозревая об этом. Со вторым заместителем Хоффманн до этого встречался лишь однажды. Тот был из отставных военных, спецслужбист, он и подобные ему основали эту фирму и управляли ею из черного здания в центре Варшавы — армейская выправка майора контрразведки угадывалась под тщательно продуманным имиджем коммерсанта: этим людям почему-то крайне важно именоваться именно бизнесменами. Зачем понадобилась встреча со вторым заместителем и Крышей? Хоффманн откинулся на прокуренное сиденье, в груди ворочалось нечто, что, вероятно, было страхом.

Такси скользило вперед в неплотном потоке вечернего транспорта, обширные парки и красивые посольские особняки мелькали за немытым стеклом — машина приближалась к Мокотуву.[14] Хоффманн похлопал водителя по плечу и попросил остановиться — ему надо было сделать два звонка.

— Выйдет дороже.

— Остановите, пожалуйста.

— Тогда еще двадцать злотых. Вы заказывали машину без остановок.

— А ну останови!

Хоффманн наклонился вперед и зашептал шоферу на ухо, небритая щека влажно блестела, когда машина съехала с улицы Яна Собеского и остановилась между газетным киоском и пешеходным переходом на аллее Винценты Витоса. Хоффманн стоял посреди холодного вечера и слушал усталый голос Софьи — Хуго и Расмус, взяв каждый свою подушку, уснули на диване возле нее, завтра утром рано вставать, их детский садик везут на экскурсию в заповедник Накка — что-то на тему леса и весны.

— Слушай…

— Да?

— Спасибо за цветы.

— Я люблю тебя.

Он так любил ее. Ночь без нее — вот что ему сегодня предстоит пережить. Раньше, до Софьи, он не чувствовал, как одиночество затягивает удавку у него на горле в гадком гостиничном номере, не знал, что нет смысла дышать, если тебе некого любить.

Хоффманну не хотелось нажимать «отбой», он все стоял с телефоном в руке и рассматривал какой-то дорого отделанный дом, надеясь, что голос Софьи еще побудет с ним. Однако этого не случилось. Хоффманн взял другой телефон и набрал еще один номер. На востоке США скоро будет пять часов дня.

— Паула встречается с ними через тридцать минут.

— Хорошо. Но, кажется, ничего хорошего.

— У меня все под контролем.

— А вдруг они потребуют ответить за неудачу на Вестманнагатан?

— Неудачи не было.

— Погиб человек!

— Здешним это не особенно интересно. А вот что с доставкой партии все в порядке, им интересно. Партия кое-что значит. Последствия стрельбы мы уладим.

— Ну смотри.

— Когда мы встретимся, получишь подробный отчет.

— В одиннадцать ноль-ноль в «пятерке».

Хоффманн раздраженно махнул сигналящему шоферу. Еще пара минут в одиночестве на холодном воздухе. Он снова сидел между мамой и папой, и они ехали из Стокгольма, из Швеции погостить в Бартошице — несколько миль от советской границы, от города, который теперь называется Калининград. Они никогда не произносили этого названия. Упорно. Для мамы с папой существовал только Кенигсберг. Какой дурак придумал этот Калининград; Пит улавливал презрение в их голосах, но ребенком не мог понять, почему родители покинули место, по которому так тоскуют.

Таксист сигналил и громко ругался, выезжая с аллеи Винценты Витоса; потом они быстро ехали мимо нарядных зеленых районов и зданий, где размещались крупные фирмы. В этой части города жило не слишком много людей: завышенная цена за квадратный метр мало соответствовала спросу.

Хоффманны уехали в конце шестидесятых. Пит часто спрашивал отца — почему, но так и не получил ответа; он приставал к матери и по ее рассказам представлял себе: вот пароход, беременная мать, темная ночь, бушующее море (мать была уверена, что они погибнут), вот отец с матерью сходят на землю возле города под названием Симрисхамн, шведского города.

Направо, на улицу Людвика Идзиковского, еще один квартал.

Последнее время Хоффманн часто бывал в этой стране, в своей стране. Он мог бы родиться здесь, вырасти, стать кем-нибудь вроде тех, из Бартошице, которые после смерти родителей долго пытались связаться с ним, но он не отзывался, и они отступились. Почему он не ответил родственникам? Он не знал. Не знал он и того, почему, оказавшись возле Бартошице, никогда не давал о себе весточку, почему никогда ни к кому не заезжал в гости.

— Шестьдесят злотых. Сорок за поездку и двадцать за ту идиотскую остановку, о которой мы не договаривались.

Хоффманн положил на пассажирское сиденье сотню и вылез из машины.

Большой старый черный дом посреди Мокотува. Такими старыми могли бы стать дома, построенные в настоящей Варшаве — той, которая кончилась семьдесят лет назад. Генрик ждал на крыльце; они с Хоффманном поздоровались, но без лишних слов — оба не умели болтать.

Зал совещаний находился на одиннадцатом этаже в конце коридора. Слишком светло, слишком тепло. Второй заместитель и человек лет шестидесяти (Хоффманн предположил, что он и есть Крыша), ждали возле дальнего торца длинного стола. Хоффманн ответил на их необоснованно цепкие рукопожатия и пошел к уже отставленному от стола стулу. На столе стояла бутылка минеральной воды.

Он не стушевался под устремленными на него взглядами. Опусти он глаза, решив сбежать из-под этих взглядов, для него все было бы кончено.

Збигнев Боруц и Гжегож Кшинувек.

Он все еще ничего не понимал. Сидят ли они здесь потому, что ему суждено умереть? Или потому, что именно сейчас он еще немного продвинется в глубь организации?

— Господин Кшинувек посидит, послушает. По-моему, вы еще не встречались?

Хоффманн поклонился элегантному костюму.

— Не встречались. Но я вас узнал.

Он улыбнулся человеку, которого много лет видел в польских газетах и по польскому телевидению, предпринимателю, чье имя, он слышал, иногда произносили шепотом в длинных коридорах «Войтека», возникшего из того же хаоса, что и все новые организации в странах Восточной Европы, когда перегородки рухнули, и экономический интерес перемешался с уголовным в драке за капитал. Все эти организации были детищем военных и милиции, во всех была одинаковая иерархическая структура, и все они упирались в Крышу. Гжегож Кшинувек был Крышей «Войтека», идеальной Крышей. Покровитель в самом центре, экономически могущественный, безупречный в глазах требующего законности общества, гарант, соединивший финансы и уголовщину, фасад, за которым скрывались деньги и насилие.

— Партия?

Второй заместитель долго рассматривал Хоффманна.

— Да?

— Полагаю, с ней все в порядке?

— В порядке.

— Мы это проверим.

— И выясните, что с ней все в порядке.

— Тогда продолжим.

Всё. Поставка стала вчерашним днем.

Сегодня вечером Пит Хоффманн не умрет.

Ему хотелось рассмеяться; тревога отпустила его, и внутри словно что-то запузырилось, устремясь наружу. Однако его ждет кое-что еще — не угроза, не опасность, но некий торжественный ритуал.

— Вы оставили нашу квартиру в состоянии, которое мне не нравится.

Сначала удостовериться в том, что с партией все в порядке. Потом — вопрос о казненном человеке. Голос второго зама стал спокойнее, дружелюбнее, ведь теперь он говорил о чем-то не слишком важном.

— Я не хочу, чтобы мои сотрудники объясняли польской полиции — по просьбе шведской полиции, — почему и как они снимают квартиры в центре Стокгольма.

Пит мог бы ответить и на этот вопрос. Но он медлил, искоса рассматривая Кшинувека, «Партия. Оставили квартиру в состоянии, которое мне не нравится». Этот респектабельный бизнесмен знает, о чем говорит. Но слова — такая странная штука. Если их не произносить вслух, то их и не существует. Никто в этом кабинете не заговорит о двадцати шести килограммах амфетамина и о казни. Не заговорит в присутствии того, кто официально ни о чем таком не знает.

— Если бы соглашение о том, что я, и только я, руковожу операцией в Швеции, соблюдалось, ничего бы не произошло.

— Что вы хотите сказать?

— Если бы назначенные вами сотрудники следовали вашим же инструкциям и не проявляли собственной инициативы, такая ситуация не возникла бы.

Операция. Собственная инициатива. Ситуация.

Хоффманн снова посмотрел на Крышу.

Все эти слова мы говорим ради тебя.

Но зачем ты здесь? Зачем сидишь рядом со мной и слушаешь то, что может значить все и не значить ничего?

Я больше не боюсь.

Но еще не понимаю.

— Надеюсь, подобное не повторится.

Он не ответил. Последнее слово — за заместителем. Так работает система. Пит Хоффманн хорошо играл свою роль в этом спектакле, иначе, он знал, его ждет гибель: жизнь оборвется в тот момент, когда он станет Паулой, и тогда ему суждено кончить, как тому покупателю…

Он знал свою роль, свои реплики, он лучше отрепетировал спектакль — и он не умрет. Пусть умирают другие.

Крыша слегка пошевелился — еле-еле, но отчетливо кивнул заместителю.

У него был довольный вид. Хоффманна одобрили.

Заместитель на это и рассчитывал. Он поднялся, еле заметно улыбаясь.

— Мы собираемся немного расшириться на закрытом рынке. Мы уже вложили деньги в дело и освоили все секторы рынка в соседних скандинавских странах. Теперь освоим и ваш регион. Швецию.

Пит Хоффманн молча посмотрел на Крышу, потом на заместителя.

Закрытый рынок.

Тюрьмы.

* * *

Резкий направленный свет отражался в обеих металлических скобах. Кранц насыпал на одну скобу голубого порошка, долил воды и попросил Гренса стянуть зеленую простыню, которой было накрыто человеческое тело на стоящей посреди морга каталке.

Обнаженный мужчина.

Бледная кожа, хорошо сложенный, не старый.

И лишенное кожи лицо. Голый, чисто вымытый череп на в остальном неповрежденном теле.

Все это вместе представляло собой странное зрелищ, но кожа могла помешать найти правильный ответ, и поэтому ее удалили.

— Альгинат. Возьмем альгинат. И хватит. Есть составы подороже, но не будем их тратить на вскрытие.

Криминалист раздвинул челюсти мертвеца, прижал к верхним зубам скобу с голубой массой и крепко держал пару минут, пока смесь не застыла.

— Фотографии, отпечатки пальцев, ДНК, отпечатки зубов. Я доволен.

Он сделал два шага назад по стерильному полу и кивнул Людвигу Эррфорсу, патологоанатому.

— Входное отверстие.

Эррфорс указал на обнаженный череп и правый висок.

— Пуля вошла в os temporale,[15] а замедлилась вот в этом месте. — Он прочертил пальцем линию в воздухе от большой дыры в виске к середине черепа. — Ясно видно, как оболочка пули ударила в твердую кость и разделилась, получились две пульки меньшего размера, вот и два выходных отверстия слева. Одно — в мандибуле, нижней челюсти. Другое — в os frontale.[16]

Гренс посмотрел на Кранца. Криминалист был прав с самого начала, еще когда сидел на корточках в той квартире.

— И вот это, Эверт. Я хочу, чтобы ты особенно внимательно посмотрел вот сюда.

Людвиг Эррфорс держал правую руку мертвеца — странное ощущение: мышцы не реагируют, что-то, что совсем недавно было живым, стало как будто резиновым.

— Видишь? Отчетливые отметины на запястье. Кто-то держал его за руку post mortem.

Гренс снова глянул на Нильса, тот с довольным видом кивнул. Он и здесь оказался прав. Кто-то брал за руку убитого после смерти. Кто-то хотел, чтобы все выглядело как самоубийство.

Гренс отошел от освещенной каталки посреди зала и открыл окно в коридоре; на улице было темно, уже и поздний вечер заканчивался.

— Ни имени. Ни истории. Мне нужно больше. Я хочу подобраться к нему поближе.

Он внимательно посмотрел на Кранца, потом на Эррфорса. Ждал. Наконец судебный медик откашлялся.

Всегда найдется что-нибудь еще.

— Я посмотрел пару зубных пломб. Вот этой, почти посреди нижней челюсти, лет восемь-десять. Совершенно точно — шведская. Видно по работе, по качеству, по материалу — он сильно отличается от того, что в Европу импортируют из Тайваня. У меня тут один лежал на прошлой неделе, чех с пломбами в нижней челюсти — так у него каналы были запломбированы цементом, это… весьма далеко от того, что у нас считается приемлемым.

Руки патологоанатома скользнули от лишенного кожи лица к животу.

— Ему вырезали аппендикс. Вот шрам. Хорошая работа, аккуратный шов и толстая кишка сшита технично. Операцию явно делали в шведской больнице.

Глухой звук и ощущение, что земля содрогнулась. Почти в полночь по обнесенному оградой участку, мимо окон центра судмедэкспертизы в Сольне проехал грузовик.

Людвиг понял вопросительный взгляд Гренса.

— Не бери в голову. Они тут недалеко разгружаются. Понятия не имею, что привозят, но грохочут каждый вечер.

Патологоанатом отошел от каталки, чтобы дать место Эверту.

— Зубные пломбы, операция аппендицита и то, что я определил бы как североевропейская внешность. Эверт, он — швед.

Гренс внимательно изучал лицо-череп с белыми промытыми костями.

Мы обнаружили следы желчи, амфетамина и резиновой массы.

Но все это — не из тебя.

Мы установили, что наркотики связаны с польской мафией.

Но ты швед.

Ты — не «верблюд». Ты не продавец.

Ты покупатель.

— Следы наркотиков?

— Нет.

— Точно?

— Нет отметин от шприца, в крови ничего, в моче ничего.

Ты покупал, но сам не употреблял.

Гренс повернулся к Кранцу:

— Тот вызов.

— Да?

— Успели с ним разобраться?

Нильс кивнул:

— Я как раз с Вестманнагатан. У меня была теория. Я съездил, чтобы кое в чем убедиться. Помнишь помехи прямо перед последней фразой, перед «на пятом этаже»? Последней в том коротком сообщении?

Коротко глянул на Гренса; тот вспомнил.

— Я оказался прав. Шум был от холодильника на кухне. Та же частота. Те же интервалы.

Эверт Гренс легонько похлопал ладонью по ноге мертвеца.

— Звонили из кухни?

— Да.

— А голос? Ты бы сказал, что звонил швед?

— Говорили без акцента. Мелардальский выговор.

— Значит, у нас двое шведов. Оба в одно время оказываются в квартире, где польская мафия проводит сделку по продаже наркотиков, и сделка заканчивается расправой. Один лежит здесь. А другой — звонит. — Рука снова легко легла на ногу мертвеца, словно Гренс надеялся, что тот пошевелится. — Что ты там делал? Что вы там делали?


Ему было страшно! Но он не умрет. Он в первый раз увидел Крышу, и раз эта встреча не закончилась его гибелью, значит, послужит продвижению наверх. Он не знал, как именно, но ради того, чтобы приблизиться к успеху, Паула три последних года рисковал жизнью ежедневно, каждую минуту.

Хоффманн сидел рядом с пустым стулом в слишком светлом зале для совещаний. Гжегож Кшинувек вышел — элегантный костюм, хорошая репутация и слова, якобы вовсе не подразумевающие того, что значат на самом деле — мафию, деньги и насилие ради еще больших денег.

Второй заместитель больше не растягивал губы в улыбке и не сидел, словно шест проглотил. Он открыл бутылку зубровки и смешал ее с апельсиновым соком; пить водку с шефом означало переход к близким доверительным отношениям, и Хоффманн улыбнулся травинке в бутылке (не особенно вкусно, но — акт вежливости и в соответствии с обычаем) и сидящему перед ним бывшему офицеру разведки, который тщательно продумал всё мероприятие и даже заменил некрасивые стаканы с кухонного стола на два дорогих, дутого стекла, бокала для грога; большие руки не знали, как их держать.

— Na zdrowie.[17]

Посмотрели друг на друга, выпили, и второй заместитель снова налил водки в бокалы.

— Закрытый рынок.

Он выпил и наполнил бокалы в третий раз.

— Теперь поговорим без обиняков.

— Предпочитаю именно такие разговоры.

Третий бокал был пуст.

— Шведский рынок. Пришла его очередь. Сейчас.

Хоффманн с трудом сохранял спокойствие. «Войтек» уже контролировал скандинавский рынок. Датский. Финский. Пит начинал понимать, в чем дело. Зачем здесь только что сидел Крыша. Почему сам он держит бокал чего-то, имеющего вкус зубровки и апельсинового сока.

Он так долго шел к этому.

— В Швеции в тюрьмах сидит больше пяти тысяч человек. Почти восемьдесят процентов из них наркоманы, которые активно употребляют амфетамин, героин, алкоголь. Верно?

— Да.

— Десять лет назад было так же?

— Тогда тоже, да.

Двенадцать гребаных месяцев в камере Эстерокера.

— На улице один грамм амфетамина стоит сто пятьдесят крон. А в тюрьме — втрое больше. Один грамм героина стоит на улице тысячу. А в тюрьме — втрое больше.

Збигнев Боруц вел такие разговоры и раньше. Но с другими сотрудниками, перед другими операциями и в других странах. И все эти разговоры вертелись вокруг подсчетов.

— Четыре тысячи сидящих по тюрьмам наркоманов — амфетаминщики, которые принимают по два грамма в день, и героинщики, которые принимают один грамм в день. За один день, Хоффманн, можно заработать… восемь-девять миллионов крон.

Паула родился девять лет назад. Смерть ходила за ним по пятам. Но ради этой минуты, ради этого мига — стоило жить так. Именно к этому он стремился. Теперь он достиг цели.

— Операция колоссальных масштабов. Но начальный этап… надо вложить большие деньги, прежде чем мы запустим машину, прежде чем мы получим отдачу.

Второй зам посмотрел на пустой стул, стоящий между ним и Хоффманном.

У «Войтека» был запас прочности, позволяющий ему вкладывать деньги и ждать, сколько понадобится, чтобы завладеть закрытым рынком. У «Войтека» имелся экономический гарант, восточноевропейский вариант мафиозного консильере — но с большим капиталом и более могущественный.

— Да. Операция колоссальных масштабов. Но — вполне выполнимая. И руководить ею будете вы.


Эверт Гренс открыл окно. Он частенько открывал окно в полночь — послушать, как бьют часы на церквах, Кунгхольмской и еще на одной, местонахождение которой ему никак не удавалось определить. Он знал только, что церковь эта довольно далеко, и по вечерам еле слышный звук не достигает Управления, его гасит ветер. Гренс бродил по кабинету. Странное чувство: первые вечер и ночь в полицейском управлении без звучащего из темноты голоса Сив Мальмквист. Гренс привык подремывать, слушая какую-нибудь собственноручно записанную кассету.

Теперь здесь не было ничего, что хотя бы напоминало покой.

Раньше Гренс никогда не думал о ночных звуках, переливающихся за окном, и теперь его бесили автомобили на Бергсгатан и даже машины на Хантверкаргатан, газующие на крутом склоне. Гренс закрыл окно и теперь сидел во внезапно наступившей тишине; компанию ему составлял факс, только что пришедший от Клёвье из шведского Интерпола. Гренс прочитал запись проведенного по требованию шведской полиции допроса польского гражданина, который пару лет назад снимал квартиру в доме номер семьдесят девять по Вестманнагатан. Мужчина, чье имя Гренс едва мог выговорить, сорока лет, родился в Гданьске, проживает в Варшаве. Мужчина, которого до этого не привлекали к суду, не подозревали ни в каких преступлениях и который, по словам проводившего допрос польского полицейского, вне всякого сомнения находился в Варшаве в тот момент, когда в Стокгольме было совершено убийство.

Ты каким-то образом замешан в это дело.

Эверт Гренс держал в руках плотно исписанный листок.

Когда мы приехали, дверь была заперта.

Он поднялся и вышел в темный коридор.

Признаков взлома не было; вообще ничто не указывало на применение силы. Два стаканчика кофе из автомата. Значит, проник в квартиру и вышел оттуда кто-то, у кого был ключ. Булочка с сыром в целлофановой обертке, банановый йогурт из автомата. Кто-то, кто связан с тобой.

Гренс постоял в тишине и темноте, выпил стаканчик кофе и съел полстаканчика йогурта, а булочку бросил в мусорную корзину. Слишком черствая даже для него.

Здесь ему было спокойно, надежно.

Большое уродливое здание полицейского ведомства, ловушка для одних полицейских и угроза для других, было единственным местом, где Гренс мог существовать. Здесь он всегда находил чем заняться, он принадлежал этим коридорам, мог даже спать на диване для посетителей, а от долгих ночей сбежать на балкон с видом на Свеавэген и на столицу, которая никогда не спит.

Гренс вернулся в единственный кабинет следственного отдела, где горел свет, подошел к запакованной музыке, слегка пнул коробки. Он даже не был на похоронах. Оплатил похороны, но не ходил на них. Он снова пнул коробку, на этот раз сильнее. Ах, если бы он пошел тогда на похороны! Тогда бы она, может быть, оставила его по-настоящему.

Факс от Клёвье так и лежал на столе. Гражданин Польши, который никоим образом не мог быть связан с мертвым телом. Гренс выругался, пересек кабинет наискосок и пнул коробку в третий раз, от его ботинка в картоне осталась дыра. Он так и топчется на одном месте. Все, что он знает, — это что двое шведов оказались в некой квартире в тот момент, когда польские мафиози продавали там наркотики; одного из шведов убили, второй шепотом сообщил об этом по телефону доверия, стоя в кухне возле холодильника, — швед, говорящий без акцента, в этом Кранц был уверен.

Ты был там и позвонил, когда произошло убийство.

Гренс больше не пинал коробки.

Ты либо убийца, либо свидетель.

Гренс присел, нагнулся над коробкой и прикрыл пробитую им дырку.

Убить, обставить все как самоубийство, а потом вызвать полицию… Убийцы так не делают.

Сидеть, привалившись спиной к запретной музыке, было приятно, и Гренс решил остаться на жестком полу, в темноте, до самого утра.

Ты — свидетель.


Два часа он просидел у окна, наблюдая за огоньками — в вышине они казались маленькими, но, снижаясь в темноте к посадочной полосе аэропорта имени Шопена, увеличивались. Незадолго до полуночи Хоффманн лег не раздеваясь на жесткую гостиничную кровать и попытался уснуть, но скоро встал. День, начавшийся убийством, которому он стал свидетелем, и продолжившийся предложением продавать наркотики в шведских тюрьмах, все не кончался в нем, этот день шептал и кричал, и Хоффманн не мог заткнуть уши и дождаться сна.

За окном бушевал ветер. Гостиница «Окенче» располагалась всего в восьмистах метрах от аэродрома. Ветер играл на открытых пространствах, и, когда деревья качались, огоньки были всего красивее. Хоффманну нравилось сидеть так ночами и смотреть на самый край польской земли. Он смотрел — но не становился ее частью, хотя здесь должен бы чувствовать себя дома, здесь его двоюродные братья и сестры, и тетки, и дядька, он похож на них и говорит, как они, — но не принадлежит их миру.

Он вообще никто.

Он лгал Софье — и она крепко обнимала его. Он лгал Хуго и Расмусу — и они висли на нем, своем папе. Он лгал Эрику. Он лгал Генрику. Только что он солгал Збигневу Боруцу и запил свою ложь зубровкой.

Он врал так долго, что забыл, как выглядит и как ощущается правда и кто он сам.

Огоньки превратились в большой самолет, заходящий на посадку, самолет накренился в сильном боковом ветре, и шасси несколько раз ударились об асфальт, прежде чем самолет сел и покатился по направлению к недавно построенному залу прилета.

Хоффманн прислонился к окну, уперся лбом в холодное стекло.

День шептал и кричал и все не кончался.

На его глазах человек перестал дышать. Хоффманн слишком поздно понял, что происходит. У них было одно и то же задание, они играли в одну игру, но каждый на своей стороне. Человек, у которого, может быть, были дети, женщина, который тоже, наверное, увяз во вранье так глубоко, что перестал понимать, кто он.

Меня зовут Паула. А как звали тебя?

Он все сидел на подоконнике, продолжал смотреть в темноту и — плакал.

В полночь в номере гостиницы в нескольких километрах от центра Варшавы Хоффманн сидел с самой настоящей человеческой смертью в объятиях и плакал до изнеможения; сон овладел им, и Хоффманн беспомощно провалился во что-то черное, лгать чему было невозможно.

Вторник

Эверт Гренс проснулся, когда первые лучи пробились сквозь тонкие занавески и ударили по глазам. Он сидел на полу, привалившись к трем поставленным друг на друга картонным коробкам; чтобы не видеть рассвета, он улегся на жесткий линолеум и продремал еще часа два. Гренс выбрал хорошее место, чтобы поспать; спина почти не болела, а негнущаяся нога, которой не нашлось бы места на мягком диване, почти все время лежала вытянутой.

Больше он здесь ночевать не будет.

Он вдруг проснулся окончательно, перевернулся на живот и с опаской ощупал свое тяжелое тело. Взял пахучий синий маркер из банки на рабочем столе и написал на коричневом картоне: «ПС, Мальмквист».

Гренс посмотрел на заклеенные скотчем коробки и рассмеялся. Он спал рядом с запакованной музыкой — и впервые за долгое время хорошо отдохнул.

Пара танцевальных па, никто не пел, никто не играл — танцы с несуществующей партнершей.

Он поднял верхнюю коробку; она оказалась слишком тяжелой, и он ногами выпихнул ее из кабинета, протолкал через весь коридор до самых лифтов. Спуститься на три этажа, в подвал, в хранилище. На верхней стороне коробки он тем же фломастером написал «1936–12–31» — номер дела. Очередной коридор, еще темнее предыдущего; взмокший Гренс пинал коробку вперед, пока не добрался до двери, открытой в ожидании изъятых вещей.

— Эйнарссон.

Молодой служащий из гражданских за низкой деревянной стойкой, старой-престарой. При виде ее Гренс каждый раз вспоминал прилавок в продуктовом магазине, куда часто заходил по пути из школы домой, когда был маленьким; магазинчик возле Оденплан давным-давно снесли, теперь там кафе для подростков, они пьют там кофе с молоком и хвастаются друг перед другом мобильными телефонами.

— Да?

— Я хочу, чтобы Эйнарссон позаботился вот об этом.

— Но я…

— Эйнарссон.

Молодой служащий фыркнул, но ничего не сказал; он вышел из-за стойки и привел ровесника Эверта. Черный передник охватывал круглое туловище.

— Эверт.

— Тор.

Отличный полицейский, который, прослужив не один десяток лет, вдруг сел и объявил, что все это дерьмо уже видеть не может, не то что расследовать. Они тогда много говорили об этом, и Эверт понял: так бывает, когда человеку есть ради чего жить, когда не хочется потратить всю свою жизнь на бессмысленные смерти. Эйнарссон так и сидел там, пока начальство не открыло двери, ведущие в цокольный этаж, к коробкам с изъятыми вещами, которые хоть и были частью текущих расследований, но не требовали задерживаться по вечерам.

— У меня тут коробки. Присмотришь за ними?

Пожилой мужчина, стоявший по ту сторону прилавка, принял одну коробку и стал изучать угловатые буквы, написанные синим фломастером.

— «ПС Мальмквист». Это еще что?

— Предварительное следствие, Мальмквист.

— Это я понял. Но я никогда не слышал о таком деле.

— Оно закончено.

— Но тогда коробку нельзя…

— Пожалуйста, присмотри за ней. Поставь в надежное место.

— Эверт, я…

Эйнарссон замолчал; он долго смотрел на Гренса, потом на коробку. Улыбнулся. Предварительное следствие, Мальмквист. Дело номер 1936–12–31. Снова улыбнулся, на этот раз шире.

— Вот черт. День ее рождения, да?

Гренс кивнул:

— Расследование закончено.

— Ты уверен?

— Я спущусь еще с двумя коробками.

— Тогда… таким вещдокам, конечно, самое место здесь. В смысле — если они единственные в своем роде. Лучше, чем на неохраняемом чердаке или в сыром подвале.

Гренс и сам не понимал, насколько напряжен, и теперь с удивлением ощущал, как понемногу отпускает плечи, руки, ноги. Он не слишком рассчитывал, что Эйнарссон всё поймет.

— Мне нужен протокол об изъятии. Напиши-ка его прямо сейчас. Тогда я найду хорошее место. — Эйнарссон подвинул Гренсу два бланка и ручку. — А я пока поставлю пометку «Совершенно секретно». Ведь это секретное расследование?

Гренс опять кивнул.

— Хорошо. Тогда вскрыть коробки сможет только уполномоченный следователь.

Полицейский, который когда-то был отличным следователем, а теперь носил черный фартук и стоял за прилавком в подвале, наклеил через всю крышку коробки красную полоску, пломбу, вскрыть которую имел право только тот, кто сумеет доказать, что он — комиссар уголовной полиции Эверт Гренс.

Эверт с благодарностью взглянул на коллегу, направляющегося к полкам с коробкой в охапке.

Человек, которому ничего не надо объяснять.

Он оставил бланки на прилавке и пошел было к выходу, как вдруг услышал, как Эйнарссон что-то напевает, расхаживая среди изъятых вещей.

— «Ты прислал мне дивные тюльпаны и просил вчерашнее забыть».

«Тонкие пластинки». Сив Мальмквист. Гренс остановился и крикнул по направлению к тесному хранилищу:

— Не сейчас!

— «Ах, из слез моих сливались океаны, больше не хочу тебя любить».

— Эйнарссон!

Эйнарссон удивленно выглянул из-за шкафа.

— Не сейчас, Эйнарссон. Ты мешаешь мне горевать.

Гренс уходил с чувством облегчения; подвальный этаж был почти красивым. Комиссар помотал лифту головой и пошел на третий этаж пешком. Он уже одолел половину пути, когда во внутреннем кармане пиджака зазвонил телефон.

— Да?

— Это вы расследуете убийство в доме семьдесят девять по Вестманнагатан?

Гренс тяжело сопел, ему нечасто приходилось ходить по лестницам пешком.

— Кто спрашивает?

— Кто говорит?

Звонил датчанин, но его речь легко было понять. Скорее всего, из Копенгагена, там Гренсу часто случалось работать.

— Кто мне звонит — вы или я?

— Прошу прощения. Якуб Андерсен, отдел преступлений против личности, Копенгаген. То, что вы называете «убойным отделом».

— И вы хотите?..

— Это вы расследуете убийство в доме семьдесят девять по Вестманнагатан?

— Кто утверждает, что это убийство?

— Я. И возможно, я знаю имя убитого.

Гренс остановился на последней ступеньке, пытаясь унять одышку. Он ждал, что еще скажет голос, представившийся полицейским из Дании.

— Вы не перезвоните?

— Кладите трубку.

Гренс торопливо прошагал в кабинет и нашел нужную папку в третьем ящике стола. Полистал ее, потом позвонил на коммутатор полиции Копенгагена (папка лежала перед ним) и попросил соединить его с Якубом Андерсеном из отдела преступлений против личности.

— Андерсен.

Тот же голос.

— Положите трубку.

Гренс снова позвонил на коммутатор и на этот раз попросил, чтобы его звонок перевели на мобильный телефон Якуба Андерсена.

— Андерсен.

Тот же голос.

— Откройте окно.

— Что?

— Если вы хотите получить ответ на свой вопрос, откройте окно.

Гренс услышал, как собеседник положил трубку на стол и какое-то время сражался со скрипящими оконными задвижками.

— Так.

— Что вы видите?

— Хамбругаде.

— А еще?

— Воду, если как следует высунусь из окна.

— Воду видит пол-Копенгагена.

— Мост Лангебру.

Гренс несколько раз смотрел из окон отдела преступлений против личности. Он помнил, как сверкает вода под мостом Лангебру.

— Где сидит Моэлбю?

— Мой шеф?

— Да.

— В кабинете напротив. Сейчас его нет. Иначе…

— А Кристенсен?

— Нету здесь никакого на хрен Кристенсена!

— Молодец. Молодец, Андерсен. Теперь можно продолжать.

Гренс подождал: датчанин сам позвонил ему, так что пусть продолжает. Сам он подошел к единственному окну своего кабинета. В неопрятном внутреннем дворе Крунуберга воды особо не наблюдалось.

— У меня есть причины подозревать, что убитый — наш сотрудник. Я хотел бы получить его фотографию. Можете отправить ее мне по факсу?

Гренс потянулся за папкой, проверил, не делись ли куда фотографии, сделанные Кранцем в квартире; на лице покойного тогда еще была кожа.

— Получите фотографию через пять минут. А потом я жду вашего звонка.


Эрику Вильсону нравилось не спеша идти по центру Стокгольма.

Дураки, костюмы, красивые женщины, наркодилеры, коляски, спортивные костюмы, собаки, велосипеды; то и дело попадаются люди, которые никуда не идут. Пол-одиннадцатого, в столице первая половина дня. На коротком отрезке от здания Главного полицейского управления до Санкт-Эриксплан он встретил их всех на тротуаре, недавно заново выложенном четырехугольной плиткой. Здесь было прохладно, дышалось легко; в Южной Джорджии уже слишком жарко, а через несколько недель станет невыносимо. Вильсон покинул международный аэропорт Ньюарк в начале шестого вечера по местному времени и через восемь часов полета приземлился в аэропорту Арланда ранним утром. В самолете ему удалось подремать, хотя две кумушки впереди трещали не закрывая рта, а мужчина на соседнем сиденье громко кашлял каждые пять минут. Когда такси приближалось к деловому центру и Крунубергу, Вильсон попросил шофера сделать небольшой крюк и остановиться сначала возле дома номер семьдесят девять на Вестманнагатан — этот адрес он получил от Паулы. Вильсон предъявил удостоверение охраннику из АВАВ,[18] дежурившему на лестничной клетке пятого этажа возле бело-синей ленты, натянутой поперек двери и дающей понять, что опечатанная квартира — место преступления, а потом в одиночестве прошелся по покинутым комнатам, которые меньше суток назад стали свидетелями учиненной над человеком расправы. Вильсон начал с гостиной, с большого темного пятна на ковре под столом. Жизнь вытекла из человека именно здесь. Перевернутый стул лежал на краю пятна, — место смерти. Вильсон изучил дырку в потолке и еще одну — в кухонной двери, отверстия от пуль были отчетливо видны. Потом постоял возле тонких палочек и флажков, которые отмечали пятна на стене и показывали угол и силу выстрелов. Вот для чего он приехал. Чтобы изучить брызги крови. Это поможет ему проверить версию Паулы перед встречей с ним. Эрик сосредоточился на секторе, отмеченном двумя веревочками. Единственный угол без флажков — значит, пятен крови и мозга тут нет. Вильсон со всех сторон рассмотрел сектор, запомнил его и наконец точно представил себе, где должны были находиться в момент выстрелов два интересующих его человека, где стоял стрелявший и где должен был стоять тот, кто не стрелял.

На мосту Санкт-Эриксбрун дул пронизывающий ветер; Вильсон смотрел сверху на корабли, поезда, машины; ему нравилось во время прогулки остановиться и немного поглазеть по сторонам.

…Ночью он выслушал по мобильному телефону версию Паулы о панике и спешке. Теперь, когда он спокойно и без препятствий походил по квартире, версия эта показалась ему правдоподобной. Вильсон знал: если Пауле придется выбирать, умереть ему или убить, он вполне способен убить. Так что вероятность того, что стрелял как раз он, существовала, однако Вильсон был уверен: в квартире на Вестманнагатан стрелял не Паула. С каждым новым разговором тот казался все более напуганным и затравленным, а за девять лет работы в тесном контакте Эрик Вильсон научился понимать, когда его агент говорит правду.

Вильсон остановился перед дверью дома номер семнадцать на Санкт-Эриксплан; тонкие стекла в старой деревянной раме, несущийся мимо сплошной поток машин. Он огляделся: лица прохожих не выражали ни малейшего к нему интереса, еще раз оглянулся и вошел в дом.

Закончив с пятнами крови на Вестманнагатан, Эрик двинулся в дождавшемся его такси дальше, к кварталу Крунуберг и кабинету в коридоре следственного отдела. Если верить списку оперативно-следственной группы, ее руководителя уже назначили. Эверт Гренс, помощники — Свен Сундквист и Мариана Херманссон. Вильсон несколько лет проработал в одном отделе с Гренсом, но так и не был знаком со странным комиссаром; он много раз пытался пойти на сближение, но не встретил взаимности и сдался — зачем ему этот пожилой полицейский, когда-то лучший в профессии, который теперь, обозленный на весь свет, сидит и крутит записи Сив Мальмквист? В кабинете Вильсон открыл компьютер, свернул файл со списками следственных групп, зашел в базу под названием «Текущие заявления» и вбил адрес «Вестманнагатан, 79»; оказывается, за последние десять лет он фигурировал трижды. Вильсон выбрал последний случай — укрывательство и сбыт краденого в особо крупных размерах. Человек с финской фамилией из квартиры на первом этаже продал больше тонны обогащенной меди.

Эрик закрыл за собой дверь подъезда на Санкт-Эриксплан, 17; приятно было оказаться в тишине и не слышать проносящихся мимо машин. На лестнице было темно, а когда его попытка включить свет провалилась в третий раз, он сделал выбор в пользу тесного лифта, который отвез его на шестой этаж. Вильсон шагнул на строительную площадку — здание ремонтировали и жителей временно выселили. Неподвижно постоял на покрывавшем пол крафте, вслушиваясь в ничто, пока не убедился, что он один, потом открыл запертую дверь, на почтовом ящике которой значилось «Стенберг», и прошелся по двум комнатам и кухне, чтобы проверить прикрытую прозрачной защитной пленкой мебель. Так он и работал. Двое-трое крупных домовладельцев города одалживали ему ключи и график работ во временно пустующих квартирах. Сейчас ему досталась квартира номер пять, «пятерка». В распоряжении Вильсона она находилась чуть меньше месяца, несколько встреч с разными агентами, работавшими под полицейским прикрытием; квартира останется за ним еще месяц, пока ремонт не закончится и жильцы не вернутся в свои дома.

Вильсон отклеил пленку с кухонного окна, открыл его и выглянул во внутренний двор: тщательно разровненные гравийные дорожки и новые скамейки в скверике с парой качелей и недлинной горкой. Паула появится через минуту. Из черного хода дома напротив, дома пятнадцать по Вулканусгатан. Это было обязательное требование ко всем явкам — выселенная квартира и доступ во внутренний двор через дом с другим адресом.

Эрик Вильсон закрыл окно и снова приклеил к стеклу защитную пленку; примерно в эту минуту там, внизу, открылась дверь, и Паула торопливо зашагал по гравийной дорожке.


Эверт Гренс нетерпеливо стиснул папку с фотографиями убитого, сделанными Кранцем. Десять минут назад он по факсу отправил в Копенгаген фотографию головы, вымытой, но еще с кожей, состояние до вскрытия. В папке имелись еще три снимка, и Гренс изучал их, пока ждал ответа. Один анфас, один в профиль слева, один справа. Изрядная часть рабочего времени Гренса уходила на то, чтобы рассматривать запечатленную на пленке смерть, и он знал, как трудно иногда понять, спит человек или действительно умер. На этот раз все было ясно — три дыры в голове. Если он не видел мертвеца сам, если получал изображение от техника-криминалиста или по факсу от коллеги, то всегда искал под головой у трупа светлую металлическую подставку, и если находил, то это значило, что фотография сделана в прозекторской. Эверт смотрел на снимки, размышляя, как он сам будет выглядеть и что подумает тот, кто станет рассматривать изображение его лежащей на металлической подставке головы.

— Гренс.

Зазвонил телефон, и комиссар положил папку на стол.

— Якуб Андерсен, Копенгаген.

— Так.

— Я насчет фотографии, которую вы прислали.

— Да?

— Вероятно, это он.

— Кто?

— Один из моих осведомителей.

— Кто?

— Я не могу сказать. Пока не могу. Я не до конца уверен в этом и не хочу раскрывать информатора без нужды. Вы знаете, как работает система.

Гренс знал, как работает система, и ему не нравились принципы этой работы. Требования уважать личности осведомителей и агентов, работающих под прикрытием полиции, усиливались по мере того, как росло число этих людей, и становились важнее, чем обмен информацией между полицейскими. Во времена, когда любой полицейский может завести себе собственных осведомителей, от такой секретности больше вреда, чем пользы.

— Что вы хотите?

— То, что у вас есть.

— Слепки зубов. Отпечатки пальцев. Ждем результатов по ДНК.

— Пришлите их.

— Сейчас пришлю. И жду вашего звонка через несколько минут.

Голова на металлической подставке.

Гренс провел рукой по глянцевой фотобумаге.

Осведомитель. Из Копенгагена. Один из тех двоих, что говорили по-шведски в квартире на Вестманнагатан, когда польские мафиози совершали там сделку.

Кто же второй?


Пит Хоффманн шел по дорожке унылого внутреннего дворика — торопливый взгляд на дом на другой стороне, шестой этаж, голова Вильсона мелькнула в окне, там, где отклеилась защитная пленка. Хоффманн вылетел из аэропорта имени Шопена первым рейсом польской компании LOT, в начале девятого утра. Всю ночь он провел упершись лбом в холодное стекло, но не особенно устал. Его захлестывали волны то возбуждения, то тревоги, они накатывали из вчерашнего дня, вместившего в себя человеческую смерть и решающую встречу в Варшаве. Пита несло неведомо куда, и он не знал, как остановиться. Он позвонил домой; ответил Расмус, сын никак не хотел выпустить трубку из рук — ему столько надо сказать! Трудно успеть, но ведь надо же рассказать, какое злое зеленое чудовище было в мультфильме! Хоффманн проглотил комок и вздрогнул, как вздрагивают люди, обнаружив, что стосковались по кому-то больше, чем сами думали. Сегодня вечером он обнимет их, всех троих, и не отпустит, пока они сами не попросят. Пит открыл калитку в ограде, потом еще одну, перешел из внутреннего двора дома номер пятнадцать по Вулканусгатан во внутренний двор дома номер семнадцать по Санкт-Эриксплан, открыл дверь черного хода и оказался на лестнице, которая осталась темной, хотя он несколько раз щелкнул выключателем. Шесть этажей по довольно крутым лестницам (лифт может застрять), ступеньки покрыты крафтом, и двигаться бесшумно трудно. Хоффманн посмотрел на часы, проверил фамилии на почтовых ящиках; дверь с табличкой «Стенберг» открылась изнутри ровно в одиннадцать ноль-ноль.

На кухне Вильсон отлепил пленку с двух стульев и стола и теперь возился у газовой плиты и шкафчика под мойкой. Наконец он нашел кастрюлю и стеклянную банку с чем-то похожим на растворимый кофе.

— Стенберг угощает. Кто бы он ни был.

Оба сели.

— Как Софья?

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Нам редко удается побыть вместе в последнее время. Но ее голос… мы говорили ночью и сегодня утром… — она чувствует, что я вру, вру больше, чем обычно.

— Береги ее. Понимаешь, о чем я?

— Берегу. И ты это отлично знаешь.

— Хорошо. Это хорошо, Пит. Все-таки она важнее, чем твоя работа, и дети важнее. Пожалуйста, помни об этом.

Он не особенно любил растворимый кофе — после него оставалось пресное послевкусие и вспоминался кофе в дорогих варшавских ресторанах.

— Молчать, ему нужно было молчать, что он из полиции.

— А он был из полиции?

— Не знаю. Вряд ли. Я думаю, он был таким же, как я. И что он черт знает как испугался.

Вильсон кивнул. Скорее всего, тот испугался. И в панике изверг из себя слово, которое по идее должно было защитить его. Но которое именно там, именно тогда произвело обратное действие.

— Я слышал его крик «Я из полиции!», потом — как пистолет сняли с предохранителя, а еще потом — выстрел.

Хоффманн поставил чашку. Пить растворимый кофе было невозможно.

— Совсем недавно у меня на глазах умер человек. Тишина, кто-то перестал дышать — и ты видел его последний вздох, видел, как последний воздух вытек из легких.

Эрик не спускал глаз с человека, на котором лежал отпечаток чужой смерти, и видел перед собой выносливого жилистого мужчину, при необходимости — очень жесткого, но сейчас другого. Прошло чуть больше трех лет с тех пор, как были сделаны первые шаги по внедрению агента Паулы в «Войтек Секьюрити Интернешнл», в рапорте, составленном полицейскими аналитиками из отдела международного мониторинга, эта организация определялась как уверенно растущая ветвь восточноевропейской мафии, уже пустившая корни в Норвегии и Дании. Инспектор из Главного полицейского управления Стокгольма переправил донесение Вильсону и напомнил ему биографию Паулы, о том, что польский у того второй родной язык, а также что на Паулу есть кое-что в ASPEN[19] и что парню устроили серьезное уголовное прошлое, которое при желании всегда можно проверить.

Сейчас они были уже у цели.

Благодаря смелости, солидности и убедительности в роли уголовника Паула добрался до вершины организации, маскирующейся под польское охранное предприятие: в Варшаве он разговаривал с самим вторым заместителем директора и Крышей.

— Я слышал, как он снял пистолет с предохранителя, но не успел помешать.

Вильсон смотрел на своего агента и друга, в лицо, которое попеременно было лицом то Пита, то Паулы.

— Я пытался успокоить их, но не выходя за рамки… Эрик, у меня не было выбора, понимаешь, я играю свою роль и должен играть ее на отлично, иначе… иначе умереть придется мне.

Его лицо сейчас окончательно превратилось в лицо Паулы — как всегда неожиданно.

— А он плохо играл свою роль. Он не справился. Чтобы сыграть уголовника, надо им быть.

Перед Эриком не нужно было оправдываться, он знал все обстоятельства, знал, что каждый день смерть ходит за Паулой по пятам — при такой работе гибель входит в число рисков, Эрик знал, что стукачей ненавидят свои же. Но все же хотел, не зная даже почему, убедиться в невиновности Пита, прежде чем обеспечивать ему защиту от уголовной ответственности.

— Тот, кто стрелял…

— Да?

— Под каким углом?

— Я знаю, Эрик, чего ты доискиваешься. Мне есть чем защищаться.

— Под каким углом?

Хоффманн понимал, что Вильсон должен задать все эти вопросы, таков порядок.

— Левый висок. Прямой угол. Прямо в голову.

— Где ты стоял?

— Напротив убитого.

Эрик Вильсон мысленно вернулся в квартиру, где только что был, к пятнам на полу и флажкам на стене, к конусу пространства, где пятна крови и мозга отсутствовали.

— Твоя одежда?

— Ничего не попало.

Пока ответы правильные.

На месте напротив убитого не было крови.

А вот на стрелявшего попал целый фонтан брызг.

— Она еще у тебя? Одежда?

— Нет. Сжег. На всякий случай.

Хоффманн знал, чего ищет Эрик. Доказательств.

— Я забрал одежду того, кто стрелял. Взял на себя смелость сжечь ее и сохранить рубашку. Вдруг понадобится.

Одиночка. Полагаться только на себя.

Так Пит Хоффманн жил, так он выживал.

— Принято.

— И орудие убийства тоже у меня.

Вильсон улыбнулся.

— А звонок в диспетчерскую службу?

— Это был я.

Снова правильный ответ.

Покидая Крунуберг — twelve, — Вильсон зашел — thirty-seven — в дежурно-диспетчерскую службу и проверил — fifty — запись.

— Я слышал. У тебя был нервный голос. И я понимаю, почему ты нервничал. Но мы с этим разберемся. Сейчас мы разойдемся, и я сразу возьмусь за дело.


Эверт Гренс устал ждать. Последний разговор — двадцать две минуты назад. Сколько времени нужно, чтобы изучить отпечатки зубов и пальцев мертвеца? Якуб Андерсен из Копенгагена говорил об информаторе. Гренс вздохнул. Привлекать гражданских в качестве информаторов и работающих под полицейским прикрытием агентов в перспективе, черт возьми, куда дешевле, чем агентов-полицейских; от информатора можно легко избавиться, «слить» его, ни за что не отвечая и без проблем по профсоюзной линии. Но такое будущее — не для него, Гренса. Когда работу полицейских-одиночек начнут перепоручать бандитам, которые стучат на своих же товарищей, Гренс будет уже на пенсии.

Двадцать четыре минуты. Он позвонил сам.

— Андерсен.

— Уже хрен знает сколько времени прошло.

— Я слышу — вы Эверт Гренс.

— Ну?

— Это он.

— Точно?

— Отпечатки пальцев совпали.

— Кто?

— Мы звали его Карстен. Один из моих лучших агентов.

— К черту кодовые имена.

— Вы же знаете, как работает система. Я как руководитель операции не могу…

— Я расследую убийство. Меня не волнуют ваши так называемые секреты. Мне нужно имя, личный номер, место проживания.

— Вы их не получите.

— Гражданское состояние. Размер обуви. Сексуальная ориентация. Размер трусов. Я хочу знать, что он делал на месте преступления. И кто послал его туда. Все.

— Ничего этого я вам не скажу. В данной операции он был просто одним из многих агентов под прикрытием. Так что вы можете не получить вообще никакой информации.

Гренс треснул трубкой по столу и только потом заорал в нее:

— Значит… значит, так… сначала датская полиция действует на шведской территории, не ставя в известность шведскую полицию! А когда операция проваливается к чертям и заканчивается убийством, датская полиция даже не собирается делиться информацией со шведской — притом что убийство расследуют шведы? Андерсен, послушайте сами, что вы говорите!

Трубка опять ударилась о стол, на этот раз сильнее. Гренс больше не кричал, а шипел:

— Я понимаю, что вы получили задание и теперь выполняете его. Но есть еще и мое задание. И если я не справлюсь с ним в течение… скажем, двадцати четырех часов, мы увидимся вне зависимости от того, нравится вам это или нет. И будем передавать друг другу всю информацию до последнего слова.


Пит Хоффманн чувствовал облегчение.

Вчера вечером он сказал правду в ответ на вопросы второго заместителя о несчастном случае на Вестманнагатан и избежал поездки на городскую окраину и двух пуль в голову. А только что он правдиво ответил на вопросы Эрика, единственного человека, который знал о его настоящем задании и теперь должен защитить его от суда и тюрьмы.

Варшавская встреча с Крышей, финансирующим работу на закрытом рынке Швеции, — вот то, к чему они стремились.

— Четыре тысячи сидящих по тюрьмам тяжелых наркоманов. Цена — втрое выше, чем на воле. Восемь-девять миллионов крон в день. В смысле — если все заплатят. — Хоффманн оторвал еще кусок защитной пленки с кухонного стола. — Но даже не это самое главное.

Эрик Вильсон слушал, откинувшись назад. Вот миг, который стоил всего. С тремя пулевыми дырками в послужном списке Хоффманн сумел проникнуть в организацию, к которой Управление иначе даже близко не подошло бы. Информация, которую Управление получало от Паулы, стоила работы сорока полицейских агентов, Паула знает об этой отрасли мафии больше любого шведского полицейского.

— Главное — контролировать это дело извне.

Вот миг, ради которого агент подвергается опасности, постоянно рискует.

— Есть те, кто сможет платить за наркоту, сидя в камере, — те, у кого достаточно денег.

Миг, когда организация начнет расти, набирать силу, становиться чем-то иным.

— И есть те, кто не сможет платить и кому мы, несмотря на это, продолжим продавать наркоту; они будут потихоньку закидываться, а когда отсидят — окажутся на свободе с парой футболок, накопленными тремя сотнями и билетом домой. И начнут батрачить на «Войтек». Так мы завербуем новых преступников на свободе. Отмотавших срок и вынужденных выбирать между отработкой долга и двумя выстрелами в голову.

Миг, когда шведская полиция сможет вступить в дело и задушить мафиозную экспансию; такой шанс выпадает лишь однажды.

— Понимаешь, Эрик? В этой стране пятьдесят шесть тюрем. И еще несколько строится. «Войтек» собирается контролировать абсолютно все эти тюрьмы. А еще — армию должников и серьезный криминал на воле.

Три области, где делает свой бизнес восточноевропейская мафия.

Торговля оружием. Проституция. Наркотики.

Вильсон сидел за кухонным столом, который он скоро снова покроет пленкой. В окне виднелся поделенный между двумя домами внутренний двор. Мафия прибирала к рукам новые куски, Главное полицейское управление молча наблюдало. Скоро «Войтек» сделает свои последние шаги. Сперва в тюрьмы, потом на улицу. Но на этот раз все будет иначе. Полиция внедрила своего человека в самую верхушку организации. Полиция точно знает, где, как и когда можно вступить в игру и нанести ответный удар.

Эрик смотрел, как Паула открывает калитку, потом закрывает ее и исчезает в доме напротив.

Пора затребовать другую встречу.

В правительственной канцелярии.

Надо заручиться гарантиями, что Паулу не будут преследовать за убийство в доме номер семьдесят девять по Вестманнагатан. Тогда он сможет продолжить работу и в тюрьме.

* * *

Две коробки так и стояли в углу кабинета. Скоро он пинками вытолкает их в коридор, к Эйнарссону под защиту, на склад, где хранятся вещдоки.

Она ведь была совершенно одинока.

Он так и не понял этого тогда, — ведь он думал о себе, о собственном страхе и о собственном одиночестве.

Он даже не пошел туда. Ее похоронили, а он лежал, свежевыбритый, в черном костюме, в своем кабинете на диване и таращился в потолок.

Эверт отвернулся; он не мог смотреть на коробки, связанные с нею. Ему было стыдно.

Он попытался на время забыть про Вестманнагатан. Гренс зашел в тупик, а письменный стол завален нераскрытыми делами, они устаревают с каждым часом, с каждым часом их все труднее раскрыть. Гренс порылся в папках с материалами предварительных расследований, а потом одну за другой отложил в сторону. Попытка рэкета: угреватые подростки из района возле Южного вокзала угрожали владельцу магазина в «Рингенс Сентрум». Похищение транспортного средства: полицейский автомобиль без мигалки и надписи «Полиция» обнаружен в туннеле под мостом Санкт-Эриксбрун, бортовой компьютер и рация похищены. Вторжение к женщине, носящее оскорбительный характер: бывший законный муж в который раз нарушил постановление суда о запрете на посещения и явился к бывшей жене в дом на Сибюллегатан. Неинтересные, пресные, но расследования, будни Гренса, позже ему придется заняться ими — ему хорошо удавалась будничная работа. Но не сейчас. Сейчас на пути лежал убитый человек.

— Войдите.

В кабинете, где не звучит музыка, даже стук в дверь отдается эхом.

— Найдется минутка?

Гренс посмотрел в дверной проем и увидел человека, которого никогда не любил. Почему — он не знал, эта неприязнь не имела конкретной причины, но иногда просто проявлялась; на нее не стоило обращать внимания, но все же она мешала.

— Нет. Я занят.

Густые светлые волосы, подтянутый. Бодрый взгляд. Разговорчивый, интеллектуал, наверное — красивый, моложавый.

Эрик Вильсон был полной противоположностью Эверта Гренса.

— Даже на простой вопрос?

Гренс вздохнул.

— Простых вопросов не бывает.

Вильсон улыбнулся и вошел. Гренс собрался уже возмутиться, но передумал — Вильсон был из тех немногих, кто никогда не возражал против громкой музыки в коридоре. Так что он имел право зайти к Гренсу в кабинет, когда там стояла тишина.

— Убийство на Вестманнагатан, семьдесят девять. Если я правильно понимаю… это дело расследуете вы?

— Вы сами это сказали.

Вильсон встретился взглядом с несловоохотливым комиссаром. Накануне он покопался в базе «Текущие заявления» и был уверен, что нашел хороший предлог для беседы, который поможет ему скрыть от Гренса настоящую цель визита.

— Всего-навсего предположение. Убийство произошло на первом этаже?

Финская фамилия, укрывательство и сбыт краденого в особо крупных размерах, тонна обогащенной меди.

— Нет.

Согласно информации из базы данных, дело закрыли и приговор по нему вступил в законную силу.

— Год назад. Тот же адрес. Я расследовал дело гражданина Финляндии, который купил и продал чертову уйму краденой меди.

Гренс такой ерундой не занимается, стало быть, не знает наверняка, расследовал Вильсон это дело или нет.

— И?

— Тот же адрес. Просто стало интересно. Может, есть какая-то связь.

— Нету.

— Вы уверены?

— Я уверен. В нынешнем деле замешаны поляки. И убит датский агент, который работал под полицейским прикрытием.

Эрик Вильсон получил информацию, за которой приходил.

Дело расследует Гренс.

Он уже докопался до кое-чего опасного.

И будет докапываться дальше; старик загорелся, как в былые времена, он все еще лучший в своей области.

— Агент под прикрытием?

— Слушайте… по-моему, вас это не касается.

— Вы меня раззадорили.

— Когда будете выходить, закройте за собой дверь.

Вильсон не стал возражать — он узнал все, что хотел. Пара шагов по коридору, и голос Гренса прорезал поднявшуюся пыль:

— Дверь!

Два шага назад, Вильсон закрыл эту дверь и направился к следующей.

Интендант Йоранссон.

— Эрик?

— Минутка не найдется?

— Присаживайся.

Эрик уселся перед человеком, который был его шефом, шефом Гренса, а также контролировал информаторов, работающих на городскую полицию Стокгольма.

— У тебя проблема. — Вильсон посмотрел на Йоранссона.

Кабинет был просторнее, письменный стол больше. Может быть, поэтому хозяин всегда казался таким маленьким.

— Да?

— Я только что был у Эверта Гренса. Он расследует убийство — расправу на Вестманнагатан. Но проблема в том, что я, не будучи следователем, знаю об этом убийстве гораздо больше, чем официально назначенный руководитель следствия.

— Не понимаю, почему это — проблема.

— Паула.

— Что — Паула?

— Помнишь его?

— Помню.

Вильсон понял, что ему больше ничего не придется объяснять.

— Он был там.


Электронный голос.

— Twelve thirty-seven fifty.[20]

Что-то зацарапалось. Звонят явно из дома. Голос напряженный, шепот, без акцента.

— Убит мужчина. Вестманнагатан, семьдесят девять.

— Еще раз.

Эверт Гренс держался за единственную ниточку, соединявшую его с человеком, который стал свидетелем убийства, а потом предпочел исчезнуть.

— Еще раз.

Техник-криминалист покачал головой.

— Эверт, у меня еще столько дел. Давай я сделаю тебе копию — будешь слушать, когда и сколько захочешь.

И Кранц записал на новый диск звонок, принятый диспетчерской службой всего через две минуты после смертельного выстрела.

— И что мне с ним делать?

— У тебя нет плеера?

— По-моему, Огестам дарил мне что-то такое, мы с ним поцапались из-за отца, который застрелил убийцу своей дочери. Но я эту штуку никогда не включал. Зачем она мне?

— Тогда держи вот этот. Вернешь, когда больше не будет нужен.

— Еще раз?

Кранц опять покачал головой:

— Эверт!

— А?

— Ты правда не знаешь, как пользоваться плеером?

— Нет.

— Надевай наушники. И проигрывай запись самостоятельно. Ты справишься.

Гренс забрался поглубже в криминалистический отдел и сел там. Нажал наугад пару кнопок, в сомнении воткнул в розетку довольно длинный провод и дернулся, когда голос звонившего зазвучал снова — в наушниках.

Единственное, что он знает о человеке, которого ищет, — это его голос.

— У меня еще кое-что. — Кранц покрутил пальцами возле ушей, показывая, чтобы Эверт снял наушники. — Мы обыскали весь дом. Сверху донизу. И не нашли ничего, что можно было бы связать с нашим расследованием.

— Обыщите еще раз.

— Слушай, мы ведь не спустя рукава работаем. Если мы ничего не нашли в первый раз, то и во второй не найдем. Эверт, ты же сам понимаешь.

Гренс понимал. А еще он понимал, что зашел в тупик и ему не остается ничего другого, кроме как вернуться в ту квартиру. С плеером в руках он торопливо прошагал через все немалое здание к выходу на Кунгсхольмсгатан. Через несколько минут он махнул рукой, подзывая патрульную машину, открыл заднюю дверь и попросил удивленного ассистента полиции отвезти его на Вестманнагатан, к дому семьдесят девять, остановить машину там и подождать.

Гренс поднялся на пятый этаж, по дороге ненадолго остановился перед дверью с финской фамилией, о которой в первой половине дня несколько нарочито пытался поговорить Вильсон, — потом поднялся к квартире, у дверей дежурил нанятый охранник в зеленой форме. Гренс посмотрел на большие пятна крови, на флажки на стене, однако на этот раз заинтересовался кухней и местом возле холодильника, про которое Кранц так уверенно сказал: звонивший стоял именно здесь. Ты притворяешься спокойным, хотя на самом деле сильно нервничаешь. Гренс надел наушники и нажал те же две кнопки, что сработали в прошлый раз. Ты точен, придерживаешься системы, целеустремлен. Снова голос. Ты можешь отгородиться от всего и мыслить четко даже среди хаоса. Гренс прошел между мойкой и разделочным столом, слушая кого-то, кто был здесь, кто шептал об убитом — а по другую сторону двери ходили люди, совсем рядом с мертвым телом, еще кровоточащим. Ты был соучастником убийства, но предпочел сообщить о нем, а потом исчезнуть.

— Вот это штука! — Спускаясь по лестнице, Гренс позвонил Кранцу.

— Ты о чем?

— О приборчике, который ты мне дал. Вот ведь черт! Могу слушать когда хочу и сколько хочу.

— Это хорошо, Эверт. Это просто классно. Созвонимся.

Машина ждала у двери в двойном ряду припаркованных автомобилей; ассистент так и сидел за рулем, даже не отстегнув ремня безопасности.

Гренс забрался на заднее сиденье.

— Арланда.

— В смысле?

— Мне надо в Арланду.

— Это же не такси. У меня дежурство заканчивается через пятнадцать минут.

— Значит, поставь мигалку. Будет быстрее.

Гренс откинулся назад; машина ехала на север, приближаясь к Норртуллу и магистрали Е 4. Кто ты? Наушники на голове, надо успеть еще не раз прокрутить запись, прежде чем машина остановится перед международным терминалом. Что ты там делал? Гренс направлялся к человеку, больше его знавшему о том, в чью голову вошла свинцово-титановая пуля; комиссар не вернется домой, пока не узнает о нем хоть что-нибудь. Где ты теперь?


Пластиковый пакет медленно покачивался между рулем и боковым окошком.

…В половине двенадцатого утра Пит Хоффманн покинул «пятерку» — квартиру, откуда выселили жильцов и куда можно было попасть с двух улиц. Он чувствовал возбуждение: выстрел на Вестманнагатан — и прорыв в «Войтеке», доверие или потенциальный смертный приговор, остаться или бежать. Когда он закрывал калитку во внутреннем дворе, зазвонил телефон. Звонили из детского сада — у обоих малышей температура, они все красные, лежат на диване и ждут, когда их заберут домой. Хоффманн поехал прямиком в Эншедедален, в детский сад Хагтурнсгорден, забрал детей, горячих и вялых, и отправился домой, в Эншеде.

Сейчас он на полиэтиленовый пакет, на лежащую в нем клетчатую серо-белую рубашку, забрызганную кровью и ошметками человеческого тела.

А тогда он уложил мальчишек в кроватки, и они уснули, в обнимку каждый со своим непрочитанным детским журналом. Потом позвонил Софье, обещал пока побыть дома, и она поцеловала трубку — дважды, всегда четное число.

Сквозь ветровое стекло видны часы над входом в магазин. Еще шесть минут. Он обернулся — мальчики притихли, с блестящими глазами, вялые, Расмус почти лежит на заднем сиденье.

Он помнит, как ходил туда-сюда по неспящему дому, время от времени поглаживая горящие от жара щеки малышей и понимая, что выбора нет. Флакон жаропонижающего стоял на боковой полке холодильника, и оба получили по двойной порции из прохладной столовой ложки, несмотря на протестующие крики, что микстура — гадость и что они лучше будут болеть. Потом он отнес мальчишек в машину и короткой дорогой поехал в Слюссен и Сёдермальм; там он припарковался в двухстах метрах от ворот на улице Хёкенс-гата.

Расмус окончательно улегся на сиденье, Хуго наполовину лежал на Расмусе. Их пылающие щеки были теперь не такими красными — альведон подействовал.

Хоффманн ощутил в душе нечто, что, вероятно, было стыдом.

Простите меня. Вы не должны быть здесь.

Когда его только-только завербовали, он пообещал себе, что никогда не подвергнет опасности тех, кого любит. Теперешний случай был первым и единственным. Это не повторится. Однажды, несколько лет назад, случилось нечто подобное — в один прекрасный день к ним в дверь постучали, и Софья пригласила двух гостей выпить кофе. Веселая и любезная, она понятия не имела, кому подает чашки — второму заместителю и четвертому человеку в иерархии, те решили получше присмотреться к тому, кто пошел на повышение. Хоффманн потом объяснил, что эти двое — его клиенты, и Софья поверила. Она всегда ему верила.

Еще две минуты.

Пит нагнулся и поцеловал уже не такие горячие лобики, объяснил малышам, что им придется побыть одним, но совсем недолго; обещайте, что станете сидеть смирно, как большие мальчики.

Он запер машину и вошел в подъезд с табличкой «Хёкенс-гата, 1».

За двадцать минут до этого Эрик вошел в подъезд дома номер пятнадцать по Йотгатан и теперь смотрел на своего гостя из окна третьего этажа; он всегда наблюдал за Паулой, когда тот пересекал внутренний двор.

Место встречи — «четверка», четырнадцать ноль-ноль.

Квартира, временно покинутая жильцами, красивое жилище в центре города. Ее, одно из шести мест встречи, ремонтировали уже несколько месяцев. Вверх по трем лестничным пролетам, дверь с почтовым ящиком, на котором значится «Линдстрём»; Хоффманн кивнул Эрику, протянул пакет, который до этого лежал в одном из запертых оружейных шкафчиков и содержал в себе рубашку с пятнами крови и следами пороха, что была на Мариуше двадцать четыре часа назад, — и заторопился назад, к детям.


Алюминиевые ступеньки трапа, ведущие из самолета компании «Скандинавские авиалинии» на посадочную полосу Каструпа, оказались слишком низкими, если наступать на каждую, и слишком высокими, если шагать через одну. Эверт Гренс посмотрел на своих попутчиков. У них была та же проблема — они неровными шагами спускались к небольшому автобусу, которому предстояло отвезти их к зданию терминала. У последней ступеньки Гренс подождал белую машину с синей полосой и надписью «POLITI».[21] За рулем сидел молодой человек в форме вроде той, какую носят шведские ассистенты полиции. Меньше часа назад он остановил машину недалеко от зала вылетов аэропорта Арланда. А теперь выскочил из машины, распахнул заднюю дверь и козырнул шведскому комиссару уголовной полиции. Отдал честь. Как давно это было. Так сам Гренс козырял своему начальству в шестидесятые годы. Так никто больше уже не делал, когда он сам стал начальником. Гренса это устраивало — не любил он этих жестов подчинения.

Сзади в машине кто-то сидел. Мужчина лет сорока, в гражданском, очень похожий на Свена — типаж «приятный полицейский».

— Якуб Андерсен.

Гренс улыбнулся.

— Вы сказали, что из вашего кабинета видно Лангебру?

— Добро пожаловать.

Через четыреста метров машина остановилась возле средней двери терминала, и они все вместе отправились в отдел полиции аэропорта. Гренсу уже случалось бывать здесь; он отыскал в глубине переговорную комнату с кофе и маслянистыми венскими булочками.

Значит, прислали машину. Зарезервировали переговорную в местном участке. Приготовили кофе с булочками.

Гренс наблюдал за своими датскими коллегами, которые искали пластиковые стаканчики и сахар.

На душе полегчало. Явная враждебность, глухое сопротивление совместной работе словно бы улетучились.

Якуб Андерсен вытер о штаны пальцы, липкие после бумаги, в которую была завернута булочка, и выложил на середину стола фотографию формата А-4. Сильно увеличенную цветную копию. Гренс внимательно посмотрел на изображение. Мужчина лет тридцати-сорока, с ежиком светлых волос и крупными чертами лица.

— Карстен.

В морге Людвиг Эррфорс описывал мужчину североевропейской внешности, который, судя по тому, как его оперировали и как ему лечили зубы, родился и вырос в Швеции.

— У нас другая система. Мужские кодовые имена для информаторов-мужчин, женские кодовые имена — для информаторов-женщин. Зачем заморачиваться?

Я видел тебя на полу. У тебя было три большие дырки в голове.

— Карстен. Или Йенс Кристиан Тофт.

Потом я видел тебя на столе в прозекторской у Эррфорса, кожа с лица содрана.

— Гражданин Дании, который, однако, родился и вырос в Швеции. Судим за побои, лжесвидетельство, вымогательство; в конце концов попал на два года в копенгагенскую тюрьму Вестре Фенгсель, корпус «D», там мы его и завербовали. Вы тоже так делаете. Иногда вербуете уже в следственной тюрьме. Разве нет?

Я узнал тебя, это ты, даже на фотографии из морга, где тебя вымыли, ты похож на себя.

— Мы его выучили, создали ему прошлое, легенду. В качестве агента он получал от копенгагенской полиции деньги, чтобы покупать наркотики и тем провоцировать членов разных преступных организаций. «Хеллз Энджелз», «Бандидос», русскую, югославскую, мексиканскую… мафию на любой вкус. В этот, третий раз он провоцировал польскую организацию «Войтек».

— «Войтек»?

— «Войтек Секьюрити Интернешнл». Охранники, личные телохранители, перевозка ценностей. Официально. Точно так же, как в остальных странах Восточной Европы. Организованная преступность за фасадом охранного предприятия.

— Польская мафия. Теперь у нее есть имя. «Войтек».

— Но в Швеции он делал это в первый раз. И без прикрытия — мы не хотели проводить операцию на шведской территории. Поэтому она обернулась тем, что мы называем неконтролируемой сделкой.

Гренс извинился и встал. С фотографией убитого в одной руке и мобильным телефоном в другой он вышел из переговорной в зал ожидания, стараясь не столкнуться с огромными чемоданами, проворно волочимыми в новую очередь.

— Свен?

— Да?

— Ты где?

— У себя в кабинете.

— Сядь за компьютер. Пробей множественный запрос по некоему Йенсу Кристиану Тофту. Год рождения — тысяча девятьсот шестьдесят пятый.

Гренс нагнулся и подобрал дорожную сумку, которая свалилась с тележки загорелой улыбчивой немолодой дамы; она поблагодарила, и он улыбнулся в ответ, слушая, как Сундквист придвигает стул к столу; потом раздался пронзительный аккорд — похоже, Свен включил компьютер.

— Готово?

— Нет.

— Я спешу.

— Эверт, я открываю систему. Она не откроется раньше, чем ей положено. Тут я ничего не могу сделать.

— Можешь, можешь.

Несколько минут щелканья по клавишам; Гренс невесело расхаживал между пассажирами и стойками регистрации, потом — голос Свена:

— Ничего не нашел.

— Нигде ничего?

— Ничего в базе данных по уголовным преступлениям, ничего в реестре водительских удостоверений, у него не снимали отпечатки пальцев, его нет в ASPEN.

Гренс медленно описал два круга по унылому залу вылета.

Теперь есть имя. Теперь он знает, кто лежал в темной луже на полу гостиной.

Но это ему ничего не дало.

Мертвец не интересовал комиссара. Опознание безжизненного тела имеет смысл только тогда, когда может привести к преступнику. Гренс заплатил за то, чтобы узнать имя. Но имя, которого нет в шведских базах данных, ничуть не меняет положения дел.

— Послушайте-ка вот это. — Гренс снова сидел в переговорной отдела полиции участка Каструпа — слишком большие венские булочки, слишком маленькие кофейные стаканчики.

— Не сейчас.

— Тут немного. Но это единственное, что у меня есть. — Голос, прошептавший по телефону доверия шесть слов, так и оставался самой крепкой ниточкой, ведущей к убийце.

— Не сейчас, Гренс. Прежде чем мы продолжим, я хочу убедиться, что вам понятно, по какой причине мы организовали встречу. — Якуб Андерсен взял у Гренса плеер с наушниками. Положил их на стол. — Я ничего не сообщил вам по телефону, потому что хотел удостовериться, что говорю с нужным человеком. Убедиться, что я могу полагаться на вас. Потому что, если станет известно, что Карстен действовал, выполняя наше задание, под ударом окажутся другие агенты, которых он рекомендовал «Войтеку» и которых поддерживал там. То, о чем мы говорим, останется между нами. Договорились?

— Мне не нравится эта дурацкая таинственность вокруг всего, что связано с информаторами. Она мешает другим расследованиям.

— Договорились?

— Договорились.

Андерсен надел наушники и стал слушать запись.

— Звонили из квартиры.

— Я понял.

— Его голос? — Гренс ткнул пальцем в фотографию на столе.

— Нет.

— Вы раньше слышали этот голос?

— Чтобы ответить, мне нужно послушать еще что-нибудь.

— Это все, что у нас есть.

Андерсен снова включил запись.

— Нет. Незнакомый голос.

Карстен, или Йенс Кристиан Тофт, на фотографии был мертвым, но Гренсу казалось, что Тофт смотрит на него, и Гренсу это не нравилось. Он подтащил фотографию к себе и повернул ее изображением вниз.

— Он мне неинтересен. Мне интересен тот, кто застрелил его. Я хочу знать, кто еще был в той квартире.

— Понятия не имею.

— Вы, черт вас дери, обязаны знать, с кем он собирался встречаться по вашему же заданию!

Якуб Андерсен не любил людей, которые повышают голос без нужды.

— Еще раз заговорите со мной так — и встрече конец.

— Но если это вы…

— Вы меня поняли?

— Да.

Датчанин продолжил:

— Единственное, что мне известно, — это что Карстен собирался встречаться с представителями «Войтека» и шведским связным. Но имен я не знаю.

— Шведским связным?

— Да.

— Вы уверены?

— У меня есть такая информация.

Два говорящих по-шведски в квартире, где совершала сделку польская мафия. Один мертв. Второй позвонил в диспетчерскую службу.

— Вот ты кто!

Андерсен удивленно посмотрел на Гренса:

— Простите?

— Ты — шведский связной.

— Вы о чем?

— О том, что я разберусь с этой чертовщиной.


Дом располагался всего в двухстах метрах от перегруженной транспортом Нюнэсвэген; от грохота машин любая мысль разваливалась на куски. Зато после короткой поездки через пару узких улочек, мимо школы и маленького парка оказываешься в другом мире. Хоффманн открыл дверцу машины и прислушался; здесь не слышно даже грохота обгоняющих друг друга грузовиков.

Она ждала на дорожке, ведущей к гаражу. Хоффманн увидел ее, еще когда поворачивал.

Такая красивая, слишком легко одетая, выбежала в домашних тапочках.

— Где ты был? Где вы были? — Софья открыла заднюю дверцу, погладила Расмуса по щеке, схватила его в охапку.

— Двое клиентов. Я совсем про них забыл.

— Каких еще клиентов?

— Охранник, которому понадобился бронежилет. И магазин, в котором надо наладить сигнализацию. Пришлось ехать. А мальчишки сидели там совсем недолго. Тихонько, на заднем сиденье.

Она потрогала лобики.

— Не очень горячие.

— Хорошо.

— Кажется, им лучше.

— Хорошо бы.

Я поцеловал ее в щеку; Софья пахнет Софьей, а я придумываю, как соврать.

Это же так просто. И у меня хорошо получается.

Но я больше не в силах врать. Врать ей, врать детям, врать еще и еще.

Деревянная лестница скрипела, когда родители несли заболевших мальчиков на второй этаж, в кроватки — маленькие горячие тела под белыми простынками. Хоффманн немного постоял, посмотрел на них; они уже спали, похрапывая, как спят люди, чей организм сражается с коварным вирусом. Он попытался вспомнить, какой была его жизнь до этих двух мальчишек, любимых больше всего на свете. Дни в пустоте, дни, когда он был своей единственной ценностью. Вспомнил, но ничего не почувствовал. Тогда он еще не понимал, что то, что казалось ему таким основательным и значительным, на самом деле не имело особого смысла. Впереди Пита ждало время, когда его назовут папой.

Он зашел к мальчишкам, поцеловал лобики — снова горячие, губы ощутили лихорадочный жар. Спустился в кухню, сел на стул позади Софьи и стал смотреть на ее спину. Софья мыла тарелки, которые потом встанут в шкафчик в его доме, в ее доме, в их доме. Ей можно было доверять. Вот он и доверял — доверял так, как никогда никому не смел доверять. Он доверял ей, а она — ему.

Она доверяла ему.

Только что он солгал. Он редко рефлексировал по этому поводу, врать было привычно, он всегда просчитывал прочность своей лжи, даже не успевая осознать, что сейчас солжет. В этот раз он не хотел врать. Он сидел за спиной у Софьи и не понимал, что заставило его солгать; ложь сама рвалась из него — и при этом была непереносимой.

Софья обернулась, улыбнулась, погладила его по щеке мокрой рукой.

Ему всегда так хотелось этого жеста.

Теперь ему было неуютно.

Двое клиентов. Я совсем про них забыл. А мальчишки сидели там совсем недолго. Тихонько, на заднем сиденье.

А что, если она не доверяет ему? Я тебе не верю. Что, если она откажется проглотить вранье? Я хочу знать, где ты был на самом деле.

Тогда он проиграл. Он кончился. Его мощь, его жизнь, его движущая сила — теперь все зависело от ее доверия.


Десять лет назад.

Он сидел в Эстерокерском исправительном учреждении — в тюрьме к северу от Стокгольма.

У каждого из его соседей по тюремному коридору, его приятелей на двенадцать месяцев, был свой способ пережить стыд; каждый выработал собственные защитные механизмы, выстроил свою ложь.

Тот, что сидел напротив, в камере номер четыре… он кололся и воровал, чтобы продолжать колоться, он обчистил пятнадцать домов в пригороде за одну ночь, его вечное нытье «я никогда не обижаю детей, я закрываю двери в их комнату, я никогда ничего не беру у малышей» — его мантра, защита, которая помогала ему выдержать, доморощенная мораль, которая позволяла ему выглядеть чуточку лучше хотя бы в собственных глазах и не презирать самого себя.

Пит, как и все остальные, знал: тот, кто сидит в камере номер четыре, давным-давно наплевал на собственную мораль и теперь тащит все, что можно продать, — в том числе и у детей. Тяга к наркотикам оказалась сильнее самоуважения.

А тот, что сидел в камере номер восемь и которого снова и снова судили за жестокое обращение и побои, сконструировал себе другую эрзац-мораль, с другой мантрой, помогающей не презирать самого себя, — «я никогда не бью женщин, только мужчин, я никогда не подниму руку на женщину».

Пит, как и все остальные, знал: тот из камеры номер восемь давным-давно отделил слова от действий и вовсю избивал женщин. Лупил всех, кто попадался на пути.


Эрзац-мораль.

Пит презирал ее, как всегда презирал тех, кто лжет самому себе.

Он смотрел на Софью. Влажная рука была неприятной.

Он сам этого добился. Сам изорвал в клочья собственную мораль, возможность нравиться самому себе. Семья! Я не стану впутывать в свое вранье семью, я никогда не стану лгать Софье и детям.

И вот он сделал это — как те, кто сидел в камерах номер четыре и восемь, как все остальные, кого он презирал.

Он соврал самому себе.

Не осталось больше ничего, что было им, что могло бы ему нравиться.

Софья выключила воду. Она закончила с посудой, вытерла мойку и уселась Питу на колени. Пит обнял ее, поцеловал в щеку, два раза, как она любила, чтобы он целовал, уткнулся носом в ямку между шеей и ключицей, туда, где такая нежная кожа.


После встречи с агентом Эрик Вильсон сел за компьютер, на котором работал только он один, и открыл новый документ.

М вытаскивает пистолет

(польского производства, 9 мм, «радом»)

из заплечной кобуры.

М снимает его с предохранителя и приставляет к голове покупателя.

Он вспоминал и записывал то, что Паула рассказал на встрече в «пятерке».

Чтобы защитить его. Чтобы защитить себя самого.

Но в первую очередь — на случай, если кто-нибудь поинтересуется, куда идут деньги, которые полиция платит информаторам, и за что вообще их платят. Без секретных донесений, без учрежденной Управлением кассы, откуда шли деньги агентам, ни Паула, ни его коллеги не смогут получать плату за свою работу, сохраняя при этом анонимность и не попадая в официальные бухгалтерские ведомости.

П приказывает М успокоиться.

М опускает оружие, делает шаг

назад, ставит пистолет на предохранитель.

Вильсон закрыл документ с секретным донесением; когда оно через интенданта Йоранссона отправилось к начальнику уголовной полиции лена, Вильсон удалил его с жесткого диска компьютера, активировал кодовый замок и выключил машину, которую из соображений безопасности никогда не подключали к интернету.

Внезапно покупатель кричит:

«Я из полиции».

Эрик Вильсон написал это, Йоранссон прочитал, а шеф уголовной полиции лена сохранил.

Если бы прочитал кто-то другой, если бы кто-то другой узнал… они рисковали жизнью агента; попади сведения о его личности и о задании не в те руки — и агенту, Пауле, будет вынесен смертный приговор.

М снова приставляет пистолет

к виску покупателя.

Шведская полиция не раскроет дело об убийстве на Вестманнагатан, никого не задержит, ничего не конфискует. Вестманнагатан, семьдесят девять была операцией с одной-единственной целью — укрепить положение Паулы в «Войтеке», будни которого — продажа наркотиков.

П пытается вмешаться,

а покупатель снова кричит: «Полиция».

М крепче прижимает пистолет

к его виску и спускает курок.

Единственный спутник любого работающего под прикрытием полиции агента — это еще не объявленный ему смертный приговор.

Эрик Вильсон несколько раз перечитал последние строки.

Это мог быть Паула.

Покупатель падает на бок,

заваливается вправо со стула, на пол.

Это не мог быть Паула.

Тот или те, кто готовил легенду датского агента, сделали свою работу из рук вон плохо. Эрик Вильсон создал Паулу сам. Шаг за шагом, регистр за регистром, база за базой.

Он знал, что такие вещи у него отлично получаются.

И он знал, что у Пита Хоффманна отлично получается выживать.


Эверт Гренс сидел в пропахшем пивом баре Каструпа и пил из бурого картонного стаканчика датскую минеральную воду.

Вот эти люди, которые скоро окажутся где-то далеко с шоколадками «Тоблерон» и какао-ликером в запечатанных пакетах… Гренс никогда не понимал, зачем работать одиннадцать месяцев в году и копить деньги, чтобы в двенадцатый куда-нибудь поехать.

Он вздохнул.

Расследование не особенно продвинулось, он знал теперь не намного больше, чем когда несколько часов назад покидал Стокгольм.

Знал, что убитый — датский информатор. Что его звали Йенс Кристиан Тофт. Что он работал на датскую полицию и провоцировал мафию на проведение сделок.

Об убийце — ничего.

О том, кто позвонил по телефону доверия, — ничего.

Еще Гренс узнал, что в квартире, вероятно, находился шведский связной и польские представители восточноевропейской мафиозной организации под названием «Войтек».

И это все.

Ни лиц, ни имен.

— Нильс? — Звонок Гренса застал Кранца в одном из кабинетов технического отдела.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты расширил район поисков.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Насколько?

— Насколько тебе нужно. Прилегающий квартал. Каждый задний двор, каждая лестничная клетка, каждый мусорный бак.

— Ты вообще где? У тебя там, похоже, дым коромыслом.

— Я в баре. Датчане пытаются залить пивом страх полета.

— И что ты делаешь…

— Нильс!

— А?

— Если там есть что-нибудь, что поможет нам двинуться дальше… найди это.

Гренс допил тепловатую минералку, взял из тарелочки на стойке горсть арахиса и направился к выходу на посадку.

* * *

Секретное донесение о событиях в доме семьдесят девять по Вестманнагатан представляло собой пять плотно исписанных листов формата А4, втиснутых в прозрачный файл. Меньше чем за час интендант Йоранссон успел прочитать их четыре раза. Закончив читать, он снял очки и посмотрел на Вильсона.

— Кто?

Вильсон взглянул в лицо, которое, хотя и было лицом начальника, часто казалось растерянным, почти застенчивым.

Теперь, после каждого перечитывания донесения, оно становилось все краснее, все напряженнее.

Вот-вот лопнет.

— Кто убитый?

— Вероятно, агент, работавший под прикрытием.

— Агент под прикрытием?

— Другой агент. Мы полагаем, что он работал на наших датских коллег. Он не знал, кто такой Паула. А Паула ничего не знал про него.

Глава следственного отдела держал в руках пять тонких листов формата А4, которые были весомее всех отчетов о предварительных следствиях, вместе взятых. Он положил документ на стол рядом с другой версией того же убийства, — то же время, тот же адрес. Рапорт, полученный от Огестама, прокурора, о том, насколько далеко продвинулись Гренс, Сундквист и Херманссон в своем официальном расследовании.

— Мне нужны гарантии того, что возможное соучастие Паулы в убийстве на Вестманнагатан останется здесь. В моем донесении.

Йоранссон посмотрел на две стопки бумаг. Секретное донесение Вильсона о том, что произошло на самом деле. И доклад руководителя следствия Гренса, рапорты которого содержат и впредь будут содержать только то, что двое сидящих сейчас в этом кабинете полицейских позволят Гренсу узнать.

— Эрик, так не работают.

— Если Гренс узнает… нельзя. Паула уже близок к решающему шагу. Мы сможем обрезать шведскую ветвь мафиозной группировки уже на предварительной стадии. Такая возможность нам выпадает в первый раз. Йоранссон, ты это знаешь не хуже меня; этим городом управляем не мы — этим городом управляют они.

— Я не даю гарантий источнику высокого риска.

Вильсон стукнул кулаком по столу. В первый раз в кабинете шефа.

— Ты знаешь, что это не так. Ты девять лет получал донесения о его работе. Ты знаешь, что он никогда не попадал под подозрение.

— Он был и остается уголовником.

— Так именно поэтому агент и может работать в банде!

— Соучастие в убийстве. Если он не источник высокого риска… то кто он тогда?

Больше Вильсон не стучал по столу.

Он потянулся за прозрачным файлом, перелистал пять страниц, крепко сжал их в пальцах.

— Фредрик, послушай. Если Паулы не будет, мы упустим шанс, а такие шансы не выпадают дважды. Упустим «Войтека» сейчас — упустим навсегда. И получим то, что наблюдаем в тюрьмах Финляндии, Норвегии, Дании. Сколько еще мы будем просто стоять и смотреть?

Йоранссон поднял руку. Ему нужно подумать. Он услышал слова Вильсона и хочет понять, что они означают на самом деле.

— Ты хочешь, чтобы опять вышло, как с Марией?

— Я хочу, чтобы Паула продолжал работу Хотя бы пару месяцев. Два месяца он нам еще будет нужен.

Глава следственного отдела принял решение:

— Я буду просить о встрече. В Русенбаде.

Выйдя из кабинета Йоранссона, Вильсон медленно пошел по коридору, ненадолго остановился перед открытой дверью Эверта Гренса. В кабинете никого не было — комиссар, которому не суждено закончить расследование, куда-то ушел.

Среда

Стена из людей.

Он и забыл, как в восемь утра бежал с перрона подземки по лестнице, ведущей наверх, к Васагатан.

Машина осталась стоять на ведущей к гаражу дорожке, рядом с пожарным автомобильчиком из красной пластмассы — вдруг детям станет хуже и Софье придется ехать в поликлинику или в аптеку. Хоффманн, зевая, лавировал между людьми, которые приехали на работу из пригорода на электричке и еле ползли; он так и не отдохнул — ночью пришлось вставать каждый час, жар у детей усиливался. В первый раз у в начале первого ночи, когда он открыл все окна в обеих детских, откинул одеяла с горячих тел и сидел то на одной кроватке, то на другой, пока мальчишки не заснули. В последний — где-то около пяти, когда ему пришлось еще раз дать им по порции альведона, им нужен был покой, сон, чтобы выздороветь. А на рассвете оба родителя в халатах, пошептавшись, поделили время, как делали всегда, когда кто-то болел или детский сад закрывали на санитарный день или планерку. Пит работал в первой половине дня, возвращался домой, а после обеда принимал домашнюю эстафету у Софьи, которая отправлялась на работу.

Васагатан — улица не особенно красивая, унылый бездушный кусок асфальта, однако здесь делают свои первые шаги сотни туристов, выйдя из поезда, аэропортовского автобуса или такси по пути в «Стокгольм — город островов и воды», которым их соблазнили глянцевые брошюры. Пит опаздывал и не смотрел ни на прекрасное, ни на уродливое, приближаясь к отелю «Шератон» и столику у барной стойки в глубине элегантного фойе.

Они встречались тридцать шесть часов назад в большом холодном здании на улице Людвика Идзиковского в Мокотуве, в центре Варшавы. Генрик Бак и Збигнев Боруц. Человек, с которым Хоффманн обычно имел дело, и второй заместитель директора.

Они поздоровались — крепкое рукопожатие людей, умеющих дать понять: они способны нажать весьма жестко.

Встреча, посредством которой головная контора обозначала серьезность своих намерений.

Итак, все началось. Операция первостепенной важности. Доставкой наркотиков в тюрьму будут руководить прямо из Варшавы, там же будут назначать время.

Они расцепили руки, второй заместитель снова сел за стол, на котором стоял стакан апельсинового сока. Генрик двинулся к выходу вместе с Хоффманном, но замедлил шаг; теперь он шел позади Хоффманна, словно не знал дороги или не хотел упускать Хоффманна из виду. Такой же бездушный участок Васагатан; они прошли мимо входа в метро, перебежали дорогу между несущимися машинами и по тротуару дошли до дверей дома, где на втором этаже располагалось охранное предприятие.

Они молчали, как молчали полтора дня назад в Варшаве, пока шли к Крыше; поднялись по лестнице, миновали дверь, ведущую в акционерное общество «Хоффманн Секьюрити», стали подниматься на третий, четвертый, пятый, шестой этаж — и наконец оказались наверху, возле одной-единственной обитой железом двери, ведущей на чердак.

Хоффманн открыл дверь, и они вошли в темноту. Черная кнопка была где-то на стене; Хоффманн нашарил ее, провозившись дольше, чем раньше, насколько ему помнилось, потом запер дверь изнутри и предусмотрительно оставил ключ в замочной скважине, чтобы никто не вошел. Кладовка номер двадцать шесть была пуста, если не считать штабеля из четырех летних колес в дальнем углу Хоффманн поднял верхнее и вытащил молоток и отвертку, приклеенные скотчем к диску изнутри, вернулся в узкий, слабо освещенный проход и пошел под толстой блестящей алюминиевой трубой до того места, где та упиралась в стену и уходила в тепловой вентилятор. Хоффманн приставил острие отвертки к краю стальной скобы, соединявшей трубу с вентилятором, и несколько раз сильно ударил молотком; скоба отвалилась, и он вытащил из открывшегося отверстия восемьдесят одну светлую металлическую банку.

Генрик дождался, когда все банки окажутся на полу, и выбрал три — крайнюю слева, одну откуда-то из середины и крайнюю справа.

— Остальное можешь убрать.

Хоффманн поставил семьдесят восемь банок обратно в тайник; Генрик сорвал фольгу с трех оставшихся, и оба почувствовали, как угол чердака наполняется запахом тюльпанов — сильным, почти тошнотворным.

Желтый, цельный, без трещин ком в каждой банке.

Амфетамин фабричного производства, разбавленный двумя частями глюкозы.

На одежде Хоффманна были брызги крови и мелкие кусочки мозга, когда они с Ежи и Мариушем, каждый по свою сторону стола в кухне «Хоффманн секьюрити», составляли смесь и сыпали ее в вакуумную упаковку.

Генрик открыл свой черный портфель и вынул простенькие весы и подставку с пробирками, скальпелем и пипеткой. Одна тысяча восемьдесят семь граммов. Килограмм амфетамина плюс вес банок. Генрик кивнул Хоффманну: сходится.

Скальпель воткнулся в один из трех желтых комков, Генрик осторожно соскреб немного порошка — не больше, чем поместилось в первую пробирку. Пипеткой — в следующие пробирки, с фенилацетоном и керосином. Генрик посмотрел жидкости на свет, капнул в пробирку с порошком, несколько раз встряхнул. Подождал минуты две, потом опять поднял пробирку к окну; голубоватая прозрачная жидкость была не чем иным, как сильнодействующим амфетамином, иначе она была бы темной и мутной.

— Один к трем или четырем?

— К трем.

— Хорошо выглядит.

Генрик закрыл банку фольгой, завинтил крышку, потом повторил всю процедуру с двумя другими; снова получил голубоватую прозрачную жидкость и с довольным видом попросил своего шведского коллегу убрать банки обратно в вентилятор и ударами молотка вернуть скобу на место. Последовавший за ударами щелчок подтвердил: труба снова целенькая.

Тщательно запереть чердачную дверь с внешней стороны. Шесть этажей по лестнице вниз, к асфальту Васагатан. Прогулка в молчании.

Второй заместитель так и сидел за столиком.

Еще полстакана апельсинового сока.

Хоффманн ждал возле длинной стойки администратора, пока Генрик усядется возле второго человека в иерархии «Войтека».

Голубоватая прозрачная жидкость.

Восемьдесят один килограмм разбавленного амфетамина.

Второй заместитель обернулся, кивнул; Хоффманн, чувствуя, как отпустило внутри, пошел через фойе дорогого отеля.

— Проклятая фруктовая мякоть. Застревает в зубах. — Зам указал на свои полупустые стаканы и заказал еще два; молоденькая официантка улыбалась им, как улыбалась всем, кто давал сотню на чай и, может быть, собирался заказать еще что-нибудь.

— Я руковожу операцией извне. Ты — изнутри, из Кумлы, Халла или Аспсоса, шведских тюрем особо строгого режима.

— Я бы выпил кофе.

Двойной эспрессо. Молоденькая официантка снова улыбнулась.

— Ночь была долгая. — Хоффманн посмотрел на второго заместителя; тот ждал.

Может быть, это демонстрация силы. Наверное даже, так и есть.

Когда стол опустел, апельсиновый сок в двух наполовину полных стаканах стал чем-то большим, чем просто сок.

— Такое случается. Иногда ночи бывают долгими. — Второй заместитель улыбнулся.

Ему не нужно уважение. А нужна сила, на которую можно полагаться.

— Как раз сейчас у нас четверо сидят в Аспсосе, по трое — в Халле и Кумле. В разных секторах, но они на связи. Я хочу, чтобы в течение недели тебя взяли за достаточно серьезное дело, чтобы ты гарантированно попал в какую-нибудь из этих тюрем.

— Два месяца. Потом я выйду.

— Тебе дадут столько времени, сколько тебе понадобится.

— Я не хочу сидеть дольше. И мне нужна гарантия, что вы вытащите меня через два месяца.

— Не беспокойся.

— Гарантию.

— Мы тебя вытащим.

— Как?

— Пока ты будешь сидеть, мы позаботимся о твоей семье. А когда выйдешь — позаботимся и о тебе. Новая жизнь, новая личность, деньги, чтобы все начать сначала.

В фойе «Шератона» все еще было пусто.

Те, кто приехал в столицу по делам, зарегистрируются в гостинице только вечером. Те, кто приехал посмотреть музеи и памятники, уже ушли в город в компании тараторящего гида и в новеньких найковских кроссовках.

Он допил кофе, махнул официантке — еще один двойной эспрессо и к нему маленькое мятное пирожное.

— Три кило.

Второй зам поставил стакан с соком к остальным.

Он слушал.

— Меня возьмут с тремя килограммами. Допросят, я признаю вину. Объясню, что я — сам по себе. Меня посадят в следственную тюрьму — ненадолго, потому что дело возбудят сразу же. Суд первой инстанции приговорит меня к долгому сроку, три кило амфетамина для шведского суда — это дело особой важности; я объявлю, что согласен с приговором, так мне не придется ждать, когда приговор вступит в силу. Если все сработает как надо, я смогу оказаться в нужной тюрьме через две недели.

Пит Хоффманн сидел в гостиничном фойе в центре Стокгольма, но видел вокруг себя тесную камеру, в которой сидел десять лет назад в Эстерокере.

Он усвоил, за сколько месяцев тюрьма ломает того, кто некогда был человеком.

Гнусные дни, когда кричат: «Мочу на анализ!» — и взрослые мужчины выходят голыми, выстраиваются шеренгой в зеркальном помещении, пока чьи-то глаза изучают их члены и мочу. Гнусные ночи, когда к тебе вваливаются без предупреждения и тебя, полусонного, в одних трусах вытаскивают в коридор, а банда охранников рвет, переворачивает, крушит все в камере и уходит, оставив после себя хаос.

На этот раз он выдержит. Его отправляют туда не для того, чтобы унижать.

— Будешь действовать в два этапа. Так же, как мы в Норвегии из Осло-Фенгсель завоевали тюрьму за тюрьмой. Или из Риихимяки, которая стала нашей первой тюрьмой в Финляндии. — Второй зам нагнулся к Хоффманну: — Ты выдавишь дилеров, которые уже работают в тюрьме. Потом мы начнем по своим каналам доставлять продукцию. Сначала — оставшиеся семьдесят восемь кило, которые Генрик только что одобрил. Они помогут сбить цену. Все, кто сидит, запомнят: у нас товар есть всегда. Амфетамин по пятьдесят крон за грамм вместо трехсот. Пока не охватим всех. Тогда мы поднимем цену. Черт, можно продавать еще дороже. Продолжайте покупать. Мы взвинтим цену до пятисот, даже до шестисот крон за грамм. Или больше не сможете колоться.

Хоффманн словно снова вернулся в тесную камеру Эстерокера. Там правили наркотики. Там правил тот, у кого были наркотики. Амфетамин. Героин. Даже буханка скугахольмского хлеба[22] на ведро гнилых яблок, добавить воды, настаивать три недели в санитарном шкафу, — в день, когда все это превращалось в двенадцатипроцентную брагу, владелец ведра обретал могущество.

— Чтобы справиться с действующими дилерами, мне нужно три дня. В это время я не хочу ни с кем контактировать. Я сам заберу достаточное количество наркотиков.

— Три дня.

— Начиная с четвертого мне понадобится килограмм амфетамина в неделю, доставка — по каналам «Войтека». Мое дело — проследить, чтобы этот килограмм разошелся по покупателям. Мне не нужно, чтобы кто-нибудь припрятывал порошок или устраивал запасы: обойдемся без конкурентов.

Фойе гостиницы — странное место.

Никто не подслушивает. Никто не изъявляет намерения постоять рядом.

За два соседних столика, которые все это время пустовали, начали вдруг усаживаться японские туристы, терпеливо ожидающие, когда можно будет заселиться в забронированные, но пока не приготовленные номера.

Второй зам понизил голос:

— Как ты пронесешь товар?

— Это мое дело.

— Я хочу знать, как ты все устроишь.

— Так же, как устраивал в Эстерокере десять лет назад. Как делал еще несколько раз в других тюрьмах.

— Как?

— При всем уважении — но вы же знаете, я это умею. Я беру на себя ответственность, этого достаточно.

— Хоффманн, как?

Хоффманн улыбнулся, почувствовав неестественность своей улыбки — первой со вчерашнего вечера.

— С помощью тюльпанов и стихов.

* * *

Дверь, что ли, приоткрыта?

В коридоре послышались отчетливые шаги, кто-то торопливо приближался.

Не хочется, чтобы к нему сейчас заходили. Эти минуты он ни с кем не станет делить.

Вильсон встал со стула и подергал дверную ручку — не открывается. Заперто. Ему померещилось. Шаркающих шагов, которые становились все отчетливее, не было; просто нервы разыгрались, он разволновался сильнее, чем думал.

Две встречи за несколько часов.

Более долгая, в «пятерке», где Паула изложил свою версию убийства на Вестманнагатан и доложил о встрече в Варшаве; и еще одна, значительно короче, в «четверке», во время которой окровавленная рубашка в пластиковом пакете перешла из рук в руки.

Вильсон уперся взглядом в запертый шкаф у противоположной стены, возле двери.

Оно лежало там. Обмундирование убийцы.

Нельзя его там больше держать.

Вильсон снова сел за стол. Шагов в коридоре больше не было слышно, затихли они и в его голове. Он посмотрел на экран компьютера.

Имя: Пит Хоффманн. Личный номер:

721018–0010. Результатов: 75

Важнейший инструмент, при помощи которого Вильсон девять лет создавал самого лучшего агента под прикрытием из всех, о ком ему доводилось слышать.

ASPEN, список преступников, находящихся в оперативной разработке.

Вильсон начал сразу, как только Пит отсидел свое в Эстерокере, его первый день на свободе стал первым днем завербованного агента. Эрик лично встретил Пита у ворот тюрьмы, отвез его в Стокгольм (за пять миль) в своей машине, а когда наконец отпустил, то поехал прямиком в участок и сделал первую запись в ASPEN. С того самого дня любой полицейский, введя пароль и войдя в систему, мог получить информацию о некоем Пите Хоффманне. Краткое, но четкое описание того, как подозреваемый после оглашения приговора, едва войдя на территорию Эстерокерской тюрьмы, был встречен двумя ранее судимыми известными преступниками, связь которых с югославской мафией доказана.

Целый год Вильсон с успехом создавал Хоффманна, делая его все более опасным, — «замечен возле здания, когда там проводился обыск, причина — предполагаемая торговля оружием», жестоким — «замечен за пятнадцать минут до убийства в Эстлинге в обществе подозреваемого, Марковича» — и наглым. Вильсон менял формулировки и степень дезинформации и с каждым новым «замечен» раздувал миф о могучей силе Пита Хоффманна, пока тот, благодаря компьютерной базе данных, не сделался одним из самых опасных преступников Швеции.

Вильсон снова прислушался. Опять шаги в коридоре. Звук отчетливее, громче, вот прошагали мимо двери, потом звук стал медленно затихать.

Вильсон чуть повернул монитор кверху.

В РОЗЫСКЕ

Через две недели Пит надолго сядет в тюрьму, а потом приобретет влияние, достаточное, чтобы контролировать продажу наркотиков, что обеспечит уважение со стороны других заключенных.

ОПАСЕН

Поэтому на этот раз Вильсон писал большими буквами.

ВООРУЖЕН

Когда кто-нибудь из коллег вздумает проверить Пита Хоффманна по этой базе, его или ее перенаправят на эту страницу, а там их уже дожидается особый код, который присваивают лишь очень немногим преступникам:

В РОЗЫСКЕ ОПАСЕН ВООРУЖЕН

Любой патрульный, любой, кто имеет доступ к истине в последней инстанции — полицейской базе данных, — заговорит о Хоффманне как об особо опасном преступнике. Эта слава сядет вместе с ним в автобус, который перевезет осужденного из камеры предварительного заключения в тюрьму.

* * *

Он прижимал к уху мобильный телефон. Пошла, если верить электронному голосу из трубки, десятая секунда после половины первого, когда темная квартирная дверь с надписью «Хольм» на почтовом ящике открылась изнутри. Пит вошел в квартиру на третьем этаже; все затянуто полиэтиленом, паркет под ногами странно пружинит — наверное, его в свое время залило.

«Двойка».

Хёгалидсгатан, тридцать восемь и Хеленеборгсгатан, девять.

Вильсон, как обычно, угощал растворимым кофе, Хоффманн, как обычно, не стал его пить. Мягкий диван в комнате, где хозяева, вероятно, смотрели телевизор. Прозрачный пластик, призванный защищать обивку во время двухмесячного ремонта, шуршал при каждом движении и липнул к мокрой от пота спине.

— Будем работать вот с этим.

Хоффманн знал: времени мало.

Такие глаза он видел у Эрика в первый раз — тревожно шарящие по комнате, растерянные, ни на чем не фокусирующиеся. Человек, который девять лет руководил его работой, который никогда не смеялся, никогда не плакал, сейчас нервничал и вел себя как все нервничающие люди: пытался скрыть свою нервозность, отчего та проявлялась еще отчетливее.

— Цветы.

Хоффманн открыл металлическую баночку — бывшую жестяную чайницу теперь наполняло нечто желтое, липковатое, без трещин и разломов, крепко пахнущее тюльпанами. Эрик Вильсон осторожно соскреб немного субстанции пластмассовым ножом, который протянул ему Хоффманн, поднес к языку, ощутил жжение — наверняка вскочит волдырь.

— Страшно крепкий. Две части глюкозы?

— Да.

— Сколько?

— Три кило.

— Достаточно, чтобы судили быстро и посадили в тюрьму строгого режима надолго.

Пит закрутил банку и сунул ее во внутренний карман куртки. Восемьдесят один килограмм оставался в вентиляторе, на чердаке дома на Васагатан, построенного на рубеже столетий. Позже Пит расскажет Вильсону, что и как. Но не сейчас. Сейчас нужно разбавить наркотик еще раз, забрать собственную долю. Иногда Пит так делал — продавал наркотики сам.

— Я собираюсь за три дня выдавить действующих продавцов. «Войтек» получит правильные донесения и продолжит работу. А потом мы сделаем то, что собираемся сделать. Ликвидируем «Войтек».

Эрик должен был бы ощущать спокойствие, радость, заинтересованность. Его агенту номер один предстоит сесть в тюремную камеру, которую уготовили ему одновременно шведская полиция и «Войтек» — место, где начнутся и закончатся захватнические планы мафии. Но тревога… к тревоге Вильсон не привык, и он видел, что Пит заметил ее.

— Я попробую разобраться с Вестманнагатан как обычно. Секретное донесение начальнику полиции отправится прямиком в сейф. Но… В нашем случае этого будет недостаточно. Убийство, Пит! Придется вынести дело за пределы Главного полицейского управления. Пойти в Русенбад. Тебе тоже надо там быть.

— Сам знаешь, мне нельзя.

— У тебя нет выбора.

— Эрик! Не могу же я вот так гуляючи войти в главный вход правительственной канцелярии в компании полицейских и чиновников из правительства!

— Я заберу тебя на «два-бэ».

Хоффманн сел на диван, покрытый защитной пленкой, липнущей к спине, и медленно покачал головой.

— Если кто-нибудь меня увидит… это смертный приговор.

— Смертный приговор тебе вынесут в тюрьме в тот момент, когда соседи по коридору узнают, кто ты на самом деле. И ты останешься с ним один на один. Пит, тебе нужна помощь государства. Чтобы выйти из тюрьмы. Чтобы выжить.


Он оставил нетронутым растворимый кофе и квартиру на третьем этаже. В кафе на углу Польсундсгатан выбрал кофе сильной обжарки, заказал чашку (с горячим молоком) и стал пить, пытаясь уследить за мелодией итальянских шлягеров и посматривая на стайку хихикающих девчонок за соседним столиком, променявших школьный завтрак на булочки с корицей. Двое за дальним столом корчили из себя поэтов; они слишком громко говорили о том, как надо писать, но на самом деле лишь подражали другим говорящим слишком громко.

Эрик прав. Одиночка. У него нет выбора. Полагаться только на себя.

Пит отставил пустую чашку и в компании несмелого солнца прогулялся по мосту Вестербрун, немного постоял метрах в сорока над водой, размышляя, каково это — прыгнуть вниз. Секунды, вмещающие весь мир, и — ничего, кроме болезненного удара о прозрачную поверхность. Посреди Норр-Меларстранд он позвонил домой, Софье, и снова соврал: его собственная работа и работа его жены, конечно, одинаково важны, но он до позднего вечера не сможет вернуться домой и освободить ее от домашних дел. Софья повысила голос, и Пит нажал «отбой», не в силах врать дальше.

Чем ближе он подходил к центру столицы, тем жестче становился асфальт.

Когда Пит направился к подземной парковке напротив дорогого универмага, тротуар Регерингсгатан, несмотря на разгар дня, был пустынным. Узкая лестница на второй этаж; Пит прошел между машинами, стоящими в секции «В», отыскал загнанный в угол черный микроавтобус с тонированным ветровым стеклом. Подошел, взялся за ручку задней двери. Не заперто. Пит открыл дверь и забрался на заднее сиденье оставленной машины. Посмотрел на часы: ждать оставалось десять минут.

Софья не успела договорить, когда он оборвал разговор. Она продолжала говорить, пока он шел по Норр-Меларстранд вдоль водной глади, мимо уродливых зданий Тегельбаккена, а теперь ее разочарование было здесь, на сиденье пустой машины. Откуда Софье знать, что на самом деле он — лжец.

Пит замерз.

В стерильных гаражах-парковках всегда бывало прохладно, но Пита била дрожь от того холода, что шел изнутри, от которого не спасут ни одежда, ни растирания. Ни один холод в мире не сравнится с ледяным презрением к себе.

Передняя дверь открылась.

Хоффманн глянул на часы. Ровно десять минут.

Эрик обычно ждал этажом выше сектора «В», откуда, если нагнуться, можно было увидеть каждый автомобиль и каждого подошедшего слишком близко человека. Забравшись в салон, Эрик не оглянулся; он молча запустил мотор, прогнал микроавтобус по недлинному отрезку между Хамнгатан и Мюнтторгет и въехал через узкие ворота в каменный дворик, к зданиям, где располагались рабочие кабинеты членов риксдага. Оба вышли из микроавтобуса, и им навстречу тут же двинулся охранник; он попросил следовать за ним — вниз по двум лестницам, по подземному коридору под зданием риксдага; коридор вел в Русенбад: пара минут прогулки между двумя центрами политической власти Швеции и единственный способ попасть в правительственную канцелярию без риска быть замеченными.


Он потрогал дверь, всего в нескольких метрах от будки охранника у главного входа в Русенбад, подергал дверную ручку, пока не убедился, что дверь заперта.

Ручка почти не поворачивалась.

Раковина возвышалась над бачком унитаза, белые кафельные стены надвинулись и давят.

Тонкий продолговатый диктофон, футляр от сигары и купленный в аптеке тюбик лежали в кармане брюк. Он нажал кнопку на передней панели, мигнул зеленый огонек — батарейка заряжена. Поднес диктофон к губам и прошептал: «Правительственная канцелярия, вторник, десятое мая», аккуратно, чтобы нечаянно не выключить, ввинтил диктофон в сигарный футляр, а футляр тут же смазал до блеска лубрикантом.

Бумажные полотенца — на дно унитаза. Проводок микрофона — наружу через дырочку в футляре.

Он проделывал это уже много раз — будь то пятьдесят граммов амфетамина или цифровой диктофон, в тюрьме или в правительственной канцелярии… Единственный способ пронести то, что не должны обнаружить.

Расстегнул брюки, сел, сигарный футляр зажат между большим и средним пальцами; нагнулся вперед, медленно приставил футляр к анусу и короткими толчками ввел его в прямую кишку на несколько сантиметров; футляр выскользнул и упал на подстеленные полотенца.

Новая попытка.

Снова надавил, короткие толчки, футляр исчез сантиметр за сантиметром.

Проводка микрофона хватит, чтобы протянуть его из ануса через пах и зафиксировать скотчем на животе.


Охранник в серо-красной форме за стеклянным окошечком оказался пожилым мужчиной с почти седыми волосами и застенчивой улыбкой. Пит смотрел на него дольше, чем нужно, и, поняв это, отвел глаза.

Охранник был похож на его отца. Отец сейчас выглядел бы так же.

— Ваш коллега уже в здании.

— Туалет. Пришлось зайти.

— Да, бывает. К заместителю министра юстиции, правильно?

Хоффманн кивнул и написал свою фамилию в журнале, где отмечались посетители, сразу после Эрика Вильсона; седой тем временем изучал его удостоверение.

— Хоффманн. Немецкая фамилия?

— Я родом из Кенигсберга. Калининград. Но это было давно. Родители оттуда.

— И на каком языке вы говорите? По-русски?

— Если ты родился в Швеции, то и говоришь по-шведски. — Он улыбнулся охраннику, который на миг превратился в его отца. — И еще довольно прилично по-польски.

Он определил, где находится видеокамера, еще когда они вышли из машины, — под самой крышей стеклянной будки. Проходя мимо, Пит на секунду задержался перед объективом: его посещение было зарегистрировано еще раз.

За семь минут они, следуя за третьим охранником, поднялись с первого этажа на третий. Все произошло так неожиданно. Он не приготовился. Страх. Пит стоял в лифте, а страх наполнял его, сбивал с ног. Пита била дрожь. Никогда еще он не испытывал такого страха — страха, который сначала перешел в панику, а потом сменился жутким ощущением — он, Пит, больше не сможет дышать, задохнется и умрет.

Пит боялся человека, который лежал на полу с тремя большими дырами в голове, и своего прорыва в Варшаве, и ночей в тесной камере, и смертного приговора, который в тюрьме станет безусловным, и холодного тона Софьи, и горячих от лихорадки детей, и того, что больше не знает, совсем не знает, — где правда, а где ложь.

Он сел на коврик на полу лифта и не смотрел в глаза охраннику, пока не унялась дрожь в ногах; только после этого он осмелился медленно подойти к двери, открывшейся в красивый коридор.

Еще раз.

Пит стоял неподвижно в паре метров от двери и, как всегда, избавлялся от лишнего. Долой все мысли, все чувства, он выдавил их, прогнал пинками, а потом надел доспехи, отвратительную толстую шкуру, чертову защиту. Ему это хорошо удавалось — не позволять себе чувствовать. Еще раз, еще один проклятый раз.

Он постучал по дверному косяку и стал ждать; наконец по полу зашаркали шаги. Полицейский в гражданском. Он не узнал Пита — они встречались раза два, не больше. Начальник Эрика, некто Йоранссон.

— У вас имеется что-нибудь, что нельзя проносить в здание?

Хоффманн достал из внутренних карманов и карманов брюк два мобильных телефона, стилет, складные ножницы и сложил все это в пустую стеклянную фруктовую вазу на столе напротив двери.

— Вам не трудно вытянуть перед собой руки и немного расставить ноги?

Хоффманн кивнул и встал спиной к полицейскому — длинному, худому, угодливо улыбающемуся.

— Приношу свои извинения, но вы понимаете — это наша обязанность.

Длинные тонкие пальцы на его одежде, на шее, спине, груди. Нажимая на поясницу и живот, они дважды задели проводок микрофона, ничего не почувствовав. Микрофон скользнул вниз сантиметров на десять, а то и больше; Хоффманн не дышал, пока не убедился, что микрофон застрял где-то на середине бедра и падать дальше вроде бы не собирается.


Большие окна с широкими белыми подоконниками, вид на зеркально-светлую воду — Норрстрём и залив Риддарфьерден. Запах кофе и моющего средства; стол для совещаний, шесть стульев. Он пришел последним — два стула остались незанятыми, он направился к одному из них. Сидящие за столом молча смотрели на него. Он прошел за их спинами, изловчился и провел рукой по брюкам — микрофон сидел крепко, но был направлен не в ту сторону; он поправил провод, пока выдвигал стул и усаживался.

Он узнал всех четверых, хотя до этого встречался только с двумя — Йоранссоном и Эриком.

Рядом с ним сидела заместитель министра юстиции; она указала на какой-то документ, лежащий перед ней, поднялась, протянула Хоффманну руку.

— Наш вопрос… я прочитала. Полагаю… полагаю, речь идет о… женщине?

У замминистра было крепкое пожатие, как и у тех других. Те тоже крепко пожимали руку. Чтобы продемонстрировать власть.

— Паула. — Пит Хоффманн не выпускал ее руку. — Это меня так зовут. Как там написано.

Странное молчание затягивалось; Пит ждал, что кто-нибудь заговорит, а сам пока заглянул в документ, о котором упомянула хозяйка кабинета.

Так излагать мог только Эрик.

Вестманнагатан, семьдесят девять. Секретное донесение.

Экземпляр донесения лежал перед каждым из собравшихся. Все они уже были подключены к развитию событий.

— Мы с Паулой в первый раз встречаемся вот так. — Говоря, Вильсон внимательно вглядывался в лица сидящих. — В присутствии других людей. В помещении, выбранном не мной и не Паулой. В месте, которое не мы контролируем.

Он взял в руки донесение, подробное описание убийства, соучастником которого оказался один из тех, кто сидел сейчас за столом в кабинете правительственной канцелярии.

— Единственная в своем роде встреча. И я надеюсь, что мы выйдем отсюда с единственным в своем роде решением.


Когда Сундквист, постучав, вошел в кабинет Гренса, комиссар лежал в кабинете на полу Свен ничего не сказал, ни о чем не спросил — просто уселся на диван и стал ждать. Как обычно.

— Здесь, знаешь, лучше.

— Здесь?

— На полу. Диван… на диване стало как-то слишком мягко.

Гренс вторую ночь спал на полу. Негнущаяся нога больше не болела, и он почти привык к звукам машин, газовавших на протяжении всего крутого участка Хантверкаргатан.

— Есть информация насчет Вестманнагатан.

— Что-то новое?

— Не особенно много.

Гренс лежал на полу и изучал потолок. От лампы по нему расходились длинные трещины — раньше он их не видел. Наверное, недавно появились. Или он из-за музыки ничего не замечал.

Гренс вздохнул.

Всю свою взрослую жизнь он расследовал убийства. И нутром чуял, что с убийством на Вестманнагатан что-то не так. Труп опознан, владелец квартиры найден, есть даже остатки амфетамина и желчи, исторгнутые человеком-контейнером. Есть пятна крови и угол стрельбы. Есть шведскоговорящий свидетель, который позвонил по телефону доверия, и польское охранное предприятие, оно же — гнездо восточноевропейских мафиози.

И при этом, похоже, нет ничего.

С тех пор как Гренс вчера вечером побывал в аэропорту Каструпа, его команда ни на шаг не приблизилась к разгадке.

— В подъезде пятнадцать квартир. Я опросил всех жильцов, которые были дома примерно во время убийства. Трое из них видели кое-что, что может оказаться интересным. На первом этаже… Эверт, ты слушаешь?

— Продолжай.

— На первом этаже — а это идеальное место для наблюдений, потому что видно всех, кто входит в подъезд и выходит из подъезда, — живет гражданин Финляндии, он довольно хорошо описал двух мужчин, которых раньше не видел. Бледные, бритоголовые, темная одежда, возраст — моложе среднего. Через дверной глазок и всего за несколько секунд можно увидеть и услышать гораздо больше, чем я думал. То, что этот финн говорит про славянскую речь, вполне может оказаться правдой.

— Польский.

— Естественное предположение, учитывая, кто владелец квартиры.

— «Верблюд», труп, поляк. Наркотики, насилие, Восточная Европа.

Свен Сундквист посмотрел на пожилого мужчину, лежащего на полу. Тот лежал на полу, его не заботило, что об этом думают остальные, и в этом была недосягаемая для Свена естественность. Сам он долго пытался изменить себя, но так и остался человеком, который старается угодить людям, зависит от их благосклонности — и которого люди не замечают.

— На пятом этаже, через две квартиры от места убийства, живет молодая женщина, а на следующем этаже, шестом, пожилой мужчина. Во время убийства оба были дома. Говорят, что слышали отчетливый хлопок.

— Хлопок?

— Больше они ничего не могут сказать. Они не разбираются в оружии и не могут определить, был это выстрел из пистолета или еще какой-то. Но уверены: то, что они называют «хлопок», было громким, и раньше они таких звуков в доме не слышали.

— Это все?

— Все.

Резко, раздражающе зазвонил телефон на столе; звук не прекращался, хотя Свен не вставал с дивана, а Эверт — с пола.

— Я отвечу?

— Ну чего раззвонились…

— Эверт, я отвечу?

— Телефон стоит на моем столе. — Гренс нехотя потянулся к истошно звонящему аппарату. — Да?

— Ты как будто запыхался.

— Я лежал на полу.

— Спускайся ко мне.

Гренс и Сундквист молча вышли из кабинета в коридор, а потом нетерпеливо стояли в неторопливом лифте. Нильс Кранц дождался своих гостей возле входа в криминалистический отдел и повел их в тесный кабинет.

— Ты просил меня расширить район поисков. Я расширил. Все подъезды между номером семидесятым и номером девяностым. И в помойке дома семьдесят три по Вестманнагатан, в контейнере для макулатуры, мы нашли вот это. — Кранц взял в руки пластиковый пакет.

Эверт наклонился и, поколебавшись, нацепил на нос очки. Какая-то тряпка в серо-белую клетку, местами покрытая кровью, — не то рубашка, не то куртка.

— Интересно. Эта тряпка может сильно продвинуть нас вперед.

Криминалист сунул руку в пакет и положил тряпку на что-то вроде сервировочного подноса, согнутым пальцем указал на островки отчетливо видных пятен:

— Остатки крови и пороха, которые возвращают нас в квартиру дома семьдесят девять. Потому что это кровь убитого и порох из оружия, которое было в руках убитого.

— Ну и что? Это ни грамма не прибавляет к тому, что мы уже знаем.

Кранц снова ткнул пальцем в серо-белую ткань:

— Это — рубашка. Это — пятна крови убитого. Но есть и другие. Мы установили еще одну группу крови. И я уверен: это кровь стрелявшего. Эверт, это рубашка убийцы.


Пит как будто оказался в зале суда. Пахнет властью; документы с описанием убийства лежат на важных столах. Йоранссон — обвинитель: он контролирует ход процесса и задает вопросы. Замминистра — судья: слушает, а потом вынесет решение. По правую руку от Пита сидит Вильсон, адвокат ответчика; он говорит о допустимой самообороне и настаивает на смягчении приговора. Хоффманну хотелось выйти вон отсюда, но он заставил себя сидеть на месте. Ведь обвиняемый — это он.

— У меня не было выбора. Речь шла о моей жизни.

— Выбор есть всегда.

— Я пытался успокоить их. Но смог только отсрочить убийство. Мне приходится быть преступником, всю жизнь. Иначе я покойник.

— Объясните.

Поразительное чувство. Пит сидел всего через один этаж от премьер-министра, в здании, откуда управляют всей Швецией. Там, где-то внизу, на тротуарах, идет настоящая жизнь, люди возвращаются с обеда (слабоалкогольное пиво и чашка кофе, если потратить на пять крон больше), а он сидит здесь, рядом с властью, и пытается объяснить, почему общество должно закрыть глаза на убийство, соучастником которого он стал.

— В Швеции операцией руковожу я. Те, кто был в квартире, прошли выучку в польской разведке и знают, как вычислить того, от кого подозрительно пахнет.

— Мы говорим об убийстве. Которое вы, Хоффманн — или мне называть вас Паулой? — могли бы предотвратить.

— Когда пистолет приставили к голове покупателя в первый раз… тогда я не позволил выстрелить. Но в следующий раз — он сам себя выдал, он был враг, стукач, покойник… у меня не было, не было выбора!

— А раз у вас не было выбора, то у нас его тоже нет и мы должны сделать вид, что ничего не случилось?

Их было четверо — смотрящих на него, перед каждым на столе лежал экземпляр секретного донесения. Вильсон, Йоранссон и замминистра юстиции. Четвертый до сих пор молчал. Хоффманн не понимал почему.

— Да. Если вы хотите, чтобы я обломал новый росток мафии, пока он не пустил крепкие корни. Если вы этого хотите, то выбора нет уже у вас.

Этот зал суда ничем не отличался от прочих — такой же холодный, с ненастоящими людьми. Питу уже пять раз случалось сидеть вот так, на месте обвиняемого, перед теми, кого он не уважал, но кто решал, будет он жить с остальными людьми или на нескольких квадратных метрах за железной дверью. Пара условных сроков, пара оправданий за недостаточностью улик и всего один раз — тюрьма. Жуткий год в Эстерокере.

В тот раз у него не было возможности защитить себя. Больше он этого не допустит.


Кранц протянул руку к экрану компьютера, к тонким красным стрелкам, направленным вверх. Под стрелками были разные цифры.

— Смотрите: верхний ряд — материалы из полиции Копенгагена. ДНК гражданина Дании, которого звали Йенс Кристиан Тофт. Который скончался в доме номер семьдесят девять по Вестманнагатан. Нижний ряд — из лаборатории Линчёпинга: анализ тех же пятен крови, минимум два на два миллиметра. Пятна с рубашки, которую мы нашли на помойке у дома номер семьдесят три. Видите? Ряды совпадают. Все STR-маркеры — вот эти красные стрелочки — имеют одну и ту же длину.

Эверт слушал, но видел по-прежнему лишь однообразный узор.

— Нильс, убитый мне неинтересен. А вот убийца — очень.

Кранц задумался, как ответить — язвительно или просто раздраженно. Решил не отвечать никак, проигнорировать. Обычно это еще обиднее.

— Но я попросил их, коли на то пошло, сделать еще и анализ кровавых пятен поменьше. Их слишком мало, чтобы юристы могли указать на них как на веское доказательство. Но достаточно, чтобы заметить решающую разницу.

И он показал следующую картинку.

Снова узор — красные стрелочки, но на большем расстоянии друг от друга и с другими цифрами.

— Это — от другого человека.

— И какого?

— Не знаю.

— У тебя же есть ДНК.

— Но нет совпадений.

— Нильс, не темни.

— Я ввел данные и сравнил со всем, к чему у меня есть доступ. И я уверен, что это кровь стрелявшего. А еще я уверен в том, что этой ДНК нет ни в одной шведской базе.

Нильс посмотрел на комиссара:

— Эверт, убийца, скорее всего, не швед. То, как он вел себя, пистолет «радом», нет совпадений по ДНК… ищи в другом месте, подальше.


Вечер обещал быть ясным. Солнце созревшим апельсином лежало там, где небо растворялось в заливе Риддарфьерден, — только это и было видно из больших окон министерского кабинета. Хоффманн смотрел, как свет делает унылый стол из карельской березы еще более унылым; ему страстно хотелось сбежать отсюда. Мягкое тело Софьи, вот Хуго смеется, вот глаза Расмуса, выговаривающего «папа».

— Прежде чем мы закончим нашу встречу…

Он не там. Он сейчас несказанно далеко от настоящей жизни, в чиновничьем кабинете, среди людей, которые могут отправить его еще дальше от нее.

Эрик Вильсон откашлялся — адвокат ответчика на суде:

— Прежде чем мы закончим нашу встречу, я хочу получить гарантии, что Паулу не привлекут к ответственности за то, что случилось на Вестманнагатан, семьдесят девять.

Лицо заместителя министра ничего не выражало — бывают такие лица.

— Я поняла, что вы хотите именно этого.

— Вам уже приходилось разбираться с такими делами.

— Если я соглашаюсь гарантировать иммунитет преступнику, то должна понимать почему.

Микрофон все еще держался где-то на середине бедра.

Но вот-вот упадет: Хоффманн чувствовал, что скотч отклеился. Стоит только встать — и микрофон упадет.

— С удовольствием объясню. — Вильсон взял свое донесение. — Девять месяцев назад мы могли бы ликвидировать мексиканскую мафию на стадии организации. Пять месяцев назад мы могли бы ликвидировать египетскую мафию на стадии организации. Если бы наши агенты получили полномочия действовать в полную силу. Этого не произошло. Мы сидели сложа руки, а две мафиозные организации тем временем проглатывали кусок за куском. Сейчас у нас новый случай. Польский.

Хоффманн, стараясь не делать резких движений, одной рукой под столом медленно взялся за проводок микрофона и слипшиеся полоски скотча.

Еле уловимые движения осторожных пальцев.

— Паула должен продолжить работу. Он должен быть на месте в тот момент, когда «Войтек» подомнет под себя наркобизнес в шведских тюрьмах. Именно Паула будет рапортовать Варшаве о прибытии новых партий, о продажах — и одновременно снабжать нас информацией о том, как и когда мы сможем ударить и разбить эту контору.

Нашел. Микрофон величиной с булавочную головку под тканью брючины. Пит крепко взялся за него, хотел поднять повыше, снова к промежности — там микрофон держался лучше и его проще было развернуть к говорящему.

Однако пришлось прерваться.

Сидевший напротив Йоранссон внезапно уставился на него, не спуская глаз.

— Шведские тюрьмы строгого режима. «Войтек» собирается сосредоточить свои усилия на заключенных двух категорий. Во-первых — «миллионерах», тех, кто добыл свои деньги особо тяжкими преступлениями, отбывает долгие сроки и кто грамм за граммом, день за днем сможет переводить свой бандитский капитал в некое здание на улице Людвика Идзиковского. Во-вторых — на «батраках», тех, у кого вообще нет денег и кто выйдет на свободу весь в долгах; чтобы остаться в живых, этим людям придется на свободе продавать крупные партии наркотиков или совершить тяжкое преступление. Из таких должников «Войтек» сплетет опаснейшую преступную сеть.

Хоффманн выпустил микрофон и положил обе руки на стол — так, чтобы их было видно.

Йоранссон продолжал смотреть на Пита, стало тяжело дышать и глотать, секунды растянулись в часы. Наконец не в меру внимательные глаза перестали сверлить его.

— Я не могу описать подробнее. Решать вам. Вы решаете. Продолжать ли Пауле. Или мы в очередной раз просто постоим рядом и посмотрим.

Заместитель министра внимательно оглядела каждого, потом взглянула в окно, на солнце, такое прекрасное. Наверное, ей тоже хотелось прочь отсюда.

— Могу я попросить вас ненадолго выйти?

Хоффманн пожал плечами и пошел было к двери, но вдруг остановился. Микрофон. Микрофон отклеился и медленно сползал вниз по правой ноге под тканью брючины.

— Всего на несколько минут. Потом вы сможете вернуться.

Хоффманн ничего не ответил, только оттопырил на ходу средний палец. Услышал за спиной раздраженный вздох. Они видели его жест, разозлились, подняли взгляд. Этого он и добивался. Лишь бы не спросили, что это за ним тянется. Пит закрыл за собой дверь.

Лицо замминистра по-прежнему ничего не выражало.

— Вы говорили о девяти месяцах. О пяти месяцах. О мексиканской и египетской мафии. Я тогда сказала «нет», потому что ваши работавшие под прикрытием агенты, все с криминальным прошлым, рассматривались как источники высокого риска.

— Паула — не источник высокого риска. Он — залог успешной экспансии «Войтека». На нем построена вся операция.

— Я никогда не дам иммунитета от уголовного преследования сотруднику, которому ни вы, ни я не можем доверять.

— Я ему доверяю.

— Тогда, может быть, вы объясните мне, зачем интендант Йоранссон некоторое время назад его обыскивал.

Вильсон взглянул на своего шефа, потом — на женщину с ничего не выражающим лицом.

— С Паулой имею дело я, я работаю с ним ежедневно. Я доверяю ему, а «Войтек» уже здесь! Никогда еще нам не удавалось внедрить своего агента настолько глубоко. С Паулой… мы снесем мафии голову одним ударом. Если только Паула не будет отдан под суд за события на Вестманнагатан. Если он сможет свободно действовать в тюрьме.

Замминистра подошла к окну с желтым солнцем и видом на столицу, которая жила своей предвечерней жизнью и понятия не имела о том, кто и как ею управляет. Потом взглянула на человека, до сих пор хранившего молчание.

— А вы что скажете?

Замминистра юстиции открыла свои двери для комиссара уголовной полиции Вильсона и интенданта Йоранссона. Но ради особо серьезных решений она пригласила самого главного человека Главного полицейского управления, попросила его тоже посидеть за столом и послушать.

— Уголовная элита, мультимиллионеры, те, кто совершил тяжкие преступления, у «Войтека» вроде финансистов. Основная масса уголовников, должники, мелкие воришки у «Войтека» вроде рабов. — У начальника Главного полицейского управления был резкий гнусавый голос. — Я не хочу, чтобы так было. Вы не хотите, чтобы так было. У Паулы нет времени на Вестманнагатан.

Хоффманну надо было успеть за несколько минут.

Он проверил расположение камер, довольно близко к обоим лифтам, и встал прямо под одной из них, чтобы оказаться в слепой зоне. Убедился, что рядом никого, расстегнул ремень и молнию на брюках, поймал микрофон и протянул провод под промежностью к животу.

Скотч никуда не годится.

Руки Йоранссона во время обыска слишком сильно прижали и порвали его.

Еще минута-другая.

Хоффманн немного распорол внутренний шов брюк, непослушными пальцами закрепил провод в дыре и развернул микрофон к молнии, после чего натянул свитер на брюки как можно ниже.

Неважное решение. Но сейчас — единственно возможное.

— Вы можете вернуться.

Дверь в середине коридора была распахнута. Замминистра помахала ему, и он двинулся к ней, стараясь шагать нешироко, но как можно естественнее.

Они приняли решение. Во всяком случае, у Пита появилось такое чувство.

— Хочу спросить еще кое о чем.

Заместитель министра взглянула сначала на Йоранссона, потом на Вильсона.

— Предварительное следствие длится уже как минимум сутки. Полагаю, его начала городская полиция. Я хочу знать, как вы… все устроите.

Вильсон ждал этого вопроса.

— Вы читали мое донесение, представленное шефу уголовной полиции лена. — Он указал на распечатки, которые лежали на столе перед каждым участником собрания. — А это рапорт, составленный следственной группой — Гренсом, Сундквистом, Херманссон и Кранцем. О том, что они знают, что видели. Сравните его с моим рапортом, с тем, как на самом деле развивались событии; там сказано, почему Паула присутствовал в той квартире. Он был там по заданию полиции.

Замминистра быстро просмотрела свой экземпляр.

— Доклад о реальных событиях. И доклад, который содержит только то, что известно нашим коллегам.

Ей это не нравилось. Пока она читала, мертвое лицо в первый раз ожило — рот, глаза, — словно прочитанное противилось ее презрению и решению, которое, ей казалось, она даже всерьез обдумывать не собиралась.

— А сейчас? Что произошло после того, как это написали?

Вильсон улыбнулся. Первая улыбка в кабинете, задыхающемся от собственной серьезности.

Все еще улыбаясь, он посмотрел на Хоффманна:

— Рубашка со следами крови и пороха. Но… крови, которая заинтересует полицию, нет ни в одной шведской базе данных. Идея в том, чтобы подбросить полиции ложный след. Он никуда не приведет, но отнимет у следствия время и силы.


Красные пятна на серо-белой рубашке спустя сутки стали бурыми. Гренс раздраженно пошевелил ее снятой перчаткой.

— Рубашка убийцы. Кровь убийцы. И мы никуда не продвинулись.

Кранц все еще сидел за компьютером с изображением красных стрелочек над разными цифрами.

— Человека мы не определили. А вот место — может быть.

— Не понял.

Тесный кабинет был таким же пыльным и темным, как и все остальные кабинеты криминалистического отдела. Свен посмотрел на сидящих рядом с ним мужчин. Ровесники с жидковатыми шевелюрами, не особенно симпатичные, облезлые, но мастера своего дела. Было ясно — оба жили работой с того самого дня, как она стала их работой.

Молодежь, идущая им на смену, едва ли будет такой. Гренс и Кранц относились к вымирающей породе.

— У кровавых пятен поменьше — тех, что принадлежат стрелявшему, — в наших базах нет имени. Но тот, у кого нет имени, все же где-то живет и всегда оставляет что-то, с чем можно работать дальше. Я обычно ищу следы устойчивых органических загрязнений, которые накапливаются в теле, медленно распадаются, сохраняются долго, имеют низкий уровень растворимости. Они иногда приводят следователей в нужное место.

А Кранц даже двигается как Эверт. Свен никогда не задумывался об этом; он огляделся, ища диван для посетителей — ему вдруг пришло в голову, что криминалист тоже задерживается на работе допоздна, а его квартира тем временем стоит пустая и темная.

— Но не в этот раз. Ничто в крови не может привязать твоего убийцу ни к месту, ни к стране, ни вообще к континенту.

— Черт тебя дери, Нильс, ты же только что сказал…

— Но у нас есть кое-что получше. На ткани. — Он осторожно развернул рубашку на рабочем столе. — В нескольких местах. Во-первых, вот, на манжете правого рукава. Следы цветочка.

Гренс нагнулся, пытаясь разглядеть что-то неразличимое.

— Цветочек. Польский желтый амфетамин.

Они все чаще сталкивались с ним, занимаясь подобными делами. Запах тюльпанов. Амфетамин, произведенный на фабрике, где используют растительное сырье вместо ацетона.

— Ты уверен?

— Да. Состав, запах, даже желтый цвет, шафрановый, это сульфат амфетамина, получившийся после очистки.

— Польша. Опять.

— К тому же я точно знаю, откуда этот амфетамин.

Кранц мелкими движениями свернул рубашку — так же осторожно, как перед этим развернул.

— Амфетамин такого состава я уже анализировал, было еще два расследования меньше чем за месяц. И теперь нам известно, что его производят на амфетаминовой фабрике возле Седльце. Города в десяти милях к востоку от Варшавы.


Яркие солнечные лучи стали неприятно жаркими, шеи под воротничком чесались, ногам сделалось слишком тесно в ботинках.

Пятнадцать минут назад заместитель министра вышла, чтобы провести короткую встречу в еще более просторном кабинете и принять решение. Пан или пропал. У Хоффманна пересохло во рту; вместо слюны он сглотнул тревогу и страх.

Как странно.

Мелкий сбытчик, десять лет назад отбывавший тюремное наказание в камере исправительного учреждения Эстерокер. Молодой отец, с женой и двумя мальчишками, которых он научился любить больше всего на свете.

Теперь он был кем-то другим.

Мужчиной за тридцать, который сидел за рабочим столом в здании, символизирующем власть, в руке от волнения зажат телефон заместителя министра.

— Привет!

— Когда ты приедешь?

— Поздно. Встреча еще не закончилась. И я не могу с нее уйти. Как они там?

— А тебе это интересно?

Ему не понравился ее голос. Холодный, пустой.

— Хуго и Расмус. Как они?

Софья не ответила. Она будто стояла перед ним, он угадывал выражение лица, каждый жест, тонкая рука потирала лоб, шевелились пальцы ног в тапочках, которые были ей великоваты; вот сейчас она решит, сможет ли, захочет ли злиться дальше.

— Им полегче. Тридцать восемь и пять час назад.

— Я люблю тебя.

Хоффманн отключился, посмотрел на людей, собравшихся за столом заседаний, потом на часы. Прошло девять минут. Слюны совсем не осталось, сколько он ни пытался сглатывать. Хоффманн потянулся и направился к своему пустому стулу, стоявшему у дальнего конца стола, и тут дверь отворилась.

Замминистра вернулась. Чуть отставая, за ней шел высокий, атлетически сложенный мужчина.

— Это руководитель Государственной пенитенциарной службы Пол Ларсен. — Она приняла решение. — Он поможет нам. Продолжить.

Хоффманну хотелось рассмеяться или зааплодировать. Он поможет нам. Продолжить. Она решила закрыть глаза на то, что с юридической точки зрения могло оказаться соучастием в убийстве. Она пошла на риск. Посчитала, что рискнуть — стоит. Хоффманну было известно, что эта женщина как минимум дважды содействовала тайным помилованиям агентов, которых осуждали на пожизненное заключение. Но он был уверен, что она еще никогда, зная о нераскрытом преступлении, не закрывала на него глаза. Принимать решения она предоставляла полицейским.

— Я хочу знать, о чем мы говорим. — Глава пенитенциарной службы сразу ясно дал понять, что присаживаться не собирается.

— Вы… как бы сказать… поможете нам поместить одного человека в тюрьму.

— А вы кто?

— Эрик Вильсон, стокгольмское управление полиции.

— И вы полагаете, я буду помогать вам с местом в тюрьме?

— Пол? — Замминистра улыбнулась главному тюремщику. — Мне. Вы будете помогать мне.

Могучий мужчина, брюки на котором сидели в обтяжку, ничего не ответил, но вся его поза выдавала разочарование.

— Ваша задача — поместить Паулу, вот он, сидит рядом со мной — в Аспсосскую тюрьму на срок, который он получит после того, как его возьмут с тремя килограммами амфетамина.

— Три килограмма? За это дают большие сроки. Тогда его сначала должны отправить в Кумлу, в приемник-распределитель.

— Не в этот раз.

— Как же! Он…

— Пол? — Мягкий голос заместителя министра произносил жесткие фразы с неожиданной легкостью. — Уладьте это дело.

Вильсон переждал неловкое молчание.

— Когда Паула прибудет в Аспсос, рабочее место должно быть уже подготовлено. В первый же день он должен приступить к уборке в административном здании и в мастерской.

— Работа уборщика — это, с точки зрения заключенных, награда.

— Значит, наградите его.

— Да кто он вообще такой, ваш Паула?! У него имя есть? У вас есть имя? Вы можете говорить сами?

Глава пенитенциарной службы привык отдавать приказы, привык, чтобы ему подчинялись. Выслушивать чужие приказы и подчиняться он не привык.

— Вы узнаете мое имя и персональную информацию. Чтобы поместить меня в нужную тюрьму, дать мне правильную работу и проследить, чтобы ровно через два дня после того, как я окажусь в камере, охрана провела обширные необъявленные обыски по всей тюрьме.

— Да вы…

— С собакой. Это важно.

— С собакой? А если мы найдем то, что вы подбросили? У соседа по коридору, которому вы подкинете свою наркоту? Исключено. Я за это не возьмусь. Это опасно для моих сотрудников. И это продлит срок кому-нибудь, кого осудят за преступление, которого он не совершал. Я никогда на такое не пойду.

Замминистра шагнула к Ларссону и положила руку на рукав его пиджака; она улыбаясь посмотрела на него и мягко заговорила:

— Пол, вы справитесь. Я назначила вас на эту должность. Это означает, что вы принимаете решения в пределах тюремной системы. Вы принимаете те решения, о которых мы с вами договариваемся. И когда выйдете, закройте, пожалуйста, дверь.

В открытое окно слегка дуло.

Может быть, поэтому дверь хлопнула слишком громко.

— Паула будет нашим агентом в тюрьме. Нам надо сделать его опаснее. — Вильсон подождал, когда уляжется эхо от грохнувшей двери. — Он совершит тяжкое преступление. Его приговорят к долгому сроку. Вести дела из камеры он сможет, только будучи уважаемым заключенным. Другие заключенные проверят его прошлое, по базе данных по преступлениям, а это, будьте уверены, произойдет в первый же день. И мы получим тот результат, на который рассчитываем.

— Как? — Замминистра нахмурила непроницаемое лицо. — Как он получит это прошлое?

— Обычно я использую одного из своих гражданских информаторов. Он работает в Государственном управлении судопроизводства, вносит сведения прямо в базу данных по учету преступлений. Подлинные документы… до сих пор такие сведения ни разу не ставились под сомнение в тюремных кулуарах.

Он ждал еще вопросов. Как часто он менял информацию в базе Управления? Сколько народу сидит с придуманными приговорами?

Но вопросов не было.

Собравшиеся за столом для совещаний привыкли принимать гибкие решения. Они не требовали имен и званий людей, в силах которых было изменить прошлое или время судебного процесса.

— Через тридцать восемь часов нужного человека схватят и допросят. — Вильсон посмотрел на Хоффманна. — Он признает себя виновным, сообщит, что подельников у него нет, и через пару недель суд первой инстанции приговорит его к длительному заключению, отбывать которое он отправится в Аспсосскую тюрьму, одну из трех шведских тюрем усиленного режима.

В кабинете было все так же раздражающе светло и удушающе жарко.

Все поднялись со своих мест. Совещание окончено.

Пит готов был выломать дверь и бежать из этого дома, не останавливаясь, пока не уткнется в Софью и она не заключит его в объятия. Но бежать пока рано. Надо дождаться, когда прозвучит отчетливая формулировка, не допускающая двусмысленного толкования.

Одиночка.

— Прежде чем я выйду отсюда, я хочу, чтобы вы коротко перечислили, что именно вы мне гарантируете.

Он ожидал, что замминистра откажется отвечать. Но она поняла, что ему хочется услышать.

— Я беру ваше дело под свою личную ответственность.

Хоффманн подошел ближе, чувствуя, как проводок трется о ткань брючины. Он чуть согнул правую ногу, чтобы микрофон оказался прямо перед хозяйкой кабинета. Очень важно было унести с собой все.

— Каким образом?

— Я гарантирую, что вас не будут судить за то, что случилось на Вестманнагатан. Я гарантирую, что мы обеспечим вам возможность выполнить ваше задание в тюрьме. И… что после того, как работа будет закончена, мы вас не оставим. Я знаю, что к тому времени вам будет вынесен смертный приговор, уголовный мир вас спалит. Мы дадим вам новую жизнь, новую личность, деньги, вы сможете начать все сначала за границей.

Она слабо улыбнулась. По крайней мере, Хоффманну так показалось — ей на лицо упали яркие лучи.

— Это я вам гарантирую как заместитель министра юстиции.

«Войтек» или правительственная канцелярия. Какая разница. Те же слова, те же обещания. Два закона, одинаково гонящие его прочь из страны.

Хорошо. Но ему нужно кое-что еще.

Полагаться только на себя.

— Я все равно хочу услышать про конкретные меры.

— Мы уже трижды устраивали подобное. — Короткий взгляд на начальника Главного полицейского управления, тот кивнул. — Вас официально помилуют. Мы найдем какую-нибудь гуманную причину. Уточнять не обязательно, но найдем. Медицинских или любых гуманитарных соображений вполне достаточно, чтобы Министерство юстиции приняло решение, которое потом засекретит.

Хоффманн еще несколько секунд подождал, молча стоя перед ней.

Он был доволен. Он стоял достаточно близко.

Заместитель министра юстиции выразилась именно так, как ему хотелось, ее слова звучали достаточно внятно, и их вполне можно было послушать еще раз.


Они шли бок о бок по подземному коридору, соединяющему правительственную канцелярию с риксдагом и заканчивающемуся лифтом, который поднимался к выходу в Старый город, на Мюнтторгет, два. Надо спешить, времени осталось в обрез, но оба как будто не очень понимали, куда идут.

— Теперь ты вне закона. — Вильсон остановился. — С этой минуты ты представляешь опасность для обеих сторон. Для «Войтека», они прикончат тебя в тот момент, когда раскроют, что ты агент полиции. И для этих, которые сидели за столом в кабинете, откуда мы только что вышли. Ты знаешь то, в чем не признается ни один человек из того кабинета. Они тоже принесут тебя в жертву в тот же миг, когда ты станешь угрозой, они сольют тебя, как до этого полицейские сливали своих информаторов, когда пора было защищать начальников. Ты — доверенное лицо «Войтека». Ты наше доверенное лицо. Но, если что-нибудь случится, Пит, — ты сам за себя. Никто тебе не поможет.

Хоффманн знал, как тело ощущает страх, и умел прогнать это чувство, как прогонял всегда, но он медлил. Захотелось остаться здесь, в темноте, под улицами Стокгольма. Чтобы не нужно было входить в лифт, потом — в припаркованную машину, которая ждала во внутреннем дворе, чтобы больше не сражаться.

— Пит?

— Что?

— Не теряй контроль ни на минуту. Если все пойдет к чертям… общество не станет спасать тебя — оно тебя сольет.


Он постоял, потом пошел дальше.

У него оставалось ровно тридцать восемь часов.

Часть вторая

Черный микроавтобус остановился в темном бетонном углу парковки.

Третий этаж, сектор «А».

— Тридцать восемь часов.

— Увидимся.

— Вне закона. Не забывай.

Хоффманн хлопнул Вильсона по плечу и вылез через заднюю дверь. Пропахший выхлопными газами воздух. Узкая лестница вниз, на Регерингсгатан, в спешащую столицу.

Тюльпаны. Церковь. «Суисс-мини-ган». Десять килограммов. Библиотека. Секундомер. Письмо. Передатчик. Нитроглицерин. Депозитная ячейка в банке. Лазерный диск. Стихи. Могила.

Тридцать семь часов пятьдесят пять минут.

Пит шагал по асфальту, среди людей, которые смотрели на него, но не видели. Хмурые чужаки. Ему страстно хотелось в дом на тихой улочке, в нескольких километрах к югу от города. Только там его не преследовали, только там не нужно было выживать. Зря он не позвонил жене еще раз. Тюльпаны, нитроглицерин и секундомер, — Пит знал, что сможет, что он все успеет, но Софья… Он до сих пор не знал, как поступить. Когда имеешь дело с опасностью и риском, достаточно контролировать ситуацию, справишься — получишь нужный результат. С Софьей ни о каком контроле не могло быть и речи. Пит никогда не знал, как она воспримет то или это, и как ни старался, так и не смог…

Он так любил ее.

Пит торопливо и не улыбаясь зашагал, как другие прохожие, по центральным улицам — Местер-Самюэльсгатан, Клара-Норра-Чюркугата, Улоф-Пальмесгата, до угла с Васагатан, до цветочного магазина «Роуз Гарден», с окном, выходящим на площадь Норра-Банторгет. В магазине двое покупателей. Пит расслабился, утонул в красно-желто-синих цветах, возле каждого цветка торчит маленькая четырехугольная табличка с названием; он читал и забывал.

— Тюльпаны?

У молодой женщины тоже была четырехугольная табличка с именем; сколько уже раз он читал ее и забывал.

— Может, мне купить что-нибудь другое, для разнообразия?

— Тюльпаны — цветы на все случаи жизни. В бутонах? Из холодильника?

— Как обычно.

Один из немногих цветочных магазинов в Стокгольме, куда тюльпаны привозили в мае месяце — может быть, потому, что был один покупатель тридцати пяти лет, который регулярно покупал огромные букеты, если они хранились при температуре не выше плюс пяти градусов и не распускались.

— Три букета? Один красных и два — желтых?

— Да.

— По двадцать пять штук в каждом? И простые белые карточки?

— Спасибо.

Тонкая шуршащая бумага вокруг каждого букета. «Спасибо за плодотворное сотрудничество. Союз предпринимателей Аспсоса» — на карточках в желтых букетах и «Люблю» — на той, что должна быть в красном.

Он заплатил и прошел метров двести по Васагатан, к двери дома с табличкой акционерного общества «Хоффманн Секьюрити» на втором этаже. Отпер, отключил сигнализацию и направился прямиком на кухню, к разделочному столу, возле которого вчера днем опорожнял четырнадцать «верблюдов», в каждом — от полутора до двух тысяч граммов амфетамина.

В каком-то из кухонных шкафчиков должна быть ваза; он отыскал ее в шкафу над вытяжкой; тяжелый хрусталь наполнился водой и букетом из двадцати пяти красных тюльпанов. Еще два букета, пятьдесят светло-зеленых стеблей с желтыми, еще спящими бутонами — в очереди на столе возле мойки.

Разогреть духовку до пятидесяти градусов — ну примерно. Трудно разобрать, где именно один штрих на древнем реостате переходит в два.

Холодильник переключить с шести до двух градусов; чтобы точно определить температуру, Пит положил градусник на верхнюю полку; термометр, встроенный в пластиковую дверь, был недостаточно чувствителен и показывал температуру лишь приблизительно.

Хоффманн вышел из квартиры с икеевским пакетом в руках, перепрыгивая через ступеньку, поднялся на чердак к блестящей алюминиевой трубе, выбил стальную скобу — как утром, когда приходил Генрик. Одиннадцать банок, по одной, из тепловентилятора — и в пакет. Потом снова запер дверь и спустился на четыре этажа, в обнимку с одиннадцатью килограммами смешанного с глюкозой амфетамина.

Чтобы справиться с действующими дилерами, мне нужно три дня.

Проверил духовку. Горячая, пятьдесят градусов. Открыл холодильник. Градусник на верхней полке показывал четыре градуса, как у оптовиков-цветочников. Надо снизить еще на два.

Я хочу знать, как ты все устроишь.

Первая банка из пакета с надписью «ИКЕА». Тысяча граммов амфетамина. Более чем достаточно для пятидесяти тюльпанов.

С помощью тюльпанов и стихов.

Вчера он так тщательно вымыл раковину — и все же теперь нашел остатки, застрявшие по краям металлического слива. Из-за непредвиденной стрельбы Питу пришлось в панике опорожнять всех «верблюдов» в одной и той же квартире, хотя не следовало собирать их в одном месте. Он отвернул кран, пустил горячую воду и принялся выгребать остатки рвоты — густое молочное месиво с кусочками коричневатой резины.

Пожарные перчатки лежали в ящике со столовыми приборами; Пит положил по тюльпану в каждую и отправил в разогретую духовку, округлыми бутонами к стеклу дверцы. Как ему нравились эти мгновения. Весна и жизнь спрятаны глубоко в зеленом стебле. В неожиданном тепле бутоны проснутся, чтобы в первый раз явить свои краски.

Когда бутоны раскрылись на несколько сантиметров, он достал цветы. Он не мог позволить себе ждать, не мог позволить себе потеряться в очаровании, красках и жизни.

Хоффманн положил цветы на стол возле мойки и достал упаковку презервативов, без бороздок, без смазки и, разумеется, без запаха, с величайшей осторожностью сунул по полпрезерватива в каждый бутон и насыпал в них амфетамина на кончике ножа, по три грамма в маленькие бутоны и по четыре — в бутоны побольше. Уплотнил порошок, чтобы вошло как можно больше, положил два наполненных амфетамином тюльпана на большое блюдо и отправил в бурчащий морозильник, зажатый между мойкой и духовкой.

Цветы пролежат там при температуре минус восемнадцать градусов десять минут. Бутоны закроются, уснут, спрятав лепестки. Тогда Пит снова достанет их из минусовой температуры морозильника — в плюс два холодильника, к долгому покою и отложенному цветению.

В следующий раз бутоны раскроются при комнатной температуре, на столе у директора тюрьмы.

Когда будет нужно.


Пит стоял, как обычно, в большом кабинете и смотрел в окно на людей и машины на Васагатан и мосту Кунгсбрун. Он подготовил пятьдесят тюльпанов, в которых теперь было в общей сложности сто восемьдесят пять граммов тридцатипроцентного амфетамина. Пит даже не думал о том, что когда-то желто-белый порошок отнял у него несколько лет жизни и что было время, когда каждый час своего времени он посвящал тому, чтобы украсть как можно больше и добыть денег на очередную дозу. Что ему была лечебница, страх, тюремный срок! Существование без наркотиков не имело смысла — до того самого утра, как перед Хоффманном предстала Софья, и после этого он уже никогда ничего не принимал. Они крепко держались за руки, как держатся люди, которые доверяют друг другу.


Футлярчик из-под сигары лежал на письменном столе. Рядом с ним — цифровой диктофон.

— Наш вопрос… я прочитала. Полагаю… полагаю, речь идет о… женщине?

Диктофон достаточно мал, его можно носить в анусе.

Теперь этот голос — в компьютере.

— Это меня так зовут. Как там написано.

Он скопировал запись на два лазерных диска и сунул один диск в белый, другой — в коричневый конверт формата А4. Взял с верхней полки оружейного сейфа четыре паспорта, три — в коричневый конверт, четвертый — в белый. И наконец, из глубины ящика в столе: два маленьких приемника, два наушника, по одному в каждый конверт.

— Это я. — Он набрал единственный номер, имевшийся в памяти мобильного телефона.

— Да?

— Вестманнагатан. Имя, я забыл имя, твой коллега. Который ведет расследование.

— Зачем тебе?

— Эрик, у меня осталось тридцать пять часов.

— Гренс.

— Полное имя.

— Эверт Гренс.

— Кто он?

— Мне это не нравится. Чем ты там занимаешься?

— Эрик, мать твою. Кто он?

— Один из старых.

— Хороший?

— Да. Хороший. И это меня тревожит.

— В каком смысле?

— Он из тех, которые… не отступаются.

Пит большими четкими буквами написал на коричневом конверте имя, чуть ниже и буквами поменьше — адрес. Проверил содержимое. Диск с копией записи, три паспорта, наушник.

Из тех, которые не отступаются.


Эрик Вильсон наслаждался солнцем, медленно опускавшимся все ниже к водам Веттерна. Мгновения покоя после странного разговора с Питом об Эверте Гренсе и перед встречей, которая должна сделать некоего агента еще опаснее. В последние сутки Вильсон ежечасно ощущал, как происходят перемены, Пит исчезал на глазах. Последний разговор и вовсе происходил с кем-то, кого звали Паула. Он знал, что так надо, даже сам всегда ратовал за эти перемены, но каждый раз испытывал одинаковое потрясение, когда люди, которые ему нравились, превращались в кого-то другого.

За последние годы Вильсон не раз проходил недлинное расстояние от йончёпингского железнодорожного вокзала до Государственного управления судопроизводства. Он пересек Ернвегсгатан и Вестра-Стургатан и открыл массивную дверь всего через пять минут после того, как сошел с поезда.

Он явился сюда, чтобы манипулировать системой.

Он отлично умел это — завербовать человека, будь то осужденный в тюрьме, которого можно использовать для внедрения в уголовную среду, или государственный служащий, с чьей помощью удастся добавлять или изымать строки из той или иной базы данных, — умел дать этим людям почувствовать себя нужными, внушить им веру в то, что они действуют на благо и обществу, и самим себе; он умел улыбнуться, когда надо, рассмеяться, когда надо, умел понравиться агенту или информатору больше, чем тот или та нравились ему самому.

— Добрый вечер.

— Спасибо, что дождались меня.

Женщина лет пятидесяти улыбнулась. Вильсон завербовал ее несколько лет назад во время процесса в апелляционном суде Ёты. Они больше недели каждый день встречались в зале переговоров и как-то во время обеда договорились, что она как лицо, имеющее соответствующие полномочия, будет вносить изменения в базу данных, благодаря которой шведская полиция отслеживает организованную преступность.

Они поднялись по лестнице в просторное здание Управления, женщина махнула охраннику — ко мне посетитель, и они пошли дальше, в административный отдел на втором этаже. Женщина села к компьютеру, Вильсон взял стоявший у пустого стола стул и подождал, пока она введет имя пользователя, пароль и протащит пластиковую карточку через узкую щель в клавиатуре.

— Кто?

Женщина нервно теребила подтверждающую полномочия карточку, висящую у нее на шее.

— 721018–0010.

Он положил руку на край ее стула — знал, что ей это нравится.

— Пит Хоффманн?

— Да.

— Стокрусвэген, двадцать один. Сто двадцать два — тридцать два, Эншеде.

Вильсон посмотрел на экран компьютера, на первую страницу реестра судимостей.

1. ВООРУЖЕННОЕ НАПАДЕНИЕ, 08. 06.1998

9 СТАТЬЯ, 4 ПАРАГРАФ, 2 РАЗД. ЗАКОНА ОБ ОРУЖИИ

2. НЕЗАКОННОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ ЧУЖИМ

ИМУЩЕСТВОМ, 04.05.1998

10 СТ. 4 ПАР. УГ

3. УПРАВЛЕНИЕ АВТОМОБИЛЕМ БЕЗ ВОДИТЕЛЬСКИХ ПРАВ 02.05.1998

3 ПАР. 1 РАЗД. 2 П. ЗАКОНА О ТРАНСПОРТЕ (1951:649)

ТЮРЕМНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ОДИН (1) ГОД И ШЕСТЬ (6) МЕСЯЦЕВ

04.07.1998: ПРИГОВОР ВСТУПИЛ В СИЛУ 01.07.1999: УСЛОВНОЕ ОСВОБОЖДЕНИЕ

Остающийся срок тюремного заключения:

6 месяцев

— Я хочу сделать пару поправок.

Наклоняясь к экрану, он случайно коснулся спины женщины. Не более того; их связь была иллюзией, оба все понимали, но она притворялась, потому что женщине нужно что-то, похожее на роман, а он притворялся, потому что ему нужен человек, который работал бы на него. Оба использовали друг друга, как используют друг друга все руководители операций и все информаторы. Об этом соглашении никогда не говорили вслух, но благодаря ему встречи хотели обе стороны.

— Проверить?

— Я хочу… чтобы вы кое-что добавили. — Он поменял позу, откинулся назад, снова коснулся рукой ее спины.

— Где?

— На первой странице. Эстерокер.

— Приговор — полтора года.

— Исправьте на пять лет.

Она не стала спрашивать зачем. И никогда не спрашивала. Она доверяла ему, комиссару уголовной полиции Стокгольма, который сидел рядом с ней, — ради предотвращения преступлений, ради блага общества. Пальцы запорхали по клавиатуре, и строка «Один (1) год и шесть (6) месяцев» превратилась в «Пять (5) лет».

— Спасибо.

— Все?

— Следующая строка. Приговор за вооруженное нападение. Этого недостаточно. Хорошо бы добавить еще пару преступлений. Покушение на убийство. Вооруженное нападение на полицейского.

В большом кабинете на втором этаже Управления судопроизводства включен единственный компьютер, горит единственная лампа на рабочем столе. Вильсон осознавал, какой опасности подвергает себя сотрудница, задержавшись на работе. Пока ее коллеги, вовремя ушедшие домой, валяются на диване перед телевизором, она обменивает чувство «я что-то значу» на риск судебного преследования за подлог с отягчающими обстоятельствами.

— Только что он был осужден на более долгий срок, получил еще несколько приговоров. Что-нибудь еще?

Она вывела на принтер данные номера 721018–0010 и отдала распечатку мужчине, рядом с которым она чувствовала себя такой живой. Она подождала; Вильсон прочитал, а потом нагнулся и стал, кажется, еще чуточку ближе к ней.

— На сегодня хватит.

Вильсон держал в руках два листа бумаги, заключавшие в себе разницу между уважением и недоверием. Уже в течение первого часа в тюрьме Аспсоса строптивые соседи по коридору попросят Пита Хоффманна предъявить приговоры, и заслуженные пять лет за «покушение на убийство» и «вооруженное нападение на полицейского» будут истолкованы правильно: новый сосед — опаснейший человек, способный убить, если понадобится.

В свою камеру Паула должен войти тем, за кого он себя выдает.

Человеком, который всего за три дня способен выдавить других дилеров и взять торговлю наркотиками в свои руки.

Вильсон легонько погладил улыбающуюся женщину по руке, торопливо поцеловал в щеку; он уже бежал на поздний стокгольмский поезд, а женщина все еще улыбалась.


Дом как будто сделался меньше, обглоданный темнотой.

Фасад стал бесцветным, труба и черепичная крыша точно осели на верхний этаж.

Хоффманн стоял в саду между двумя яблонями и пытался рассмотреть, что происходит в кухне и гостиной. Время — половина одиннадцатого; поздно, но она, как всегда, еще не ложилась, мелькала то за белыми, то за синими занавесками.

Надо было позвонить.

Встреча в Русенбаде закончилась в начале шестого. Вечер продолжился тремя букетами из цветочного магазина, копированием записи, сделанной в кабинете правительственной канцелярии, и двумя письмами, адресованными двум людям, которые их не получат; потом был темный чердак, одиннадцать банок с одиннадцатью килограммами амфетамина в пакете и бутоны, которые на пути в холодильник прошли попарно сначала духовку, а потом морозильную камеру; вечер, который вдруг кончился, а он, Пит, так и не дал знать о себе.

Осталось тридцать три часа.

Пит отпер входную дверь. В гостиной не поет телевизор, над круглым столом в кухне не светит лампа, радио в кабинете молчит и по первому каналу не ведут долгих бесед, которые ей так нравятся. Он пришел во враждебный дом, к чувствам, которых не может контролировать и которых боится.

Одиночество стояло в горле как ком.

Но ведь Хоффманн всегда был таким — одиночкой. Друзей мало — он решил отказаться от них, от одного за другим, когда перестал понимать, зачем человеку друзья. Родни тоже осталось немного — он отверг тех, кто не успел первым отвергнуть его, но теперь это было другое одиночество. Не им выбранное.

Он включил свет на кухне. Пустой стол, ни пятнышка брусничного варенья, ни крошки от «еще одного печенья», стол вытирали кругами до тех пор, пока не счистили все признаки того, что за столом сидели близкие друг другу люди. Нагнувшись, Пит даже увидел бы полосы от вискозной тряпки, блестевшие на светлой сосновой столешнице. Несколько часов назад за этим столом ужинали. Софья проследила, чтобы дети все доели, — ужин закончен, он не принял в нем участия, и его больше не ждут.

Ваза была в шкафчике над мойкой.

Двадцать пять красных тюльпанов; он поправил карточку «Люблю», — тюльпаны должны стоять в центре стола, пусть карточка будет хорошо видна.

По лестнице, ведущей на верхний этаж, Хоффманн старался ступать бесшумно, но каждая ступенька предательски скрипела, и чуткие уши понимали: он приближается. Пит боялся — но не злости, с которой вот-вот мог столкнуться, а последствий этой злости.

Ее там не было.

Он постоял в дверном проеме, оглядывая пустую комнату, нетронутую кровать с неснятым покрывалом. Прошел в комнату Хуго. Кашель, распухшее горло пятилетнего мальчишки. В комнате Хуго ее тоже нет.

Пит вбежал в следующую комнату.

Софья лежала на короткой узкой кровати, прижав к себе их младшего сына. Под одеялом и как-то скорчившись. Но не спала — дыхание не сонное.

— Как они?

Даже не взглянула.

— Жар?

Не ответила.

— Прости, сбежать не получилось. Но я должен был позвонить, знаю, что должен был.

Ее молчание. Оно хуже всего. Уж лучше открытая ссора.

— Завтра я побуду с ними. Весь день. Ты же знаешь.

Проклятое молчание.

— Я люблю тебя.

Когда он спускался, лестница скрипела куда тише. Пиджак висел на крючке для шляп в прихожей. Пит запер за собой дверь.


Осталось тридцать два с половиной часа. Спать не придется. Ни в эту ночь. Ни в следующую. Он поспит потом, на койке в камере предварительного заключения, на пяти квадратных метрах, когда его запрут на две недели без телевизора, без газет, без свиданий, он просто ляжет там, закроет глаза и перестанет видеть всякое дерьмо.


Хоффманн сидел в машине; вокруг спали улицы темного городка. Медленно досчитать до шестидесяти, ощутить, как напряжение уходит из тела, как расслабляется мускул за мускулом. Обычный прием.

Завтра.

Завтра он все ей расскажет.

Одно за другим гасли окна соседей, деливших с ним пригородную жизнь, голубоватый свет от телевизора в верхних этажах у Самуэльссонов и Сунделлов, лампа, которая меняла свет с красного на желтый в чердачном окне у Нюманов (в чердачной комнате, Хоффманн знал, жил один из сыновей-подростков Нюмана); начиналась ночь. Последний взгляд на дом и сад, их можно коснуться, если опустить боковое стекло и протянуть руку. Здесь Пит чувствовал себя в безопасности, но сейчас безмолвный дом тонул в темноте, даже разноцветным светильничкам на окне гостиной не дозволено было зажечься.

Он расскажет все. Завтра.

Машина катила по узким улочкам. Хоффманн успел сделать два звонка: один насчет встречи в полночь в «двойке», другой — насчет совершенно другой встречи, попозже, на вершине горы Данвиксбергет.

Теперь спешить некуда. Надо убить час. Хоффманн поехал в город, к Сёдермальму и району возле Хорнстулла, в котором прожил столько лет. Когда-то этот район был грязными трущобами, господа в костюмах плевались, если им случалось забрести туда. Пит припарковался на набережной Бергсундс-странд, развернувшись к воде. Красивое старинное здание деревянной купальни, за снос которой два года назад остервенело бились какие-то психи, теперь драгоценным камнем сияло в богемном районе, женщин приглашали купаться по понедельникам, мужчин — по пятницам. Было тепло, несмотря на близкую ночь; Хоффманн снял пиджак. В светлой воде отражался свет фар одиноких автомобилей, смиренно кативших между многоквартирных домов в поисках места для парковки.

Довольно жесткая скамейка в парке — десять минут, неторопливо попить пиво в «Гамла Урет», с громко хохочущим барменом (Хоффманн знал его по поздним вечерам своей другой жизни), пара статей в забытой вечерней газете, пальцы стали липкими от маслянистого арахиса из вазочки на конце барной стойки.

Он убил этот час.

И зашагал по направлению к Хёгалидсгатан, тридцать восемь, и Хеленеборгсгатан, девять, на третий этаж, в квартиру с прогибающимся паркетом.


Эрик Вильсон сидел на укрытом пленкой диване, когда человек, который теперь был только Паулой, открыл дверь и прошел по испорченному водой полу.

— Еще не поздно. Выйти из игры. Сам знаешь.

Вильсон смотрел на него с какой-то даже теплотой; не надо бы, но так уж получилось. Агент — это инструмент. Он, Вильсон, и полицейское ведомство должны использовать его, пока от него есть польза, и бросить, как только он станет опасным.

— Тебе не особенно хорошо заплатят. И даже не выразят официальной благодарности.

С Питом, Паулой все было иначе. Он стал чем-то большим. Он стал другом.

— У тебя есть Софья. У тебя есть мальчишки. Мне трудно представить, каково это, но… когда я думаю о таком, мне тошно делается. И когда у меня все это будет… хрен я стану рисковать ради кого-то, кто даже не скажет мне «спасибо».

Вильсон понимал, что нарушает правила. Призывает уникального агента отступиться — в тот момент, когда Управление нуждается в нем больше всего.

— В этот раз ты идешь на риск гораздо больший, чем раньше. Я говорил это вечером, когда мы шли по подземному ходу из Русенбада. Пит, смотри на меня, когда я говорю. И скажу еще раз. Смотри на меня! В ту минуту, когда ты доведешь наше задание до конца, «Войтек» вынесет тебе смертный приговор. Ты вполне сознаешь, что это значит на самом деле?

Девять лет он — полицейский агент. Хоффманн побродил среди мебели, покрытой защитной пленкой, выбрал себе кресло — зеленое, а может, коричневое. Нет. Он не знал больше, сознает ли, что происходит, зачем они вообще сидят тут друг против друга, в засекреченном месте, пока его жена и дети спят в умолкшем доме. Бывает, начинается что-то, что продолжается несколько дней, дни превращаются в месяцы и годы — а ты не успеваешь осмыслить происходящее. Однако Хоффманн точно помнил, почему сказал «да». Помнил, как Эрик в Эстерокере, в комнате для свиданий говорил, что срок можно отсидеть, регулярно получая отпуск домой, говорил о жизни после отсидки, в которой уголовная деятельность могла бы упроститься: если он, Пит, станет работать на полицию, полиция при необходимости будет закрывать глаза на его проступки, покрывать его и обуздывать прыть следственного отдела и прокуратуры. Все это представлялось чертовски простым. Пит ни на минуту не задумался ни о вранье, ни о том, что его стукачество может раскрыться, ни о том, что никто не скажет ему «спасибо», никто его не защитит. У него тогда не было семьи. Он существовал ради себя самого, да и то не вполне.

— Я доведу это дело до конца.

— Никто тебя не осудит, если ты отступишься.

Он начал, потом продолжил. Он научился жить ради кайфа, ради адреналина, от которого сердце рвалось из груди, ради гордости, что в этом деле ему нет равных — ему, никогда ни с чем не справлявшемуся на «отлично».

— Я не отступлюсь.

Он уверовал. Адреналин, гордость, — он не понимал, как без них жить.

— Ну, во всяком случае, мы поговорили откровенно.

Он был из тех, кому никогда не удавалось довести дело до конца.

И теперь он сделает это.

— Эрик, спасибо, что ты об этом заговорил. Я понимаю, что ты не обязан этого делать. Но мы поговорили откровенно.

Вильсон заговорил об этом. И получил ответ, который хотел получить.

— Если что-то случится… — Он заерзал на неудобном пластике дивана. — Если вдруг будет опасность, что тебя раскроют… В тюрьме ты далеко не убежишь. Но ты можешь попроситься в изолятор. — Вильсон смотрел на Паулу, на Пита. — Тебе могут вынести смертный приговор. Но ты не умрешь. Когда тебя переведут вниз, когда ты окажешься в изоляторе, в безопасности, ты свяжешься с нами и подождешь неделю. За это время мы все устроим и вытащим тебя оттуда.

Он расстегнул черный портфель, стоявший у его ног, и положил на столик две папки. Свежая распечатка из полицейского реестра судимостей и такой же свежий протокол допроса, которые отныне находились среди прочей документации по делу десятилетней давности.

Руководитель расследования Ян Сандер (РР): Девятимиллиметровый «радом».

Пит Хоффманн (ПХ): Ого.

РР: Когда тебя задержали, сразу после стрельбы… в магазине не хватало двух патронов.

ПХ: Это вы так говорите.

Пит Хоффманн в молчании знакомился со своим измененным прошлым.

— Пять лет?

— Да.

— Покушение на убийство? Вооруженное нападение на полицейского?

— Да.

РР: Два выстрела. Это подтверждают свидетели.

ПХ: (молчит)

РР: Несколько человек, живущих в доме на Каптенсгатан в Сёдермальме. Их окна выходят на лужайку, где ты дважды выстрелил в ассистента полиции Даля.

ПХ: В Сёдермальме? Меня там вообще не было.

Эрик тщательно проработал мельчайшие детали, которые, взятые вместе, должны были составить надежную правдоподобную легенду.

— И что… это сработает?

Изменение приговора в реестре судимостей потребовало нового протокола допроса в рамках уже проведенного расследования, а также новых отметок в заключении Государственной пенитенциарной службы из тюрьмы, где, если верить изменениям, осужденный отбывал наказание.

— Это работает.

— В приговоре и в протоколе допроса сказано, что ты во время задержания трижды ударил ассистента полиции по лицу заряженным «радомом», а потом бил до тех пор, пока пострадавший не упал на землю без сознания.

РР: Ты пытался убить полицейского, находящегося при исполнении служебных обязанностей. Одного из моих коллег. И я хочу знать, почему, твою мать, ты это сделал?

ПХ: Это вопрос?

РР: Я хочу знать — почему!

ПХ: Не стрелял я ни в какого полицейского в Сёдермальме. Потому что меня вообще не было в Сёдермальме. Но если бы я там был и если бы я стрелял в твоего полицейского, это значило бы, что я не особо люблю полицейских.

— После этого ты оттянул затвор и сделал два выстрела. Одна пуля попала полицейскому в бедро. Одна — в левое плечо. — Вильсон откинулся на покрытый пленкой диван. — Никто из тех, кто будет проверять твою легенду на прочность и кто сможет получить информацию из реестра судимостей или по эпизодам расследования, ничего не заподозрит. Я добавил еще примечание там, ниже, насчет наручников. Что ты весь допрос просидел в наручниках. Безопасности ради.

— Пойдет. — Пит сложил обе стопки бумаг. — Дай мне пару минут. Я еще раз пробегусь по тексту. Выучу наизусть.

Пит держал в руках приговор суда первой инстанции, который никогда не оглашался, и протокол допроса, которого никто не проводил. Однако именно эти бумаги позволят ему продолжать свою полицейскую работу в тюрьме.

Остался тридцать один час.

Четверг

Часы на обеих башнях Хёгалидской церкви пробили час пополуночи, когда он вышел от Вильсона, из «двойки», и через внутренний дворик и дверь другого дома попал на Хеленеборгсгатан. На улице все еще было удивительно тепло, словно уже весна переходила в раннее лето, — или же это внутренний жар погони? Пит снял пиджак и пошел к Бергсундс-странд, к автомобилю, оставленному почти на краю набережной; когда Пит завел мотор, фары осветили темную воду. Хоффманн проехал из Западного Сёдермальма в Восточный; такая ночь по идее должна бы выманить на улицу людей, что истосковались за зиму по теплу и теперь не хотят сидеть дома, но было пусто, шумный город уже уснул. После Слюссена Хоффманн прибавил скорость и промчался вдоль набережной Стадсгордскайен, но притормозил и свернул сразу перед мостом Данвикстуллсбрун и границей коммуны Накка. Вниз по Тегельвиксгатан, налево по Альснёгатан, до самого шлагбаума, закрывающего единственную автомобильную дорогу на Данвиксбергет.

Хоффманн вылез в темноту и встряхнул связку ключей, нашаривая кусочек металла размером в половину обычного ключа; Хоффманн давно носил его при себе — они с приятелем часто встречались. Он поднял, потом опустил шлагбаум и медленно покатил по извилистой дороге в гору, к уличному кафе, которое уже несколько десятилетий поджидало посетителей на самой вершине, предлагая им коричные булочки и вид на столицу.

Пит оставил машину на пустой парковке и прислушался к шуму воды у подножия скалы, там, где Данвикский канал впадает в залив Сальтшён. Несколько часов назад здесь сидели, держась за руки, посетители — болтали, тосковали или просто пили латте в том самом молчании, которое объединяет. Забытый стаканчик из-под кофе на одной скамейке, пара пластиковых подносов со смятыми салфетками — на другой. Хоффманн присел возле кафе с закрытыми деревянными ставнями, за стол, от ножки которого в бетонное основание уходила цепь. Хоффманн смотрел на город. Он прожил здесь большую часть своей жизни, но все еще чувствовал себя чужаком, который зашел на минутку в гости, а потом снова уйдет — туда, куда он на самом деле держит путь.

Он услышал шаги.

Кто-то у него за спиной, в черноте.

Сначала тихие и довольно далеко, ноги ступают по чему-то прочному и твердому, потом ближе и отчетливее, громко захрустел гравий, хотя идущий старался двигаться как можно тише.

— Пит!

— Лоренс!

Смуглый, атлетически сложенный мужчина, его ровесник.

Они обнялись, как обычно.

— Сколько?

Смуглый атлет присел рядом с Хоффманном и уперся локтями в столешницу — та слегка прогнулась. Они знали друг друга ровно десять лет. Один из немногих, на кого Пит всегда мог положиться.

Они вместе сидели в Эстерокере. В одном и том же секторе, их камеры были рядом. Двое мужчин сошлись, как при других обстоятельствах не сошлись бы никогда, но там, под замком, где не было особого выбора, они стали лучшими друзьями. Тогда они этого даже не поняли.

— Концентрация?

— Тридцать.

— Фабрика?

— Седльце.

— Цветы. Это хорошо. Им понравится. А мне не придется плести всякую ерунду про качество. Но я сам… я не переношу этот запах.

Лоренс был единственным человеком, которого он никогда бы не сдал Эрику. Лоренс нравился ему. Лоренс был нужен ему. Через него Пит распространял собственную долю разведенного амфетамина.

— Тридцать процентов… для Площадки[23] и Центрального вокзала больно жирно. Там никому нельзя продавать крепче пятнадцати, иначе черт знает что может выйти. А этот… я смогу продать по клубам, детишкам нравится крепкий, и они в состоянии заплатить.

Эрик понимал, что есть некто, чьего имени он не узнает. И понимал почему. Поэтому Пит продолжал добывать деньги продажей наркотиков, а Эрик и его коллеги смотрели на это сквозь пальцы и даже прикрывали — в обмен на его работу агента.

— Десять кило тридцатипроцентного — это черт знает как много. Я его, конечно, возьму. Я всегда беру то, что ты просишь меня взять. Но… Пит, сейчас я возьму его только как твой друг… ты точно знаешь, что никто не сунет нос в наши дела?

Они смотрели друг на друга. Вопрос мог лишь казаться вопросом. А на самом деле означать другое. Недоверие. Провокацию. Но не было ни того ни другого. Лоренс имел в виду именно то, о чем спросил, и Пит знал, что за вопросом Лоренса стоит лишь беспокойство. Раньше все сводилось к тому, чтобы разбавить немного наркотика — причитавшуюся Питу долю доставленной партии, — и продать на улице. Сейчас ему требовалось больше денег — на то имелась своя причина, — поэтому несколько часов назад, после встречи с Генриком, запечатанные вакуумным способом банки перекочевали из тепловентилятора на чердаке в пакет с надписью «ИКЕА» и амфетамин в них остался неразведенным.

— Уверен. Если мне приходится тратить именно эти деньги, так это потому, что уже поздно вообще задавать вопросы.

Лоренс больше ни о чем не спрашивал.

Он привык, что у каждого имеется своя причина поступать так или иначе, каждый делает собственный выбор, и если кто-то не хочет говорить почему, то и спрашивать бессмысленно.

— На взрывчатку я вычитаю пятьдесят тысяч. Ты сказал мне в последний момент, так что она мне вышла дороже, чем обычно.

Сто крон за грамм. Миллион крон за десять килограммов.

Девятьсот пятьдесят тысяч наличными, остальное — за взрывчатку.

— У тебя все есть?

— Есть пентил.

— Пентила не хватит.

— И нитроглицерин. Быстро детонирует. В прозрачных пакетиках.

— Давай в пакетиках.

— Капсюль-детонатор и запальный шнур. Входит в общую цену.

— Как скажешь.

— Грохнет будь здоров.

— Отлично.

— Делай как знаешь, Пит.


Обе машины стояли с открытыми багажниками, пока синий икеевский пакет с десятью килограммовыми банками тридцатипроцентного амфетамина и коричневый портфель, в котором лежало девятьсот пятьдесят тысяч крон бумажками и два взрывоопасных пакета, менялись местами в спасительной темноте. Потом Пит погнал машину с погашенными фарами вниз по извилистой и довольно узкой дороге, открыл шлагбаум и направился в Эншеде, в дом, по которому всегда так тосковал.


Пит слишком поздно сообразил, что наехал на нее. На ведущей к гаражу дорожке было темнее всего, и разглядеть красную пластмассу пожарной машины оказалось невозможно. Хоффманн проехал еще с полметра, потом на коленях полз вдоль правого крыла автомобиля, пока не нашарил любимую машинку Расмуса. Она была не в лучшем виде, но Хоффманн красной ручкой подкрасил «лак» на дверце и разогнул тонкую белую лестницу на крыше; через несколько дней машина снова будет ездить в песочнице или по полу где-нибудь на втором этаже.

Они спали в доме. Другие пожарные машинки. Под кроватками, иногда даже в кроватках, возле двух мальчиков, которых он через несколько часов стиснет в объятиях.

Пит открыл багажник и коричневую сумку, лежавшую в глубине, за запасным колесом, поколебался, достал два пакета поменьше, а девятьсот пятьдесят тысяч крон оставил в багажнике.

Через тени сада, медленно.

Свет он зажег, только оказавшись на кухне и закрыв за собой дверь — не хотелось будить Софью, свет режет глаза, к тому же ни к чему, чтобы его застали врасплох чьи-нибудь голые ноги, направляющиеся в туалет или к холодильнику. Пит сел за насухо вытертый стол, круги от тряпки все еще блестели. Через несколько часов семья будет завтракать, все вместе, бестолково, шумно, пачкая стол.

Два пакета на столе. Он не проверил их, как никогда не проверял, достаточно того, что он получил их от Лоренса. Первый был продолговатым и узким, как футляр для ручек; Хоффманн вытащил из него длинный шнур. Во всяком случае, изъятое из пакета походило на восемнадцать метров тонкой скрученной веревки. Но для человека, знакомого с техникой взрывного дела, предмет был кое-чем другим. Запальным шнуром. Расстоянием от жизни до смерти. Хоффманн развернул его, пощупал, разрезал посредине и сунул два куска по девять метров в «футляр». Другой пакет был квадратным — прозрачная папка-файл с двадцатью четырьмя кармашками. Такие кармашки были в зеленом альбоме, где отец хранил старинные монеты из того времени, когда его родной город еще назывался Кенигсбергом. Истертые монеты не имели большой цены. Однажды, когда все тело вопило, требуя наркотиков и бегства в наркотический дурман, Пит попытался продать кое-какие монетки и понял, что потертым кусочкам бурого металла, которыми он никогда не интересовался, недостает коллекционной ценности — иной, чем они имели в глазах его отца: ценности, связанной с воспоминаниями о другом времени. Хоффманн осторожно потрогал пакетики, прозрачную жидкость в них, в общей сложности сорок миллилитров нитроглицерина, разлитого в двадцать четыре плоские пластиковые емкости.

Крик.

Хоффманн открыл дверь.

Снова тот же крик, потом тишина.

Пит бросился было наверх — Расмус мучился кошмарами. Но, наверное, в этот раз они ушли сами.

И Пит спустился в подвал, к оружейному шкафчику, стоящему в чулане. Открыл; они лежали там, несколько штук на одной полке; он взял один и вернулся наверх.

Самый маленький в мире револьвер, «суисс-мини-ган», не длиннее ключа от машины.

Он купил их прямо на заводе в Ла-Шо-де-Фон прошлой весной, шесть миллиметровых пуль в барабане миниатюрного револьвера, каждой достаточно, чтобы убить. Хоффманн положил оружие на ладонь, взвесил, поводив рукой над столом взад-вперед. Несколько граммов, которые, если понадобится, смогут оборвать жизнь.

Хоффманн закрыл кухонную дверь и принялся лезвием ножовки с обоих концов распиливать скобу вокруг спускового крючка — она была слишком тесной, палец не пролезал. Ради возможности нажать на спуск и выстрелить Питу пришлось отказаться от скобы. Хватило пары минут, чтобы та упала на пол.

Потом он подцепил крошечный револьвер двумя пальцами, поднял, направил на посудомоечную машину, понарошку нажал на спуск.

Смертоносное оружие не длиннее спички, но все же длиннее, чем надо.

Поэтому следует разделить его на детали еще более мелкие — отверткой, тонкой-претонкой, которая помнила еще калининградскую бабушку. Бабушка хранила отвертку в ящике швейной машины, стоявшей у нее в спальне и казавшейся семилетнему Питу огромной, как комод. Хоффманн осторожно выкрутил первый винт из одной щеки деревянной рукоятки, положил его на белое покрытие разделочного стола — винтик не должен потеряться. Следующий винтик — с другой стороны рукоятки, еще один — возле курка. Потом — острием отвертки поддеть стержень посередине, несколько раз легонько ударить по нему — и оружие длиной со спичку распалось на шесть деталей: две половины рукоятки, рамка с дулом, осью барабана и спусковым крючком, барабан с шестью патронами, надульник и еще какая-то деталь, которой не нашлось названия. Хоффманн сложил детали в пакет, вынес их вместе с восемнадцатью метрами шнура и сорока миллилитрами в плоских упаковках и уложил все это поверх девятисот пятидесяти тысяч крон в коричневую сумку, лежавшую в глубине багажника за запасным колесом.


Хоффманн сидел за кухонным столом, глядя, как свет пробивается сквозь ночь. Он ждал уже несколько часов и вот услышал тяжелые шаги на деревянной лестнице — не выспавшись, она всегда ступала так, всей подошвой на поверхность ступеньки. Он часто прислушивался к шагам людей. По шагам человека можно понять, что у него на душе, и проще определить его настроение, закрыв глаза и слушая, как он приближается.

— Привет.

Она не заметила его и вздрогнула, когда он заговорил.

— Привет.

Пит уже сварил кофе, налил молока на несколько сантиметров — именно такой кофе она любила пить по утрам. Поднес чашку красивой, взлохмаченной, сонной женщине в халате, и она приняла эту чашку. Усталые глаза — первую половину ночи она злилась, а вторую — полудремала в кроватке больного ребенка.

— Ты совсем не спал.

Она не злилась — голос не сердитый, она просто устала.

— Так получилось.

Он поставил на стол хлеб, масло, сыр.

— Температура?

— Небольшая. Пока держится. Пару дней посидят дома.

Наверху затопали бодрые ножки — свесились с кровати, встали на пол, побежали вниз по лестнице. Хуго, старший, просыпался первым. Пит пошел ему навстречу, подхватил на руки, поцеловал, ущипнул мягкие щечки.

— Ты колючий.

— Я еще не брился.

— Ты колючий больше, чем всегда.

Глубокие тарелки, ложки, стаканы. Все сели, место Расмуса пока пустовало, пускай спит, пока спится.

— Сегодня я посижу с ними.

Она ждала, что он скажет это. Но слова дались с трудом. Ведь они не были правдой.

— Весь день.

Накрытый стол. Совсем недавно на нем лежал нитроглицерин в соседстве с запальным шнуром и заряженным револьвером. Сейчас на столешнице теснились тарелки с овсяной кашей, йогурт и хлебцы. Громко хрустели хлопья, апельсиновый сок пролился на пол; они завтракали, как обычно, потом Хуго вдруг с громким стуком положил ложку.

— Почему вы злитесь друг на друга?

Пит с Софьей переглянулись.

— Мы и не думаем злиться. — Он повернулся к старшему сыну, понимая — этого пятилетнего мальчика вряд ли устроит такой простой ответ, и решил выдержать взгляд требовательных глаз.

— Почему вы врете? Я вижу. Вы злитесь.

Пит с Софьей снова переглянулись, потом она решилась ответить:

— Мы злились. А теперь уже — нет.

Хоффманн с благодарностью взглянул на сына, чувствуя, как расслабляются плечи. Он напряженно ждал этих слов, но сам спросить не решался.

— Хорошо. Никто не злится. Тогда я хочу еще бутерброд и еще хлопьев.

Пятилетние ручки насыпали еще хлопьев на те, что уже лежали в тарелке, сделали еще бутерброд с сыром и положили возле первого, даже не начатого. Папа с мамой решили ничего не говорить, и он сегодня утром тоже промолчит. Сейчас он умнее их обоих.


Пит сидел на крыльце. Софья только что ушла. А он опять не сказал ей того, что должен был сказать, — так получилось. Он поговорит с ней сегодня вечером. Расскажет все.

Едва спина жены исчезла на узкой тропинке между домами Самуэльссонов и Сунделлов, Пит влил в Хуго и Расмуса по ложке альведона. Потом еще пол-ложки. Через тридцать минут температура спала, и мальчики собрались в детский сад.

У Хоффманна остался двадцать один с половиной час.


Заказывал Хоффманн самую обычную для Швеции машину — серебристо-серую «вольво». Однако она оказалась не готова — ее не успели ни вымыть, ни проверить. Хоффманн торопился, поэтому выбрал красный лакированный «Фольксваген-Гольф», почти самую обычную машину для Швеции.

Тот, кто не хочет, чтобы его заметили и запомнили, должен как можно меньше отличаться от остальных.

Он припарковался у кладбища, за полкилометра от мощной бетонной ограды. Склон — отлогий, хорошо просматривается, трава на лугах зеленая, но еще не очень высокая. Его конечная цель. Аспсосское исправительное учреждение, одна из трех шведских тюрем высшего уровня безопасности. Его должны схватить, посадить в камеру предварительного заключения, судить, а потом упрятать под замок сюда — через десять-двенадцать, самое большее — четырнадцать дней.

Пит вылез из машины, прищурился от солнца и ветра.

Начинался чудесный день, но, поворачиваясь к стенам тюрьмы, Хоффманн не чувствовал ничего, кроме ненависти.

Двенадцать сраных месяцев за другими, не этими бетонными стенами, с единственным оставшимся у него чувством.

Он долго считал такие переживания естественным для юных бунтом против всего, что загоняет в рамки, не пускает на свободу. Оказалось — нет. Пит больше не был юным, но, глядя на эти стены, испытывал всё те же чувства. Ненависть к повседневной обязаловке, насилию, изоляции от мира, необходимости встраиваться в иерархию, ненависть к квадратным деревяшкам в мастерской, подозрительности, зарешеченным фургонам, анализу мочи, обыскам. Ненависть к вертухаям, легавым, униформе, правилам, к любому напоминанию общества о себе, дьявольская ненависть, которую он делил с другими. Единственное, что объединяло заключенных, — это ненависть, наркотики и одиночество, ненависть заставляла их заговаривать друг с другом, иногда даже стремиться к чему-то. Лучше стремиться к ненависти, чем не стремиться ни к чему вообще.

На этот раз его запрут в камере потому, что он сам так захотел, времени на чувства не останется. Он выполнит задание до конца, и это будет его последнее задание.

Пит стоял возле взятого напрокат автомобиля в предполуденном солнце, под легким ветерком. Вдали, у одного края высокой стены, виднелись одинаковые одноэтажные домики красного кирпича, целый поселок, выстроенный вокруг огромной тюрьмы. Их обитатели если не работают непосредственно в исправительном учреждении, то трудятся на строительном предприятии, которое перестилает полы в корпусе «С», или в ресторане, который поставляет еду в тюремную столовую, или в бригаде электриков, регулирующей освещение на прогулочном дворе. Люди, живущие на свободе по ту сторону стен Аспсосской тюрьмы, полностью зависят от тех, кто обитает в тюремных камерах.

Я гарантирую, что вас не будут судить за то, что случалось на Вестманнагатан.

Цифровой диктофон так и лежал в кармане брюк. За последние несколько часов Хоффманн прослушал эту речь не один раз; он тогда постарался поставить правую ногу с микрофоном поближе, и слова замминистра было легко разобрать.

Я гарантирую, что мы обеспечим вам возможность выполнить ваше задание в тюрьме.

Он открыл калитку; гравий на дорожке был недавно выровнен, каждый шаг стирал бороздки, оставленные граблями усердного церковного стог рожа. Хоффманн рассматривал надгробия — ухоженные, четырехугольные, простые камни на ковриках зеленой травы, словно люди из одноэтажных домов продолжали жить привычной жизнью и после смерти, чуть поодаль друг от друга, чтобы не докучать соседям, но достаточно близко, чтобы не оставаться в одиночестве. Новые дома не слишком просторны, зато принадлежат только хозяевам, что ясно обозначено на надгробиях.

Кладбище обрамляла каменная ограда и деревья, посаженные давным-давно на одинаковом расстоянии друг от друга. Достаточно пространства и чтобы расти, и чтобы производить впечатление стены, дающей защиту. Хоффманн подошел ближе; молодая листва на платанах слегка шевелится. Значит, скорость ветра — от двух до пяти метров в секунду. Посмотрел на ветки потоньше — они тоже шевелились, это семь-десять метров в секунду. Задрал голову, поискал взглядом толстые сучья — они пока были неподвижны, до пятнадцати метров в секунду не дотягивает.

Массивная деревянная дверь была открыта; Пит прошел в церковь. Просторная, высокий белый потолок, алтарь далеко в глубине, — наверное, на эти жесткие скамьи усаживается весь поселок, и еще остаются свободные места. Церковь возвели в те времена, когда власть строила с размахом.

Большой зал, пустой, если не считать церковного сторожа, который уносил от купели простые деревянные стулья, и тихий, если не считать шороха, доносящегося с кафедры возле органа.

Хоффманн вошел и положил двадцатку в ящик для пожертвований, стоявший на столе у входа, кивнул сторожу — тот услышал, что кто-то вошел, и обернулся. Пит прошел по проходу между скамьями, подождал, убедился, что на него никто не смотрит, и открыл серую дверь справа.

Теперь он торопливо поднимался вверх по лестнице.

Крутые ступеньки — из того времени, когда люди были ниже ростом. Дверь легко поддалась после того, как он вставил ломик в щель между дверью и косяком и слегка надавил. Простая алюминиевая лестница вела к узкому люку в потолке, к выходу на колокольню.

Хоффманн остановился.

Снизу пробивались звуки. Глухое гудение органа.

Хоффманн улыбнулся; шорох, который он слышал в церкви со стороны кафедры, здесь был слышнее. Кантор готовил псалмы для сегодняшней службы.

Ненадежная алюминиевая лестница зашаталась, когда он вынул из сумки на плече газовый ключ и схватился за дугу висевшего на люке амбарного замка. Основательный рывок — и замок отвалился. Хоффманн нажал на люк, вылез наружу и присел, чтобы не удариться о чугунный колокол.

Еще одна дверь.

Хоффманн открыл ее и вышел на балкон, к панораме такой прекрасной, что он какое-то время стоял неподвижно, следя, как небо переходит в лес, два озера и еще во что-то далекое, казавшееся островерхой горой. Потом взялся за перила и принялся изучать балкон — места не особенно много, но достаточно, чтобы улечься. Подуло сильнее; ветер, игравший с листьями и тонкими ветвями на возвышенности, гулял здесь свободно; балкон слегка задрожал, когда налетевший ветер рванул его, пытаясь увлечь за собой. Хоффманн смотрел на стену, колючую проволоку и дома с решетками на окнах. Аспсосская тюрьма отсюда выглядела такой же большой и уродливой. Прекрасный обзор, никаких препятствий, можно рассмотреть каждого заключенного на охраняемом прогулочном дворе, каждый ряд бессмысленной ограды, каждую запертую дверь в бетоне.

— И… что после того, как работа будет закончена, мы вас не оставим. Я знаю, что к тому времени вам будет вынесен смертный приговор, уголовный мир вас спалит. Мы дадим вам новую жизнь, новую личность, деньги, вы сможете начать все сначала за границей.

Диктофон у него в руках, ее голос звучит все так же отчетливо, несмотря на монотонный шум ветра.

Это я гарантирую вам как заместитель министра юстиции.

Если ему повезет.

Если там, в тюрьме, все будет развиваться по плану, его приговорят к смерти, и ему придется выбираться оттуда.

Пит поставил сумку, вытащил из наружного кармана тонкий черный провод и два передатчика, оба серебристые, оба размером с монету в пятьдесят эре, прикрепил к каждому концу провода по передатчику и липкой лентой приклеил полуметровый отрезок к внешней стороне перил, развернув конструкцию в сторону тюрьмы, чтобы ее не было видно тем, кто окажется на балконе.

Потом присел на корточки и срезал с провода пару сантиметров черной изоляции; обнажились металлические жилки. Хоффманн примотал к первому проводу второй и протянул его туда же, на внешнюю сторону перил. Лег, подполз поближе к перилам и закрепил на проводе что-то, похожее на маленький рифленый осколок стекла.

Одиночка.

Хоффманн перегнулся через перила. Оба кабеля, оба передатчика и солнечная батарейка крепко сидели там, куда он их пристроил, на внешней стороне перил.

Полагаться только на себя.

Когда кто-нибудь встанет здесь и заговорит, ему или ей даже в голову не придет, что каждое слово, каждую фразу будет слышать кто-то еще. Например, человек, который отбывает тюремный срок далеко внизу, в стенах Аспсосской тюрьмы.


Он еще полюбовался видом.

Две крайности — так близко и так далеко.

Если стоять на продуваемом ветрами балкончике церкви, немного наклонив голову, можно увидеть сверкающие озера, верхушки леса и бесконечное голубое небо.

Если же наклониться еще немного, то мир встречался с особой реальностью: девять прямоугольных бетонных строений издалека походили на городок из деталей «лего». Самых опасных преступников страны заперли здесь, и их дни превратились в ожидание.

Пит знал, что окажется в качестве уборщика в корпусе «В». Таким было одно из условий, выдвинутых на встрече в правительственной канцелярии, эту задачу пусть решает глава пенитенциарной службы. Сам Пит сосредоточился на деталях «лего», что стояли примерно посреди реальности, обнесенной семиметровой стеной. Он участок за участком изучил в бинокль незнакомое строение, которому через пару недель предстояло стать его буднями. Пит выбрал окно на третьем этаже. Мастерская, самое большое отделение Аспсосской тюрьмы, там работают те, кто не пожелал учиться. Окно под крышей, с армированным стеклом и частой решеткой, но Хоффманн все равно разглядел в бинокль работавших за станками людей, лица и глаза, которые иногда останавливались и несколько минут смотрели в пространство, тоскуя о чем-то — а это так опасно, если все, что тебе осталось, — это считать дни и смотреть, как утекает время.


Замкнутая система, бежать некуда.

Если меня раскроют. Если я спалюсь. Если меня бросят.

Тогда у него не будет выбора.

Он умрет.


Он лег на пол балкона, подполз к перилам, обеими руками прижал к плечу воображаемое оружие и нацелил на окно, которое выбрал себе на третьем этаже корпуса «В». Посмотрел на деревья, росшие вдоль каменной ограды кладбища. Ветер усилился, теперь шевелились и толстые ветки.

Скорость ветра — двенадцать метров в секунду. Корректировка: восемь градусов вправо.

Хоффманн навел воображаемую винтовку на голову, мелькавшую в окне мастерской. Открыл сумку, достал дальномер, направил на то же окно.

Он еще раньше определил расстояние: тысяча пятьсот метров.

Посмотрел на экран, чуть улыбнулся.

От балкона церкви до армированного окна было ровно тысяча пятьсот три метра.

Расстояние — тысяча пятьсот три метра. Обзор свободный. От выстрела до попадания — три секунды.

Пит обеими руками стиснул несуществующую винтовку.


Было без пяти десять, когда он прошел мимо могил, под прикрытием платанов и дальше, по старательно выровненной дорожке к машине, дожидавшейся его за кладбищенской калиткой. Он все успел, приготовил все необходимое, и, когда откроется Аспсосская библиотека, будет первым ее посетителем.

Своеобразное строение возле маленькой площади, зажатое между банком и магазином сети «ICA». Приветливая библиотекарша лет пятидесяти.

— Вам помочь?

— Да. Я только уточню пару названий.

Детский уголок с подушками, стульчики, одинаковой высоты стопки книжек про Пеппи Длинныйчулок, три простых стола для тех, кто хочет позаниматься или спокойно почитать, диван с наушниками — слушать музыку, компьютеры — для выхода в интернет. Чудесная маленькая библиотека — спокойная, где люди проводили время осмысленно — контрастировала с тюремными стенами, которые были видны из каждого окна и сочились тревогой и несвободой.

Хоффманн сел за один из компьютеров, стоявших на библиотечном прилавке, и стал смотреть каталог. Ему требовались шесть названий шести книг, он искал только те, которые точно долгое время никто не брал.

— Вот.

Приветливая женщина прочитала его требование: Байрон «Дон Жуан», Гомер «Одиссея», Юханссон «Из глубины шведских сердец», Бергман «Марионетки», Бельман «Мое жизнеописание», из всемирной литературы — книжка издательства «Атлантис» «Картины Франции».[24]

— Стихотворения… и названия такие… нет, мне кажется, здесь нет этих книг.

— Я их видел.

— Понадобится какое-то время, чтобы их принести.

— Они нужны мне сейчас.

— Я здесь одна и… они в хранилище. Мы так про них говорим. Про книги, которые не часто спрашивают.

— Я буду очень, очень благодарен, если вы сможете принести их сейчас. Я тороплюсь.

Женщина вздохнула, но не тяжело — как человек, столкнувшийся с проблемой, которая на самом деле доставляет ему удовольствие.

— Вы — единственный посетитель. И народу не будет до самого обеда. Я спущусь в подвал, а вы пока приглядите тут.

— Спасибо. И только в переплете. В твердом.

— Простите?

— Не растрепанные покеты и не в фальшивом твердом переплете.

— Составной переплет. Нам такие дешевле обходятся. А содержание то же самое.

— В твердой обложке. Все дело в том, как я читаю. Вернее — где читаю.

Хоффманн уселся в кресло библиотекаря за стойкой и стал ждать. Он и раньше бывал здесь, брал книги, которые не пользовались спросом и потому хранились в подвальном этаже, в хранилище; точно так же он наведывался и в другие библиотеки поселков, построенных вокруг самых суровых тюрем Швеции. Он брал книги в городской библиотеке Кумлы, в числе абонентов которой были заключенные тамошней тюрьмы, долго брал книги в городской библиотеке Сёдертелье, обслуживающей читателей в исправительном учреждении Халль. Заключенные тюрьмы, находящейся всего в двухстах метрах, получали книги из Аспсосской библиотеки, а если эти книги к тому же находились в хранилище, то можно было гарантированно получить тот самый экземпляр, который ты заказывал.

Библиотекарша, тяжело дыша, открыла обитую металлом дверь лестницы, по которой недавно спустилась в подвал.

— Крутые ступеньки. — Она улыбнулась. — Надо почаще бегать по утрам.

Шесть книг на библиотечной стойке.

— Подойдут?

Твердые обложки. Большие. Тяжелые.

— Тюльпаны и стихи.

— Как вы сказали?

— Книги — то, что надо.


На площади Аспсоса было ветрено, солнечно и почти безлюдно. Какая-то пожилая дама в ходунках с трудом перемещалась по булыжникам, мужчина примерно ее лет (пластиковый пакет на руле велосипеда) обеими руками рылся в мусорном баке в поисках стеклянных бутылок. Хоффманн медленно выехал из поселка, куда ему предстояло вернуться через десять дней в наручниках и в специальной машине с решетками.

— Я все равно хочу знать — как.

— Мы уже трижды устраивали подобное.

Замкнутая система, бежать некуда.

Разоблаченного полицейского агента, стукача, так же ненавидят в тюремном коридоре, как мелких извращенцев, педофилов или насильников, их место — в самом низу иерархии, которая принята в европейских тюрьмах и которая дает убийцам и тем, кто совершил связанные с наркотиками тяжкие преступления, особый статус и власть.

— Вас официально помилуют. Мы найдем какую-нибудь гуманную причину Уточнять не обязательно, но найдем. Медицинских или любых гуманитарных соображений вполне достаточно, чтобы Министерство юстиции приняло решение, которое потом засекретит.

Если что-нибудь случится… Обещание замминистра — единственное, что у него есть. Обещание и принятые им самим меры.

Хоффманн бросил взгляд на приборную панель. Осталось восемнадцать часов.

До Стокгольма — несколько миль; Хоффманн проскочил через потрепанные окраины, и тут один из его телефонов зазвонил. Сердитый женский голос — воспитательница из детского садика Хагторнсгорден.

У мальчиков поднялась температура.

Хоффманн поехал к Эншедедалену. Ему так нужен был этот день — а альведон перестал действовать.


Умная женщина, года на два моложе его самого, — Хуго и Расмус в надежных руках.

— Я не понимаю.

Эта же женщина всего два дня назад позвонила и сообщила ему, что у мальчиков поднялась температура. Теперь, в кабинете, она смотрела на Пита, изучала его, пока двое горячих от жара детей ждали на скамейке в игровой комнате.

— Вы… вы оба… в голове не укладывается, все эти годы… вы никогда не проделывали этих идиотских трюков с альведоном, я просто не понимаю.

— Я что-то не соображу, о чем вы…

Пит начал было отвечать, как отвечал всегда, если кто-то обвинял его, но тут же замолчал. Это не допрос, воспитательница — не полицейский, а его не подозревают ни в каком преступлении.

— У нас в детском саду есть правила. Они вам известны. Они известны вам обоим. В этих правилах указано, когда ребенка можно приводить сюда. Сейчас не тот случай. Детский сад — это рабочее место. Рабочее место взрослых людей, а также рабочее место ваших и чужих детей.

Хоффманну стало стыдно, и он промолчал.

— К тому же… Пит, это опасно для мальчиков. Опасно для Хуго, опасно для Расмуса. Видите, какой у них вид? Они сидели здесь, пока их слабенькие организмы боролись с температурой… последствия могли быть другими. Гораздо тяжелее. Вы это понимаете?

Он перешел границу, которую обещал себе не переходить никогда.

Так кто же он теперь?

— Понимаю. Это больше не повторится.

Пит на руках отнес малышей на заднее сиденье машины. Поцеловал горячие лобики.

Еще раз. Всего один раз.

Он объяснил: придется. Если хотите выздороветь. Дал каждому по порции жидкого альведона.

— Не хочу.

— Всего разок.

— Гадость!

— Я знаю. Это в последний раз. Честное слово.

Он опять поцеловал их в лобики и поехал в направлении, которое Хуго сразу определил — «не домой».

— Мы куда?

— К папе на работу. Придется немножко поездить со мной. А потом все. Потом домой.

Две минуты — по дороге, ведущей через Сканстулл и Сёдерледен; на полпути к Васагатан, посреди тоннеля под Сёдермальмом Хоффманн перестроился в другой ряд и поехал к Хурнсгатан и вниз к Мариаторгет. Припарковался перед видеосалоном, зажатым между магазином «Консум» и боулингом, вбежал в салон и, постоянно поглядывая на заднее сиденье машины, выбрал три диска с «Винни-Пухом», двенадцать серий. Мальчишки давно знали все реплики наизусть, и Хоффманн вполне мог вынести этот звук; в других мультфильмах взрослые люди, говоря за нарисованных зверей, истерично верещали фальцетом. Полагая, что так они изображают детей.

Следующая остановка — перед дверью дома на Васагатан. Хуго и Расмус по-прежнему были горячими и вялыми, Хоффманн хотел, чтобы они хоть немножко прошлись. Мальчики и раньше бывали в конторе «Хоффманн Секьюрити» — им, как всем детям, было любопытно, где и как работают папа и мама, но они никогда не бывали здесь, когда он проворачивал очередную операцию. Его работа оставалась для них местом, куда папа уходит подождать, пока они наиграются в детском саду.

Пол-литра ванильного мороженого, два больших стакана кока-колы и двенадцать серий убаюкивающего Винни-Пуха. Хоффманн усадил мальчишек в большом кабинете перед телевизором, спиной к рабочему столу, и объяснил, что ему надо на пару минут сходить на чердак, но они уже не слушали — Кролик и Иа-Иа пытались засунуть Винни-Пуха в тележку. Хоффманн вытащил из тепловентилятора три банки, принес их вниз и составил на пол, потом очистил стол — ему нужно было место для работы.

Шесть книг из библиотеки Аспсоса, которые брали тамошние читатели так редко, что к переплету был приклеен ярлычок «ХРАН» — синие, отпечатанные на машинке буквы.

Пакет с разобранным миниатюрным револьвером.

Два куска разрезанного запального шнура, по девять метров каждый.

Папка-файл с сорока миллилитрами нитроглицерина, разлитыми по двадцати четырем кармашкам.

Банка с тридцатипроцентным амфетамином.

Хоффманн достал из ящика стола клеящий карандаш, упаковку бритвенных лезвий и пачку папиросной бумаги «Рисла». Тонкая, сама липнет к любым поверхностям; производитель полагал, что выпускает ее для любителей папирос-самокруток.

Тюльпаны.

И стихи.

Пит открыл первую книгу. «Дон Жуан» лорда Байрона. Великолепная книга. Пятьсот сорок шесть страниц. Твердый переплет. Восемнадцать сантиметров в длину, двенадцать в ширину.

Он знал, что задуманное сработает. За последние десять лет он начинил амфетамином пару сотен романов, сборников стихотворений и эссе, от десяти до пятнадцати граммов на книгу, и каждый раз у него все получалось. Теперь ему впервые предстояло самому запросить книги с начинкой и опустошить их, сидя в камере Аспсосского исправительного учреждения.


Чтобы справиться с действующими дилерами, мне нужно три дня. В это время я не хочу ни с кем контактировать. Я сам заберу достаточное количество наркотиков.

Он отогнул твердый переплет и бритвой разрезал форзац по сгибу. Передняя крышка отделилась, и теперь все пятьсот сорок шесть страниц «Дон Жуана» держались только на задней; Хоффманн острием бритвы подправил выбившиеся страницы. Долистал до девяностой, захватил часть блока, сильно дернул и положил вырванные страницы на стол, потом долистал до триста девяностой и вырвал следующую тетрадь.

Вот этими страницами, с девяносто первой до триста девяностой, он и займется.

На левом поле девяносто первой страницы Хоффманн карандашом начертил прямоугольник: пятнадцать сантиметров в длину и один — в ширину. Потом принялся, нажимая, резать вдоль линий, миллиметр за миллиметром, пока не прорезал всю толщу, все триста страниц. Рука отлично управлялась с лезвием, срезая любые мелкие неровности и заглаживая размахрившиеся края. Потом Хоффманн вернул на место и накрепко приклеил вырванные из середины страницы; теперь на левом поле в середине книги было свежее углубление — пятнадцать сантиметров в длину, сантиметр в ширину и три сантиметра в глубину. Провел кончиками пальцев по краям — недостаточно гладкие. Хоффманн проложил края папиросной бумагой: когда он начнет заполнять углубление амфетамином, необходимо, чтобы поверхность была ровной. Книга толстая, места хватит на пятнадцать граммов.

Первые, нетронутые девяносто страниц Хоффманн вернул на место, и они прикрыли углубление. Пит приклеил их к оторванному корешку с передней сторонкой и обеими руками прижимал шедевр лорда Байрона к столу, пока не убедился, что книга склеилась как следует.

— А что ты делаешь?

Личико Хуго вынырнуло у него из-под локтя, прямо возле свежеподготовленной книги.

— Ничего. Просто читаю. Ты чего не смотришь мультик?

— Он закончился.

Хоффманн погладил его по щеке и поднялся; у него оставались два диска, Винни-Пух успеет еще не раз объесться медом и получить еще пару нагоняев от Кролика, прежде чем он, Хоффманн, закончит свои приготовления.

Таким же образом Хоффманн подготовил «Одиссею», «Мое жизнеописание» и «Картины Франции». Некий интересующийся литературой заключенный, отбывающий срок в Аспсосском пенитенциарном учреждении, сможет через две недели взять в библиотеке четыре книги, к которым прилагаются сорок два грамма амфетамина.

Еще две книги.

Новым бритвенным лезвием прорезать длинное отверстие в левом поле «Из глубины шведских сердец» и «Марионеток». В первое деталь за деталью сложить всякое, из чего разбирающийся в оружии абонент библиотеки сможет собрать миниатюрный револьвер. Больше всего возни было с барабаном, заряженным шестью пулями, — он оказался шире, чем думал Хоффманн, и пришлось аккуратно вдавливать его, предварительно вытряхнув пули на лист папиросной бумаги. Оружие, способное убить, если пуля попадет в цель. В первый раз Хоффманн увидел его с полгода назад в Свиноуйсьце. Закайфовавший «верблюд» попытался выблевать две тысячи пятьсот граммов героина еще до отправления, в туалете паромного терминала. Мариуш открыл дверь, когда «верблюд» лежал на полу с пакетом; Мариуш, не говоря ни слова, просто подошел поближе, сунул короткое дуло «верблюду» в глаз, выстрелил и убил наповал. В отверстие, прорезанное в последней книге, Пит ввернул детонатор размером с толстый гвоздь и приемник размером с монету в пятьдесят эре. Вставь такой приемник в ухо — и услышишь, что будут транслировать передатчики, приклеенные изолентой к перилам на церковном балконе.

Два отрезка запального шнура по девять метров каждый и прозрачный файл в общей сложности с сорока миллилитрами нитроглицерина еще лежали на столе. Быстрый взгляд на две худеньких спины, увлеченные толстым рисованным медведем, — вот мальчишки засмеялись, голова Винни-Пуха застряла в горшке с медом. Хоффманн сходил на кухню, развернул еще пачку мороженого и положил перед мальчиками на стол, погладил Расмуса по щеке.

Труднее всего оказалось незаметно упрятать шнур и нитроглицерин.

Хоффманн выбрал самую толстую книгу, «Из глубины шведских сердец», двадцать два сантиметра в длину и пятнадцать — в ширину, подпорол переднюю и заднюю крышку переплета, выцарапал пористое содержимое корешка и заменил на взрывчатку, подклеил, подровнял края и пролистал все шесть книг, чтобы убедиться, что клееные швы держатся, а продолговатые углубления не видны.

— Что это? — Снова лицо Хуго у стола — второй диск закончился.

— Ничего.

— Папа, что это?

Мальчик тыкал пальцем в блестящую металлическую банку с тридцатипроцентным амфетамином.

— Это? Там… в основном глюкоза.

Хуго не уходил — он никуда не торопился.

— Не хочешь досмотреть? Там еще мультики.

— Хочу, сейчас пойду. Папа, там два письма. Они кому?

Любопытные глаза углядели два конверта, лежавшие на верхней полке открытого оружейного шкафчика.

— Пока никому.

— Там написано имя.

— Я скоро их закончу.

— А что там написано?

— Пойдем-ка посмотрим мультфильм.

— Там мамино имя. На белом. Похоже на мамино. А на коричневом — там начинается на букву Э, я его тоже вижу.

— Эверт. Его так зовут. Того, кто не получит это письмо.

Девятая серия «Винни-Пуха» повествовала о дне рождения Винни и об экспедиции Кристофера Робина. Хуго снова уселся рядом с Расмусом, и Хоффманн проверил сначала содержимое коричневого конверта (диск с копией записи, три паспорта и передатчик), приклеил марку и положил в коричневую кожаную сумку вместе с шестью подготовленными книгами из библиотеки Аспсоса. Потом — белый конверт, на котором Хуго разглядел имя Софьи; диск с копией, четвертый паспорт и письмо с инструкциями; в этот конверт Пит вложил девятьсот пятьдесят тысяч крон разными купюрами и тоже опустил в коричневую сумку.

Осталось пятнадцать часов.

Хоффманн выключил «Винни-Пуха», помог двум малышам, у которых снова поднималась температура, завязать шнурки, прошел на кухню к холодильнику, переложил пятьдесят тюльпанов с зелеными бутонами в переносной холодильник и снес его, вместе с кожаной сумкой и двумя мальчиками, вниз по лестнице, к машине, которая так и стояла у дверей. На ветровом стекле виднелась квитанция — штраф за неправильную парковку.


Болезненно-красные личики на заднем сиденье.

Еще две остановки.

Потом он постелет мальчикам свежие простыни, сядет рядом и будет просто смотреть на них, пока не придет Софья.

Они остались в машине, а Пит зашел в отделение «Хандельсбанка» на Кунгстредсгордсгатан и спустился в подвальный этаж, в бронированное помещение с рядами банковских ячеек. Открыл пустую ячейку одним из своих двух ключей, положил в нее коричневый и белый конверты, запер, вернулся в машину и поехал к Сёдермальму, на Хёкенс-гата.

Снова посмотрел на малышей. Как же ему было стыдно.

Он перешел границу. На заднем сиденье — двое мальчишек, которых он любит больше всего на свете, а в багажнике — амфетамин с нитроглицерином.

Хоффманн проглотил комок в горле. Они не увидят, как он плачет. Нельзя, чтобы они видели.


Он остановил машину как можно ближе к дверям дома номер один по Хёкенс-гата. «Четверка», пятнадцать ноль-ноль. Эрик уже вошел с другой стороны.

— Я устал.

— Я знаю. Только сюда. Потом поедем домой. Честное слово.

— У меня нога болит. Папа, очень больно ногу.

Расмус уселся на нижней ступеньке. Пит взял его за ручку — горячая; Пит поднял его на руки, холодильник и кожаная сумка висели на локте, Хуго пришлось подниматься по жестким ступенькам самому. Если ты старший, иногда приходится самому подниматься по лестницам.

Три пролета вверх; дверь с надписью «Линдстрём» на почтовом ящике открылась изнутри ровно в тот момент, когда запищал будильник в наручных часах.

— Хуго. Расмус. А этого дядю зовут Эрик.

Маленькие ручки потянулись для пожатия. Хоффманн заметил злой взгляд Вильсона, «какого они тут делают?».

Все прошли в затянутую полиэтиленом гостиную квартиры, в которой шел ремонт, мальчишки таращились на странную мебель.

— А зачем пакеты?

— Здесь чинят.

— Как это — «чинят»?

— Чинят квартиру. И не хотят, чтобы было грязно.

Хоффманн усадил детей на шуршащий диван и ушел на кухню; снова злой взгляд, он покачал головой.

— Сегодня мне некуда было их деть.

Вильсон молчал. Он словно растерялся, увидев двух всамделишних детей там, где собирался говорить о жизни и смерти.

— Ты говорил с Софьей?

— Нет.

— Должен поговорить.

Хоффманн не ответил.

— Можешь молчать хоть до посинения. Но ты знаешь, что должен. Господи, Пит, твою мать, ты должен поговорить с ней!

Ее реакции. Он никогда не мог ни просчитать их, ни справиться с ними.

— Сегодня вечером. Дети уснут, и я все ей расскажу.

— Ты все еще можешь выйти из игры.

— Я хочу довести дело до конца, и ты это знаешь.

Вильсон кивнул и посмотрел на синий переносной холодильник, который Пит поставил на стол.

— Тюльпаны. Пятьдесят штук. Будут желтые.

Вильсон внимательно изучил зеленые стебли, лежащие возле квадратных белых хладоэлементов.

— Я держу их в холоде. Должно быть плюс два градуса. Присмотри за ними. А в тот день, когда я окажусь в тюрьме, отправь их, куда я скажу.

Вильсон порылся в сумке-холодильнике, покрутил белую карточку, всунутую в один из букетов.

— «Спасибо за плодотворное сотрудничество. Союз предпринимателей Аспсоса».

— Именно.

— И куда их послать?

— В Аспсосскую тюрьму. Директору.

Вильсон не стал задавать вопросов. Лучше не знать.

— Долго нам тут сидеть?

Хуго надоело возить пальцами по пластику, надоел резкий скрипучий звук.

— Еще чуть-чуть. Иди к Расмусу. Я сейчас.

Вильсон подождал, пока маленькие ножки скроются в темноте прихожей.

— Завтра тебя возьмут. После этого у нас не будет вообще никакого контакта. Ты не сможешь связаться ни со мной, ни с кем другим из полиции Стокгольма. К этому времени ты примешь решение и если захочешь отступиться — скажешь. Все слишком опасно. Если кто-нибудь заподозрит, что ты работаешь на нас… ты покойник.


Вильсон шагал по коридору следственного отдела. Ему было тревожно; перед кабинетом Гренса он замедлил шаг — как всегда в последние дни, с любопытством поглядывая на пустой кабинет с музыкой, которой больше не было. Вильсон хотел знать, чем занимается комиссар, расследующий убийство на Вестманнагатан, что ему известно и сколько еще времени пройдет, прежде чем он начнет задавать вопросы, на которые не получит ответа.

Вильсон вздохнул. Дети, да еще такие маленькие… скверно. Его работа заключалась в том, чтобы толкать агентов на риск — от добытой ими информации зависели действия полицейских, но он не был уверен, что Пит до конца сознает, что может потерять. Они слишком сблизились, и теперь Вильсон беспокоился за него — по-настоящему.

Если что-то случится, ты прекращаешь работу.

Если кто-нибудь узнает, кто ты, у тебя будет новое задание.

Выжить.

Вильсон запер дверь своего кабинета и включил компьютер, безопасности ради отсоединенный от интернета. Пока двое мальчишек тянули отца за руки каждый к себе, он объяснял Питу, что некоторое время у них не будет связи — он вернется в Федеральный учебный центр в Южной Джорджии, чтобы продолжить занятия, прерванные два дня назад. Вильсон не был уверен, что сидящий перед ним человек слушает его. Человек этот говорил «да», кивал, но мыслями был уже на пути к дому, к своему последнему вечеру на свободе. На экране открылся новый документ; Вильсон начал писать секретное донесение, которое через интенданта Йоранссона должно попасть к шефу полиции лена, после чего исчезнуть с жесткого диска его собственного компьютера, — донесение о том, как находящийся в розыске особо опасный преступник был взят с тремя килограммами польского амфетамина в багажнике. Это донесение до завтрашнего дня никуда не уйдет, потому что события, о которых в нем сообщалось, еще не произошли.


Два часа он прождал у кухонного стола в одиночестве.

Пиво, бутерброд, кроссворд — но ничего не выпито, не съедено, не разгадано.

Хуго и Расмус давным-давно спали наверху, наевшись блинов с клубничным вареньем и немаленьким количеством взбитых сливок; он постелил им постели, открыл окна, и через пару минут мальчишки уже спали.

И вот он услышал шаги, такие знакомые.

Через сад, вверх по ступенькам крыльца, потом скрип — открылась дверь, и чуть заныло где-то внизу живота.

— Привет.

Какая красивая.

— Привет.

— Они спят?

— Пару часов как.

— Температура?

— Завтра пройдет.

Софья легонько поцеловала его в щеку и улыбнулась. Она не замечала, как рушится мир.

Еще поцелуй, в другую щеку, два раза, как всегда.

Она даже не чувствует, как этот чертов пол ходит ходуном.

— Нам надо поговорить.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Она еле слышно вздохнула.

— Разговор не может подождать?

— Нет.

— Давай лучше завтра. Я так устала.

— Завтра будет поздно.

Софья поднялась наверх, чтобы переодеться в мягкие штаны и толстый свитер с длинноватыми рукавами. Во всем мире ему, Хоффманну, больше никто не нужен — только она. Жена молча смотрела на него, забираясь в уголок кухонного дивана и ожидая, когда он заговорит. Он хотел приготовить что-нибудь, что пряно пахло бы Индией или Таиландом, открыть бутылку дорогого красного вина и только потом осторожно рассказать обо всем. Но Пит знал: ложь, в которой ему предстоит признаться, станет еще гаже, если замаскировать ее под уютную близость. Он потянулся вперед, обнял Софью, от нее сладко пахло, пахло Софьей.

— Я люблю тебя. Я люблю Хуго. Я люблю Расмуса. Я люблю этот дом. Это дорогого стоит — знать, что кто-то говорит про меня «мой муж», а кто-то — «мой папа». Я не знал, что такое бывает. Я привык, я без этого не смогу.

Софья еще больше сжалась, еще глубже забилась в угол дивана. Она поняла, что свою речь он отрепетировал.

— Софья, я хочу, чтобы ты меня выслушала. Но больше всего мне хочется, чтобы ты досидела до конца, не ушла прежде, чем я договорю.

Он отлично ориентировался в любой ситуации. Если как следует подготовиться, то ситуацию можно контролировать, а кто контролирует ситуацию, тот и принимает решения.

Но теперь…

Ее чувства, ее возможная реакция пугали его.

— Потом… Софья, делай что хочешь. Выслушай меня, а потом делай что хочешь.

Пит сел напротив жены и тихо начал рассказывать историю об отсидке десять лет назад, о полицейском, завербовавшем его в агенты, о том, как он продолжал совершать преступления, на которые полиция закрывала глаза, о польской мафиозной организации, называвшей себя «Войтек», о тайных встречах на квартирах, где происходит ремонт, о том, что все эти годы она высаживала и забирала своего мужа возле несуществующего предприятия, которое он окрестил акционерным обществом «Хоффманн Секьюрити», о фальсифицированном реестре судимостей, базе по лицам, находящимся в оперативной разработке, и тюремной базе данных, в которых он был представлен как склонный к насилию психопат, о том, что одного из якобы самых опасных преступников Швеции должны взять завтра в шесть тридцать утра в бильярдном зале в центре Стокгольма, об ожидающем его судебном процессе и приговоре — несколько лет тюрьмы, о жизни за высокими каменными стенами, которая начнется через десять дней и будет продолжаться два месяца, о том, каково каждый день смотреть в глаза жене и детям — и знать, что они верят тебе, а ты — врешь.

Пятница

Ночью они лежали в постели, стараясь не касаться друг друга.

Там, в кухне, она не сказала ни слова.

Иногда он даже переставал дышать, боясь пропустить не сказанные ею слова.

Теперь он сидел на краю кровати, знал, что Софья не спит, что она лежит там, глядя в его лживую спину. Там, внизу, они распили бутылку дешевого вина; Пит продолжал говорить. Когда он выговорился, Софья просто встала, ушла в спальню и погасила свет. Не заговорила, не закричала; только молчание.

Хоффманн оделся. Он вдруг заторопился прочь из дома, невозможно было оставаться один на один с ничем. Он обернулся, они молча посмотрели друг на друга; потом он отдал жене ключ от банковской ячейки «Хандельсбанка» на Кунгстредсгордсгатан; если она все еще не до конца отвернулась от него, она воспользуется этим ключом. Если он сообщит, что все пошло к чертям, она откроет ячейку, найдет коричневый и белый конверты и сделает то, о чем говорится в написанной от руки инструкции. Он не был уверен, что Софья слушает — у нее был отсутствующий вид. Две маленьких головы лежали на двух маленьких подушках. Пит зарылся лицом в волосы мальчишек, погладил их щеки, а потом покинул дом и спящий район.


Осталось два с половиной часа. Лицо в зеркале заднего вида взятой напрокат машины. Темная щетина на подбородке кое-где с проседью, еще яснее седина виднелась на щеках, он был довольно молод, когда бросал бриться в прошлый раз. Было немного щекотно, поначалу так всегда, и волосы торчком, он чуть подергал их, тоже не особо, жидковаты, чтобы отращивать.

Скоро его арестуют, перевезут в полицейском автобусе в следственную тюрьму Крунуберг, оденут в мешковатые тюремные тряпки.

Хоффманн ехал через рассвет — последняя поездка в поселок к северу от Стокгольма, с церковью и библиотекой, в котором он был меньше суток назад. На площади Аспсоса его единственной компанией были тусклый свет и не знающий куда подуть ветерок — ни сорок, ни голубей, ни даже тех, кто имел обыкновение спать там на какой-нибудь скамейке. Хоффманн открыл небольшое окошко возврата книг справа от входа в библиотеку и опустил туда шесть книг, которые не слишком часто требовали читатели и которые по этой причине держали в хранилище. Потом поехал к церкви с ослепительно-белым могучим фасадом, прошел по кладбищу, погруженному в мягкий туман, и осмотрел башню, с которой открывался вид на одну из самых суровых тюрем Швеции. Взломал массивную деревянную дверь, потом ту, значительно меньшую, с ней рядом, поднялся по проседающим ступенькам и по алюминиевой стремянке к запертому люку, прямо над которым висел чугунный колокол весом не в одну сотню килограммов.

Девять прямоугольных бетонных домиков возле толстой каменной ограды, они еще больше напоминают кубики «лего» своего особого мира, чем когда-либо раньше.

Хоффманн посмотрел на выбранное окно, прицелился из воображаемой винтовки, вытащил из кармана серебристый приемник, наушник-пуговку, точно такой же, какой сейчас лежал в углублении левого поля в «Марионетках», опущенных в библиотечное окошечко для возврата книг. Перегнулся через перила, на миг ему показалось, что он падает, и он одной рукой вцепился в железную перекладину, а другой проверил два передатчика, черный провод и солнечную батарейку — они держались крепко, как следует. Хоффманн сунул приемник в ухо, положил палец на один из передатчиков, немного повозил туда-сюда — в ухе застучало и затрещало. Все работало как часы.

Он спустился вниз, к могилам, расположенным одна возле другой, но не слишком близко, в туман, стиравший смерть.

Лавочник с супругой. Старший лоцман с супругой. Бригадир каменщиков с супругой. Мужчины-звания, и женщины — жены своих титулованных мужей.

Хоффманн остановился перед камнем — серым, небольшим, положенным в память о некоем капитане дальнего плавания. Пит увидел своего отца, по крайней мере — каким он его себе представлял: простой корабль уходит от границы у Калининграда, по нескольку недель пропадает со своими снастями в Данцигской бухте и в Балтийском море, и, пока судно приближается к берегу, мама стоит и ждет, а потом бежит к пристани, в отцовские объятия. Все было не так, мать часто говорила о пустых сетях и долгом ожидании и никогда — о том, как бежала, распахнув объятия, но именно такую картину маленький Пит рисовал себе, когда расспрашивал родителей о жизни в другом времени, и именно эту картину он решил сохранить в памяти.

За могилой не ухаживали несколько лет. На краях надгробия — мох, участок почти весь зарос сорной травой. Вот им-то он и воспользуется. «Капитан дальнего плавания Стейн Видар Ульссон с супругой. Родился 3 марта 1888 г. Умер 18 мая 1958 г.». В семьдесят лет. Этот человек был. Теперь от него осталось всего лишь надгробие, к которому иногда кто-то приходит. Хоффманн держал в руках мобильный телефон — дверцу, соединяющую его с Эриком, которой суждено закрыться меньше чем через два часа. Хоффманн выключил телефон, обмотал пищевой пленкой, сунул в пакет, опустился на колени и руками рыл землю у правого края надгробия, пока не вырыл довольно глубокую ямку Огляделся — но никого больше не было на кладбище в эти предрассветные часы. Хоффманн опустил телефон в ямку, забросал землей и заторопился назад, к машине.


Вокруг Аспсосской церкви еще разливался туман; в следующий раз он, Хоффманн, увидит эту церковь уже из окна одного из прямоугольных бетонных строений.

Он успел. Сделал все приготовления. Очень скоро он останется один.

Полагаться только на себя.

Пит уже тосковал по ней. Он рассказал жене все, а она не проронила ни слова, как будто он изменил ей; он никогда не прикоснулся бы к другой женщине, но чувство было именно таким.

Ему ли не знать, что ложь не имеет конца. Просто меняет форму и содержание, приноравливается к текущему моменту и требует новой лжи, чтобы старая могла умереть. За десять лет он столько наврал и Софье, и Хуго с Расмусом, и всем, кто был рядом, что, если бы все это закончилось, он окончательно перестал бы видеть границу между ложью и правдой. Именно так: он не знал наверняка, где заканчивается ложь и начинается правда, он больше не знал, кто он.

Пит вдруг решился. Медленно проехал несколько километров, понимая: это действительно в последний раз. Ощущение, которое он носил в себе целый год, которое снова пришло к нему, он смог бы объяснить. С ним так бывало всегда. Сначала смутное ощущение в теле, потом — период тревоги, когда он пытался понять, что означает это ощущение, потом — понимание, внезапное, в полную силу, — ведь оно так долго зрело в нем. Он отсидит этот срок в Аспсосе, он выполнит свою работу — и на этом точка. Он служил шведской полиции, и единственной благодарностью ему были дружба Эрика и десять тысяч крон в месяц из фонда, откуда полиция платила осведомителям, давая им возможность не существовать. А потом он заживет новой жизнью. Вот только знать бы, какая она, настоящая жизнь без вранья.


Половина шестого. Стокгольм так и не засыпал. Машин немного, люди, спешащие по одному к поездам метро или на автобус. Хоффманн припарковался на Норртуллсгатан, напротив школы Маттеусскулан и открытых дверей уже работающей забегаловки, где за тридцать девять крон на красных пластмассовых подносах подавали кашу, яблочное пюре, рогалики с сыром, яйца и черный кофе. Едва войдя, он увидел Эрика — лицо возле стойки с газетами скрылось за «Дагенс Нюхетер», Эрик не хотел встречаться с ним глазами. Хоффманн заказал завтрак и сел в другом углу зала, как можно дальше от Эрика. Кроме них в кафе было еще шестеро посетителей. Двое молодых мужчин в светоотражающих жилетах — со строительной площадки, и четверо мужчин значительно старше, все в костюмах, с зализанными волосами — нарядились ради единственного времени дня, в котором были уверены. В забегаловках, где подаются завтраки, они частые гости, эти мужчины, у которых никого нет и которые бегут от одиночества за кухонным столом. Женщины редко так делают, они переносят одиночество лучше мужчин, стыдятся его и ото всех скрывают.

Кофе был крепким, каша густовата, но Хоффманн в последний раз ел на завтрак то, что хочет, как хочет и когда хочет. Завтраков в Эстерокере он избегал — слишком рано, чтобы есть вместе с людьми, согнанными в одно место, людьми, единственный общий знаменатель которых — жажда получить новую дозу наркотика; он боялся таких, но, чтобы выжить, принуждал себя быть агрессивным, глумливым, держать дистанцию — делай что угодно, лишь бы твое поведение не напоминало слабость.

Направляясь к выходу, Вильсон прошел мимо столика Хоффманна, почти наткнулся на него. Хоффманн выждал ровно пять минут и последовал за ним, минутная прогулка до Ванадисвэген. Открыл дверцу серебристо-серой «вольво» и сел на пассажирское сиденье.

— Ты приехал в красном «гольфе», вон в том, возле Маттеусскулан?

— Да.

— Как обычно, к заправке «О’кей» возле Слюссена?

— Да.

— Вечером я его верну. Тебе трудновато будет добраться до пункта проката самостоятельно.

Они выехали с Ванадисвэген, медленно проехали вдоль Санкт-Эриксгатан, все еще молча, между первыми двумя светофорами на Дроттнингхольмсвэген.

— Ты все подготовил?

— Все.

— А Софья?

Хоффманн не ответил. Вильсон остановил машину возле автобусной остановки на Фридхемсплан, дав понять, что дальше не поедет.

— А Софья?

— Она знает.

Они сидели в машине; начинался утренний час пик, люди, которые до этого ходили по одному, теперь шли группами или большими толпами.

— Вчера я сделал тебя в базе оперативной разработки еще опаснее. Патрульных, которые приедут тебя брать, будет прямо-таки распирать от адреналина и предвзятого отношения к тебе. Пит, тебе придется плохо. Тебе нельзя иметь при себе оружие, тогда все точно пойдет к черту. Но никто, никто из тех, кто будет наблюдать, никто из тех, кто услышит или прочитает о тебе, не должен заподозрить, на кого ты работаешь на самом деле. Да, кстати — ты находишься в розыске.

Хоффманн дернулся.

— В розыске?

— Уже несколько часов как.


В воздухе все еще висел слабый запах сигаретного дыма. Или так только казалось. Над зеленым сукном всегда плавал тяжелый туман, Пит наклонился над столом и еще раз понюхал. Сигаретный запах ассоциировался с синим мелом, въевшимся в пальцы, и пепельницами на краях бильярдного стола, до Хоффманна даже доносился хриплый гогот — кто-то промазал, и тяжелый шар откатился не туда. Хоффманн выпил полстаканчика черного кофе из магазина «Севен-Элевен» на Флеминггатан и посмотрел на часы. Пора. Он еще раз убедился, что ножа, обычно лежащего в заднем кармане, там нет, и двинулся к окну, выходящему на Санкт-Эриксгатан. Постоял, притворяясь, что говорит по мобильному телефону, пока не убедился, что мужчина и женщина в полицейской форме наблюдают за ним.


Сведения о том, что находящийся в розыске опасный преступник этим утром проводит время в «Бильярдпалатсет», поступили от анонима, с номера, определить который не удалось.

И вдруг объект появился в окне.

У них было его имя (понадобилось один-единственный раз нажать на клавишу), у них была и его жизнь.

НАХОДИТСЯ В РОЗЫСКЕ ОПАСЕН ВООРУЖЕН

Оба были молоды, оба пришли служить в полицию недавно и никогда еще не видели на экране компьютера особого кода, которым в общей базе оперативной разработки обозначались очень немногие преступники.

Имя: Пит Хоффманн. Личный номер:

721018–0010. Результатов: 75

Быстро прочитав, они составили ясное представление о человеке особо опасном — замечен за пятнадцать минут до убийства в Эстлинге в обществе подозреваемого, Марковича — и склонном к жестокости — замечен возле здания, когда там проводился обыск, причина — предполагаемая торговля оружием, а до этого он угрожал полицейскому, стрелял в полицейского и ранил его, и теперь, вероятно, вооружен.

— Штаб руководства операцией, машина девяносто-двадцать семь. Прием.

— Штаб на связи. Прием.

— Требуется подкрепление для немедленного захвата.

Он услышал, как все ближе воют сирены между домов на какой-то центральной улице, подумал, что сирену и мигалки отключат где-нибудь на Флеминггатан.

Через пятнадцать секунд перед окном остановились два черно-синих полицейских автобуса.

Он приготовился.

— Машина девяносто-двадцать семь слушает. Прием.

— Опишите подозреваемого.

— Пит Хоффманн. Во время предыдущих задержаний ожесточенно сопротивлялся.

— Где его видели в последний раз?

— У входа в «Бильярдпалатсет». Санкт-Эриксгатан, пятьдесят два.

— Как одет?

— Серая толстовка с капюшоном. Синие джинсы. Темные волосы. Небрит. Рост — примерно метр восемьдесят.

— Что еще?

— Скорее всего, вооружен.

Он не пытался бежать.

Когда — «полиция!» — выбив обе входные двери в полупустое помещение, вбежали — «лечь на пол!» — несколько полицейских в форме, с оружием на изготовку, Хоффманн спокойно повернулся к ним от бильярдного стола, стараясь, чтобы обе его руки все время были на виду. Он — «на пол, я сказал!» — не лег на пол добровольно, а повалился после двух сильных ударов по голове; еще один удар — «менты сраные!» — последовал, когда он, обливаясь кровью, поднял вверх оттопыренный средний палец; потом он помнил только, как на него надели наручники, как пнули под ребра и как болела шея, когда все закончилось.

* * *

Вильсон сидел в машине возле въезда в гараж Крунуберга, когда два черно-синих полицейских автобуса пронеслись мимо него и исчезли в направлении Санкт-Эриксгатан. Он дождался, пока выключат сирены, и подъехал к шлагбауму возле пропускного пункта, предъявил удостоверение и покатил к автоматическим воротам, ведущим в гараж Главного полицейского управления под Крунубергским парком. Поставил машину в стальную клетку возле лифта следственной тюрьмы и с водительского места наблюдал за непрерывным потоком въезжавших и выезжавших полицейских машин.

Он прождал полчаса, потом опустил передние стекла, чтобы лучше слышать; все его тело охватила тревога, он попытался избавиться от неприятного ноющего чувства, но не слишком преуспел. Вильсон втянул в себя сырость и бензиновые пары, услышал, как где-то далеко, в другом конце гаража остановилась машина, кто-то вышел, потом еще кто-то; удаляющиеся шаги невыспавшихся людей.

Складную дверь потянули в сторону.

У восьми специально обученных полицейских ушло тридцать пять минут на то, чтобы определить местонахождение и взять одного из самых опасных (что было документально зафиксировано) преступников Швеции.

Мимо проехал черно-синий автобус; Вильсон следил за ним метров двести, пока тот не въехал в гаражную ячейку и не остановился недалеко от машины Вильсона.

Все может пойти к чертям. Тогда ты прервешь работу и сам попросишься в изолятор. Чтобы выжить.

Сначала вышли двое полицейских в форме. Потом — мужчина с распухшим лицом, в серой толстовке с капюшоном, в синих джинсах и в наручниках.

Полицейские, получившие задание взять преступника, за которым была установлена слежка и который, вероятно, был вооружен, действовали проверенным способом.

Насилием.

— Ну ты… я не люблю, когда меня трогают всякие пидоры.

Вильсон увидел, как Хоффманн вдруг повернулся к ближайшему полицейскому и плюнул ему в лицо. Человек в форме промолчал, никак не проявил себя, и Хоффманн плюнул еще раз. Короткий взгляд на коллег — они как раз все смотрят в разные стороны; полицейский шагнул вперед и с силой врезал Хоффманну коленом в пах.

Всего-навсего уголовник.

Тот застонал от боли, потом еще — после пинка в живот, потом поднялся и, с руками, скованными за спиной, пошел между четырьмя полицейскими к лифту и следственной тюрьме; Вильсон слышал, как он громко говорит в лицо, в которое только что плевал:

— Ну все, сука. Я тебя достану. Рано или поздно мы встретимся. Рано или поздно я всажу в тебя две пули, точно как в того пидора в Сёдермальме.

Только уголовник может сыграть уголовника.

Часть третья

Понедельник

Они стояли совсем близко.

Два субъекта терлись о его спину каждый раз, как только он отступал на шаг в тесном пространстве лифта, еще двое стояли перед ним, уставившись ему в глаза, переносицу, каждый их выдох оседал на его лице влажным теплым облачком.

Они знали, кого везут.

Надзиратели следственной тюрьмы Крунуберг уже ознакомились с делом одного из опаснейших заключенных Швеции. К тому же они слышали, как он десять дней назад, после ареста в бильярдном зале на Санкт-Эриксгатан, по дороге из автобуса к лифту плюнул полицейскому в лицо и грозился всадить в него две пули при следующей встрече.

Теперь его должны будут увезти из следственной тюрьмы. Тесный лифт вниз, к боксу в подземном гараже под Крунубергским парком, потом — автобус, который доставит его в Аспсосскую тюрьму. Эти явились вчетвером (обычно их бывало двое), на арестанте — и наручники, и ножные кандалы. Думали еще насчет цепи вокруг пояса, но отказались.

Он ведь из тех, кто ненавидит весь мир и чьих невеликих мозгов хватает только на сквернословие. За годы службы они на таких нагляделись — на рецидивистов, которые упорно двигались к ранней смерти. Охранники не спускали глаз друг с друга и с арестанта. Короткий отрезок пути между лифтом и автобусом был как раз тем местом, где он в прошлый раз вздумал плеваться и пару раз основательно получил по яйцам, когда — совершенно случайно! — полицейские отвернулись.

Охрана начеку. Этот идиот как пить дать что-нибудь устроит.

Он молчал до самого автобуса. Молча зашел в автобус. Молча сел на заднее сиденье. Заключенный, который ненавидел всё и вся и потому требовал особого надзора, молчал, пока автобус ехал по подземному гаражу к шлагбауму и выезду на Дроттнингхольмвэген. На выезде все и произошло.

— Тебя куда?

Оказавшись в автобусе, заключенный по фамилии Хоффманн обнаружил, что там находится еще один заключенный — в такой же мешковатой робе с тюремным клеймом на груди. Хоффманн поймал его взгляд, дождался, когда тот посмотрит на него.

— В Эстерокер.

Тюрьма в нескольких милях к северу от Стокгольма. Часто тюремные автобусы за одну поездку развозили осужденных по разным тюрьмам.

— За что?

Заключенный по фамилии Хоффманн не получил ответа.

— Еще раз. За что тебя, твою мать, судили?

— Бабу побил.

— Сколько дали?

— Десять месяцев.

Охранники переглянулись. Не нравился им такой разговор.

— Десять месяцев. Верю. У тебя и рожа такая. Засранцам, которые лупят своих баб, больше не дают. — Хоффманн понизил голос и подвинулся ближе.

Автобус проехал под шлагбаумом у контрольного пункта и покатил по Санкт-Эриксгатан на север.

— Ты о чем? — Заключенный, которого везли в Эстерокер, уловил перемену в голосе Хоффманна, его агрессию, и бессознательно отодвинулся.

— О том, что ты из тех, кто просто лупит баб. Из тех, кого мы, другие, не особо любим.

— Ты… черт, с чего ты взял?

Пит Хоффманн еле заметно улыбнулся. Он все рассчитал правильно. Вертухаи прислушались — а этого-то ему и надо, они послушают, а потом будут рассказывать о заключенном, щедром на угрозы, опасном, за которым надо присматривать особенно внимательно.

— Таких трусливых говнюков за версту видно. Давить вас надо.

Охранники слушали; Хоффманн был уверен: они уже поняли, чего он добивается. Они и раньше сталкивались с подобным. Перевозить насильников или осужденных за жестокое обращение с женщинами вместе с другими заключенными всегда опасно. Хоффманн взглянул на переднее сиденье, заговорил спокойно:

— У вас есть пять минут. Но всего пять.

Оба обернулись, вертухай на пассажирском сиденье открыл было рот, но Хоффманн перебил его:

— Пять минут, чтобы выкинуть отсюда этого мудака. А то… здесь будет немножко шумно.

Потом они будут говорить с другими вертухаями.

То, что они расскажут, разойдется и среди обитателей тюрьмы.

И эти слухи обеспечат ему уважение.

Вертухай на пассажирском сиденье громко вздохнул и по рации попросил поскорее прислать машину к тюремному автобусу, ожидающему в Нортулле: одного заключенного следует вывести и препроводить в Эстерокер в персональном автомобиле.


Питу Хоффманну еще не случалось бывать за высокими стенами Аспсосской тюрьмы. Стоя на церковной башне, он изучил расположение бетонных домиков и каждую решетку на каждом окне, а пока сидел в следственной тюрьме, сумел с помощью Эрика получить сведения о своих соседях по тюремному коридору и о персонале на всех этажах корпуса «G», но, когда железные ворота открылись и автобус медленно подкатил к главному посту, Хоффманн в первый раз оказался в одной из самых тщательно охраняемых тюрем Швеции. В затруднявших движения кандалах едва можно было идти, каждый шаг оказывался слишком коротким, острый металл впивался в кожу, двое охранников по бокам и еще двое — прямо перед ним, они указали на дверь слева от комнаты свиданий, дверь, которая вела в распределитель, где ждали надзиратели из службы безопасности. Они сняли наручники и кандалы, и Пит наконец смог свободно пошевелить руками и ногами. Он стоял голый, наклонившись вперед; одна рука в пластиковой перчатке проверяла его анус, вторая на манер гребня прочесывала его волосы, а третья ощупывала сгибы локтей.


Ему выдали новую одежду, такую же мешковатую и уродливую, как у всех, а потом препроводили в стерильную комнату ожидания, где он уселся на деревянный стул и уставился в никуда.

Прошло десять дней.

Двадцать четыре часа в сутки он лежал на койке за железной дверью с «глазком». Пять квадратных метров — и ни посетителей, ни газет, ни телевизора, ни радио. Время, которое должно сломать человека и сподвигнуть к сотрудничеству.

Ведь он привык, что рядом всегда кто-то есть. Он забыл, до чего страшна тоска одинокого.

Как же он скучает по Софье!

Знать бы, что она делает прямо сейчас, что на ней надето, как от нее пахнет, длинны ли и спокойны ее шаги или — короткие, сердитые?

Софья, которой, возможно, больше нет — для него.

Он открыл Софье правду, и Софья сделала с ней, что хотела. Он боялся, что через пару месяцев скучать ему будет не по ком. И он станет ничем.


Он уже четыре часа пялился на белые стены комнаты ожидания, когда двое дежурных открыли дверь и сообщили о камере в «G2, слева», которой предстояло стать ему домом в первые недели из нескольких лет его тюремного срока. Надзиратели, один впереди, другой позади, повели Пита по широкому подземному коридору под тюремным двором, сотня метров по бетонному полу, между бетонных стен, потом запертая промежуточная дверь с камерой наблюдения, потом новый коридор и крутые ступеньки, ведущие в корпус «G».

Позади остались дни, проведенные в следственной тюрьме Крунуберг, и ускоренный процесс, на котором Пит вел себя именно так, как обещал Генрику и второму заместителю директора.

Он признал, что три килограмма амфетамина, обнаруженные в багажнике арендованного автомобиля, принадлежат ему.

Он подтвердил слова прокурора, что действовал в одиночку.

Он заявил, что согласен с приговором, и подписался, так что ему не пришлось долго ждать, пока приговор вступит в силу.

Через день он уже шагал по подземным коридорам Аспсосского исправительного учреждения, в свою камеру.

— Я хотел бы шесть книг.

Охранник, шагавший впереди, остановился.

— Чего?

— Я хотел бы…

— Я все слышал. Я просто надеялся, что ослышался. Ты здесь всего два часа, ты еще даже не добрался до своего отделения — и уже о книгах.

— Вы знаете, что это — мое право.

— Возьмем попозже.

— Они мне нужны. Книги — это очень важно для меня. Я не выживу здесь без книг.

— Попозже.


Ты не понимаешь.

Я здесь не для того, чтобы отсиживать какой-то сраный срок.

Я здесь для того, чтобы через несколько дней выдавить всех наркоторговцев из здешних дырявых секторов и взять дело в свои руки.

Потом я продолжу работать, разбираться, изучать, пока не удостоверюсь в том, что знаю все, что мне нужно. С этими знаниями я разнесу на куски всю польскую организацию во имя шведской полиции.

Вряд ли ты это понял.


Сектор был совершенно пуст, когда Пит, зажатый между двумя молодыми, сильно нервничающими надзирателями, прибыл на место.

Миновало уже десять лет, и тюрьма теперь совсем другая, но он словно попал в то же самое отделение. Такой же коридор с восемью камерами по каждой стороне, с кухней, телеуголком, колодами карт и зачитанными до дыр газетами; далеко в тесной кладовке виднелись пинг-понг с поломанной ракеткой посреди рваной сетки и бильярдный стол с грязным зеленым сукном и надежно закрепленными шарами. Даже пахло так же — потом и пылью, отчаянием и адреналином, и еще словно бы забродившей яблочной мезгой.

— Фамилия?

— Хоффманн.

И инспектор был такой же пухлый коротышка; сидя в своей стеклянной будке, он кивнул обоим надзирателям, показывая, что с этого момента принимает ответственность на себя.

— Мы раньше не виделись?

— Вряд ли.

Маленькие глазки смотрели, словно прицеливаясь. Трудно было представить себе, что там, позади них, живет человек.

— Из твоего досье я понял, что ты… как там… Хоффманн, да… ты из тех, кто отлично знаком с порядками в местах вроде этого.

Хоффманн молча кивнул. Он здесь не для того, чтобы объясняться с каким-то недомерком-вертухаем.

— Да. Я знаю порядки.

В отделении будет пусто еще три часа, потом они вернутся — с работы в мастерской или от книжек, из учебной комнаты. Он успеет совершить ознакомительное путешествие с инспектором, узнать, как и куда ему мочиться, почему в камере надо быть в половину, а не в тридцать пять минут восьмого и что теперь у него будет достаточно времени, чтобы посидеть в ней и осознать, что с этой минуты камера — его дом.


Хоффманн устроился в телеуголке за пару минут до прихода остальных. Он уже посмотрел фотографии и изучил истории всех пятнадцати заключенных, с которыми ему предстояло сидеть. Со своего места он видел каждого входящего, но в первую очередь было видно его самого. Старожилы должны понять: новичок из камеры номер четыре не напуган, не скрывается, не ждет возможности выскользнуть и предъявить свои бумаги, чтобы его одобрили. Этот новичок уже расселся в чьем-то любимом кресле, уже цапнул чью-то помеченную колоду и начал раскладывать пасьянс на чьем-то столе, не удосужившись даже спросить разрешения.

Особенно внимательно Хоффманн высматривал два лица.

Одно — широкое, почти квадратное, бледное, с меленькими, близко посаженными глазами. Другое — худое, вытянутое, со сломанным и неправильно сросшимся носом, со швами на подбородке и щеках, наложенными явно не рукой врача.

Стефан Люгас и Кароль Томаш Пендерецкий.

Двое из четырех людей «Войтека», отбывающие долгие сроки в Аспсосском исправительном учреждении, подручные, которые должны помочь ему выбить действующих дилеров и взять торговлю наркотиками в свои руки. Эти же люди вынесут ему смертный приговор в ту минуту, когда они разоблачат его — Паулу.


На первые вопросы пришлось отвечать уже во время ужина. Двое старших заключенных — золото сверкает вокруг могучих шей — уселись справа и слева от него, оба с горячими тарелками и острыми локтями. Стефан и Кароль Томаш поднялись было, но Пит махнул им — пусть подождут, он позволит интересующимся задать те же вопросы, которые сам задавал в автобусе несколько часов назад, ведь вопрос стоял о том же — об уважении, построенном на общем презрении к тем, кто сел за изнасилование.

— Мы хотим глянуть на твои бумажки.

— Да что ты.

— У тебя проблемы с документами?

Стефан и Кароль Томаш успели проделать большую работу. Несколько дней назад им передали, что скоро Пит Хоффманн будет в Аспсосе, сообщили, за что его судили, с кем вместе он работает и какой статус имеет в конторе, которая на самом деле является подразделением восточноевропейской мафиозной организации. Через адвоката Стефана они добыли копии дела 721018–0010 из Государственного полицейского реестра судимостей, из базы данных по лицам, находящимся в оперативной разработке, из тюремного досье, а также копию последнего приговора.

— У меня проблемы только с теми, кто садится слишком близко.

— Кому говорю — документы!

Он позовет их в свою камеру, покажет документы и не станет отвечать больше ни на какие вопросы — новенький, заключенный из камеры номер четыре, осужден не за изнасилование и не за жестокое обращение с женщинами; он ровно тот, за кого себя выдает; может быть, ему даже пару раз улыбнутся, осторожно похлопают по плечу; заключенному, который стрелял в полицейских, осужден за покушение на убийство и вооруженное нападение на полицейского, никогда больше не придется подтверждать свой статус.

— Вы их получите. Если на время заткнетесь. И дадите мне спокойно поесть.


Потом они играли в семикарточный стад на спички, каждая из которых стоила тысячу крон, и он сидел на месте, отнятом у кого-то еще, больше не осмеливавшегося на это место претендовать, и хвастал, как в Сёдермальме целился из пистолета в лоб легавому, а тот просил пощады, и курил самокрутки в первый раз за много лет, и говорил, как в первую же побывку затрахает свою бабу до полусмерти, и сидящие вокруг хохотали, и он откинулся назад и осмотрелся — помещение и коридор были полны людей, которые так давно хотели вырваться отсюда, что уже не знали, куда же они хотят.

Вторник

Он медленно ехал через редеющую стокгольмскую тьму Очередная ночь, состоящая из долгих часов беспокойства, когда тревога не дает оставаться на месте. Он продержался больше двух недель, но около половины четвертого снова оказался на мосту Лидингёбрун, стоял и смотрел на небо и воду, — «я не хочу больше видеть вас здесь». Съездил в лечебницу, которую ему запретили посещать, к окну, возле которого она больше не сидела, — «то, чего вы боялись, уже произошло»; потом вдруг обернулся и посмотрел на дома и людей, на столицу — такую большую и такую маленькую. В этом городе он родился и вырос, здесь он работал всю свою жизнь.

Эверт Гренс вылез из машины.

Раньше он никогда не бывал в этом месте. Он даже не знал, что едет именно сюда.

Гренс столько раз собирался, планировал и даже трогал машину с места — но так никогда и не добирался сюда. И вот он стоит у южного въезда, который назывался «Ворота № 1», и чувствует, как подкашиваются ватные ноги, как что-то жмет в области диафрагмы. А может, это сердце.

Гренс двинулся было вперед, но через пару шагов остановился.

Он не мог идти — ноги не держали, а давящее ощущение внутри сменилось ритмичными тяжкими ударами.

Рассвет был чудесный, солнечный свет красиво разливался по могилам, траве и деревьям, но Гренс передумал. Не сегодня. Сейчас он повернет к машине и вернется в город, и пусть Северное кладбище исчезнет в зеркале заднего вида.

Может быть, в другой раз.

Может быть, тогда он разыщет ее могилу, пройдет путь до конца.

В другой раз.


Коридор следственного отдела был темным и пустым. В комнате, где сотрудники пили кофе, Гренс нашел в корзинке на столе забытый и изрядно зачерствевший кусок хлеба, надоил из автомата два стаканчика кофе и ушел в кабинет, в котором никто больше не запоет. Съев свой простой завтрак, Гренс достал тонкую папку с расследованием, застрявшим на мертвой точке. Уже в первые сутки они идентифицировали убитого как агента датской полиции, нашли оставленные «верблюдами» следы и амфетамин, а также установили, что во время убийства в квартире был как минимум один шведскоговорящий, который и позвонил в диспетчерскую службу. Гренс слушал этот голос до тех пор, пока тот не стал частью его самого.

Они подобрались к польской мафиозной конторе под названием «Войтек» с предполагаемой штаб-квартирой в Варшаве — и с размаху врезались в стену.

Эверт погрыз основательно зачерствевший хлеб и выпил второй стаканчик кофе. Он редко сдавался. Он не из тех, кто сдается. Но стена, в которую они уперлись, была широкой и высокой, и как он ее ни пинал, как ни орал на нее в последние две недели, он не сумел обойти ее и двинуться дальше.

Он рассчитывал отследить кровь на рубашке, найденной в мусорном баке, — но в базе данных не оказалось соответствий.

Потом он вместе со Свеном съездил в Польшу, чтобы разобраться с желтыми пятнами, обнаруженными Кранцем на той же рубашке, и в городе под названием Седльце добрался до развалин взорванной амфетаминовой фабрики. Пару дней они со Свеном работали бок о бок с польскими полицейскими из особого подразделения по борьбе с организованной преступностью — и столкнулись с обреченностью, с мнением о том, что одолеть организованную преступность невозможно, пятьсот уголовных группировок ворочают капиталом внутри страны, а восемьдесят пять группировок покрупнее действуют за пределами государства. Перестрелки здесь стали полицейскими буднями, а народ смирился с тем, что в стране производится синтетических наркотиков на пятьсот миллиардов крон в год.

Больше всего Гренсу запомнился запах тюльпанов.

Фабрика по производству амфетамина, к которой Гренса привели пятна на рубашке убийцы, располагалась в подвальном этаже обычного многоквартирного дома посреди облезлого загаженного пригорода в паре километров к западу от центра, стандартного дома, какие когда-то строили тысячами, чтобы временно облегчить острую нехватку жилья. Тогда Гренс и Сундквист, сидя в машине, наблюдали за штурмом, который закончился перестрелкой и гибелью молодого полицейского. Шесть человек, находившихся в помещении подвального этажа, во время допроса не издали ни звука, ничего не сказали ни польским, ни шведским полицейским — только молчали, усмехались или просто сидели, уставившись в пол. Они знали: заговоришь — и тебе не жить.

Гренс громко выругался в пустом кабинете, открыл окно и прокричал что-то человеку в штатском, который прохаживался по асфальтовой дорожке во внутреннем дворе Крунуберга, рванул дверь и хромал потом взад-вперед по длинному коридору, пока спина и лоб не взмокли от пота; тогда Гренс уселся за письменный стол и стал ждать, когда уляжется одышка.

Новое чувство.

Он привык к злости, почти подсел на нее. Он нарывался на конфликты, чтобы спрятаться в них.

Сейчас было не так.

Гренсу казалось, что правда где-то здесь, что ответ с ухмылкой смотрит на него. Странное чувство: он стоит рядом с правдой — но не видит ее.

Гренс взял папку и лег на пол за диваном, вытянув ногу. Начал медленно рыться в памяти. Начал с голоса, сообщившего диспетчерам о мертвеце на Вестманнагатан, потом вспомнил все, что было в течение этих двух недель, — мобилизация всего личного состава, подключение криминалистов, командировки в Копенгаген и в Седльце.

Снова выругался, кажется, снова на кого-то накричал.

Мы так и топчемся на месте.

Поэтому он, Гренс, будет лежать здесь, на полу, пока не поймет, чей голос он слушал столько раз, чего именно он не улавливает и почему ему кажется, будто правда совсем близко и смеется над ним.

* * *

Загремели ключи.

Двое вертухаев отпирали и открывали камеры, располагавшиеся дальше всех (из их окон была видна большая, посыпанная гравием площадка) — камеру номер восемь и камеру напротив нее, номер шестнадцать.

Он напрягся, приготовился к тем двадцати минутам, которые каждый день могли принести ему смерть.

Гадская была ночь.

Несмотря на сутки, проведенные на ногах, сон, которого он стал ждать, едва лег, так и не пришел. Только что они были здесь — Софья и Хуго с Расмусом, стояли под окном, сидели на краю его койки, ложились к нему, но он отталкивал их. Их больше нет, он, запертый в тюремной камере, должен выключить чувства. У него задание, которое он намерен выполнить до конца, он не может позволить себе тосковать, близких надо вытеснить из памяти. Затоскуешь — и тебе конец.

Вот подошли ближе. Снова загремели ключи, открылись камеры номер семь и пятнадцать, кто-то где-то сказал «доброе утро», а кто-то — «иди в жопу».

…Когда Софья исчезла и темнота перед глазами стала почти невыносимо тяжелой, он вылез из койки, чтобы прогнать беспокойство, отжался, поприседал и попрыгал на обеих ногах с койки и на койку. В тесноте он пару раз ударился о стену, но было приятно вспотеть и почувствовать, как сердце бьется в груди.

Он уже приступил к выполнению задания.

В первый же вечер он всего за несколько часов завоевал в своем секторе уважение, необходимое, чтобы продолжать работу. Узнал, кто и в каком секторе получает с воли и продает наркотики, а также в каких камерах сидят дилеры. Один из них сидел здесь, Грек из второй камеры, двое других — на разных этажах в корпусе «Н». Очень скоро Пит Хоффманн продаст первые граммы, он доставит их в тюрьму своими силами и с их помощью выдавит конкурентов.

Надзиратели приближались, они открыли камеры номер шесть и четырнадцать. У него всего несколько минут.

Страшное может случиться в течение двадцати минут после того, как будут открыты все камеры, с семи до семи двадцати. Если в этот промежуток он останется жив, то проживет и остаток дня.

Он приготовился, как будет потом готовиться каждое утро. Предположим, что вечером или ночью кто-то узнал, что у него есть второе имя, что существует некий Паула, который работает на полицию, стукач, сидящий здесь для того, чтобы все разрушить. Пока камера заперта — он в безопасности, через запертую дверь не нападут. Но двадцать минут после того, как она откроется, двадцать минут после сказанного надзирателем «доброе утро» отделяют жизнь от смерти. Хорошо продуманные нападения всегда происходили, когда вертухаи скрывались в своей будке, чтобы сварить кофе и передохнуть. Двадцать минут, на которые сектор оставался без персонала, были временем множества тюремных убийств, произошедших в последние годы.

— Доброе утро.

Охранник отпер дверь и заглянул в камеру. Хоффманн сидел на краю койки и молча смотрел на него. Ничего личного — просто таковы правила.

— Доброе утро. — Вертухай не сдавался.

Он будет стоять и ждать, пока не удостоверится, что заключенный жив и все в порядке.

— Доброе утро. И отвянь от меня.

Надзиратель кивнул и пошел дальше, осталось две камеры. Пора действовать. Когда отопрут последнюю дверь, будет уже поздно.


Носок — вокруг дверной ручки. Потянуть. Дверь, которая не запиралась и не захлопывалась изнутри, плотно закрылась, когда Хоффманн затолкал носок между дверью и дверным косяком.

Секунда.

Простой деревянный стул, который обычно стоял возле шкафа, Хоффманн поставил прямо перед порогом, чтобы перегородить дверной проем.

Секунда.

Подушки, покрывало и штаны превратились в тело под одеялом, а синие рукава спортивной куртки сделались «руками». Конструкция никого не обманет. Но при беглом взгляде создаст иллюзию.

Полсекунды.


Оба охранника исчезли в коридоре. Все камеры были отперты; Хоффманн встал слева от двери, прижавшись к стене. Они могут прийти когда угодно. Если они все узнают, если его раскроют, смерть последует немедленно.

Пит смотрел на носок, намотанный на ручку, на стул в дверном проеме, на подушки под одеялом.

Две с половиной секунды.

Его спасение, его время для ответного удара.


Он тяжело дышал.

Он притаится здесь, у стены, на ближайшие двадцать минут.

Его первое утро в Аспсосской тюрьме.

* * *

Перед ним кто-то стоял. Две тощих ноги в костюмных брюках. Ему что-то сказали и теперь ждали ответа. Но он молчал.

— Гренс? Что вы делаете?

Эверт Гренс спал на полу за коричневым диваном, положив на живот сложенные в папку материалы расследования.

— У нас встреча. Вы же сами хотели поговорить. Вы что, пролежали здесь всю ночь?

Побаливала спина. Сегодня пол оказался жестче.

— Вас это не касается.

Гренс перевернулся, приподнялся, потом уперся руками в подлокотник дивана, и мир покачнулся.

— Как вы себя чувствуете?

— Это вас тоже не касается.

Ларс Огестам сидел на диване, дожидаясь, пока Гренс дойдет до своего стола. Они недолюбливали друг друга. А точнее — терпеть не могли. Молодой прокурор и пожилой комиссар происходили каждый из своего мира, и ни у того ни у другого не было охоты наведаться в мир собеседника. Огестам предпринял было пару таких попыток, во всяком случае в первые годы. Он заводил лёгкие разговоры, слушал и наблюдал, пока не убедился, что все бесполезно, Гренс решил презирать его, и ничто не изменит его решения.

— Вестманнагатан, семьдесят девять. Вы хотели рапорт.

Ларс Огестам кивнул.

— Мне почему-то кажется, что вы в тупике.

Они в тупике. Он в этом не признается. Пока.

— Мы отрабатывали несколько направлений.

— Каких?

— Я пока не готов говорить об этом.

— Я не знаю, что у вас есть. Если у вас есть хоть что-то — скажите мне, а потом можете послать меня к черту. По-моему, у вас вообще ничего нет. И я думаю, что пора исключить это дело из списка первоочередных.

— Исключить из списка!

Ларс Огестам широким жестом утвердил тощий локоть на столе с кипами неоконченных расследований:

— Вы топчетесь на месте. Предварительное следствие застряло. Вы не хуже меня знаете, что неприемлемо оттягивать на себя столько ресурсов, когда вот-вот потерпишь крах.

— У меня нет ни одного нераскрытого убийства.

Они посмотрели друг на друга. Каждый происходил из своего собственного мира.

— И… что в таком случае у вас есть?

— Убийство, Огестам, это не первоочередная задача. Убийство — это предмет расследования.

— Вы знаете…

— И я занимаюсь этим тридцать пять лет. Начал, когда вы еще пеленки пачкали.

Прокурор не стал слушать. Когда решаешь не слушать — то и не слушаешь. Слова Эверта Гренса уже давным-давно не обижали его.

— Я прочитал, что вы выяснили во время предварительного расследования. Выяснили… довольно быстро. Но на периферии осталось несколько неразработанных имен. Пройдитесь по каждому, разберитесь с ними. У вас три дня. Потом мы снова встретимся. И если у вас к этому времени не будет ничего нового, вам лучше придержать язык, пока я буду определять, чем заняться в первую очередь.

Гренс смотрел, как решительная спина в костюме скрывается в дверях. Он готов был наорать на нее, но другой голос, которого прежде не было, тот самый, который две недели звучал у него в голове каждый божий час, снова пробился и зашептал, настойчиво, монотонно до тошноты повторяя короткие фразы.

— Убит мужчина. Вестманнагатан, семьдесят девять. Пятый этаж.

У него три дня.

Кто ты?

Где ты?


Он простоял, вжавшись в стену, двадцать минут, все мускулы напряжены. В каждом новом звуке ему чудилась угроза нападения.

Ничего не случилось.

Пятнадцать заключенных, его соседей по коридору, потянулись к туалету и душевым, потом — на кухню, к раннему завтраку. Никто не остановился у его двери, никто не попытался открыть ее. Сегодня его по-прежнему звали просто Пит Хоффманн, он был человеком из «Войтека», которого посадили за три килограмма польских цветочков в багажнике машины и который еще раньше проделал трюк с легавым — прицелился и дважды выстрелил в паскуду.

Потом заключенные скрылись, один за другим, — кто в прачечной, кто в мастерской, большинство направились в учебные комнаты, двое — в медпункт. Никто не устроил забастовку и не остался в камере — а это здесь часто бывало. Кто-нибудь, наплевав на перспективу продления срока, отказывался от работы. Пара месяцев, добавленных к двенадцати годам — всего лишь слова, записанные в бумажках засунувшего его сюда общества.

— Хоффманн!

Тюремный инспектор, принимавший его вчера, ледяные глаза буровят каждого, кто стоит перед ним.

— Что?

— Пора выходить из камеры.

— Мм?

— На работу. Убираться. В административном здании и в мастерской. Но не сегодня. Сегодня пойдешь со мной и попробуешь понять, где, как и когда ты будешь орудовать своими щетками и хлоркой.

Они бок о бок прошли по коридору тюремного сектора, потом спустились по лестнице в подземный коридор.

— Когда Паула прибудет в Аспсос, рабочее место должно быть уже подготовлено. В первый же день он должен приступить к уборке в административном здании и в мастерской.

Бесформенная одноцветная роба жала в бедрах и плечах; Хоффманн и его провожатый поднимались на третий этаж корпуса «В».

— Работа уборщика — это, с точки зрения заключенных, награда.

Сначала они остановились перед туалетом у входа в мастерскую.

— Значит, наградите его.

Хоффманн кивнул; он должен начинать свой тур чистоты именно здесь, с расколотых раковин и зассанных стульчаков, в пропахшей плесенью переодевалке. Потом инспектор ввел его в темное помещение мастерской, где слабо пахло соляркой.

— Туалет, кабинет — вон тут, за стеклянной стеной, а потом — всю мастерскую. Понял?

Пит постоял в дверном проеме, изучая помещение. Верстаки с чем-то похожим на блестящие трубы, полки с рулонами упаковочной ленты, прессовщики, автопогрузчики, наполовину заполненные грузовые контейнеры, на каждом рабочем месте — заключенный, зарабатывающий десять крон в час. Тюремные мастерские производили незатейливые товары, которые потом перепродавались коммерческим производителям. В Эстерокере Пит распиливал красные квадратные бруски для производителей детских игрушек, а тут были части фонарных столбов — продолговатые, в десять сантиметров длиной дверцы, которые располагаются над землей и открывают доступ к проводам и контактам. Такие дверцы попадаются чуть не на каждом метре любой дороги, на них никто не обращает внимания, но ведь где-то же их делают. Тюремный инспектор вошел в мастерскую и теперь показывал на пыль и переполненные мусорные корзины, Хоффманн тем временем кивал незнакомым заключенным — тому, лет двадцати восьми, что стоял возле пресса и сгибал длинные кромки дверцы, и тому, говорящему по-фински, у сверлильного станка, он просверливал дырочки для винтиков, и тому, поодаль, у окна, с большим шрамом от горла до щеки, который наклонился над чаном с соляркой и протирал инструменты.

— Пол видишь? Смотри, чтобы вылизать тут мне все, отдраить как следует, не то будет вонища.

Хоффманн не слушал, что говорит ему этот долбаный вертухай. Он остановился возле чана с соляркой, у окна. Именно в это окно он и целился. Лежал на балконе церковной башни, держал в руках воображаемое оружие и стрелял в окно, до которого было ровно тысяча пятьсот три метра. Красивейшая церковь, и отсюда отлично видно башню целиком — так же хорошо, как с башни видно окно мастерской.

Хоффманн повернулся спиной к окну, в памяти отпечаталась прямоугольная комната, разделенная тремя толстыми побеленными бетонными столбами, достаточно толстыми, чтобы за любым из них мог спрятаться человек. Сделал пару шагов к ближайшему от окна столбу, встал рядом — столб не обманул его ожиданий, Пит мог полностью скрыться за ним. Хоффманн медленно прошел через помещение назад, как будто стараясь почувствовать его, привыкнуть к нему, и остановился, только когда добрался до пространства за стеклянной стеной, до кабинета надзирателя.

— Смотри, Хоффманн, этот кабинет… он должен блестеть.

Небольшой письменный стол, несколько полок, затоптанный ковер. Ножницы в подставке для ручек, телефон на стене, два ящика — пустых, но незапертых.

Главное — время.

Если все пойдет к чертям, если Паулу раскроют, то чем больше времени он сможет выиграть, тем больше шансов уцелеть.

Хоффманн с инспектором спустились в подземный коридор, прошли под тюремным двором в административное здание, четыре запертые двери с четырьмя камерами наблюдения, заглянули в каждую, кивнули глазку и подождали, пока дежурный на главном посту нажмет все кнопки, после чего дверь со щелчком открылась. Двести метров под землей, на преодоление которых потребовалось больше десяти минут.

Второй этаж административного здания оказался узким коридором с видом на большое помещение, куда входили новенькие; каждого нового заключенного, вылезающего из автобуса и проходящего через вахту в приемник, можно было рассмотреть из шести кабинетов и тесного конференц-зала. Значит, вчера директор исправительного учреждения и его административный персонал наблюдали церемонию прибытия особо важного заключенного, в наручниках и ножных кандалах, в робе Крунубергской следственной тюрьмы, со светлыми взъерошенными волосами и подернутой сединой двухнедельной бородой.

— Договорились, Хоффманн? Будешь убираться здесь каждый день. И после твоего ухода не должно остаться ни малейшего дерьма, ни соринки. Понял? Все полы, какие видел, чтобы надраить, с письменных столов вытереть пыль, мусорные корзины вытряхнуть, окна — вымыть до блеска. Вопросы есть?

Комнаты с серыми, как везде в таких местах, стенами, полами и потолком, словно мрачная безнадежность тюремного коридора вползла и сюда, пара-тройка горшков с зелеными растениями и какие-то мозаичные кружочки на стене, все остальное мертво, мебель, краски — все словно говорило: не смей никуда рваться отсюда.

— Ну, пойдем поздороваемся. Подбородок вверх, руки по швам.

Тюремный инспектор постучал в единственную закрытую в этом здании дверь.

— Да?

Директору тюрьмы было за пятьдесят, на двери значилось «Оскарссон». Он оказался таким же бесцветным, как его кабинет.

— Это Хоффманн. С сегодняшнего дня он будет здесь убираться.

Директор тюрьмы протянул руку — мягкая ладонь, крепкое пожатие.

— Леннарт Оскарссон. Я хочу, чтобы ты вытряхивал обе мусорные корзины каждый день. Одна — под столом, другая — вон там, в уголке для посетителей. Если останутся немытые стаканы, будешь забирать их и мыть.

Они находились в большом кабинете с окнами на ворота тюрьмы и прогулочный двор. Здесь царило то же чувство, что и везде, — уныние. Этому месту не хватало чего-то личного, не было ни семейных фотографий в серебристых рамочках, ни дипломов на стенах. И только на столе стояли в хрустальной вазе два букета.

— Тюльпаны, а? — Тюремный инспектор подошел к письменному столу, к длинным зеленым стеблям с такими же зелеными бутонами. Подержал в руках две белые карточки, прочитал вслух — на обеих одно и то же: «Спасибо за плодотворное сотрудничество. Союз предпринимателей Аспсоса».

Директор тюрьмы поправил один букет, двадцать пять еще не распустившихся желтых тюльпанов:

— По-моему, да, во всяком случае, похоже на тюльпаны. Сейчас столько цветов. Здесь же весь поселок работает. А если не работает, то что-нибудь поставляет сюда. Плюс учебные посещения. Не так давно людям было наплевать на исправительную систему А теперь забегали, каждый несчастный случай попадает в программы новостей и на первые полосы. — Он гордо взглянул на цветы, над которыми только что изливал свои жалобы. — Они скоро распустятся. Обычно распускаются через пару дней.

Хоффманн кивнул и вышел, тюремный инспектор шел на два метра впереди, как и раньше.

Завтра.

Тюльпаны распустятся завтра.


Эверт Гренс прихватил два пустых стаканчика и половину миндального кекса с деревянного столика, стоящего у дивана. Устроился посередине дивана, утонул в мягком, дожидаясь, когда Свен и Херманссон усядутся каждый со своей стороны.

Исписанный от руки листок из блокнота, один угол коричневый — он угодил в лужицу пролитого кофе, на другом виднелись жирные пятна от кекса.

Список из семи имен.

Люди, оставшиеся на периферии предварительного расследования, их следует тщательно проверить за три дня. Возможно, лишь эти фамилии отделяют расследование, в котором еще теплится жизнь, от того, что будет сочтено пустой тратой времени, лишь они — грань между раскрытым и нераскрытым убийством.

Гренс разделил их на три группы.

Наркотики, киллеры, «Войтек».

Свен сосредоточится на первом — подпольные наркоторговцы, живущие или появляющиеся в окрестностях дома семьдесят девять по Вестманнагатан. Некие Хорхе Эрнандес, живущий в том же подъезде на третьем этаже, и Юрма Рантала из дома, в помойке которого лежал пакет с окровавленной рубашкой.

Херманссон выбрала себе следующую группу — киллеров, каких-то Жана дю Тоби и Николаса Барлоу, оба — киллеры международного класса, которые, по данным Службы безопасности, в день и час убийства находились в Стокгольме или его окрестностях.

Гренсу же предстояло заняться тремя последними фамилиями, тремя мужчинами, которые раньше сотрудничали с акционерным обществом «Войтек Интернешнл». Некие Мачей Босяцкий, Пит Хоффманн и Карл Лагер. Все трое — владельцы совершенно легальных шведских охранных фирм, к которым обращался головной офис «Войтека», когда ему требовались телохранители во время визитов польских политиков. Такова обычная официальная деятельность хорошо функционирующих и труднодоступных мафиозных организаций, видимая оболочка, прикрывающая незаконную деятельность и одновременно сигнализирующая о ней. Среди полицейских Стокгольма Гренс был одним из наиболее осведомленных об организованной преступности по ту сторону Балтийского моря. Он единственный в этом кабинете сознавал, что кто-то из этих троих может оказаться связан с другим «Войтеком» — неофициальным, настоящим, способным устраивать карательные акции в шведских квартирах.


Больше вопросов ему не задавали.

Никаких подсаживающихся поближе ублюдков, никто не таращился на него, пока он ел картошку с мясом. На следующий день он явился на обед уже другим человеком, и его соседи по тюремному коридору понятия не имели, что он вот-вот будет тут главным, его сила — в наркотиках, что уже через два дня он будет контролировать поставки и продажу, встав в особой тюремной иерархии выше убийц. Отнявший у человека жизнь считается среди заключенных самым авторитетным, самым уважаемым, за ним идут совершившие тяжкие преступления, связанные с наркотиками, или участники разбойного нападения на банк, ниже всех стоят педофилы и насильники. Но тому, кто распоряжается наркотиками и шприцами, кланяются даже убийцы.

Пит Хоффманн ходил по пятам за тюремным инспектором, чтобы заучить весь цикл уборки, а потом валялся у себя на койке, дожидаясь, когда другие заключенные вернутся из мастерской и со школьной скамьи на обед, совершенно безвкусный. Он несколько раз встретился взглядом со Стефаном и Каролем Томашем. Подручные нетерпеливо ждали инструкций, и он беззвучно шептал «jutro»,[25] пока они не успокоились.

Сегодня вечером.

Сегодня вечером они выдавят трех крупных торговцев наркотиками.

Хоффманн вызвался собрать и помыть посуду, пока другие курили самокрутки без фильтра, топчась по камушкам прогулочного двора, или играли в семикарточный стад, пытаясь выиграть еще сколько-нибудь спичек стоимостью в тысячу крон. Он был в кухне один, и никто не видел, как он, вытирая мойку и разделочный стол, сунул в передний карман штанов две столовые ложки и нож.

Потом Пит подошел к «стакану» — стеклянной будке надзирателей, постучал в окошко, на что ему раздраженно махнули рукой. Пит снова постучал, настойчивее и громче, давая понять, что не уйдет.

— Какого тебе? У нас перерыв. Забыл, чье дело — возиться на кухне?

— У вас вроде кое-что лежит?

— Не твое дело.

Хоффманн пожал плечами, заходить не стал.

— Мои книги.

— Чего?

— Вчера я заказал книги. Шесть штук.

— Ничего не знаю.

— Тогда разумнее было бы глянуть, что там лежит. Верно?

Надзиратель постарше — не из тех, кто принимал его вчера, — снова раздраженно махнул рукой, но чуть погодя ушел в глубину своей стеклянной будки и поискал на столе.

— Эти?

Жесткие обложки. На передних обложках приклеен ярлычок «ХРАН», синие машинописные буквы.

— Эти.

Старший вертухай краем глаза глянул на задние обложки с анонсами, рассеянно полистал и отдал Хоффманну.

— «Из глубины шведских сердец». «Марионетки». Это что вообще?

— Стихи.

— Гомосятина всякая?

— Докажи.

— Да на фига мне твои пидорские книжки.

Пит достаточно основательно закрыл дверь, чтобы никто не мог заглянуть к нему, но не настолько плотно, чтобы возбудить подозрения. Он выложил шесть книг на прикроватный столик. Читатели редко требовали эти книги, и поэтому сегодня утром, когда поступил заказ из большой тюрьмы, книги были принесены из хранилища в подвале Аспсосской библиотеки и вручены водителю библиотечного автобуса запыхавшейся библиотекаршей лет пятидесяти, которая управлялась в библиотеке одна.

Пит проверил кончиками пальцев лезвие украденного на кухне ножа. Достаточно острый.

Он воткнул нож в сгиб форзаца байроновского «Дон Жуана». Шов разошелся, нить за нитью, и скоро передняя крышка переплета и корешок повисли так же, как тринадцать дней назад, когда он вскрывал книгу в доме на Васагатан. Хоффманн долистал до девяностой страницы, ухватил блок, дернул. На левом поле девяносто первой страницы обнаружилось углубление — пятнадцать сантиметров в длину, сантиметр в ширину, со стенками из папиросной бумаги, глубиной в триста страниц. Содержимое было нетронуто, в точности как Хоффманн его оставил.

Желто-белое, липковатое, ровно пятнадцать граммов.

Десять лет назад он забирал большую часть того, что получал, для собственного употребления, если получалось слишком много, мог продать кое-что, а пару раз, когда на него крепко насели, наркотик ушел в оплату неотложных долгов. На этот раз наркотики послужат другой цели. Четыре книги, содержащие сорок два грамма тридцатипроцентного амфетамина фабричного производства, помогут ему избавиться от тюремных дилеров и взять торговлю в свои руки.

Книги, цветы.

Такая малость, но сейчас ему больше и не нужно. Пути, которые он изучил за эти годы, были проверенными, и тюремная рутина не могла ему помешать.

Тогда, в Эстерокере — он прибыл туда после первой отлучки под надзором, — кто-то донес о наркотиках в желудке или в заднем проходе, и его посадили в специальный туалет с прозрачными стенами, койкой, на которой можно было лежать, и вакуумным унитазом — вот и все; в этой камере за ним наблюдали больше недели, за голым, двадцать четыре часа в сутки, трое вертухаев смотрели, как он испражняется, а потом проверяли экскременты, их глаза не пропадали из окошка, даже когда он спал — всегда без одеяла, прикрывать задницу было не положено.

Тогда у него не было выбора, долги и угрозы сделали из него человека-контейнер. Теперь он у него есть. Выбор.

Когда заключенные не спали, то ежедневно, ежечасно думали о наркотиках и о способах обойти регулярные анализы мочи. Родственника, пришедшего навестить заключенного, можно попросить принести собственную мочу, чистую, чтобы обеспечить отрицательный тест на наркотики. Однажды, еще в первые недели Пита в Эстерокере, подружка кого-то из крикливых югославов по заказу надула две полные кружки, их потом дорого продали. Анализы у всех, у кого ту мочу брали на анализ, были отрицательными, хотя половина и бродила под кайфом, зато показали кое-что другое. Все без исключения зэки, сидевшие в этом секторе, оказались беременными.

«Дон Жуан», «Одиссея», «Мое жизнеописание», «Картины Франции».

Хоффманн опустошил книги одну за другой, прерываясь, когда слышал шаги (кто-то проходил мимо двери его камеры) или какой-то странный шум. Сорок два грамма амфетамина в четырех произведениях, не пользующихся особым спросом читателей.

Еще две книги, «Из глубины шведских сердец» и «Марионетки», Пит не стал трогать, оставил на столе у кровати. Он надеялся, что эти книги ему открывать не придется.

Он смотрел на желто-белый порошок, из-за которого погибали люди.

Здесь, в тюрьме, каждый грамм стоил неимоверно дорого.

Потому что спрос превышал предложение. Потому что риск быть разоблаченным в камере выше, чем на свободе. Потому что поимка ужесточит приговор и удлинит срок.

Пит Хоффманн рассыпал сорок два грамма амфетамина в три пакетика. Он подбросит один пакетик Греку в камеру номер два, а два других — тем двум поставщикам, что сидят в корпусе «Н» на нижнем и верхнем этажах. Три пакетика с четырнадцатью граммами, которые выбьют всех конкурентов одним разом.

Столовые ложки из кухни так и лежали в переднем кармане штанов.

Хоффманн ощупал ложки. Он согнул черенки почти под прямым углом, прижав к железному краю койки; проверил — как два крючка. Сработают. Синие тренировочные штаны с тюремным клеймом лежали на койке; Хоффманн ножом подцепил резинку, вытащил ее и разрезал на две части одинаковой длины.

Дверь в камеру чуть приоткрыта, он подождал, в коридоре пусто.

Пятнадцать торопливых шагов до душевой.

Хоффманн закрыл за собой дверь, в туалете зашел в крайнюю кабинку справа и убедился, что задвижка вполне надежна.


Гренс принес еще один стаканчик черного кофе и купил еще один крошливый кекс с чем-то липким и сладким в середине. На исписанном от руки клочке бумаги с семью фамилиями прибавилось коричневых пятен, но фамилии пока можно было разобрать. Список будет лежать на столе возле дивана до тех пор, пока команда Гренса не изучит всех, кто есть в этом списке, и не вычеркнет из него фамилии, не имеющие отношения к делу.

У них всего три дня.

Либо благодаря какой-нибудь из этих трех фамилий они смогут и дальше расследовать карательную акцию, учиненную среди бела дня в центре Стокгольма, либо через три дня дело должно будет уступить место одному из тридцати семи предварительных расследований в тонких папках, лежащих на его, Гренса, столе и рискующих так и остаться в этих папках. Как обычно, новое убийство или избиение на пару недель поглощает все ресурсы, а потом его либо раскрывают, либо забывают напрочь.

Гренс разглядывал доставшиеся ему имена. Мачей Босацкий, Пит Хоффманн, Карл Лагер. Каждый — владелец собственного охранного предприятия, точно такого же, как все прочие охранные фирмы, которые устанавливают сигнализацию, продают бронежилеты, проводят тренинги по персональной защите и куда обращаются те, кому нужны телохранители. Но к этим троим, в числе прочих, обращалась и «Войтек Секьюрити Интернешнл» во время визитов польских политиков. Официальные запросы с официальными счетами-фактурами. Ничего особенного. Но Гренса это заинтересовало. Под официальным скрывалось неофициальное, и Гренс искал то, что не лежит на поверхности: связь с другим «Войтеком», с его настоящей деятельностью. С фирмой, которая покупает и продает наркотики, оружие, людей.

Гренс поднялся и вышел в коридор.

Ощущение, что правда смеется над ним, вернулось, Гренс поймал было ее, но она утекла сквозь пальцы.

За два часа он изучил три личных номера из базы данных Главного полицейского управления. Он открывал страницы «СЛЕЖКА», «ОПОЗНАНИЕ», «СВЕДЕНИЯ О СУДИМОСТЯХ», «ОПЕРАТИВНАЯ РАЗРАБОТКА», «ВЫДАННЫЕ РАЗРЕШЕНИЯ», и несколько раз ему повезло. Гренс выяснил, что все трое были судимы, информация обо всех троих содержалась в ASPEN и в базе данных по подозреваемым, у всех были сняты отпечатки пальцев, двое оставили ДНК, их объявляли в розыск и как минимум у одного была ранее доказанная принадлежность к банде. Гренс не слишком удивлялся, все глубже ныряя в серую зону уголовного мира, где знание об уголовниках было частью знания о работе служб безопасности.

Он прошел еще мимо двух дверей. Наверное, надо было постучать, но он редко вспоминал об этом.

— Мне нужна твоя помощь.

Кабинет был гораздо просторнее его собственного, Гренс нечасто заглядывал сюда.

— Да?

Они никогда ничего не обсуждали. Это было своего рода соглашение. Чтобы сосуществовать, они старались не встречаться.

— Вестманнагатан.

На столе интенданта Йоранссона — ни папок с делами, ни пустых стаканчиков, ни крошек от обернутых в целлофан кексов из торгового автомата.

— Вестманнагатан?

И он не понимает, откуда оно.

Мерзкое чувство — как будто кольцо сужается.

— Название мне ни о чем не говорит.

— Расправа. Я разобрался с последними именами и хочу проверить их по реестру оружия.

Йоранссон кивнул, повернулся к компьютеру, ввел пароль и вошел в базу, которая в целях безопасности была доступна лишь немногим.

— Эверт, ты стоишь слишком близко.

Что-то неприятное.

— В смысле?

Что-то, что идет изнутри.

— Ты не мог бы отойти назад на пару шагов?

Что-то, что с каждой минутой занимает все больше места.

Йоранссон посмотрел на человека, которого не любил и который не любил его самого, поэтому они редко оказывались друг у друга на пути. Это все, что их объединяло.

— Личный номер?

— 721018–0010. 660531–2559. 580219–3672.

Три личных номера. Три имени на экране.

— Что ты хочешь знать?

— Всё.

Вестманнагатан.

Он вдруг понял.

— Йоранссон! Ты слышал? Я хочу всё.

То самое имя.

— У одного из них есть лицензии. Служебное оружие и четыре охотничьих.

— Служебное?

— Пистолеты.

— Марка?

— «Радом».

— Калибр?

— Девять миллиметров.

То самое имя, оно все еще на экране.

— Вот черт, Йоранссон. Вот черт!

Комиссар вдруг двинулся к выходу.

— Но они уже у нас, Эверт.

Гренс замер, не дойдя до двери.

— Как это — «уже у нас»?

— Здесь примечание. Такое оружие было изъято. Оно у Кранца.

— Почему?

— Здесь не сказано. Можешь забрать пистолеты у него.

Ворчание, доносящееся из тяжело хромающего тела, постепенно стихло в коридоре следственного отдела. У интенданта Йоранссона больше не было сил бороться с охватившим его беспокойством. Он долго сидел, уставившись на экран с фамилиями.

Пит Хоффманн.

Эверт Гренс может, нажав пару клавиш компьютера или сделав несколько телефонных звонков, установить адрес, по которому в настоящее время проживает владелец оружия, проехать четыре мили к северу, в маленький поселок с большой тюрьмой, и допрашивать этого самого владельца до тех пор, пока тот не даст ответы, которые Гренсу получать нельзя.

То, чего нельзя было допустить, только что случилось.


Хоффманн молча стоял за запертой дверью кабинки до тех пор, пока не убедился, что он в туалете один.

Резинка из тренировочных штанов, столовая ложка, пакетик.

Так он прятал наркотики и шприцы еще в Эстерокере. Лоренс подтвердил, что этот способ все еще действует. Несмотря на всю свою простоту. Или же благодаря ей. Ни один надзиратель ни в одной тюрьме не проверяет дыры в сортирах.

Сливной бачок, сток в полу, трубы под раковиной — укрытия, в которые теперь бессмысленно даже пытаться что-то прятать. Но поискать в сортирной дыре вертухаям даже в голову не приходило.

Хоффманн разложил резинку, согнутую ложку и пакетик с амфетамином на загаженном полу. Натянул резинку, привязал одним концом к пакету, другим к ложке, потом встал на колени возле унитаза, крепко ухватил пакетик и сунул его как можно глубже в трубу. Когда он спустил воду, руки и даже плечо оказались мокрыми, под напором воды пакетик ушел еще глубже, а согнутая ложка зацепилась за край трубы. Хоффманн подождал, спустил воду еще раз, пусть резинка натянется максимально и пакетик на другом ее конце уйдет в трубу как можно глубже.

Ложка прочно застряла в ободке трубы, и теперь пакетика совсем не было видно.

Но его будет легко достать.

Встать на колени, сунуть руку в мокрое, осторожно потянуть.


Эверт Гренс покинул Йоранссона и коридор следственного отдела; правда, которую он никак не мог поймать, смеялась уже не так громко. «Радом». Хоть какое-то название за все время предварительного расследования. Девять миллиметров. Кто-то, кто может оказаться следующим звеном расследования той расправы.

Пит Хоффманн.

Такого имени Гренс никогда раньше не слышал.

Но этот Хоффманн был владельцем охранного предприятия, предоставлявшего фирме «Войтек Интернешнл» телохранителей во время визитов польских политиков. И имел, несмотря на пятилетний тюремный срок за вооруженное нападение с отягчающими обстоятельствами, лицензию на произведенное в Польше оружие. Оружие, которое, если верить базе данных, уже находится в полиции. Изъято две недели назад.

Гренс вышел из лифта и направился в криминалистический отдел.

Он добыл имя.

И совсем скоро добудет кое-что еще.


Болели колени. Хоффманн поднялся с пола и прислушался к тишине. Спустил воду еще два раза. Ни звука; он откинул крючок на двери и вышел из туалета. Пусть думают, что у него схватило живот, вот он и засел в кабинке надолго. Пит двинулся к телеуголку и начал рассеянно тасовать карточную колоду. Он делал вид, что убивает время, а сам поглядывал на вахту и кухню, высматривая надзирателей.

Вон они — спины в форме — отвернулись, чем-то заняты. Хоффманн поднял оттопыренный средний палец — обычно это их подстегивало.

Ничего. Никто не отреагировал, никто не обернулся.

Зэки ушли на послеобеденные занятия в школе или в мастерской, коридор пуст, надзирателей рядом нет.

Пора.

Хоффманн двинулся к ряду камер. Торопливый взгляд — никого. Он открыл дверь в камеру номер два.

Камеру Грека.

На вид все такое же, как у него самого: такая же паршивая койка, такой же поганый шкаф, и стул, и столик у кровати. Воздух был другой, застоявшийся или как будто кислый, но такой же мерзко-теплый, тот же пыльный запах. На стене фотографии — девочка с длинными темными волосами и женщина. Девочкина мать, уверенно подумал Хоффманн.

Что, если кто-нибудь откроет дверь?

Что, если кто-нибудь поймет, что он держит в руках, что он вот-вот сделает?

Он вздрогнул, но слегка, даже не почувствовав.

Уколов или понюшек получится не так уж много, всего-то граммов тринадцать-четырнадцать, но здесь, в тюрьме, этого хватит. Для нового приговора и нового срока, для немедленного перевода в другую тюрьму.

Тринадцать-четырнадцать граммов, которые надо засунуть повыше.

Хоффманн потрогал карниз с занавесками, осторожно подергал, и карниз отошел с первой попытки. Обрывок скотча вокруг пакетика и — к стене, приклеился хорошо, легкий карниз вернулся на место.

Пит открыл дверь, последний раз оглядел камеру, засмотрелся на фотографию на стене. Девочка лет пяти стояла на лужайке, на заднем плане махали руками дети со счастливыми лицами, они все куда-то направлялись, детский садик повели на экскурсию, рюкзачки в руках, на головах — желто-красные кепки.

Когда она придет к папе в следующий раз, его тут уже не будет.


Эверт Гренс склонился над длинным рабочим столом с семью подготовленными предметами.

Три польских пистолета «радом» и четыре охотничьих ружья.

— В одном оружейном шкафу?

— В двух. Оба зарегистрированы.

— Лицензия была?

— На все оружие, на которое выдала разрешение городская полиция.

Гренс стоял рядом с Кранцем в одном из многочисленных кабинетов криминалистического отдела, в помещении, похожем на маленькую лабораторию — с вытяжными шкафами, микроскопом и склянками с химикатами. Он взял один пистолет, взвесил на ладони оружие, упрятанное в пластиковый пакет. У того, убитого, лежавшего на полу гостиной, был в руках такой же.

— Две недели назад?

— Да. Квартира-офис на Васагатан. Торговля наркотиками в крупных размерах.

— И ничего?

— Мы отстреляли все. Ни один из стволов не проходит по другим делам.

— А Васагатан, семьдесят девять?

— Я знаю, что ты надеялся на другой ответ. Но ты его не получишь. Ни один из этих пистолетов не имеет отношения к выстрелу на Вестманнагатан.

Гренс треснул кулаком по ближайшему шкафчику.

Металлический шкафчик затрясся, книги и папки посыпались на пол.

— Не понимаю.

Он хотел треснуть еще раз, но Кранц встал между ним и шкафом, опасаясь за свое имущество.

Гренс выбрал стену — она практически не дрогнула, но звук от удара получился почти такой же громкий.

— Нильс, я, черт подери, не понимаю. Это расследование… я только стою и глазами хлопаю. Значит, ты изъял оружие Хоффманна? Двадцать дней назад? Черт возьми, тут концы с концами что-то не сходятся. Нильс, у этого ублюдка вообще не должно быть оружия. А у него лицензия, которую выдала сама полиция! Конечно, ее выдали десять лет назад, но… после таких… я еще ни разу не слышал, чтобы разрешение давали после таких тяжких преступлений.

Кранц не отходил от шкафчика. Никогда не знаешь, вдоволь ли Гренс поколотил неодушевленные предметы или еще нет.

— Ты же можешь поговорить с ним.

— Поговорю. Когда узнаю, где он.

— В Аспсосе.

Гренс посмотрел на криминалиста, одного из тех, кто бродил по этому зданию почти так же долго, как он сам.

— В Аспсосе?

— В тамошней тюрьме. Думаю, срок у него приличный.


Он посидел на своем месте в телеуголке, дождался, когда — опять! — его соседи по коридору вернутся из мастерской и школы. Они снова играли в стад и еще пару партий в кассино, трепались о суках-вертухаях, которые дежурили по утрам, обсудили провалившееся ограбление банка в Тэбю, а потом увязли в жаркой дискуссии о том, сколько раз можно подрочить, если вколоть себе грамм амфетамина. Заржали, услышав пару отличных описаний того, как и у кого стоит от «витамина». Выслушали хвастливые байки Стефана, Кароля Томаша и пары финнов о том, как они трахались несколько суток подряд, причем член был как каменный, пока у них водились достаточно забористые цветочки. Через некоторое время Пит еле заметно кивнул и Греку, пригласив его присесть, но тот не ответил — тому, кто продает и контролирует наркотики и стоит на иерархической лестнице выше всех, негоже разговаривать с новичками.

Еще два часа.

Пакетик надежно приклеен за карнизом для занавесок. Этот надутый дурак даже не успеет понять, что произошло, — а все уже будет кончено.


Эверт Гренс постоял за столом, сжимая телефонную трубку, хотя разговор был давно закончен. Взял обрывок бумаги, в пятнах кофе и крошек от кекса.

Нильс Кранц оказался прав.

Человек в самом низу его списка уже сидит в тюрьме.

Его взяли с тремя килограммами амфетамина в багажнике, после рекордно короткого времени в следственной тюрьме вынесли приговор и перевезли в Аспсосское пенитенциарное учреждение.

Амфетамин с сильным цветочным запахом.

Отчетливым ароматом тюльпанов.


Пит улегся на жесткую койку и закурил. В последний раз он курил самокрутки несколько лет назад, когда детей еще не было. В конце того дня они с Софьей смотрели на монитор, на котором виднелась новая жизнь длиной в сантиметр — кто-то едва видный, зависимый от каждого женского вдоха. Питу стало тревожно, он быстро докурил и зажег вторую папиросу. Черт знает что — просто лежи вот так и жди.

Он поднялся, прислушался, приложив ухо к жесткой двери.

Ничего.

Он слышал звуки, которых не было. Как будто слабое постукивание, через равные промежутки времени доносящееся из труб на потолке. Может, чей-то телевизор. У него самого не было телевизора, он решил не брать его с собой, чтобы полностью отключиться от внешнего мира.

Если он рассчитал правильно, они скоро придут.

Пит снова лег, третья папироса, приятно держать что-то в руке. Без пятнадцати восемь. С того времени, как заперли двери, прошло всего пятнадцать минут, обычно все растягивается где-то на полчаса, обыск устраивают, когда все уже улягутся.

Все было подготовлено именно так, как он хотел, последний знак он получил в душевой сегодня вечером, пока надзиратели ждали, когда все вернутся в камеры. Оба пакетика, недавно подвешенные на резинке от штанов в сливной трубе унитаза, находились теперь в корпусе «Н», спрятанные за двумя карнизами для штор.

Вот оно.

Точно.

Собаки повизгивали и ворчали от усердия, черные ботинки со стуком прошагали по коридору.

— Вы узнаете мое имя и персональную информацию. Чтобы поместить меня в нужную тюрьму, дать мне правильную работу и проследить, чтобы ровно через два дня после того, как я окажусь в камере, охрана провела обширные необъявленные обыски по всей тюрьме.

Рывками открывались двери камер где-то в начале коридора.

Громкие голоса столкнулись, ударились друг о друга, когда закричал один из финнов, а кто-то из надзирателей заорал в ответ.

Двадцать пять минут, восемь камер — и вот надзиратель уже дергает дверь его камеры.

— Обыск.

— Отсоси, сука.

— Быстро из камеры, Хоффманн. Не нарывайся.

Хоффманн сплюнул, когда его выволакивали в коридор. Уголовник. Он плевался и когда они проверяли все полости в его камере. Только уголовник может сыграть уголовника. Он стоял у двери в белых, криво сидящих трусах, а двое надзирателей обыскивали в его камере все места, где можно было спрятать неположенное.

Как обычно, обыскивали по две камеры одновременно, те, что напротив друг друга. Когда открытые двери сталкивались, становилось тесно.

По двое вертухаев в каждой, еще двое дежурят снаружи, стерегут сквернословящих, угрожающих, орущих заключенных.

Он видел, как сорвали и перетряхнули постельное белье, как выкинули барахло из шкафа с одеждой, как вытащили носки из ботинок, развернули, рассмотрели с лица и с изнанки, как пролистали каждую из шести библиотечных книг, лежащих на столике, как подняли несколько метров напольного покрытия, распороли карманы и швы на штанах, куртках и свитерах и как ворчащую собаку впустили в камеру, в разгром на линолеумном полу, потом подняли к потолку, к лампе и к карнизу для штор.

— Да вы…

— С собакой. Это важно.

— С собакой? А если мы найдем то, что вы подбросили? У соседа по коридору, которому вы подкинете свою наркоту?

Еще один пласт линолеума, под раковиной.

И за ночником, в стене, в дырке от самореза.

— Ну как? Нашли что-нибудь? Нет? Жалко! Идите подрочите еще где-нибудь. Может, вам помочь?

Арестант в камере напротив заржал. Арестант из соседней камеры стукнул в дверь и прошипел: «Трахни их в жопу, Хоффманн».

Они услышали.

Хоффманн присел на край койки; охранники заперли дверь и перешли в следующую камеру. В бардаке под прикроватным столиком, накрытая трусами, лежала половина самокрутки; Хоффманн зажег остатки папиросы и снова улегся.

Еще десять минут.

Он курил, рассматривая потолок, когда собака заскребла пол.

— Да это ни хера не мое!

Пронзительно вопил Грек из второй камеры — как будто дверь завизжала.

— Это… да вы сами это мне подсунули, суки позорные, да я…

Один из охранников оттащил черную собаку, которая энергично скребла лапой у окна, под карнизом. Пластиковый пакет был крепко приклеен скотчем к стене и содержал четырнадцать граммов высококачественного амфетамина. Грека, трясущегося, брызжущего слюной, провели по коридору и вывели из отделения; завтра ему предстоит отправиться в Кумлу или Халль, отбывать остаток долгого срока, который только что стал еще длиннее. Примерно в это же время еще два пакетика с таким же количеством амфетамина обнаружили в двух камерах на нижнем и верхнем этажах в корпусе «Н»; в общей сложности трое заключенных ночевали сегодня в Аспсосской тюрьме в последний раз.

Хоффманн так и лежал на койке. И впервые с тех пор, как оказался за высокими стенами, сумел улыбнуться.

Сейчас.

Сейчас наша взяла.

Среда

Он проспал тяжелым сном почти четыре часа. За зарешеченным окном сгустилась темнота, финн, сидевший через камеру, наконец угомонился. Этот дьявол то и дело устраивал представление, требуя внимания к себе, и каждый раз бренчание ключей дежурного отдавалось у Хоффманна в голове. В конце концов двое других заключенных пригрозили отлупить кое-кого, если финский палец еще раз ткнет кнопку вызова, и в отделении наконец стало тихо.

Сейчас он стоял, вжавшись в стенку. Не спуская беспокойных глаз с подушки под покрывалом. Стул перед порогом, носок — между дверью и косяком. Его защита — как вчера, как завтра, две с половиной секунды, чтобы никто не узнал и не напал в то единственное время суток, когда надзиратели не видят и не слышат.

Одна минута восьмого. Еще девятнадцать минут. Потом он выйдет, примет душ и позавтракает, как все остальные.

Пит сделал первые шаги. Благодаря сорока двум граммам тридцатипроцентного фабричного амфетамина он вышиб из Аспсосской тюрьмы трех главных наркодилеров. Высшее варшавское начальство и второй заместитель директора уже получили соответствующие донесения, открыли бутылку зубровки и выпили за следующий шаг.

Еще восемь минут.

Пит медленно дышал, каждый мускул напряжен. Смерть так и не постучалась к нему.

Сегодня он сделает следующий шаг. Первые граммы из «Войтека» будут проданы первым покупателям, и по одной из шведских тюрем строгого режима пойдут слухи о новом поставщике. Шведская полиция будет получать все больше информации о поставщиках, датах поставки, каналах распространения наркотиков, и, когда бизнес разрастется, его можно будет ликвидировать. Дни и недели потянутся в ожидании того мгновения, когда корпорация полностью захватит контроль над Аспсосской тюрьмой, но еще не приступит к захвату следующей тюрьмы. Тогда у агента будет достаточно сведений, чтобы подобраться и к ядру корпорации — черному дому на улице Людвика Идзиковского в Варшаве.

Хоффманн посмотрел на громко тикающий будильник. Двадцать минут восьмого. Пит убрал стул, застелил койку и немного погодя открыл дверь в сонный коридор. Стефан и Кароль Томаш улыбнулись ему, когда он проходил мимо кухни и стола, за которым усаживались завтракать. Тюремные автобусы уезжали как раз в это время, и некто по прозвищу Грек наверняка уже сидел на одном из вонючих сидений, а напротив сидели два субъекта из корпуса «Н». Вряд ли они оживленно болтали друг с другом. Смотрели, наверное, в окно и пытались осознать, что за хрень с ними приключилась.

Хоффманн принял горячий душ, смывая напряжение, двадцать минут за дверью камеры, двадцатиминутная готовность к борьбе и бегству. Увидел в не успевшем запотеть зеркале кого-то небритого, с сильно отросшими волосами, и не стал вытаскивать бритвенный станок из кармана. Пускай седая поросль останется на щеках и в это утро.

Тележка с принадлежностями для уборки стояла в чулане возле двери отделения.

Железный прут с закрепленным на нем черным мешком для мусора, плотные свертки белых, значительно меньших по размеру мусорных пакетов, щетка с кривым совком, вонючее пластмассовое ведро, небольшие тряпки — ими он протирал окна. В самом низу оказалось какое-то моющее средство без запаха, он таких еще не видел.

— Хоффманн!

Тюремный инспектор с глазами-дулами сидел в «стакане» среди других надзирателей, когда Хоффманн проходил мимо больших окон.

— Первый день?

— Первый день.

— Значит, ждешь возле каждой запертой двери. Заглядываешь в каждую камеру. А когда и если у надзирателя на центральном посту будет охота пропустить тебя, проходишь, пока дверь открыта, да поживее, у тебя несколько секунд.

— Что еще?

— Вчера я немножко полистал твои документы. У тебя… сколько там… десять лет. Так вот… если тебе повезет, за десять лет научишься наводить чистоту как следует.

Первая запертая дверь находилась уже в начале подземного коридора. Хоффманн остановил тележку, посмотрел вверх, в камеру, подождал щелчка и прошел в следующее отделение. Сырость. Пит немного мерз, когда шел под тюремным двором. В тот год в Эстерокере его несколько раз водили по таким бетонным тоннелям — в больницу, в спортзал или в киоск, где за заработанные кроны давали пену для бритья и мыло. Хоффманн останавливался перед каждой дверью, кивал изучающим его камерам слежения и спешил дальше, пока дверь открыта. Он хотел, чтобы на него обращали как можно меньше внимания.

— Эй ты!

Он поздоровался с группой зэков из других отделений — они как раз шли на рабочие места. Один отбился от толпы и теперь смотрел на Хоффманна.

— Что надо?

Наркуша. Тощий, как чертями обглоданный. Глаза бегают, ноги еле стоят на месте.

— Я слышал… я хочу купить. Восемь грамм.

Стефан и Кароль Томаш хорошо поработали.

Большая тюрьма оказалась тесным мирком, слухи здесь буквально просачиваются сквозь стены.

— Два.

— Два?

— Можешь купить два. После обеда. В слепой зоне.

— Два? Бля, да мне нужно не меньше…

— Получишь, сколько я сказал. В этот раз.

Тощий взмахнул длинными руками, когда Хоффманн повернулся к нему спиной и пошел дальше по широкому коридору.

Он придет. Трясущееся тело уже начало отсчитывать минуты до прихода, который поможет ему пережить тюремную реальность. Он купит свои два грамма и засадит их себе грязным шприцем в первом же туалете.

Пит Хоффманн шел медленно, стараясь не рассмеяться.

Осталось всего несколько часов.

Потом он окончательно возьмет торговлю наркотиками в свои руки.


Яркие лампы в коридоре следственного отдела неровно мигали. Резкий свет и потрескивание, от которого нет спасения; потрескивание раздавалось каждый раз, когда мигала лампа. Две лампы дневного света, расположенные аккурат над торговым и кофейным автоматами, были хуже всего. Фредрика Йоранссона не покидала вчерашняя тревога; всю вторую половину дня, вечер и даже во сне он пытался понять, почему визит Гренса породил то грызущее, изматывающее чувство, от которого Йоранссон не мог избавиться, как ни старался. Вряд ли это хорошая идея — внедрить агента в тюремную мафиозную группировку ценой проваленного расследования. Но Йоранссон ведь сидел за тем столом в Русенбаде, на одной чаше весов было расследование, на другой — контроль над польской мафией, и он выбрал то, что сможет остановить наступление преступности.

— Йоранссон!

Опять.

— Йоранссон, нам надо поговорить.

Никогда ему не нравился этот голос.

— Доброе утро, Эверт.

Эверт Гренс хромал сильнее, чем раньше, или просто стены коридора усиливали тяжелые шаги, когда на бетонный пол ступала здоровая нога.

— Реестр оружия.

Так вот в чем дело.

Фредрик Йоранссон увернулся от неуклюжих рук, шаривших рядом в поисках стаканчика и кнопок на кофейном автомате.

Опять тесно.

— Ты стоишь слишком близко.

— Не сдвинусь ни на шаг.

— Если хочешь, чтобы я ответил, — сдвинешься.

Гренс остался стоять, где стоял.

— 721018–0010. Три пистолета «радом» и четыре охотничьих ружья.

Имя, которое все еще у него на экране.

— Ах вот как…

— Я хочу знать, как так получилось, что человеку с судимостями выдали лицензию на служебное оружие.

— Не очень понимаю, о чем ты.

— Вооруженное нападение на полицейского. Покушение на убийство.

Пластиковый стаканчик наполнился, Гренс отхлебнул горячего, довольно кивнул сам себе и надоил еще стакан.

— Мне, Йоранссон, это непонятно.

Зато мне понятно, Гренс.

У него есть лицензия на оружие, потому что этот человек не склонен к насилию, не психопат, его не нужно контролировать и он не отбывал срок за покушение на убийство.

Потому что реестр, на который ты ссылаешься, — это рабочий инструмент. Фейк.

— Я могу выяснить. Если это важно.

Гренс попробовал кофе и из второго стаканчика, тоже одобрил и пошел прочь, теперь — медленнее.

— Это важно. Я хочу знать, кто выдал лицензию. И почему.

Я выдал.

— Сделаю, что смогу.

— Мне нужно знать сегодня. Завтра утром Хоффманна уже нужно допросить.

Интендант Йоранссон так и остался стоять под мигающими потрескивающими лампами, покуда Гренс шел прочь по коридору.

Йоранссон закричал в спину следователю, который требовал ответа:

— А остальные?

Гренс остановился, но не обернулся.

— Какие остальные?

— Вчера ты приходил ко мне с тремя именами.

— Двоих я сегодня взял. А этот черт в тюрьме. Я знаю, где его искать, он и завтра никуда оттуда не денется.

Слишком близко.

Неуклюжая фигура, неся по стаканчику в каждой руке, прохромала по коридору и скрылась в кабинете.

Гренс подошел слишком близко.


Унитаз пожелтел от мочи, в полотенце застряли жеваный табак и окурки самокруток. Моющее средство без запаха не справилось даже с верхним слоем засохшей грязи, Хоффманн долго тер ершиком для посуды, потом — мочалкой, но лишь без толку повозил ими по облезлым фаянсовым поверхностям. Туалет у входа в мастерскую был тесным, в него выскакивали ради того, чтобы ненадолго оторваться от ненавистной работы. Минутный побег от наказания, смысла которого осужденный так и не понял, — просто торчи у станка, сверли отверстия под болты в дверце для фонарного столба.

Хоффманн пошел в просторное помещение, поздоровался с зэками, которых видел вчера. Протер верстаки и полки, поскреб пол вокруг чана с соляркой, вытряхнул мусорные корзины, помыл большое окно, выходящее на церковь. Бросил взгляд на кабинетик за стеклом, где сидели оба охранника, дождался, пока они встанут, чтобы совершить ежечасный обход мастерской.

— Это ты?

Высокий, волосы собраны в длинный хвост, с бородой, которая делала его старше. Хоффманн предположил, что ему едва исполнилось двадцать.

— Да.

Парень работал на прессовочном станке, большие руки — на металле, который скоро станет прямоугольной дверцей. Успел сделать две штуки за минуту, перестал смотреть в окно.

— Один грамм. Сегодня. Каждый день.

— После обеда.

— Корпус «Н».

— У нас там сотрудник.

— Михал?

— Да. Возьмешь у него. И заплатишь ему.

Хоффманн надолго углубился в уборку, он тер и скреб еще почти час. За это время он как следует изучил помещение и рассчитал расстояние между окном и столбом, определил расположение камер слежения, узнал все, что можно. Теперь он мог удержать контроль над любой ситуацией, над гранью между жизнью и смертью. Вертухаи убрались из кабинета, и Хоффманн поспешил туда со своей тележкой — протирать пустой стол и вытряхивать такую же пустую мусорную корзину. При этом он старался стоять спиной к стеклянной стене и мастерской. Ему понадобилось всего несколько секунд — бритвенный станок так и лежал в кармане штанов. Пит сунул бритву в верхний ящик стола, в свободную ячейку, между карандашами и скрепками. Пластиковый пакетик отправился в мусорную корзину (Хоффманн так и стоял спиной к стеклу). Потом он вышел, лифт отвез его вниз, в подземный коридор, к четырем запертым дверям, ведущим в административное здание.


Пиджак жал в груди, тело чесалось. Он ослабил узел галстука, еще быстрее побежал по коридору и влетел в дверь, ведущую в большой дом, который сросся с другими и теперь был важной частью полицейского квартала.

По щекам, шее, по спине Йоранссона ручьем лился пот.

Пит Хоффманн. Паула.

Эверт Гренс направляется в Аспсосскую тюрьму, он уже зарезервировал комнату свиданий. Допрос продлится пару минут, не больше. Хоффманн перегнется через стол и спокойно попросит Гренса выключить диктофон, громко рассмеется и объяснит Гренсу, что тот может отправляться восвояси, мы же, черт возьми, на одной стороне, я сижу здесь по заданию ваших коллег, и ваш собственный шеф в кабинете правительственной канцелярии согласился закрыть глаза на убийство в некой квартире в центре Стокгольма — ради того, чтобы я мог продолжать свою работу здесь, в тюрьме.

Йоранссон вышел из лифта и без стука вошел в кабинет, не обратив внимания на телефонную трубку в руке хозяина, на взмах «подождите за дверью, я закончу разговор!». Он уселся на диван для посетителей и с отсутствующим видом вытянул шею, которая все гуще покрывалась красными пятнами. Начальник Главного полицейского управления закончил разговор и разрешил войти человеку, которого видел в первый раз.

— Эверт Гренс.

Капли пота на лбу, глаза беспокойно блуждают.

Начальник Главного управления вышел из-за стола, подошел к тележке с большими стаканами и бутылочками минеральной воды, открыл одну и залил ею два кубика льда, надеясь, что вода окажется достаточно холодной и посетитель придет в себя.

— Он поедет туда. Допросит его. Скверно… это… мы должны его спалить.

— Фредрик?

— Мы…

— Фредрик, посмотрите на меня. Вот так… вы о чем?

— Гренс. Завтра он допросит Хоффманна. В тюремной комнате для свиданий.

— Так. Возьмите стакан. Выпейте еще.

— Как вы не понимаете? Мы должны спалить его.


В административном здании за каждым столом сидели люди. Он начал с узкого коридора, в который выходили двери кабинетов, подмел и принялся драить пол; наконец серый линолеум почти засверкал. Потом дождался, пока ему дадут знак войти, вытряхнуть мусорные корзины и протереть полки и столы. Маленькие безликие кабинеты с видом на прогулочный двор. На улице Хоффманн увидел заключенных, которых не знал; они покуривали, сидели на солнышке или дремали, кто-то в обнимку с футбольным мячом, двое гуляли по дорожке вдоль внутренней стены. Запертой оказалась всего одна дверь. Пит время от времени проходил мимо, надеясь, что она окажется открыта и он успеет заглянуть внутрь. Через час этот кабинет остался единственным.

Хоффманн постучал, подождал.

— Да?

Директор тюрьмы не узнал того, кто приходил к нему вчера.

— Хоффманн. Уборщик… я подумал…

— Придется подождать. Пока я не закончу. Убери пока другие кабинеты.

— Я уже…

Леннарт Оскарссон закрыл дверь. Но за его плечом Хоффманн успел увидеть все, что хотел. Письменный стол и вазу с тюльпанами. Бутоны уже начали распускаться.

Пит немного посидел на стуле, положив руку на свою тележку и все чаще поглядывая на запертую дверь. Он начинал терять терпение, ведь все его надежды были в этом кабинете, именно сейчас он должен сделать шаг номер два.

Выдавить действующих дилеров.

Взять всё в свои руки.

— Ты здесь?

Дверь открылась. Оскарссон смотрел на него.

— Можно.

Директор тюрьмы ушел в кабинет, где сидела женщина, бывшая, согласно табличке на двери, экономистом. Хоффманн кивнул и вошел, подтолкнул тележку к письменному столу, подождал. Минуту, две. Оскарссон не вернулся, его голос слышался одновременно с женским, они чему-то смеялись.

Хоффманн наклонился над букетами. Цветы уже достаточно раскрылись — не полностью, но можно было сунуть палец и подцепить обрезанные и завязанные узлом презервативы, в каждом — по три грамма амфетамина. Амфетамина, произведенного на фабрике в Седльце с применением не ацетона, а цветочного удобрения, чем и объяснялся отчетливый аромат.

Хоффманн опустошил пять штук за раз, сложил презервативы на дно черного мусорного мешка у себя на тележке, прислушался к голосам в соседнем кабинете.

Улыбнулся.

Только что он осуществил первую поставку корпорации «Войтек» на закрытый рынок.


Йоранссон выпил два стакана минералки и сосредоточенно, с неприятным треском разгрыз лед.

— Фредрик, я не понял. Спалить кого?

— Хоффманна.

Начальник Управления еле усидел на месте. Уже когда интендант ввалился в кабинет, стало ясно: то, с чем он пришел, трудно принять — но уклониться не получится.

— Может, кофе?

— Сигарету.

— Вы же курите только по вечерам?

— Сегодня — не только.

Нераспечатанная пачка лежала в глубине нижнего ящика стола.

— Два года лежат. Не знаю, можно ли еще их курить, но я и не собирался их никому предлагать. Они просто лежат здесь, и после каждой чашки кофе, когда так мерзко тянет в теле, подтверждают, что я не сорвался.

Он открыл окно, когда первый дым поплыл над столом.

— По-моему, лучше не открывать.

Начальник Управления посмотрел на своего гостя, делавшего глубокие затяжки. Тот был прав. Начальник закрыл окно и вдохнул запах, такой знакомый.

— Нам надо спешить — не знаю, понимаете ли вы это. Гренс собирается сесть рядом с ним и выслушать все о встрече, в которой мы не должны были принимать участие. Гренс хочет…

— Фредрик!

— Да?

— Вы пришли ко мне. И я готов слушать. Но только если вы успокоитесь и начнете говорить внятно.

Йоранссон курил до тех пор, пока было что курить, до самого фильтра, потом зажег новую сигарету, выкурил половину. К нему вернулось неуютное ощущение, возникшее возле кофейного автомата, когда комиссар уголовной полиции, изучив фамилии на периферии расследования, нашел одно имя. Человек, носивший это имя, сотрудничал с официальным «Войтеком», а еще он был судим за тяжкие преступления — и, несмотря на это, получил лицензию на оружие. Сейчас этот человек отбывал долгий срок за преступление, связанное с наркотиками, и завтра его будут допрашивать по поводу убийства в доме на Вестманнагатан.

— Эверт Гренс.

— Так.

— Сив Мальмквист?

— Да, это он.

— Из тех, кто не сдается.

Из тех, кто не сдается.

— Все пойдет к чертям. Слышите, Кристиан? К чер-тям!

— Не пойдет. Ни к каким чертям.

— Гренс не отступится. После допроса… настанет наша очередь. Это же мы выдали лицензию, мы его прикрывали.

Глава государственной полиции не дрожал, по нему не лился пот, но теперь он понял тревогу, которая вползла в кабинет, тревогу, которую следовало срочно прогнать, чтобы она не разрослась дальше.

— Подождите-ка.

Он подошел к телефону, долго искал что-то в конце ежедневника, нашел, набрал номер.

Гудки были громче обычного, Йоранссон слышал их со своего места на диване для посетителей. Три гудка, четыре, пять, потом очень низкий мужской голос ответил, и шеф полиции поднес трубку поближе к губам.

— Пол? Это Кристиан. Ты один?

Низкий голос что-то невнятно ответил, но начальник Управления чуть кивнул с довольным видом.

— Нужна твоя помощь. Похоже, у нас проблемы.


Пит стоял перед первой запертой дверью в подземном коридоре между административным зданием и корпусом «G». Камера слежения немного повернулась, дежурный на главном посту изменил угол и теперь изучал укрупнившееся на мониторе бородатое лицо мужчины лет тридцати пяти, а может быть, сравнивал его с фотографией из тюремного досье. Заключенный, которого доставили два дня назад, все еще оставался лишь одним из множества осужденных на долгие сроки уголовников.

Пит следил, чтобы сверху в большом черном мешке на тележке находилось содержимое мусорных корзин. Тот, кто проходил бы мимо и заглянул в него, увидел бы смятые конверты и пустые пластиковые стаканчики, но никак не пятьдесят кондомов и сто пятьдесят граммов амфетамина. При помощи сорока двух граммов из четырех библиотечных книг Хоффманн вышиб трех главных дилеров и теперь собирался использовать содержимое пятидесяти желтых тюльпанов уже как новый тюремный поставщик. Через несколько часов заключенные во всех секторах узнают, что амфетамин можно купить прямо сейчас, и продает его новый заключенный по имени Пит Хоффманн, который сидит где-то в корпусе «G». В этот, первый раз он никому не продаст больше двух граммов, как ни клянчи и ни угрожай. Самые первые уколы «Войтека» рассчитаны на семьдесят пять наркоманов, и это будет первый долг, который господин потребует отработать. Через пару дней он продаст больше, надо только подмять под себя тех двух надзирателей из корпуса «F», которые проносили партии побольше и состояли на жалованье у Грека.

Щелчок. На главной вахте закончили разглядывать Хоффманна, дверь на несколько секунд открылась. Хоффманн прошел, на большом перекрестке повернул направо, два раза широко шагнул и углубился в тоннель на два с половиной метра. Стефан и Кароль Томаш проверяли — это здесь. Пятиметровая слепая зона между двумя камерами слежения. Пит огляделся — никто не шел ни из корпуса «Н», ни из административного здания.

Хоффманн порылся в тележке, выудил пятьдесят презервативов и высыпал их содержимое на расстеленный на полу черный пластиковый мешок. Чайной ложкой, изъятой из чашки в кабинете директора тюрьмы (маленькая, в такие входит ровно два грамма порошка, если насыпать вровень с краями), распределил наркотик на семьдесят пять кучек.

Он работал быстро, но внимательно, рвал белые пакетики для мусора на части, завязывал в целлофан каждую двухграммовую кучку, семьдесят пять доз на дне тележки уборщика, прикрытые сверху содержимым мусорных корзин из административного здания.

— Мы говорили — восемь граммов, да?

Пит слышал, как тот подошел, походка наркуши, ноги шаркают по бетону. Знал, что он будет стоять и кланяться.

— Восемь? Правильно? Восемь, да?

Хоффманн раздраженно мотнул головой.

— Что, так хреново? Получишь два.

Каждый новый покупатель должен ежедневно делать хотя бы одну покупку, одно путешествие в искусственный мир, потому что там легче жить. Никому нельзя позволить получить столько наркотиков, чтобы их можно было перепродать дальше, нельзя, чтобы существовали другие продавцы. Никаких конкурентов. Продажа наркотиков контролируется из одной-единственной камеры по левой стороне коридора «G2».

— Черт, да я…

— Заткнись. Если хочешь получить хоть что-нибудь.

Тощий наркуша трясся еще сильнее, чем до обеда, ноги не стояли на месте, глаза бегали. Он замолчал и стоял с протянутой рукой, а получив белый целлофановый шарик, пошел, даже не сунув его в карман.

— По-моему, ты кое-что забыл.

У тощего подергивались веки и щеки.

— Я достану бабки.

— Пятьдесят монет за грамм.

Подергивания на секунду замерли.

— Пятьдесят?

Хоффманн улыбнулся его изумлению. Он мог запросить от трехсот до четырехсот пятидесяти. Теперь, когда он остался единственным продавцом, даже шестьсот. Ему надо было, чтобы слава о нем проникла сквозь тюремные стены. Поднять цену можно будет потом, когда все покупатели окажутся в одном списке — в том, что принадлежит единственному на всю тюрьму продавцу.

— Пятьдесят.

— Черт, черт… тогда я хочу двадцать граммов.

— Два.

— Или тридцать, черт, может даже…

— Ты уже задолжал.

— Я найду, чем отдать.

— С должниками у нас жестко.

— Да успокойся, я всегда…

— Ладно. Сообразим что-нибудь.

Послышались шаги из прохода к корпусу «Н», тихие, потом все громче и громче. Оба услышали их, и наркуша двинулся в свою сторону.

— Работаешь?

— Учусь.

— Где?

Тощий вспотел, щеки стали одним большим тиком.

— Черт, это…

— Где?

— Класс в FЗ.

— Тогда за следующей дозой придешь к Стефану.

Две запертые двери, лифт вверх, в корпус «G». Пит вкатил свою тележку в кладовку, где пахло мокрыми тряпками, рассовал одиннадцать целлофановых шариков по карманам, оставив остальное под мятой бумагой. Через час они перекочуют в другие руки, в другие корпуса, и в каждом коридоре найдутся покупатели, которые засвидетельствуют — появился новый продавец, расскажут о качестве и цене, и они с «Войтеком» захватят наркоторговлю в свои руки — окончательно.

Его ждали.

Кто-то в коридоре, один-другой в телеуголке, быстрые жадные взгляды.

В передних карманах у Хоффманна было одиннадцать доз для отделения, ничем не отличавшегося от остальных отделений тюрьмы. Пятеро, считавшиеся миллионерами, заплатят деньгами (общественность ведь редко добирается до доходов от уголовной деятельности), шестеро, которым и носки купить не на что, станут должниками и на воле отработают «Войтеку» всё до последнего гроша. Именно они — настоящий капитал, уголовная рабочая сила, и теперь они у него в кулаке.


Фредрик Йоранссон сидел на диване для посетителей в кабинете начальника Главного полицейского управления и слушал далекий громкий голос в телефонной трубке, тихое журчание превратилось в короткие фразы и ясные слова.

— Проблемы?

— Да.

— Вот так, с утра?

Низкий мужской голос вздохнул, и начальник продолжил:

— Это касается Хоффманна.

— Да?

— Завтра в первой половине дня ему велят явиться в комнату свиданий на допрос. Допрашивать будет комиссар стокгольмской полиции, который расследует дело о Вестманнагатан, семьдесят девять.

Он подождал ответа, реакции — чего-нибудь. Не дождался.

— Пол, нельзя допустить, чтобы этот допрос состоялся. Хоффманна ни при каких обстоятельствах нельзя отпускать к полицейскому, нельзя вовлекать его в расследование этого убийства.

Снова молчание; потом голос вернулся, стал тихим журчанием, и разобрать его на расстоянии двух метров было невозможно.

— Я не могу объяснить больше. Не здесь, не сейчас. Это очень важно. Необходимо твое решение.

Начальник Управления сидел на краю стола — тело уже затекло. Он выпрямил спину; в ноге что-то хрустнуло.

— Пол, мне нужно два дня. Может, неделя. Дай мне это время. — Он положил трубку, встал, согнулся, где-то опять пару раз хрустнуло — как будто в крестце. — Нам дали время. Теперь — действуем. Чтобы не попасть в такое же положение через семьдесят два или девяносто шесть часов.

Они поделили остатки кофе, Йоранссон закурил еще одну сигарету.

Встреча в красивом кабинете с видом на Стокгольм пару недель назад только что превратилась во что-то другое. Код «Паула» перестал означать одну лишь долгожданную операцию шведской полиции — теперь этот код означал человека, о котором они на самом деле не так уж много знают. Дальнейшее же распространение информации о Пауле чревато последствиями, далеко выходящими за пределы длинного стола для совещаний.

— Значит, Эрик Вильсон за границей?

Йоранссон кивнул.

— А люди из «Войтека», которые сидят в одном отделении с Хоффманном? Мы знаем, кто они?

Интендант Йоранссон снова кивнул и откинулся назад. В первый раз с той минуты, как он сел, диван показался ему почти удобным.

Начальник Главного полицейского управления внимательно вгляделся в лицо собеседника. Теперь оно выглядело спокойнее.

— Вы правы.

Он потрогал почти пустой кофейник. Хотелось пить, а он так и не понял, что там с водой — ей уже пора было закипеть. Поэтому он разлил в чашки то немногое, что осталось в кофейнике, — оно хоть как-то охлаждало в комнате, полной сигаретного дыма.

— Допустим, мы сообщим людям из «Войтека», кто такой Хоффманн на самом деле. Допустим, члены организации получат информацию о том, что среди них — полицейский агент. Далее. Что организация будет делать с этой информацией — не наши проблемы. Мы тут ни при чем, мы не можем отвечать за действия других людей.

Еще стакан, пузырьки.

— Давайте сделаем по-вашему. Спалим его.

Четверг

Ему снилась дыра. Четыре ночи подряд периметр, очерченный пылью на полке за письменным столом, превращался в яму. Яма разрасталась, становясь бездонной, и где он ни находился, как ни пытался бежать — его затягивало в черноту, и начиналось падение, длившееся до тех пор, пока он не просыпался на полу за диваном со скользкой от пота спиной.

Часы показывали половину пятого, во внутреннем дворе Крунуберга было уже светло и жарко. Гренс вышел в кухоньку. На кране висела синяя тряпка; Гренс намочил ее, унес в кабинет, к дыре, которая в реальности оказалась гораздо меньше. Сколько лет его мир вращался вокруг времени, которого больше не существовало. Гренс провел мокрой тряпкой по четкому прямоугольнику — здесь стоял магнитофон, подарок на двадцатипятилетие. Потом стер линии покороче, от кассет и фотографий. Стер даже четырехугольники от двух колонок, почти прекрасные в своей отчетливости.

Пускай даже пыли не останется.

Он принес с подоконника кактус, подобрал с пола папки, несколько давным-давно завершенных предварительных расследований, которые следовало сдать в архив. Гренс заполнил каждый сантиметр пространства на осиротевшей полке. Он больше никуда не провалится. Дыра ликвидирована, а если нет дыры, то нет и того, что не имеет дна.

Чашка черного кофе. В воздухе толклись потревоженные частицы; кофе был не таким, как обычно, словно в коричневое подмешалась пыль. Он даже казался светлее.

Гренс выехал рано, он хотел получить внятные ответы. Заключенные, из которых еще не выветрилось утро, реже скандалили и реже издевательски ухмылялись. Во время допроса надо или доказать, что ты сильнее, или убедить зэка в своей искренности, а Эверту некогда было строить доверительные отношения. Гренс вылетел из города и проехал первые километры по дороге Е 4, потом резко сбросил скорость, проезжая Хагу и широко раскинувшееся слева кладбище, поколебался, но прибавил скорость и поехал дальше. Он завернет сюда на обратном пути, медленно проедет мимо людей с цветами в одной руке и лейками — в другой.

До тюрьмы оставалось три мили. Больше тридцати лет он ездил в Аспсос раза по два в год — расследования регулярно заводили его сюда. Допрос, тюремный автобус; кто-нибудь всегда что-нибудь знал или видел, но презрение к полицейской форме было у заключенных слишком велико, а страх перед последствиями разговорчивости — вполне обоснованным: стукач редко заживался в замкнутом пространстве тюрьмы. Самым обычным ответом над тихо жужжащим диктофоном были ухмылка или тупое молчание.

Вчера Гренс разобрался с двумя из трех оставшихся на периферии расследования имен. Владельцы охранных предприятий, которые вели официальные дела с «Войтек Интернешнл». В Оденсале возле Мэрсты Гренс пил кофе с Мачеем Босацким, а в Сёдертелье — с Карлом Лагером. Посидев пару минут за каждым столом, Гренс понял: чем бы ни занимались эти люди, их деятельность не имела отношения к убийству в квартире на Васагатан.

Вдали показались мощные стены.

Проходя по какому-нибудь тоннелю под обширным прогулочным двориком, он каждый раз встречал тех, кого сам спрятал от реальности, от жизни, у кого отнял дни и годы. Он знал, почему они плюют ему вслед, он даже уважал этот жест, но обращал на него мало внимания. Все эти люди в грош не ставили других, а в мире Эверта Гренса тот, кто присвоил себе право причинять вред другим, должен иметь мужество ответить за это.

Серый бетон приближался, становился выше.

На заляпанном коричневыми пятнами листке бумаги осталось одно имя. Некий Пит Хоффманн, ранее судимый за нападение на полицейского, но, несмотря на это, получивший лицензию на оружие, что крайне странно.

Гренс припарковал машину и пошел к воротам тюрьмы, на встречу с заключенным. Совсем скоро Пит Хоффманн будет сидеть перед ним.


У него было дурное предчувствие.

Он не знал почему. Может, слишком тихо. Может, он устроил тюрьму и в своей собственной голове.

Хоффманн отогнал мысли о Софье, которые жесточе всего мучили его около двух часов ночи, перед тем как начало светать. Потом он, как всегда, встал, сделал гимнастику и прыгал, пока пот не полил со лба и по груди.

Он ведь уже начинал чувствовать себя спокойно. «Войтек» получил нужные донесения, три дня — и он, Хоффманн, подмял торговлю наркотиками под себя. С сегодняшнего дня он начнет получать большие партии и увеличит оборот.

— Доброе утро, Хоффманн.

— Доброе утро.

Но его не отпускало. Что-то преследовало его, что-то, не поддающееся анализу.

Ему было страшно.

Дверь камеры отперли. Соседи возились где-то неподалеку, он их не видел, но они там были, орали и шептались. Носок между дверью и дверной рамой, стул у порога, подушка под покрывалом.

Время — две минуты восьмого. Осталось восемнадцать минут.

Он вжался в стену.


Пожилой мужчина на центральном посту внимательно изучил полицейское удостоверение Гренса, защелкал клавишами, вздохнул.

— Допрос, вы сказали?

— Да.

— Гренс?

— Да.

— Пит Хоффманн?

— Я зарезервировал комнату свиданий. Так что хорошо бы вы меня пропустили. Чтобы я мог туда попасть.

Пожилой мужчина никуда не торопился. Он снял телефонную трубку и набрал короткий номер.

— Придется подождать. Мне надо кое-что выяснить.


Прошло четырнадцать минут.

А потом разверзлась преисподняя.

Дверь рванули. Секунда. Стул полетел на пол. Секунда. Стефан прошел справа от него с отверткой в кулаке.

Один раз взглянуть, может — один раз вздохнуть. Люди по-разному проживают полсекунды.

Их, кажется, четверо.

Питу уже случалось видеть, как это бывает, пару раз он сам участвовал.

Один вбегал с отверткой, ножкой стола, заточкой. За рукой с заточкой — еще пара рук, чтобы избить или убить. И двое — в коридоре, немного поодаль, на стреме.

Подушка и спортивный костюм под покрывалом. Две с половиной секунды — его спасение, бегство.

Один удар.

Ударить еще раз он не успеет.

Один-единственный удар, правым локтем — по шее слева, по сонной артерии. С силой ударить именно туда. У Стефана подскакивает давление, он оседает, теряет сознание.

Тяжелое тело повалилось на пол и заблокировало дверь. Следующий кулак просто взмахнул в воздухе острой заточкой из мастерской, иначе Кароль Томаш потерял бы равновесие. Хоффманн рванулся вперед, между дверной рамой и плечом нападавшего (тот еще пытался сообразить, куда делся тот, кого они приговорили к смерти), выбежал в коридор, проскользнул между двоих стоявших на стреме, и бросился к закрытой будке надзирателей.

Они знают.

Он бежал и оглядывался. Нападавшие стояли на месте.

Они знают.

Пит открыл дверь и сунулся к надзирателям. Кто-то у него за спиной крикнул: «stukach!», тюремный инспектор крикнул: «А ну пошел отсюда!», а сам он, кажется, ничего не крикнул, не помнил точно. У него не было ощущения, что он что-то кричал. Стоя перед захлопнутой дверью, он прошептал: «Я хочу в изолятор»; вертухаи не обратили на него внимания, и тогда он чуть громче — «Я хочу в Р18», а когда никто из этих паскуд даже не шевельнулся, он заорал — наверное, наперекор всему: «Сию минуту, с-суки!» Наверное, так и было. «Мне нужно в изолятор, сию минуту».


Эверт Гренс сидел в комнате свиданий и рассматривал рулон туалетной бумаги на полу возле кровати и матрас, обернутый пластиковой пленкой. Здесь раз в месяц тревога и желание вселялись на час в переплетенные голые тела. Гренс переместился к окну; вид так себе — два ряда мощных оград: вверху колючая проволока, внизу серый бетон. Гренс снова сел. Беспокойство, поселившееся в нем, никуда не делось; он провел пальцем по черному диктофону. Диктофон был здесь каждый раз, когда он допрашивал тех, кто ничего не видел и не слышал. Гренс помнил, как они иногда наклонялись к нему и понижали голос, прежде чем с ненавистью уставиться в пол, и ждали, пока он выключит аппарат. Гренс и сам не знал, помог ли ему хоть один проведенный в этой комнате допрос приблизиться к разгадке какого-нибудь преступления.

В дверь постучали, и вошел какой-то мужчина. Согласно документам, Хоффманн должен был оказаться человеком младшего среднего возраста. Вошедший был другим — значительно старше и в синей униформе Аспсосской тюрьмы.

— Леннарт Оскарссон. Директор тюрьмы.

Гренс пожал протянутую руку и улыбнулся:

— Надо же! Когда мы виделись в прошлые разы, вы были всего лишь инспектором. Вы сделали карьеру. Успели еще кого-нибудь отпустить?

Несколько лет за пару секунд.

Они перенеслись в тот день, когда тюремный инспектор Леннарт Оскарссон разрешил отправить под охраной в больницу осужденного — педофила, насильника-рецидивиста; во время перевозки тот бежал из автобуса, а потом убил пятилетнюю девочку.

— Когда мы виделись в прошлый раз, вы были всего-навсего комиссаром уголовной полиции. И вы, конечно… все еще в той же должности?

— Да. Чтобы тебя пнули вверх, надо облажаться как следует.

Гренс стоял по другую сторону стола и ждал новой колкости, это было почти весело, но колкости не последовало. У директора тюрьмы был отсутствующий вид, рассеянный взгляд, он о чем-то сосредоточенно думал.

— Вы приехали, чтобы поговорить с Хоффманном?

— Да.

— Я как раз из больничного отделения. Вы не сможете увидеться с ним.

— Слушайте, я договаривался о посещении вчера. И он был здоровее всех здоровых.

— Они заболели ночью.

— Они?

— Пока трое. Температура. Мы не знаем, что это. Тюремный врач принял решение о карантине. Им нельзя вообще ни с кем встречаться, пока мы не выясним, чем они больны.

Гренс громко вздохнул.

— Это надолго?

— Дня три-четыре. Пока могу сказать только это.

Они посмотрели друг на друга. Говорить больше было не о чем, и они уже собрались уходить, как вдруг в помещении раздался пронзительный звук. Черный пластмассовый прямоугольник рации, висевший на бедре у Оскарссона, замигал красным.

Директор тюрьмы потянулся к ней, лицо стало сначала удивленным, потом нервозным. Он старался не смотреть на Гренса.

— Слушайте, мне надо бежать.

Оскарссон зашагал к двери.

— Там явно что-то случилось. Сможете выйти сами?


Леннарт Оскарссон сбежал по лестнице в подземный проход, ведущий к отделениям тюрьмы. Рация снова тревожно замигала.

«G2».

Корпус «G», второй этаж.

Там, где сидел он.

Заключенный, насчет которого он, Оскарссон, только что солгал, подчинившись прямому приказу руководителя пенитенциарной службы.

* * *

Он прокричал и сел на пол.

Через мгновение они зашевелились. Кто-то из надзирателей запер дверь изнутри и встал у стеклянной стены, чтобы не терять из виду зэков, бродивших по коридору, другой позвонил на центральный пост и попросил прислать спецгруппу для перевода заключенного в изолятор, причина — предполагаемые угрозы.

Пит перебрался на стул и теперь был частично скрыт от тех, кто ходил мимо, шепча «stukach» достаточно громко, чтобы ему было слышно.

Стукач.


Дверь в кабинет начальника Главного полицейского управления была открыта.

Йоранссон на ходу постучал по косяку и вошел. Его уже ждали. Большой серебристый термос на столе между диванами для посетителей, готовые бутерброды в мятых бумажных пакетах из забегаловки на Бергсгатан. Он сел, налил кофе в две чашки и, жадно кусая, съел хлеб — хотелось есть, тревога выгрызла его изнутри. В коридоре он медленно прошел мимо кабинета Гренса — единственного, где с раннего утра обычно горел свет и откуда изливалась, затопляя все вокруг, пошлая музычка. Теперь в кабинете было пусто — как у Йоранссона внутри. Эверта Гренса, который спал и работал за своим письменным столом и поднимался, как только за окном рассветало, в кабинете не оказалось, он уже уехал в Аспсос — ни свет ни заря, как и обещал вчера. Нельзя, чтобы Гренс поговорил с Хоффманном. Большой кусок хлеба застрял во рту, разбух, пришлось выплюнуть его в бумажную салфетку. Нельзя, чтобы Хоффманн поговорил с Гренсом. Йоранссон выпил еще кофе, смыл застрявший в зубах хлеб.

— Фредрик?

Главный полицейский страны сел рядом с коллегой.

— Фредрик, вы хорошо себя чувствуете?

Йоранссон попытался улыбнуться, но у него не вышло, губы не слушались.

— Нет.

— Мы все уладим.

Начальник откусил бутерброд, приподнял сыр — под ним было что-то зеленое, перец или кружочки огурца.

— Я только что говорил по телефону. Гренс возвращается из Аспсоса. Ему сообщили, что с заключенным по имени Пит Хоффманн нельзя контактировать три, а то и четыре дня.

Йоранссон посмотрел на кусок хлеба. Судорога немного отпустила — он взял хлеб и попробовал снова наполнить пустоту.

— Неспокойно.

— Как?

— Вы спросили, как я себя чувствую. Мне неспокойно. Именно так. Чертовски неспокойно. — Интендант положил сыр на тарелочку, потом швырнул в мусорную корзину. Не попал. Горло, глотка, все пересохло. — Потому, что Хоффманну придется заговорить. И я знаю, чего мне будет стоить заткнуть ему рот.

Они и раньше палили агентов. Мы его не знаем. Бросали агента, когда вопросов становилось слишком много. Мы не сотрудничаем с уголовниками. Отворачивались от него, когда охота уже началась и преступная организация, в которую полиция внедрила своего человека, вела ее по своим правилам.

Но они в первый раз бросали агента в тюрьме, за запертыми дверями, не оставив ему ни шанса на спасение.

Жизнь, смерть.

Все вдруг стало так отчетливо.

— Что вас больше всего тревожит? — Начальник полиции наклонился вперед. — Подумайте как следует, Фредрик. Что вас тревожит? Что будет, если Хоффманн заговорит? Или что будет, если мы начнем действовать?

Йоранссон сидел молча.

— Фредрик, у вас есть выбор?

— Я не знаю.

— У меня есть выбор?

— Я не знаю!

Серебристый термос полетел на пол, когда Йоранссон резко взмахнул рукой. Шеф подождал, потом подобрал термос и посмотрел на того, кому было уже больше нечего сбросить:

— Значит, так, Фредрик. — Он придвинулся ближе. — Мы все делаем правильно. Как будет — так и будет. А мы все делаем правильно. Это так. Мы не допускаем ошибок. Мы поговорим с адвокатом, который представляет интересы тех двоих из «Войтека», которые сейчас отбывают наказание в Аспсосе. Если он решит передать полученную информацию дальше, своим клиентам, если он сделал это уже вчера вечером, мы не можем за это отвечать. И если его клиенты после этого решат разобраться так, как заключенные всегда разбираются со стукачами, — мы за это тоже не можем нести ответственность. — Он больше не придвигался, но все же еще немного приблизил лицо к собеседнику: — Мы можем нести ответственность только за наши собственные действия, не более того.

Из окна был виден Крунубергский парк. Малыши играли в песочнице, две собаки носились, спущенные с поводков, и отказывались слушать хозяев, ждущих с ошейниками в руках. Очаровательный небольшой парк в центре Кунгхольмена, Йоранссон долго его рассматривал. Интенданту редко случалось гулять там. Странно, почему?

— Что будет, если Хоффманн заговорит?

— В смысле?

Йоранссон так и стоял у окна — из приоткрытой форточки шел свежий воздух.

— Вы спросили — что меня больше всего тревожит. Что будет, если Хоффманн заговорит?


Он сдвинул стул немного влево. Теперь ему было видно весь коридор и бильярдный стол; четверо напавших на него притворялись, что играют, исподволь наблюдая на ним. Пит ясно видел: они хотят, чтобы он понял это, он должен знать, что он — вонючий крысеныш, которому некуда бежать; тюрьма — это замкнутая система, стены смыкаются в кольцо, побежишь — и тут же наткнешься на жесткое, и это жесткое ни обойти, ни пройти насквозь. Кароль Томаш стоял ближе всех. Время от времени он поднимал руку, указывал на свои губы и складывал их в слово «stukach».

Паулы больше не существовало.

Пит Хоффманн искал в своей душе место, где сохранилось бы спокойствие. Надо постараться понять, что теперь у него другое задание — выжить.

Они знают.

Должно быть, узнали вчера вечером, ночью. С заключением в тюрьму ничего не меняется, у кого-то есть такие каналы связи, для которых запертые двери не преграда.

— Если тебя раскроют… В тюрьме ты далеко не убежишь. Но ты можешь попроситься в изолятор.

Их было десятеро. Каски; толстые, как матрасы, щиты; газовые дубинки, чтобы утихомирить агрессивно настроенных арестантов. Группа быстрого реагирования бегом пересекла прогулочный двор, поднялась по лестницам корпуса «G»; шестеро полицейских должны были остаться на месте, чтобы не допустить нового насилия, четверо — двое впереди, двое сзади — поведут подвергшегося угрозам заключенного в подземный коридор и в корпус «С», в отделение добровольной изоляции.

— Тебе могут вынести смертный приговор. Но ты не умрешь.

Здесь тоже шестнадцать камер, «добровольный изолятор» был похож на любое другое отделение в любой другой тюрьме: будка-«стакан», в которой сидели надзиратели, телеуголок, душевая, столовая, стол для пинг-понга. Те, кто стремился попасть сюда, передвигались свободно, но не рисковали столкнуться с заключенными из других отделений. Питу предстояло встречаться здесь только с теми, кого он видел в здешнем коридоре.

Одна неделя.

Он будет ждать, избегать конфликтов, он поживет здесь, выживет здесь, а за дверями изолятора он покойник, каждое отделение огромной тюрьмы грозило отверткой, нацеленной в горло, или ножкой стола, которой его будут бить по голове столько раз, сколько понадобится, чтобы разнести череп на куски. Через неделю Эрик и городская полиция вытащат его. Он не умрет, не сейчас, когда есть Хуго и Расмус, когда Софья, он не должен

он не должен

не должен

не

должен

— Как самочувствие, сука?

Пит беспомощно рухнул на пол, ударился щекой и подбородком и на пару секунд отключился. Нападение, вертухаи в «стакане», стены, сложившиеся в «stukach», черные комбинезоны группы быстрого реагирования… ему вдруг стало трудно дышать; он попытался выпрямиться, встать на дрожащие ноги.

Раньше он не понимал, как быстро утекает сила из тела, когда единственным твоим чувством остается предсмертная тоска.

— Не знаю. Туалет. Мне надо умыться, я весь вспотел.

Середина раковины выглядела почти чистой. Пит повернул кран и дождался, пока вода станет достаточно холодной; голову под струю, прохлада потекла по шее и спине, потом — полные ладони, он долго плескал водой себе в лицо. Он как будто пришел в себя, даже голова не особенно кружилась.

Удар пришелся в бок.

Резкая боль обожгла бедро.

Хоффманн не видел и не слышал, как крепкий длинноволосый парень лет двадцати вошел и подбежал к нему, но снаружи стояли охранники из тюремной группы быстрого реагирования, и длинноволосый не стал продолжать — пока не стал. Сплюнул, прошептал «stukach» и закрыл за собой дверь.

Смертный приговор. Исполнители уже здесь.

Хоффманн поднялся, закашлялся, ощупал бедро, удар пришелся выше, чем он думал, два ребра оказались сломаны. Надо выбираться. Сделать следующий шаг. В изолятор строгого режима. Полная изоляция, контакт только с надзирателями, никаких встреч с соседями по коридору, двадцать четыре часа в сутки — под замком в камере, ни входа, ни выхода.

Stukach.

Он должен выбраться отсюда. Он не умрет.


Эверт Гренс остановился на полпути к Аспсосу, в закусочной «О’кей» в Тэбю, и уселся на один из двух стульев у окна, взяв апельсиновый сок и бутерброд с сыром. Температура. Карантин. Дня три-четыре. Там, в комнате свиданий, среди рулонов туалетной бумаги и свернутых матрасов, ему хотелось колотить кулаками по стенке, но он сдержался. Бессмысленно спорить с тюремным врачом насчет инфекций, о которых он, Гренс, никогда не слышал. Гренс купил еще один бутерброд в целлофане; оставался последний отрезок пути до Стокгольма, тянуть дальше было нельзя. Возле Хаги он свернул с Е 4 на юг, проехал мимо больницы и остановился чуть поодаль, на дороге к сольненской церкви. Съезд с табличкой «Ворота № 1» был таким же длинным, как в прошлый раз.

Гренс был не один.

Посетители толпились возле парковых рабочих и леек, все шли к большим лужайкам с рядами могил. Гренс опустил окошко, было душно, воздух как будто лип к спине.

— Вы здесь работаете?

Один из этих, в синих комбинезонах, с двумя лопатами на багажнике мопеда (рабочий — или, может, кладбищенский сторож?) остановился возле машины, водитель которой так и сидел под защитой автомобильной крыши, не решаясь открыть дверцу.

— Семнадцать лет как.

Гренс обеспокоенно пошевелился, зашуршал оберткой из-под бутерброда, проследил взглядом за пожилой женщиной, которая согнулась над маленьким серым надгробием, новым на вид, в одной руке цветы, в другой — пустой горшок.

— Тогда вы здесь почти все знаете?

— Можно и так сказать.

Женщина начала копать, осторожно помещая цветы в землю, они как раз заняли узкую полоску земли между травой и надгробием.

— Скажите…

— Да?

— Скажите… если хочешь найти конкретную могилу, где лежит один человек… как ее найти?


Леннарт Оскарссон стоял у окна в глубине кабинета, в который мечтал попасть всю свою взрослую жизнь. Кабинет директора Аспсосской тюрьмы. Двадцать один год Оскарссон прослужил тюремным надзирателем, тюремным инспектором и временным исполнителем обязанностей директора тюрьмы; наконец четыре месяца назад его назначили директором тюрьмы, и он перетащил свои папки на полки (чуть длиннее, чем в его предыдущем кабинете) возле дивана для посетителей (чуть помягче, чем в предыдущем кабинете). Оскарссон так горячо желал этой должности, но когда наконец оказался в этом кабинете в обнимку со своей мечтой, то не знал, что с ней делать. Что делают люди, когда им становится нечего желать? Ничего не желают? Оскарссон тихо вздохнул, оглядел тюремный двор и гуляющих заключенных. Люди, которые кого-то убили, избили, обворовали, сидят теперь там, на сухих камешках. Чтобы выдержать, они или размышляют, или стараются все забыть. Оскарссон поднял взгляд, посмотрел за стену, на поселок, на ряды бело-красных домов. Задержал взгляд на окне, которое так долго было окном его семейной спальни. Теперь он живет в этом доме один. Когда-то он решил отказаться от прежней жизни. То решение было ошибкой, но не все ошибки удается исправить.

Оскарссон снова вздохнул, сам того не заметив. Весь вечер и ночь нарастало бешенство, оно вползло в голову, свило там гнездо, а потом превратилось в разочарование. Все началось с раздражающего ощущения в виске — как только Оскарссон услышал голос и узнал его, притом что раньше с его обладателем никогда не говорил. Леннарт обедал у себя на кухне, как обычно, хотя теперь стол был накрыт на одного; он уже почти закончил, когда вдруг зазвонил телефон. Глава пенитенциарной службы вежливо, но твердо дал понять, что комиссар стокгольмской уголовной полиции, который завтра в первой половине дня приедет в Аспсос допрашивать заключенного из сектора «G2», некоего Пита Хоффманна, ни в коем случае не должен этого сделать. Он вообще не должен встречаться с означенным заключенным ни в этот, ни в последующие дни. Леннарт Оскарссон не задал ни одного вопроса. Лишь помыв тарелку, стакан, нож и вилку, он понял, откуда взялось раздражение, перешедшее в бешенство.

Вранье.

Вранье, которое только что выросло.

Он попросил Эверта Гренса уйти и сам уже выходил, когда все пространство тесной комнаты для свиданий заполнила тревога. Угрозы. Какого-то заключенного срочно переводят из сектора «G2» в «добровольный изолятор».

Заключенный Пит Хоффманн. Это о нем он соврал, по приказу.

Оскарссон кусал нижнюю губу, пока она не начала кровоточить, потом прикусил рану так, что боль стала жгучей — словно чтобы наказать самого себя или на миг забыть свою злость, из-за которой ему хотелось выпрыгнуть из окна и побежать в поселок Аспсос, к ни о чем не знающим людям.

Нападение и телефонный разговор о том, что полицейскому надо не дать провести допрос, слились воедино. Но это еще не все. Имелся еще один приказ. От Оскарссона потребовали разрешить встречу адвоката с клиентом поздно вечером. Адвокаты, бывало, являлись в тюрьму во время процесса или когда оглашался приговор и заключенные требовали адвоката, но никогда не приходили по приказу и очень редко — после того, как камеры уже заперты. Этот юрист явился к одному из поляков из сектора «G2» и, как полагал Оскарссон, был гонцом, из тех, кто за плату вбрасывает нужную информацию.

Поздно вечером адвокат приходит в то самое отделение, откуда на следующее утро докладывают о нападении.

Леннарт снова прикусил губу, у крови был привкус железа и чего-то еще. Он сам не знал, на что когда-то рассчитывал, он был, наверное, слишком наивен, когда заглядывался на кабинет, где стоит сейчас, мечтал о форме, которая теперь на нем… Он тогда и представить себе не мог, чем ему предстоит заниматься на этом посту.


В этой камере не было вообще никаких личных вещей — ни койки, ни стула, ни шкафа для одежды, не было красок, не было души. Он никуда не выходил с тех пор, как его сюда привели, но оставаться здесь нельзя — все всё знают даже в изоляторе, смертный приговор пришел сюда раньше его самого. Тот человек в душевой ждал, когда можно будет ударить. Его губы прошептали «stukach» и пообещали, что это еще не все. Если удастся дожить до конца недели, то предстоит выживать дальше, в другом изоляторе, строгого содержания. Там заключенных отделяют не только от остальной тюрьмы, но и друг от друга, они сидят под замком круглые сутки.

Чтобы помочиться, Питу пришлось встать на цыпочки. Раковина была приделана высоковато, но туда, в туалет, он не вышел.

Потом нажал на кнопку у двери и махнул рукой.

— Чего тебе?

— Я хочу позвонить.

— В коридоре есть телефон.

— В коридор не пойду.

Надзиратель шагнул в камеру, наклонился над раковиной.

— Пахнет.

— У меня есть право звонить.

— Ты что, ссал в раковину?

— У меня есть право звонить адвокату, инспектору службы пробации, в полицию и по пяти разрешенным номерам. И сейчас я хочу позвонить.

— В этом отделении, куда ты так рвался, есть туалет в коридоре. А твоего паршивого списка телефонов я не получал.

— В полицию. Я хочу позвонить на коммутатор городской полиции. Не имеешь права не разрешить.

— Телефон в…

— Я хочу позвонить из камеры. Имею право звонить на полицейский коммутатор, чтобы меня никто не слышал.

Двенадцать гудков.

Хоффманн держал в руке радиотелефон. Вильсона нет, это он уже знал, курсы на юге Соединенных Штатов, контакт временно прервался. Но именно туда, в кабинет Вильсона, он всегда звонил, оттуда он должен начать.

Его соединили еще раз.

— Когда тебя переведут вниз, когда ты окажешься в изоляторе, в безопасности, ты свяжешься с нами и подождешь неделю. За это время мы все устроим и вытащим тебя оттуда.

Четырнадцать гудков.

Эрик не ответит, сколько ни жди.

— Я хочу позвонить прямо на коммутатор.

Я один.

С коммутатора — гудки через равные промежутки времени: глухие, бессильные.

Никто до сих пор ничего не знает.

— Здравствуйте, вы позвонили в Главное полицейское управление Стокгольма.

— Йоранссона.

— Которого из них?

— Начальника следственного отдела.

Женщина соединила его. Потом — те же глухие бессильные гудки, до бесконечности. Я один. Никто до сих пор ничего не знает. Пит ждал, прижав трубку к уху, и размеренные гудки становились все громче, каждый гудок — еще чуточку громче. Под конец они уже рвали барабанную перепонку и смешивались с голосом из душевой, который проникал сквозь стены камеры и орал «stukach» — один, два, три раза.


Эверт Гренс лежал на диване и смотрел на полку за письменным столом, на дыру, которую он заполнил рано утром. Ряды папок и одинокий кактус заслонили целую жизнь. Если бы не пыль. Гренс перевернулся, уставился в потолок, обнаружил новые трещины, которые расходились и соединялись, чтобы потом снова разбежаться. Он тогда остался в машине. Парковый рабочий указал ему на лужайки и деревья, которые разрослись чуть не в целый лес, рассказал о недавних захоронениях — там, далеко, ближе к Хаге. Рабочий даже вызвался проводить Гренса, показать дорогу человеку, который никогда здесь не был. Гренс сказал «спасибо» и покачал головой. Он пойдет туда как-нибудь потом.

— Звуки?

Кто-то стоял в дверном проеме.

— Вам что-то надо?

— Звуки.

— Какие еще, на хрен, звуки?

— Звуки. Такие… атональные. Диссонанс.

Ларс Огестам переступил порог.

— Обычно я их слышал. Сив Мальмквист. И сейчас, пока шел, ждал звуков. И вдруг понял, что прошел мимо. Что тут… тихо.

Прокурор прошел дальше в кабинет, который выглядел как-то по-другому, словно обрел новые пропорции и то, что раньше было серединой, исчезло.

— Вы переставили мебель?

Наконец прокурор увидел полку. Папки, предварительные расследования, засохшее растение. Кусок стены, который раньше был чем-то другим. Наверное, как раз серединой и был.

— Что… что вы тут сделали?

Гренс не ответил. Огестам вслушивался в музыку, которая всегда звучала тут, противная и надоедливая.

— Гренс! Почему?..

— Не ваше дело.

— Вы…

— Не хочу об этом говорить.

Прокурор проглотил комок в горле. Надо было поговорить о чем-то, что не имело отношения к юридическим делам. Он попытался — и теперь в очередной раз раскаивался.

— Вестманнагатан.

— И?

— Вам дали три дня.

Тишина. Ее не должно быть здесь, в этом кабинете.

— Три дня. На последние фамилии.

— Еще не закончил.

— Если вы все еще ни к чему не пришли… Гренс, я вычеркну это дело из списка первоочередных.

Гренс, лежавший до этого момента, торопливо поднялся, на мягком осталась продавленная тяжелым телом яма.

— Ну и вычеркивайте! Мы сделали все, как вы предложили. Позвонили, рассмотрели имена, оказавшиеся на периферии предварительного следствия. Мы нашли этих людей, допросили, вычеркнули из списка. Всех, кроме одного. Некоего Пита Хоффманна, который уже отбывает срок, именно сейчас лежит в тюремной больнице и с ним нельзя встречаться.

— Нельзя встречаться?

— Дня три-четыре.

— И что вы думаете?

— Думаю, что это любопытно. Там… с ним что-то не так.

Молодой прокурор посмотрел на растение и папки, которые заступили дорогу прошлому. Не верилось, что Гренс смог отпустить того, кого так отчаянно любил на расстоянии, испытывал такую жгучую потребность в этой любви.

— Четыре дня. Чтобы вы смогли допросить этого Хоффманна. Или вы свяжете его с преступлением, или я убираю дело в долгий ящик.

Комиссар кивнул. Огестам двинулся к выходу из кабинета, в котором он никогда не смеялся, даже не улыбался. Приходя сюда, он каждый раз напряженно ждал, что его снова оттолкнут, снова скажут гадость. Огестам спешил выйти из этой затхлости и потому не услышал покашливания, не увидел листка бумаги, извлеченного из внутреннего кармана пиджака.

— Послушайте…

Прокурор остановился, подумав, не ослышался ли он; но это действительно был голос Гренса, голос почти дружелюбный и даже просящий.

— Вы знаете, что это?

Гренс развернул свою бумагу и положил на стол перед диваном.

Какая-то карта.

— Северное кладбище.

— Вы там были?

— В каком смысле?

— Были? Были там?

Что за странные вопросы. И все же у него с Гренсом наметился какой-никакой диалог.

— У меня там двое родственников.

Огестам еще никогда не видел этого спесивца таким… маленьким. Гренс потыкал пальцем в план самого большого кладбища Швеции, поискал слова.

— Тогда вы знаете… скажите… там красиво?


Дверь в конце коридора изолятора была открыта. Заключенного из сектора «G2» провели туда по подземному ходу в сопровождении бойцов из группы быстрого реагирования. Новоприбывший потребовал, чтобы ему дали позвонить на полицейский коммутатор, и спокойствие, а заодно и весь день полетели к черту. Зэк махал руками и требовал перевода на новое место, орал насчет изолятора строгого режима, колотил в стенку, опрокинул шкаф, разломал стул и нассал на пол, так что потекло под дверь и дальше, в коридор. Он был затравлен, но в то же время производил впечатление собранного, — напуганного, но не потерявшего голову. Этот парень знал, что и зачем говорит, он, видимо, не сломался, устоял. Заключенного по имени Пит Хоффманн следовало утихомирить, пока его вопли кто-нибудь не услышал. Леннарт Оскарссон сидел у себя в кабинете и смотрел поверх тюремного двора на таунхаус в отдаленном районе малоэтажной застройки, когда ему сообщили о проблеме с заключенным из добровольного изолятора в корпусе «С». Оскарссон принял решение отправиться туда лично и встретиться с незнакомым ему человеком, чей голос, однако, преследовал его со вчерашнего телефонного разговора.

— Он там? — Директор тюрьмы кивнул на открытую камеру и четверых охранников, стоявших перед дверью.

— Там.

Леннарту уже случалось видеть этого зэка. Тот убирал в административном здании. Тогда он казался выше, прямая спина, глаза — любопытные и острые. Человек, который сидел на койке, подтянув коленки к подбородку и вжавшись спиной в стену, был совершенно другим.

Только смерть — или бегство от нее — меняют человека так быстро.

— У нас что, проблема, Хоффманн?

Заключенный, которого не удалось допросить, хотел выглядеть более собранным, чем был.

— Не знаю. А вы как думаете? Или вы мне мусорную корзину принесли вытряхнуть?

— По-моему, у нас все-таки проблема. И устроил ее ты. Проблему.

Мне приказали допустить адвоката в твое отделение.

— Ты потребовал добровольного изолятора. Ты отказался сказать почему. Ты его получил, свой добровольный изолятор.

Мне приказали не допустить, чтобы тебя допросили.

— Ну так… что у тебя за проблема?

— Я хочу в погреб.

— Куда?

— В строгач.

Я смотрю на тебя.

Вот ты сидишь, в одежде, которую мы тебе выдали.

Но я не понимаю, кто ты.

— Строгач? Уточни-ка… Хоффманн, уточни, ты о чем сейчас?

— О том, что я не хочу видеть других заключенных.

— Тебе угрожают?

— Никого не хочу видеть. Это все.

Хоффманн посмотрел в открытую дверь. Заключенные, свободно передвигавшиеся по коридору, могут привести вынесенный ему приговор в исполнение так же легко, как в любом другом отделении. Пит с «Войтеком» ушли от других, но не друг от друга.

— Все не так просто. Решение о строгаче, Хоффманн, принимает директор тюрьмы. Оно не зависит от пожеланий заключенного. Тебя поместили сюда по твоему требованию, в соответствии с восемнадцатым параграфом. Тут мы дали слабину. Но погреб, строгач, — это совершенно другие правила, совершенно другие обстоятельства. Ты не можешь требовать исполнения параграфа номер пятьдесят — он о помещении куда-либо не добровольно, а принудительно. Решение о принудительном помещении принимает тюремный инспектор твоего отделения. Или я.

Они ходят там, по коридору, и они знают. Он не проживет здесь и недели.

— Принудительное помещение?

— Да.

— И в каких случаях?

— Если ты опасен для других. Или для самого себя.

Из сомкнувшихся вокруг стен не убежать.

— Опасен?

— Да.

— Опасен… как это?

— Насилие. По отношению к тем, кто отбывает срок рядом с тобой. Или по отношению к нам, к кому-нибудь из персонала.


Они ждали его.

Они шептали: «stukach».

Пит придвинулся поближе к директору тюрьмы, внимательно глядя в лицо, перекошенное от боли — ударил он сильно.

* * *

Пит сидел на жестком бетонном полу посреди камеры. Ему случалось слышать о камерах под названием погреб, или медвежья клетка, или строгач, случалось слышать, как жестокие преступники ломались здесь за несколько дней — их, скорчившихся в позе эмбриона, увозили в больничное отделение, а кто-то просто тихо вешался на простыне, чтобы прекратить все это. Отсюда человеку бежать уже некуда — от жизни, от реальности тут не убежишь.

Пит сидел на полу, потому что стульев не было. Тяжеленная железная кровать и унитаз на цементном основании. Всё.

Он тогда крепко врезал директору тюрьмы прямо в лицо. По щеке, в глаз, по носу. Оскарссон свалился со стула, обливаясь кровью, но в сознании. Ворвались вертухаи, директор прикрыл лицо, ожидая еще ударов, но Хоффманн сам протянул надзирателям руки и ноги. Надзиратели унесли его вчетвером, каждый тянул за свой конец цепи, а в коридоре заключенные выстроились в ряд и смотрели.

Он уцелел после нападения. Он выжил в добровольном изоляторе. Он сумел попасть сюда, получить максимум защиты, какую только можно найти в закрытом учреждении, но корчился, как раньше, — я один, никто до сих пор ничего не знает. Пит лежал на жестком полу и мерз, потом потел, потом опять мерз. Он не встал с пола, даже когда надзиратель открыл квадратное окошечко в двери и спросил, не хочет ли Пит воспользоваться своим законным часом на свежем воздухе — ежедневным часом в клетке, формой похожей на кусок торта, синее небо над металлической сеткой. Хоффманн помотал головой, он не хотел выходить из камеры, не хотел выставлять себя на обозрение. Ни за что.


Леннарт Оскарссон закрыл за собой дверь отделения добровольной изоляции и медленно, ступенька за ступенькой, спустился в нижний этаж корпуса «С». Рука прижата к щеке, пальцы на горящей коже. Было больно, скула опухла, вкус крови пробился на язык и в глотку. Так будет с час, потом кожа вокруг глаза постепенно посинеет. Болело лицо, его придется долго лечить, но эта боль была ничто по сравнению с другой, той, которая шла изнутри. Всю свою профессиональную жизнь Оскарссон провел с людьми, которым не нашлось места в обществе, и гордился тем, что лучше других изучил человеческих подонков, это были его профессиональные знания — единственное, что, как он думал, еще чего-то стоило.

Этот удар он прозевал.

Не смог оценить отчаяния, предвидеть силу, догадаться, сколь силен страх Хоффманна.

Группа быстрого реагирования утащила этого черта туда, где ему самое место, пусть посидит подольше в самой мерзкой из мерзейших камер. К тому же после обеда Леннарт напишет отчет, и долгая отсидка станет еще дольше. Но мысли о возмездии не помогали. Оскарссон ощупал ноющую щеку. Все это ничего не меняло, и не утихало разочарование оттого, что он так ошибся в заключенном.


Железная кровать, цементный туалет. Не более того, хотя он ждал чего-то особенно страшного. Загаженные, некогда белые стены, никогда не крашенный потолок, ледяной пол. Хоффманн снова замахал руками, а потом жал на кнопку в камере достаточно долго, чтобы разозлить надзирателей. Какой-нибудь вертухай, которому это надоест, торопливо подойдет и велит заключенному, избившему директора тюрьмы, прекратить названивать, пока не пристегнули ремнями к койке на несколько дней.

Он опять замерз.

Они знали. Он доносчик, и ему вынесен смертный приговор. Должно быть, они и сюда проникли. Его гибель — только вопрос времени; его не защитит даже постоянно запертая дверь камеры. У «Войтека» были ресурсы. Если смерть уже начала свое движение, купить можно всех.

Квадратное окошечко располагалось выше центра двери. Когда его открывали, раздавался скрежет, потом щелчок.

Глаза смотрят не отрываясь.

— Что тебе?

Кто ты?

— Позвонить.

Вертухай?

— С какой стати я должен разрешать тебе звонить?

Или один из них?

— Я хочу позвонить в полицию.

Глаза приблизились, рассмеялись.

— Хочешь позвонить в полицию? Чтобы что? Сообщить, что ты только что избил директора тюрьмы? Мы тут работаем, и нам такое не особо нравится.

— Не твое собачье дело, почему мне надо позвонить. И ты это знаешь. И ты знаешь, что не имеешь права запрещать мне звонить в полицию.

Глаза замолчали. Окошечко закрылось. Шаги затихли.

Хоффманн поднялся с холодного пола и подбежал к кнопке на стене и жал, как ему показалось, минут пять.

Дверь распахнулась. Трое в синей форме. С вытаращенными глазами — теперь Хоффманн был уверен — вертухай. Возле него — еще один, такой же. За их спинами третий, знаки отличия показывали, что он из тюремных инспекторов, пожилой мужчина, лет шестидесяти.

Пожилой заговорил:

— Меня зовут Мартин Якобсон. Я здешний инспектор. Начальник отделения. В чем дело?

— Я попросил телефон. Позвонить в полицию. Это, черт, мое право.

Инспектор внимательно рассмотрел его — заключенного в робе, которая ему велика, потного, с трудом стоящего на месте, потом посмотрел на вертухая с вытаращенными глазами.

— Привези телефон.

— Но…

— Мне все равно, почему он попал сюда. Пускай позвонит.


Пит сидел на краю железной кровати, сжимая в руке телефон.

Каждый раз он запрашивал коммутатор городской полиции. Теперь гудки шли дольше, он насчитал двадцать. Двадцать гудков Вильсону, двадцать Йоранссону.

Ни тот ни другой не снял трубку.

Пит сидел в камере, где не было ничего — только железная кровать и унитаз на цементном основании. Никакой связи ни с окружающим миром, ни с другими заключенными. Никому из надзирателей и в голову не приходило, что он здесь по заданию шведской полиции.

Он влип. Спасения нет. Он остался один в тюрьме, осужденный на смерть своими соседями по тюремному коридору.


Пит разделся догола, замерз. Сделал гимнастику, вспотел. Набрал воздуху в грудь и задерживал дыхание, пока давление в груди не стало болезненным.

Он лег лицом в пол. Ему хотелось почувствовать что-нибудь, что угодно, что не было бы страхом.


Хоффманн понял это, как только услышал, как открылась и закрылась дверь отделения.

Ему не надо было смотреть. Пит просто знал: они уже здесь.

Чьи-то медленные тяжелые шаги. Хоффманн подбежал к двери, приложил ухо к холодному металлу, прислушался. Охранники вели нового заключенного.

И вот Пит услышал знакомый голос:

— Stukach.

Стефан. Его ведут по коридору, в камеру.

— Что ты сказал?

Вертухай, который глаза таращил. Хоффманн плотнее прижал ухо к двери, он хотел расслышать каждое слово.

— Stukach. Это по-русски.

— У нас тут не говорят по-русски.

— Один — говорит.

— Давай двигай!

Они здесь. Скоро их будет больше. Скоро все, кто сидит в строгаче, узнают: в одной из здешних камер жмется по углам стукач.

Голос Стефана — сама ненависть.


Пит нажал на красную кнопку. Он не снимет с нее палец до тех пор, пока не придет кто-нибудь из надзирателей.

Они дали ему понять, что уже здесь и что его гибель — вопрос времени. Часы, дни, недели. Те, кто следил за ним, кто ненавидел его, знали: придет момент, когда ему больше нечего будет ждать.

Квадратное окошко открылось, но глаза были другие — того, пожилого инспектора.

— Я хочу…

— У тебя дрожат руки.

— Какого…

— Ты страшно потеешь.

— Телефон, я…

— У тебя дергается глаз.

Хоффманн так и держал палец на кнопке. Гнусавый вой разносился по коридору.

— Отпусти кнопку, Хоффманн. Успокойся. И прежде чем я что-нибудь сделаю… я хочу знать, как ты себя чувствуешь.

Хоффманн отпустил кнопку. В коридоре стало поразительно тихо.

— Мне надо еще позвонить.

— Ты звонил только что.

— По тому же номеру. Пока мне не ответят.

Тележку с телефоном и справочником вкатили в камеру, и седой инспектор сам набрал номер, который помнил наизусть. Он не сводил глаз с лица заключенного, смотрел на подергивающийся в тике глаз, на блестящие от пота лоб и запястья, смотрел на человека, сражающегося с собственным страхом, человека, который слушал гудки и которому никто не ответил.

— Ты неважно себя чувствуешь.

— Мне надо позвонить еще раз.

— Позвонишь попозже.

— Мне надо…

— Тебе никто не ответил. Перезвонишь потом.

Хоффманн не выпускал трубку из трясущийся руки, одновременно пытаясь взглянуть в глаза инспектору.

— Пусть мне принесут книги.

— Какие книги?

— Остались у меня в камере. В секторе «G2». У меня есть право на пять книг. Я хочу, чтобы принесли две. Я не могу целый день смотреть на стены. Книги на прикроватном столике. «Из глубины шведских сердец» и «Марионетки». Пусть их принесут, сейчас же.

Говоря о книгах, заключенный как будто немного успокоился, его уже не так трясло.

— Стихи?

— А что?

— Здесь не так часто читают стихи.

— Они нужны мне. Стихи помогают мне верить в будущее.

Его лицо, лицо заключенного, покрытое красными пятнами, как-то просветлело.

— «И вдруг мне пришло в голову, что потолок, мой потолок, — это чей-то пол».

— Как?

— Ферлин. «Босоногая ребятня». Если ты любишь стихи, я мог бы…

— Отдайте мне мои книги, и всё.

Пожилой надзиратель ничего не сказал; он выкатил тележку из камеры и запер тяжелую железную дверь. Снова стало тихо. Хоффманн опять сел на холодный пол и потрогал мокрый лоб. Его дергало, он дрожал, потел. Раньше он не знал, что страх виден со стороны.

* * *

Пит переместился с пола на кровать и лег на тонкий матрасик, без простыни и одеяла; он замерз, съежился в колом стоящей, не по росту большой робе и уснул. Ему приснилась Софья — она бежала перед ним, и он, как ни пытался, не мог ее догнать; он касался ее рук — но те растворялись в воздухе. Софья кричала, он отвечал, но она не слышала, его голос сходил на нет, а Софья становилась все меньше и удалялась, удалялась, чтобы потом медленно исчезнуть.

Пит проснулся от шума в коридоре.

Охрана кого-то вела в душ или в клетку, подышать воздухом, зэк что-то сказал. Хоффманн подошел к двери, ухо — к квадратному окошечку. На этот раз голос был другой, говорили по-шведски, без акцента. Незнакомый голос.

— Паула, ты где?

Пит был уверен, что не ослышался.

— Паула, ты же не прячешься?

Охранник с выпученными глазами велел голосу заткнуться.

Голос орал в никуда, но точно напротив камеры Хоффманна, говоривший хорошо рассчитал, где именно его услышат.

Хоффманн съежился под дверью, сел на пол, подтянул колени к груди — ноги его не держали.

Прошлой ночью кто-то раскрыл его, он стал «stukach», заработал смертный приговор. Но… Паула… этого он не понимал, пока не понимал. Говоривший знал его кодовое имя. Паула. Господи боже… кодовое имя Паула знали всего четверо. Эрик Вильсон, который его придумал. Интендант Йоранссон, который его одобрил. Только эти двое, в течение нескольких лет кодовое имя знали только они. После совещания в Русенбанде — еще двое. Начальник Главного полицейского управления. Заместитель министра юстиции. Всё.

Паула.

Значит, кто-то из этих четверых.

Кто-то из них, из тех, кто был его защитой, его спасением, — спалил его.

— Паула, эй, Паула, мы хотим повидаться с тобой!

Тот же голос, теперь чуть дальше, по направлению к душевой, потом — то же усталое «заткнись» от охранника, который ни о чем не догадывался.

Пит крепче обхватил колени, прижал к груди.

Он — дичь. Стукач в тюрьме, где стукачей ненавидят так же, как насильников.

Кто-то колотил в дверь своей камеры.

Кто-то с другой стороны вопил «stukach».

Скоро ненависть объединила всех сидящих в изоляторе; заключенные колотили в двери камер — двое, трое, четверо, потом к ним присоединились остальные. Заключенные наконец-то нашли, куда и на кого излить свою ненависть, кулаки били по железу все сильнее. Хоффманн зажал уши, но звук ударов проникал в голову; наконец Хоффманн не выдержал, нажал на кнопку и не убирал палец. Звонок потонул в монотонно-ритмичном гаме.

Квадратное окошечко. Глаза тюремного инспектора.

— Да?

— Я хочу позвонить. Я хочу свои книги. Мне надо позвонить, мне надо получить книги.

Дверь открылась. Пожилой инспектор вошел, провел рукой по жидким седым волосам, показал на коридор:

— Вот этот стук… из-за тебя?

— Нет.

— Я работаю здесь достаточно долго. У тебя тик, тебя трясет, ты весь мокрый от пота. Ты черт знает как напуган. И, думаю, именно поэтому ты так хочешь позвонить. — Инспектор закрыл дверь и проследил, чтобы заключенный увидел это. — Я прав?

Пит изучал синюю форму. У человека в ней был дружелюбный вид. Приветливая улыбка.

Не верь никому.

— Нет. Я тут ни при чем. И я хочу позвонить прямо сейчас.

Тюремный инспектор вздохнул. Тележка с телефоном стояла в другом конце коридора. Инспектор достал свой собственный мобильный телефон, набрал номер коммутатора городской полиции и протянул телефон заключенному, который отказывался признать, что ему страшно и что грохот в коридоре имеет к нему отношение.

Первый номер. Гудки отзвучали, никто не ответил.

Тик, дрожь — усилились.

— Хоффманн!

— Еще один звонок. По другому номеру.

— Хоффманн, тебе плохо. Я бы хотел вызвать врача. Тебе надо в боль…

— Наберите этот идиотский номер! Вы никуда меня отсюда не переведете.

Снова гудки. Три. Потом — мужской голос:

— Йоранссон.

Ему ответили.

Ноги. Он снова почувствовал свои ноги.

Ему ответили.

Сейчас они всё узнают. Сейчас полицейское начальство нажмет на нужные рычаги, и через неделю он выйдет на свободу.

— Господи, это вы, наконец-то, я столько раз… мне нужна помощь. Сейчас же.

— С кем я говорю?

— Это Паула.

— Кто?

— Пит Хоффманн.

Молчание — недолгое, но как будто прервалась связь, механическое молчание, в котором — пустота, смерть.

— Алло! Черт, черт, алло, где…

— Я здесь. Как, вы сказали, вас зовут?

— Хоффманн. Пит Хоффманн. Мы…

— Мне очень неловко, но я понятия не имею, кто вы.

— Что за… вы знаете… вы отлично знаете, кто я, мы встречались, в последний раз — в кабинете заместителя министра… я…

— Нет. Мы с вами не встречались. А теперь — прошу прощения, у меня дела.

Каждый мускул напряжен, жжет в животе и груди, в горле, и, пока он чувствует это жжение, ему надо кричать, бежать, спрятаться…

— Всё. Я звоню в больничное отделение.

Пит зажал в руке аппарат — «не отдам».

— Я никуда отсюда не двинусь, пока не получу свои книги.

— Телефон.

— Книги. У меня и в строгаче есть право на пять книг!

Пит разжал хватку, и телефон выскользнул у него из рук.

Аппарат раскололся, достигнув твердого пола, пластмассовые части разлетелись в разные стороны. Пит улегся рядом с ними, схватившись руками за живот, грудь, горло, жжение все не кончалось, а когда тебя жжет, надо бежать или спрятаться.

* * *

— Судя по голосу — он в отчаянии?

— Да.

— На него давят?

— Да.

— Он напуган?

— Очень.

Они смотрели друг на друга. Допустим, мы сообщим людям из «Войтека», кто Хоффманн на самом деле. Выпили еще кофе. Далее. Что организация будет делать с полученной информацией — не наши проблемы. Передвинули кипы документов с одного края стола на другой. Мы тут ни при чем, мы не можем отвечать за действия других людей.

С этим надо заканчивать.

Они устроили адвокату позднее посещение, адвокат поговорил с одним из своих клиентов. Они спалили его.

И все равно Хоффманн только что позвонил из камеры, из тюрьмы.

— Вы уверены?

— Да.

— Этого не может…

— Это был он.

Начальник полицейского управления достал сигареты, убранные в ящик стола, чтобы их не выкурили. Протянул открытую пачку коллеге, спички лежали на столе, кабинет тут же окутался белым туманом.

— Дайте одну.

Йоранссон покачал головой.

— Если вы не курили два года, не стану вас заражать.

— Я не буду курить. Просто подержу.

Он перекатывал сигарету между пальцами. Как же не хватает этого, привычного! Зато теперь начальник Управления успокоился: главное — удержаться и не закурить.

— У нас полно времени.

— У нас четыре дня. И один уже прошел. Если Гренс встретится с Хоффманном… Если Хоффманн заговорит… Если…

Йоранссон оборвал себя. Сказанного и так было достаточно. Они оба видели хромого комиссара — пожилого, упертого, из тех, которые не сдаются. Он будет искать правду, пока получается, а потом будет искать дальше — когда поймет, что правду с самого начала утаивали его собственные коллеги. И тогда он продолжит искать и не остановится, пока не столкнется лицом к лицу с теми, кто утаивал правду и покрывал ложь.

— Это вопрос времени, Фредрик. Организация, которая получила информацию и захочет действовать, будет действовать. Там, где Хоффманн сейчас, заключенные не контактируют друг с другом. Значит, все займет немножко больше времени, но случай, подходящий момент придет обязательно.

Пальцы начальника Управления мяли незажженную сигарету.

Так знакомо. Потом он понюхает кончики пальцев, чтобы растянуть запретное удовольствие.

— Но если хотите, мы можем… я имею в виду, изолятор — это ведь жуткое место. Никаких человеческих контактов. Хоффманна непременно переведут обратно, в прежнее отделение, к тем, кого он уже знает. Если там, в строгом изоляторе, ему не особенно хорошо… ему лучше вернуться к соседям по коридору. Из… общегуманитарных соображений.

* * *

Оскарссон стоял там, где привык, у окна, оглядывая свой мирок — большую тюрьму и маленький поселок. Его никогда особо не интересовало, есть ли где в мире что-нибудь еще. В окно он видел все, к чему так стремился. Солнце отражалось в стекле. Щеки, нос и лоб жгло; Леннарту было больно. Он с трудом рассмотрел свое отражение в темнеющем окне, но увидел, что синева вокруг глаза уже как будто приобрела другой оттенок.

Он ошибся, не распознал степень отчаяния.

— Да?

Телефонная трубка помогла не чувствовать, насколько натянута кожа на щеке.

— Леннарт?

Голос начальника пенитенциарной службы.

— Это я.

В трубке что-то заскреблось, звонивший находился на улице, на довольно сильном ветру.

— Я звоню насчет Хоффманна.

— Да?

— Его надо отправить назад. В прежнее отделение.

Скрежет превратился в почти невыносимый треск.

— Леннарт?

— О чем вы, черт возьми?

— Его надо перевести назад. Не позже завтрашнего утра.

— Ему явно угрожали.

— Надо вернуть его назад по гуманитарным соображениям.

— Он не вернется в прежнее отделение. Он не вернется даже в прежнюю тюрьму. Если его куда-то надо переводить, то пускай вообще увозят отсюда, в Кумлу или Халль, в автозаке.

— Вы никуда его не повезете в автозаке. Он вернется в свое отделение.

— Заключенного, которому угрожают, никогда не возвращают в прежнее отделение.

— Это приказ.

Два букета на его столе, цветы начали раскрываться, желтые бутоны перед ним — словно горящие лампочки.

— Мне приказали устроить адвокату позднее свидание с заключенным — и я выполнил приказ. Я получил приказ не дать комиссару уголовной полиции провести допрос — и я его выполнил. Но это… этот приказ я не стану выполнять. Если номер 0913, Хоффманна, вернуть в отделение, где ему угрожали…

— Это приказ. Не обсуждается.

Леннарт Оскарссон наклонился к желтому, ему хотелось ощутить запах чего-то реального. Щека на миг коснулась лепестков, и вернулось ощущение стянутости, словно его ударили.

— Лично я ничего не имею против того, чтобы отправить его ко всем чертям. У меня на то свои причины. Но пока я директор этой тюрьмы — он не вернется в прежнее отделение, для него это верная гибель. В шведских тюрьмах за последние годы произошло достаточно убийств. Человек погибает — и никто ничего не видел, никто ничего не слышал, а труп очень быстро прячут, им же никто особо не интересуется.

В трубке снова скрежетнуло — подул ветер или вздохнули прямо в чувствительный микрофон.

— Леннарт?

Все-таки вздохнули.

— Вы выполните приказ. Или распрощаетесь со своим креслом. У вас есть один час.


Он лежал на железной кровати, закрыв глаза. Мне очень неловко, но я понятия не имею, кто вы. Люди, которые должны были вытащить его отсюда, вернуть в реальную жизнь, сказали ему: тебя не существует.

Официально его приговорили к десяти годам тюрьмы.

Те, кто знал, отреклись. Те, кто организовал фальшивый судебный процесс и реестр судимостей, отрицают это. И не осталось никого, кто способен всё объяснить.

Он не выйдет. Его затравят до смерти, куда бы он ни бежал, как бы глубоко ни спрятался. По ту сторону стен нет никого, кто открыл бы дверь и спас его.


На тюремном дворе гулял ветер. Горячий воздух волной ударялся о бетонную стену и возвращался. Он почти не приносил свежести. Леннарт Оскарссон быстро шагал вперед, вытирая мокрый лоб рукавом рубашки. Дверь, ведущая в изолятор строгого режима, была заперта; Оскарссон поискал ключи — он не часто заходил в этот темный коридор, временное пристанище для тех, кто заработал срок, уже сидя в тюрьме, в отделениях, заполненных самыми опасными уголовниками страны.

— Мартин!

Будка надзирателей была расположена возле двери. Оскарссон зашел к трем своим подчиненным — Мартину Якобсону и двум охранникам помоложе; их имена он еще не запомнил.

— Мартин, мне надо поговорить с тобой.

Надзиратели помоложе кивнули; они услышали несказанное и вышли в коридор, закрыв за собой дверь.

— Хоффманн.

— Камера номер девять. Он себя неважно чувствует. Его…

— Его надо перевести назад. В сектор «G2». Самое позднее — завтра к обеду.

Тюремный инспектор выглянул в пустой коридор, услышал, как тикают большие уродливые часы на стене, секундная стрелка исправно двигалась.

— Леннарт?

— Ты все услышал правильно.

Мартин Якобсон встал со стула возле уставленного кофейными чашками стола, посмотрел на своего друга, коллегу, начальника.

— Мы работаем вместе почти… двадцать лет. Почти столько же мы соседи. Ты один из немногих моих друзей — и здесь, в тюрьме, и в поселке, — кого я приглашаю выпить коньяку по воскресеньям. — Он поискал взглядом кого-то, кого здесь не было. — Посмотри на меня, Леннарт.

— Не спрашивай ни о чем.

— Посмотри на меня!

— Мартин! Пожалуйста, в этот раз — не спрашивай ни о чем, слышишь?!

Седой сглотнул — от удивления, от злости.

— А в чем дело?

— Да не спрашивай же!

— Он умирает.

— Мартин…

— Это противоречит всему, что мы знаем, что говорим, делаем.

— Все, я пошел. Ты получил приказ. Исполняй.

Леннарт Оскарссон открыл дверь, он уже почти вышел.

— Я хочу видеть твое лицо.

Остановился, обернулся.

— Он ударил тебя. Леннарт… это личное?

Кожу саднило. Саднило при каждом движении, от щеки вниз лучами распространялась боль.

— Все дело в этом? Личные счеты?

— Просто сделай, как я прошу.

— Нет.

— В таком случае, Мартин, делай, как я приказываю!

— Не сделаю. Потому что это неправильно. Если надо отправить его назад… тебе придется сделать это самостоятельно.


Леннарт Оскарссон подошел к камере номер девять. В спине у него словно были две больших дыры. Он ощущал взгляд своего лучшего друга, тот смотрел Леннарту в спину не отрываясь. Как же Оскарссону хотелось обернуться, оправдаться, объяснить приказ, которым только что унизили его самого. Мартин был умным другом, умным коллегой, из тех, кто не боится говорить об ошибках тех, кому следует быть более компетентным.

Подходя к запертой камере, Оскарссон бессознательно провел рукой по спине, пытаясь замазать эти дыры. Безымянные охранники шли рядом, потом остановились у двери, загремели ключами.

Заключенный лежал на железной койке почти голый, в одних белых трусах, он жмурился, немного дрожал, грудь, плечи и лицо блестели от пота.

— Тебя переводят назад.

Бледный и выглядит не очень. А ведь всего несколько часов назад он бил его, Леннарта, в лицо.

— Завтра. В восемь.

Тот не пошевелился.

— В то же отделение и ту же камеру.

Как будто не слышит, не видит.

— Ты понимаешь, что я говорю?

Директор тюрьмы подождал. Посмотрел на дверь, кивнул молодым охранникам.

— Книги.

— Что?

— Мне нужны книги. Законное требование.

— Какие книги?

— Я требовал две из пяти книг, по закону имею право. И опять требую. «Из глубины шведских сердец». «Марионетки». Они в моей камере.

— Будешь читать?

— Надо же как-то убить ночь.

Леннарт Оскарссон снова кивнул охранникам, чтобы заперли камеру и ушли.


Он сел. Назад. Он умрет. Назад. Умрет, как только переступит порог прежнего отделения, ненавидимый, преследуемый. Он нарушил главнейший закон тюрьмы, он стукач, а стукачей убивают.

Пит опустился на колени перед цементным основанием унитаза, засунул два пальца в горло и нажимал на язык, пока не вырвало.

Следовало исторгнуть из себя сосущий страх. Пит избавился от всего, что в нем находилось. Он остался один; тот, кто спалил его, собирался спалить его еще раз.

Пит нажал на кнопку звонка.

Он не умрет. Не сейчас.


Хоффманн держал палец на звонке четырнадцать минут. Наконец квадратное окошечко открылось, и надзиратель с выпученными глазами заорал, чтобы он, мать его так, прекратил.

Пит пропустил его слова мимо ушей, только крепче вдавил кнопку в стену.

— Книги.

— Ты их получишь.

— Книги!

— Они у меня с собой. Приказ директора тюрьмы. Если хочешь, чтобы я вошел, отпусти кнопку.

Хоффманн увидел их, как только дверь открылась. Его книги. Вертухай нес их одной рукой. В груди отпустило. То, что так страшно давило, от чего била дрожь, отпустило Пита, он ослаб, хотелось сползти по стенке. Хотелось заплакать. Его отпустило, ему хотелось плакать — и всё.

— Блевотиной пахнет. — Надзиратель заглянул в цементную дыру, его замутило, и он отступил. — Ну, как знаешь. Уборщиц тут нет. Запах этот… придется тебе к нему привыкнуть.

Руки охранника стиснули каждую книгу, встряхнули, перелистали, еще раз встряхнули. Хоффманн стоял перед ним, но ничего не чувствовал — он знал содержание этих книг.


Пит долго сидел на железной кровати, положив рядом с собой две книги из Аспсосской библиотеки. Они были нетронуты. Совсем недавно он стоял на коленях и его выворачивало наизнанку; теперь же он был спокоен, тело стало по-прежнему мягким, снова начало гнуться. Надо отдохнуть, поспать немного — и тело снова наполнится силой. Он не умрет. Не сейчас.

Пятница

Он проснулся, обливаясь потом, снова заснул, неглубоко, и видел бессвязные бесцветные сны, черно-белые, далекие, снова проснулся и сел на железной койке. Долго смотрел на пол, на лежащие там книги. Лучше не спать. Тело отчаянно требовало отдыха, но такой сон забирал больше сил, чем давал, и Хоффманн решил сидеть и дожидаться, когда рассветные сумерки станут утром.

Было тихо, темно.

Коридор строгача давно спал.

Вчера Хоффманн очистился. Страх застил ему свет, и от него следовало избавиться. Над дырой в бетоне все еще висел сильный запах. Хоффманн опустошил себя. Страх ушел, уступив место желанию выжить.

Пит поднял книги, положил перед собой. «Из глубины шведских сердец». «Марионетки». В одноцветном твердом переплете, помеченном синим «ХРАН» и красным «Аспсосская библиотека». Он открыл первую книгу, крепко ухватил переднюю крышку переплета, оторвал, дернул еще раз — оторвал корешок, рванул в третий раз — и задняя крышка последовала за корешком. Хоффманн поглядел на запертую дверь. По-прежнему тихо. За дверью никто не ходил, никто не подслушивал, не обводил камеру торопливо-изучающим взглядом через «глазок». Хоффманн сел к двери спиной. Если кто-нибудь вздумает подсматривать, то увидит только беспокойного долгосрочника, которому не спится.

Осторожно провел рукой по разорванной книге. Пальцами по левому полю, по прямоугольной дыре.

Он лежал там. Все одиннадцать деталей.


Пит повертел книгу, выдавил из углубления металл, который через пару минут станет пятисантиметровым револьвером. Сначала крупные детали — рамка с дулом, осью барабана и спусковым крючком; легкий удар ручкой отвертки для швейной машины по миллиметровому гвоздику, потом надульник с первым винтиком, щеки рукоятки со вторым, стабилизатор приклада с третьим.

Обернулся на дверь, однако шаги звучали только у него в голове, как и раньше.

Пит крутанул барабан крошечного револьвера, опустошил его, выложил на железную раму кровати шесть патронов длиной с ноготь мизинца. Боеприпасы, вместе взятые, весили меньше одного грамма.

Он видел, как человек перестал дышать — в том проклятом туалете, в паромном терминале Свиноуйсьце. Короткое дуло уперлось в вытаращенный глаз, крохотный револьвер убил одним-единственным выстрелом.

Пит подержал оружие, поднял, прицелился в загаженную стену. Указательный палец левой руки легко лег на спусковой крючок (скоба спилена, и места хватает), плавно надавил (Пит видел, как курок меняет положение). Спуск нажат до упора, курок ушел вперед. Тихий щелчок. Оружие действует.


Таким же манером Пит разорвал вторую книгу, нашел дыру, прорезанную в левом поле, капсюль-детонатор величиной с толстый гвоздь и приемник величиной с монету в пятьдесят эре. Распорол бабушкиной отверткой передний и задний форзацы по сгибу, разъединил склеенный шов и выковырял два отрезка тонкого детонирующего шнура по девять метров каждый и такой же тонкий пластиковый кармашек, в котором было в общей сложности сорок миллилитров нитроглицерина.


Одна минута восьмого.

Пит услышал, как в коридоре за запертой дверью сменились надзиратели, ночная смена стала дневной. Еще час. А потом его поведут назад.

«G2», левая сторона. Назад. Там ему конец.

Он нажал на кнопку в стене.

— Что?

— Посрать.

— У тебя есть дыра возле кровати.

— Там засор. Я вчера все заблевал.

В примитивном динамике затрещало.

— Тебе срочно?

— Прямо сейчас.

— Через пять минут.

Пит остался у двери; шаги, еще шаги, двое надзирателей привели кого-то, в камеру, отперли и заперли дверь, водили в туалет, нельзя, чтобы заключенные встречались в коридоре, в камеру, я сказал, в камеру! Револьвер покоился посреди ладони; Пит откинул барабан, сосчитал все шесть патронов, сунул оружие в глубокий передний карман штанов. Плотная ткань скрыла его, как до этого скрыла капсюль-детонатор и приемник в другом кармане. Детонирующий шнур и кармашек с нитроглицерином уже была заткнуты за резинку трусов.

— Открой заключенному в «девятке».

Надзиратель стоял прямо перед его дверью.

Хоффманн отскочил к койке, лег, увидел, как открывается квадратное окошечко и охранник заглядывает в камеру, смотрит достаточно долго, чтобы убедиться: заключенный лежит, где ему положено.

Загремели ключи.

— Ты собирался в туалет. Поднимайся и иди.

Надзиратель стоял у двери камеры. Еще один — поодаль в коридоре. И еще двое сейчас в прогулочном дворе.

Хоффманн бросил взгляд на «стакан» охранников. Там сидел пятый — тот, пожилой, Якобсон. Инспектор с седыми жидкими волосами. Сидит спиной к коридору.

Они далеко друг от друга.

Хоффманн медленно пошел к душевой и туалетам. В коридоре трое вертухаев, и они далеко друг от друга.

Хоффманн сел на загаженное пластмассовое сиденье, спустил воду, потом открыл кран и оставил воду течь. Он глубоко дышал, следя, как при каждом вдохе раздувается живот. В животе находилось спокойствие, оно так нужно ему сейчас. Он не умрет. Не сейчас.

— Всё. Можешь открывать.

Надзиратель отпер дверь; Хоффманн бросился вперед, нацелился и крепко прижал миниатюрный револьвер к глазу этой суки, которая таращилась на него через окошко в двери камеры.

— Твой сослуживец. — Он говорил шепотом. — Сюда должен прийти твой сослуживец.

Инспектор не шевелился. То ли не понял, что происходит. То ли испугался.

— Сейчас. Он придет сейчас.

Хоффманн, не спуская глаз с личной рации на ремне у надзирателя, еще крепче прижал револьвер к закрытому веку.

— Эрик?

Инспектор понял. Осторожно махнув рукой, он еле слышно позвал:

— Эрик, подойди сюда…

Хоффманн коротко глянул на следующего надзирателя. Тот двинулся было им навстречу, но вдруг остановился, сообразив, что его коллега стоит неподвижно и что к его голове прижато что-то похожее на кусок металла.

— Подойди.

Надзиратель, которого звали Эрик, поколебался, потом пошел, взгляд вверх, в камеру слежения, картинку с которой видит сейчас дежурный на центральном посту.

— Еще так сделаешь — убью. Убью. Убью.

Пит еще сильнее прижал револьвер к глазу надзирателя, а другой сорвал с форменных ремней две пластмассовые штуки, которые давали единственную возможность поднять тревогу.

Надзиратели ждали, подчиняясь ему во всем. Оба понимали — Хоффманну терять нечего, тюремные охранники такое хорошо понимают.

Остался еще один.

Еще один человек, который мог свободно передвигаться по коридору. Хоффманн посмотрел на будку надзирателей. Третий по-прежнему смотрит в сторону, шея склонена вперед, как будто читает.

— Вставай!

Тот пожилой, седой, обернулся. Между ними было двадцать метров, но инспектор прекрасно понимал, что именно он видит. Заключенный держит что-то у головы надзирателя. Рядом неподвижно стоит и ждет второй.

— Тревогу не поднимать! Не запирать дверь!

Мартин Якобсон с трудом проглотил комок.

Его всегда занимало — что он будет чувствовать? Теперь он это знал.

Все эти чертовы годы он ждал нападения, по-идиотски тревожился из-за такой вот ситуации.

Спокойствие.

Он чувствовал спокойствие.

— Тревогу не поднимать! Не запирать дверь! Убью!

Тюремный инспектор Якобсон знал инструкции безопасности Аспсосской тюрьмы наизусть. При нападении: 1. Запереть двери. 2. Включить тревожную сигнализацию. Много лет назад он присутствовал при разработке правил поведения разоруженной охраны, и вот теперь ему впервые приходилось применять их на практике.

Сначала — запереть будку надзирателей изнутри.

Потом — послать сигнал тревоги на центральный пост.

Но в голосе (он слышал его) и мышцах (он видел тело) Хоффманна ощущалась агрессия. Якобсон знал, что зэк, который кричит, вцепившись в оружие, способен на насилие; Якобсон читал заключение Государственной пенитенциарной службы, читал дела своих подопечных с психопатическими склонностями, но жизни его коллег, человеческие жизни, значили неизмеримо больше, чем принятые раньше инструкции о безопасности. Поэтому Мартин не остался в будке, не запер дверь изнутри. Он не нажал ни на кнопку тревоги у себя на рации, ни на кнопку на стене. Вместо этого он медленно пошел вперед — куда указывала рука Хоффманна. Якобсон прошел мимо первой камеры, и кто-то снова заколотил в дверь, однообразный тяжелый звук покатился между стенами коридора. Какой-то заключенный среагировал на происходящее снаружи и устроил то, что зэки всегда устраивают, когда злятся, требуют внимания к себе или просто радуются какой угодно хрени, лишь бы не эта тоска. Стук поднялся во всех камерах, в двери начали колотить другие заключенные, которые понятия не имели, что произошло, но подключались к тому, что все-таки лучше, чем ничего.

— Хоффманн, я…

— Молчать.

— Может, мы…

— Молчать! Убью.

Трое надзирателей. Теперь они все рядом. Эти, которые во дворе… пройдет еще какое-то время, прежде чем они окажутся здесь.

Он прокричал в пустой коридор:

— Стефан!

Еще раз.

— Стефан, Стефан!

Камера номер три.

— Сука-стукач.

Истеричный голос резал слова и стены.

Стефан.

Всего в нескольких метрах, его и Хоффманна разделяет только запертая дверь.

— Тебе конец, сука-стукач.

Хоффманн крепче прижал револьвер к глазу молодого охранника, оружие чуть скользнуло.

Жидкость, слезы, он плачет.

— Поменяетесь местами. Ты войдешь туда. В третью камеру.

Охранник не двигался с места. Как будто не слышал.

— Открывай и заходи! Это все, что от тебя надо. Открывай, мать твою!

Охранник механически вынул связку ключей, уронил на пол, поднял, долго поворачивал ключ. Дверь медленно заскользила, он двинулся в камеру.

— Стукачок. Со своими новыми приятелями.

— Меняйтесь местами. Ну!

— Крысеныш-стукач. А, черт… что это у тебя за херня?

Стефан был гораздо выше и тяжелее Пита.

Он полностью заполнил дверной проем — темная тень с глумливой ухмылкой.

— Выходи!

Он не стал долго размышлять, ухмыльнулся, двинулся навстречу Питу — слишком быстро, слишком близко.

— Стой!

— А почему я должен стоять? Потому что один крысеныш приставил пистолет к голове какой-то суки?

— Стой!

Стефан продолжал надвигаться на него, открытый рот, сухие губы, горячее дыхание, его лицо слишком близко, оно напирало, нападало.

— Ну стреляй. Будет у нас одним вертухаем меньше.

Когда большое тело оказалось прямо перед ним, Хоффманн уже ни о чем не думал. Он хотел захватить заложника и угрожать «Войтеку», а не тюремной охране, но недооценил опасность. Когда Стефан бросился к нему, мыслей не осталось никаких, только страх, который и был волей выжить. Пит оттолкнул охранника, навел дуло на глаза, в которых застыла ненависть, и выстрелил. Один-единственный выстрел — и пуля сквозь зрачок, хрусталик, стекловидное тело вошла в мягкий мозг и остановилась там.

Стефан, ухмыляясь, сделал еще шаг. Казалось, с ним ничего не случилось, но вот он рухнул плашмя, и Хоффманн отодвинулся, чтобы Стефан не повалился на него, потом нагнулся, прижал дуло к другому глазу. Еще один выстрел.

На полу лежал мертвый человек.

Равномерный, упрямый барабанный грохот, потом эхо от выстрела — и вдруг внезапная тишина.

— Давай заходи.

Он кивнул одному из молодых в сторону открытой камеры, но старший, Якобсон, ответил:

— Хоффманн, слушай, мы должны…

— Я умру не сейчас.

Он изучал трех надзирателей, которые были ему нужны и которые ему мешали. Двое молодых и перепуганных, вот-вот сорвутся. Пожилой, довольно спокойный, из тех, кто может вмешаться в происходящее. Такой не сломается.

— Заходи в камеру.

Металл в темный плачущий глаз, на расстоянии какого-нибудь пальца.

— Входи!

Молодой охранник вошел в пустую камеру и сел на край железной кровати.

— Закрой! И запри!

Хоффманн бросил связку ключей Якобсону. Никаких слов, никаких фальшивых попыток наладить связь, выйти на контакт, цель которых — сбить с толку, создать видимость понимания, чувства.

— Тело. — Он пнул тело, сейчас главное — сохранить власть, удержать дистанцию. — Я хочу, чтобы оно лежало перед шестой камерой. Но не очень близко, чтобы можно было открыть дверь.

Якобсон покачал головой:

— Он слишком тяжелый.

— Живо. Перед шестой камерой. Ясно? — Он несколько раз поднес револьвер то к виску, то к глазу, то к виску, то к глазу. — Как по-твоему, что будет, когда я нажму курок?

Якобсон схватился за обмякшие руки, в которых уже не сокращались мускулы, жилистое немолодое тело поехало по полу, инспектор потащил сто двадцать мертвых килограммов по жесткому линолеуму. Хоффманн кивнул, когда тело легло так, чтобы дверь камеры можно было открыть.

— Открой.

Пит не знал его в лицо, они никогда не виделись, но узнал голос человека, который вчера проходил мимо его камеры и несколько раз назвал его Паулой. Кто-то из многочисленных мальчиков на побегушках, прикормленных «Войтеком».

— Stukach сраный. — Тот же пронзительный голос.

Человек бросился на Пита, но внезапно остановился.

— Что за… — Он смотрел на того, кто лежал у него под ногами неподвижно, бездыханный. — Бля, что за…

— На колени! — Хоффманн ткнул в него револьвером. — На колени!

Пит ожидал угроз, может быть — презрения.

Но человек без единого слова опустился на колени возле неподвижного тела, и Хоффманн на мгновение замер. Он приготовился к необходимости убить еще раз, но теперь перед ним была сама покорность.

— Как тебя зовут?

Молодой надзиратель. Зажмуренный глаз, плачущий от прижатого к нему дула.

— Ян. Янне.

— Заходи, Янне.

Когда Якобсон запирал дверь камеры номер шесть, на краю еще одной пустой койки сидел еще один человек в тюремной форме.

Грохот. Снова началось.

За каждой дверью пытались достучаться друг до друга сидящие в изоляции заключенные, которые не знали, что происходит, но слышали и чувствовали неладное — отчетливый выстрел, громкие голоса и внезапную тишину. Теперь зэки били в двери камер еще сильнее. Им было страшно, и они снова и снова колотили в закрытые двери.

Пит быстро соображал. Ему казалось, что все тянется уже очень долго. На самом же деле с тех пор, как он открыл дверь туалета и вскинул револьвер, прошло минут восемь-десять, не больше. Двое вертухаев сидят взаперти, третий стоит перед ним, четвертый и пятый еще какое-то время пробудут во дворе. Но дежурный на центральном посту в любой момент может посмотреть на монитор, на который идет изображение со здешних камер слежения, и в любой момент мимо могут пройти охранники из других отделений. Надо торопиться. Пит знал, куда ему нужно попасть. Ведь он стремился туда с той самой минуты, как понял, что брошен, осужден на смерть, что его спалил кто-то из тех немногих, кто знал о его задании и кодовом имени. Пит давно присмотрел себе это место, чтобы избежать гибели, если то, чего не должно быть, все же случится.

Пит и Мартин стояли рядом. На правильном расстоянии. Достаточном, чтобы Пит мог полностью контролировать ситуацию и в то же время не быть обезоруженным; безымянный пока заключенный был опасным, он может и убить.

— Принеси лампу.

Хоффманн показал на простой торшер, горевший в углу надзирательской будки, и подождал, пока Якобсон поставит лампу перед ним.

— Свяжи его. Проводом.

Руки заключенному — за спину; Якобсон затягивал белый провод до тех пор, пока он не врезался в такую же белую кожу. Хоффманн потрогал, проверил, потом сам намотал остатки провода охраннику на пояс и погнал своих пленников вверх по лестнице. В отделениях за закрытыми дверями, как в капсулах, остались громкие разговоры вечно раздраженных заключенных и всепроникающий стук тарелок (там как раз готовились к завтраку), голоса озлобленных игроков в карты и бубнеж громко включенного и забытого телевизора. Один-единственный крик, пинок в дверь — и Хоффманна схватят. Он наставлял дуло револьвера в глаз то заключенному, то тюремному инспектору. Они узнают, узнают.

Все трое поднялись на самый верхний этаж, в тесный коридор перед мастерской.

Дверь открыта. В огромном помещении темно.

Работавшие здесь заключенные еще не позавтракали, до начала рабочего дня оставался час.

— Еще. Ниже!

Когда они дошли до середины мастерской, Хоффманн приказал заключенному встать на колени и наклониться.

— Ниже, ниже! И нагнись вперед.

— Зачем?

— Нагибайся!

— Ты можешь убить меня. Можешь убить вертухая. Но, Паула — ведь так они назвали тебя, твои суки-приятели? — Паула, детка, ты такой же мертвец. Здесь. Потом. Не имеет значения. Мы знаем. Мы тебя не отпустим. И ты знаешь — именно так мы работаем.

Хоффманн с силой ударил его по лицу свободной, сжатой в кулак рукой. Он не знал зачем, просто тот подступил так близко, что не ответить было невозможно. Ведь он прав. Эта шестерка из «Войтека» права.

— Возьми упаковочную ленту! Обмотай ему руки! Потом стяни провода!

Якобсон, встав на цыпочки, дотянулся до полки над прессом, где лежали мотки серой упаковочной ленты из жесткого пластика, этой лентой обматывали картонные коробки. Потом он отрежет два полуметровых куска и одним обмотает руки заключенного (кожа порвется, начнет кровоточить), потом разденет скорчившегося на коленях и разденется сам, одежда каждого ляжет на пол двумя аккуратными стопками, он повернется голой спиной к Хоффманну, острый жесткий пластик намотается и на его запястья.

Пит хорошо запомнил помещение, пропахшее маслом, соляркой и пылью. Он засек камеры слежения над сверлильным станком и небольшими автопогрузчиками, измерил шагами расстояние между длинными верстаками и тремя большими столбами, державшими внутренний потолок, он точно знал, где стоит чан с соляркой и в каком шкафу сколько инструментов хранится.

Безымянный заключенный и седовласый охранник скорчились голые на коленях, руки за спиной, спины согнуты. Хоффманн еще раз проверил, крепко ли они связаны, потом подобрал обе стопки одежды и отнес на рабочий стол у стены с большим окном, выходящим на церковь. Достал из переднего кармана приемник, сунул в ухо, послушал и улыбнулся, взглянул в окно на колокольню. И услышал ветер, который тихо дул в передатчик. Все работало.

Потом послышался другой звук.

Громкий, повторяющийся.

Тревога.

Хоффманн подбежал к куче одежды, рванул с ремня на форменных брюках пластмассовый прямоугольник, мигавший красным, и прочитал сообщение.

B1.

Изолятор строгого режима. Отделение, из которого они только что ушли. Персонал среагировал быстрее, чем рассчитывал Пит.

Пит посмотрел в окно.

На церковь. На колокольню.

Самые первые доберутся до ограды не раньше чем минут через пятнадцать. И еще пара часов пройдет, пока правильно обученные люди добудут правильное оружие и займут правильное место.


Сигнал тревоги поступил от одного из тюремных инспекторов, который, спускаясь на прогулочный двор и проходя мимо закрытой двери, заглянул поздороваться с надзирателями и убедиться, что у тех все в порядке. И вот первая волна охранников уже бежала по слабо освещенному коридору; вбежав, они как по команде остановились — все увидели одно и то же.

Мертвого человека на полу.

На запертые двери камер сыпались размеренные удары не понимающих, что происходит, озлобленных зэков.

Из шестой камеры охранники выпустили бледного, потного как мышь коллегу.

Молодой надзиратель нервно ткнул пальцем в направлении третьей камеры.

Выпустили еще одного охранника, молодого мужчину, который плакал, глядя в пол, и наконец пробормотал: «Он его застрелил», потом еще раз и гораздо громче, словно чтобы перекрыть грохот или снова произнести эти слова: «Он его застрелил, через глаз».


Пит услышал, как бегут по лестнице, увидел в окно, как еще одна толпа бегом пересекает прогулочный двор. Два голых тела на полу беспокойно шевелились. Он переводил револьвер с одного лица на другое, целил в глаза, чтобы не забывали. Ему нужно было еще немного побыть нераскрытым.

— Так в чем дело?

Пожилой охранник корчился, стоя на коленях. Ломило суставы; он не жаловался, но это было понятно по тому, как он покачивался взад-вперед, чтобы распределить тяжесть тела.

Пит Хоффманн слышал его, но ничего не ответил.

— Хоффманн! Посмотри на меня. В чем дело?

— Я тебе уже ответил.

— Я не понял.

— Я сказал, что умру не сейчас.

Шея. Якобсон выгнул шею и смотрел одним глазом в дуло револьвера, а другим — на Хоффманна.

— Ты не выйдешь отсюда живым. — Он смотрел на Хоффманна, требуя ответа. — У тебя семья.

Стоит заговорить — и превратишься из объекта в субъект, в человека, который общается с другим человеком.

— У тебя жена и дети.

— Я понимаю, к чему ты клонишь.

Хоффманн переместился за спины голых тел, проверить, на месте ли пластиковая лента, которой обмотаны их руки, а главное — чтобы уйти от настороженных вопрошающих глаз.

— Ты знаешь, у меня тоже есть семья. Жена. Трое детей. Все уже взрослые…

— Якобсон? Твоя фамилия Якобсон? Придержи язык! Я спокойно объяснил, что отлично, отлично понимаю, к чему ты ведешь. У меня нет семьи. Сейчас — нет. — Он потянул ленту, пластик глубже вошел в кожу, снова показалась кровь. — И я умру не сейчас. Если вместо меня должен умереть ты — это меня ни фига не тревожит. Ты просто моя защита, Якобсон, мой щит, и ничем другим не будешь. Хоть с женой и детьми, хоть без них.


Тюремный инспектор из «В2» уже несколько минут пытался наладить разговор с коллегой, которого только что выпустили из камеры номер три. Молодой человек, не намного старше его собственного сына, подменил ушедшего в отпуск сотрудника, не успел проработать даже месяца. Вот, значит, как. Кто-то всю жизнь ходит на работу, ждет и боится дня вроде этого. А кто-то попадает в переделку, проработав двадцать четыре дня.

Одна-единственная фраза.

Он повторял ее, отвечая на все вопросы.

«Он его застрелил, через глаз».

Молодой охранник пребывал в сильнейшем шоке, он видел человеческую смерть, к его глазу прижимали оружие (на мягкой коже все еще отчетливо виднелось кольцо от дула), потом он сидел и ждал, запертый в камере изолятора с мертвецом. Больше он и не мог ничего сказать, во всяком случае сейчас. Инспектор велел коллеге позаботиться о молодом человеке и перешел ко второму, сидевшему в камере номер шесть. Тот был бледным, мокрым от пота, но его шепот был вполне внятным:

— Где Якобсон?

Инспектор положил ладонь ему на руку — тонкую, дрожащую.

— В смысле?

— Нас было трое. Якобсон. Якобсон тоже был здесь.


Разговор давно окончен.

Пока звучали те взбесившие его слова, он еще надеялся, что продолжение смягчит сказанное, успокоит, вот-вот уверит его, что все хорошо. Но продолжения не последовало. Инспектор из сектора «В2» сообщил то, что имел сообщить.

Двое посаженных под замок охранников. Один убитый заключенный.

И предполагаемый захват заложников.

Директор тюрьмы швырнул телефонную трубку на стол, а вазу с желтыми тюльпанами — на пол. Третьего надзирателя, инспектора Мартина Якобсона, увел вооруженный долгосрочник из изолятора строгого режима. Некий номер 0913. Хоффманн.

Оскарссон сел на пол, бездумно перебирая пальцами желтые головки, разбросанные в луже разлившейся воды.

Конечно, он протестовал. Точно так же, как потом протестовал Мартин.

Я солгал в глаза комиссару, ведущему расследование. Я солгал, потому что ты приказал мне солгать. А я не лжец.

Желтые лепестки… он обрывал их методично, один за другим, рвал в маленькие пористые клочки и бросал на мокрый пол. Потом потянулся к телефонной трубке, которая так и висела на проводе, набрал номер и говорил, не останавливаясь, до тех пор, пока не убедился, что начальник понял все, каждое слово, каждый намек.

— Я хочу объяснений.

Покашливание. И все.

— Пол, объясните!

Еще покашливание. Больше ничего.

— Вы звоните мне домой поздно вечером и приказываете без вопросов перевести заключенного назад в отделение, где ему угрожали. При этом перевод должен состояться не позже следующего утра. И сейчас, Пол, именно этот заключенный целится из заряженного боевыми патронами оружия в одного из моих подчиненных. Объясните, какая связь между вашим приказом и захватом заложников. Иначе мне придется задать эти вопросы кое-кому еще.


В каптерке у самого входа, которая, как и в прочих шведских тюрьмах, называлась центральным постом, было жарко. Дежурный по фамилии Берг, в измятой синей форме, потел, хотя за его спиной косо резал воздух настольный вентилятор, отчего трепыхались бумаги и жидкая челка дежурного. Берг обернулся и поискал носовой платок, который обычно лежал между контрольной панелью с красной и зеленой кнопками и рядом из шестнадцати мониторов.

Голые тела.

Черно-белое изображение с плохим разрешением чуть подергивалось, но Берг все ясно рассмотрел.

Картинка на мониторе, возле которого лежал носовой платок, являла два обнаженных тела на полу и человека в тюремной робе, который держал что-то возле их голов.


Он посмотрел вверх, в прекрасное голубое небо. Несколько прозрачных облачных клочков. Ласковое солнце и теплый ветер. Великолепный день раннего лета. Если отвлечься от воя сирены — вон первая полицейская машина, на переднем сиденье — двое в полицейской форме, оба из Аспсосского полицейского округа.

— Оскарссон?..

Директор Аспсосской тюрьмы стоял на асфальтовой парковке возле главных ворот, позади него остались некрашеная бетонная стена и серые стены.

— Какого хрена вы…

— Один раз он уже стрелял.

— Оскарссон?

— И угрожает стрелять дальше.

Они сидели на переднем сиденье, окошки опущены, — молодая ассистентка полиции, которой Леннарт Оскарссон раньше не видел, рядом с ней — полицейский инспектор его возраста, Рюден. Леннарт не знал его лично, но слышал о нем. Рюден был одним из немногих полицейских, служивших в Аспсосе так же долго, как Оскарссон — в тюрьме.

Полицейские выключили мигалку и вылезли из машины.

— Кто?

Я только что из больничного отделения. Вы не сможете увидеться с ним.

— Пит Хоффманн. Тридцать шесть лет. Десять лет за наркотики. По заключению Государственной пенитенциарной службы — очень опасен, психопат, склонен к насилию.

— Я не понял. Корпус «В». Изолятор строгого режима. И заключенный вооружен?

Его надо перевести назад. В сектор «G2». Самое позднее — завтра к обеду.

— Мы тоже этого не понимаем.

— Но оружие? Черт возьми, Оскарссон… как? Откуда…

— Я не знаю. Я не знаю.

Рюден посмотрел на бетонную ограду и поверх нее. Он знал, что там, дальше — третий этаж и крыша корпуса «В».

— Мне нужно знать больше. Какое у него оружие?

Оскарссон вздохнул.

— По словам охранника, которому он угрожал… у парня шок, он себя с трудом помнит, но описывает что-то вроде… миниатюрного пистолета.

— Пистолета? Или револьвера?

— Какая разница?

— С магазином? Или с барабаном, который поворачивается?

— Не знаю.

Взгляд Рюдена задержался на крыше корпуса «В».

— Захват заложников. Человек, о котором известно, что он опасен и склонен к насилию. — Он покачал головой. — Нам нужно совершенно другое оружие. Абсолютно другие навыки. Нам нужны полицейские, которых специально готовили к таким ситуациям. — Он подошел к машине, сунул руку в открытое окошко, дотянулся до рации.

— Вызываю дежурного командира центра связи. Мне нужен спецназ.


Голые лодыжки ощущали твердость и холод загаженного пола.

Мартин Якобсон осторожно пошевелился, пытаясь перенести вес назад, от боли сводило суставы. Сгорбившись, наклонившись вперед, задом вверх, они бок о бок с безымянным заключенным корчились на коленях с тех пор, как вошли в мастерскую. Якобсон покосился на зэка рядом с собой, он чувствовал его дыхание. Имени этого человека он не помнил — сидящие в изоляторе строгого режима редко обретали индивидуальность. Парень откуда-то из Центральной Европы, насколько Якобсон мог судить, высокий, кипящий ненавистью. Что-то было между ним и Хоффманном, какие-то старые счеты; когда их глаза встретились, заключенный сплюнул, ухмыльнулся, а Хоффманн устало прокричал что-то на языке, которого Якобсон не понял, пнул его в лицо и пластиковыми лентами с острыми краями обмотал парню еще и ноги.

Мартин постепенно начинал ощущать то, что не сумел почувствовать, когда мир превращался в хаос и он пытался вызвать взбунтовавшегося зэка на разговор.

Ползучий, гнусный, липкий страх.

Все было взаправду. Хоффманн целеустремленно шел вперед. Другой человек остался лежать на другом полу, и он никогда уже не будет мыслить, говорить, смеяться.

Якобсон снова покачнулся, глубоко вздохнул — больше от страха. Он никогда еще не испытывал ее — предсмертной тоски.

— Тихо!

Хоффманн пнул его в плечо, не сильно, но достаточно для того, чтобы обнаженная кожа покраснела, потом пошел по мастерской, вдоль верстаков, останавливаясь возле каждой камеры слежения. Потянулся к первой, отвернул ее к стене, потом — отвернул к стене вторую, третью, но четвертую несколько минут держал в руках, наведя объектив себе на лицо. Он посмотрел в камеру, подтянулся еще ближе к ней, чтобы лицо заняло всю картинку, и заорал, он заорал, а потом повернул и эту камеру к стене.


Берг продолжал обливаться потом, но уже не замечал этого. Он притащил стул в стеклянную будку центрального поста и теперь сидел, ссутулившись, перед мониторами. На четыре монитора шла картинка из мастерской корпуса «В». Через пару минут у него появилась компания — за его спиной встал директор тюрьмы. Теперь оба одинаково сосредоточенно, почти замерев, смотрели черно-белые кадры. Вдруг что-то изменилось. Один из мониторов, на который шло изображение с ближайшей к окну камеры, почернел. Но не электронной чернотой — монитор был исправен; камеру словно заслонили — кем-то или чем-то. Потом почернел следующий монитор. Камеру торопливо отвернули, кажется — к стене, темнота, видимо, появилась из-за того, что объектив теперь показывал серый бетон, до которого было несколько сантиметров. Вот отвернулась и третья; Берг с Оскарссоном напряглись — прямо перед тем, как камера стала показывать стенку, на экране мелькнула рука. Какой-то человек с силой отвернул и камеру, и штатив.

Осталась одна камера. Они ждали, не отрывая глаз от монитора, и оба дернулись.

Лицо.

Близко, очень, слишком близко. Нос и рот — и всё. Рот что-то прокричал перед тем, как исчезнуть.

Хоффманн.

Он что-то беззвучно произнес.


Он замерз.

Не от холода, шедшего от пола, — от страха, от того, что не хватало сил выдержать мысли о собственной смерти.

Заключенный рядом с ним снова начал с ненавистью угрожать, снова ухмылялся. Наконец Хоффманн принес тряпку с какого-то верстака, заткнул тому рот, и слова превратились в ничто.

Оба не шевелились, даже когда он на время оставлял их. Деловитые шаги к дальней, стеклянной стене, внутреннее окно в кабинет. Мартин, вывернув шею, мог разглядеть, как Хоффманн ходит в комнатушке, как наклоняется к письменному столу и берет что-то, издалека похожее на телефонную трубку.


Губы двигались медленно. Узкие напряженные губы, растрескавшиеся, почти израненные.

«Я».

Они переглянулись, кивнули.

Оба поняли, как движения губ формируют первое слово.

— Дальше.

Оскарссон стоял возле Берга в тесной будке, усердные пальцы нажимали на кнопки повторного проигрывания, покадрово. Рот заполнил весь экран монитора, они тут же различили четыре гласных — губы полностью разъединились.

Первая — «и», вторая — «у», третья «ю».

— Ты видел?

— Да.

— Еще раз.

Все стало так ясно.

Три слова. Злость, с которой складывались губы, словно выплескивалась на них с монитора.

«Я их убью»


Дрожали руки. Все произошло так неожиданно. Пришлось положить трубку на стол.

Если ему ответят.

Если ему не ответят.

Он посмотрел через внутреннее окно на помещение мастерской, на этих голых, все еще на коленях, неподвижных. Остатки вчерашнего кофе в фарфоровой чашке посреди стола; он опустошил ее. Остывший и горький, но хоть какой-то кофеин.

Пит еще раз набрал номер. Первый гудок, второй, он ждал, там ли она, остался ли у нее прежний номер, он не знал, он надеялся, вдруг она…

Ее голос.

— Ты?

Как же давно это было.

— Сделай то, о чем мы договаривались.

— Пит, я…

— Именно то, о чем мы договорились. Сейчас же.

Он нажал «отбой». Ему не хватало ее. Как ему ее не хватало!

Он не знал, там ли она еще, ради него.


Синие отблески мигалки становились все ярче, все отчетливее, вскоре они пробьются через перелесок, отделявший шоссе от дороги, ведущей к Аспсосской тюрьме. Леннарт Оскарссон стоял рядом с полицейским инспектором Рюденом на парковке перед главными воротами, когда приблизились два черных тяжелых джипа. Дежурная группа спецназа двадцать пять минут назад покинула штаб-квартиру в Сёренторпе, что в Сольне. Тяжелые машины еще не успели остановиться, а из них уже посыпались люди — девять одинаково одетых мужчин в высоких черных ботинках, темно-синих комбинезонах, трикотажных масках, защитных очках, шлемах, огнеупорных перчатках и в бронежилетах. Рюден подбежал поздороваться с длинным, худым, который спрыгнул с пассажирского сиденья первой машины. Это был командир группы Йон Эдвардсон.

— Там. Вон та черная крыша. Самый верхний этаж.

Четыре окна в здании возле внешней стены; Эдвардсон кивнул. Он зашагал туда, и Оскарссон с Рюденом почти бежали, чтобы успеть за ним. Они оглянулись — те восьмеро следовали за ними, пулеметы в руках, двое с особыми дальнобойными снайперскими винтовками.

Прошли центральный пост и административное здание, дальше — в открытые ворота в следующей стене, той, что была чуть дальше и делила всю тюрьму на участки, одинаковые квадраты с одинаковыми L-образными трехэтажными зданиями.

— Корпуса «G» и «H».

Оскарссон подошел ближе к внутренней стене, здесь был хороший обзор и в то же время люди находились под ее защитой.

— Корпуса «E» и «F». — Он указал на помещения, в которых сидели долгосрочники. — Корпуса «C» и «D».

Шестьдесят четыре камеры и шестьдесят четыре заключенных в каждом корпусе.

— Обычные заключенные. Особый сектор, где сидят осужденные за изнасилования, сейчас они в другом отделении тюрьмы. У нас возникли небольшие проблемы — после того, как один неправильный заключенный перешел дорогу другому.

— Корпуса «А» и «В». По отделению в каждом крыле. Корпус «В» развернут в другую сторону. Хоффманн пару раз показывался в большом окне, которое выходит на луг, на церковь — вон ту, Аспсосскую церковь. У меня есть свидетельства двух охранников, оба совершенно точно видели его, в разное время.

Серый бетонный бункер, кубик из «лего», уродливый, жесткий, молчащий дом.

— В самом низу — изолятор строгого режима. Принудительный изолятор. «В1». Именно там Хоффманн захватил заложников. И оттуда бежал.

Они остановились в первый раз после того, как спецгруппа покинула машины.

— Следующий этаж, «В2», левая и правая стороны. По шестнадцать камер с каждой стороны. Обычные заключенные, тридцать два человека.

Оскарссон говорил отрывисто, мешала одышка. Он выждал несколько секунд. И немного понизил голос:

— Там. На самом верху. «B3». Мастерская. Там работают заключенные. Видите окно? Выходит во двор.

Он замолчал; большое окно казалось удивительно красивым, в нем отражались солнце, зеленый луг и синее небо. А за стеклом, внутри, — смерть.

— Оружие?

Эдвардсон, ожидая ответа Рюдена, скомандовал шестерым спецназовцам расположиться перед тремя входами в корпус «В», а двоих со снайперскими винтовками отправил исследовать крыши ближайших зданий.

— Я уже два раза подходил к надзирателям, которые видели его оружие. Они растерянны, в состоянии шока, но я уверен — они говорят о чем-то вроде миниатюрного револьвера, шестизарядного. Я такое видел только раз в жизни. «Суисс-мини-ган», швейцарский револьвер, самый маленький в мире.

— Шестизарядный?

— Охранники говорят, он стрелял не меньше двух раз.

Эдвардсон посмотрел на директора тюрьмы:

— Оскарссон… каким, черт возьми, образом заключенный смог достать оружие здесь, в погребе, да еще в одной из самых охраняемых тюрем Швеции?

Леннарт Оскарссон все еще не мог ничего ответить и только потерянно качал головой. Поэтому командир спецназовцев повернулся к Рюдену:

— Миниатюрный револьвер. Я такого не знаю. Но вы утверждаете, что у него достаточная убойная сила?

— Один раз Хоффманн уже убил.

Эдвардсон изучал окно, из которого открывался вид на прекрасную церковь. В окне мелькал террорист-долгосрочник со связями, достаточными, чтобы добыть в тюрьме строгого режима оружие с боевыми патронами.

— Психопат?

— Да.

Армированное окно.

Двое заложников лежат голые на полу.

— И склонность к насилию отмечена в документах?

— Да.

Этот, в мастерской, вполне отдает себе отчет в том, что делает. По словам надзирателей, он действовал спокойно и целенаправленно, и мастерскую выбрал тоже не случайно.

— Тогда у нас проблемы.

Эдвардсон смотрел на фасад. Надо проникнуть в здание, а времени в обрез — террорист только что угрожал убить еще одного человека.

— Его видели в окне, но при таком расположении ни одно снайперское оружие не сможет его достать, если стрелять в пределах тюрьмы. А судя по тому, что вы рассказываете и что написано в досье означенного Хоффманна… штурм исключается. Выбить дверь или один из люков на крыше нетрудно, но заключенный, способный творить такие вещи и настолько больной… Если мы выломаем дверь, он не станет поворачиваться к нам. Он наведет оружие на заложников — независимо от того, насколько серьезной покажется ему угроза, и сделает то, что обещал. Убьет их. — Йон Эдвардсон пошел назад, к воротам и стене. — Мы достанем его. Но не отсюда. Я поставлю снайперов в другом месте. За пределами тюрьмы.


Он отошел рт окна.

Они скорчились голые у него под ногами.

Не шевелились, не пытались заговорить ни с ним, ни друг с другом.

Пит проверил их руки, ноги, еще немного затянул пластиковые ленты с острыми краями, они врезались глубже, чем было необходимо. Но на кону стоит власть, ему нужна уверенность в том, что он может спокойно направить свою силу наружу — на тех, кто в эту минуту пытался обрушить свою силу на него.

Послышался вой второй сирены. Первая раздалась полчаса назад — пока только полицейские из местного участка успели прибыть оперативно. Новая сирена была другой — всепроникающая, оглушительная. Она звучала ровно столько времени, сколько занимала дорога от исходного пункта штаб-квартиры спецназа в Сёренторпе.

Пит, считая шаги, прошел через мастерскую, проверил входную дверь, проверил второе окно, сосредоточился на потолке и плохо держащихся на нем пластинах из стекловолокна — покрытие, предназначенное для поглощения шума в грохочущей мастерской. Поднял длинную железную трубу, лежавшую на каком-то верстаке, и с силой бил ею по стекловолокну, пока пластина за пластиной не упала на пол, обнажив потолок.


Мощная черная машина выехала через широкие ворота Аспсосской тюрьмы и примерно через минуту, отъехав на километр, остановилась перед другими воротами, существенно меньшими; гравийная дорожка вела к горделивой белой церкви. Эдвардсон зашагал по свежеразровненному гравию, рядом с ним шел Рюден, а позади — двое со снайперскими винтовками. Одинокий посетитель, стоявший на залитом солнцем опрятном кладбище, встревоженно смотрел на вооруженных людей в форме, с черными лицами; эта воинственность никак не вязалась с царившей на кладбище умиротворенной атмосферой. Церковный портал был открыт, вошедшие заглянули в огромный пустой зал, но выбрали дверь справа и крутую лесенку вверх. Открыв следующую дверь (на дверной раме виднелись свежие отметины от взлома), вошедшие поднялись по легкой алюминиевой лестнице, которая тянулась до потолка и упиралась в люк, ведущий на колокольню. Все пригнулись, чтобы пройти под чугунным колоколом, и разогнулись, только оказавшись на узком балкончике. Здесь сильнее дул ветер, а тюрьма казалась серым четырехугольным колоссом. Ничто не заслоняло обзор. Полицейские крепко вцепились в низкие перила, изучая строение у тюремной стены и окно на третьем этаже, где скрывался террорист и находились заложники.


Пит ободрал с потолка уже половину стекловолоконных пластин, как вдруг прервал свою торопливую работу. Он что-то услышал. Отчетливый звук в ухе. То, что до этого было только задувавшим в приемник ветерком, теперь стало шумом, шагами, скрежетом. Кто-то ходил там, несколько, шаги нескольких человек. Пит кинулся к окну и увидел их. Они стояли на церковной башне, четыре фигуры. Они стояли там и смотрели на него.


Тень у края окна. Появилась на миг и тут же исчезла.

Он постоял там, увидел их и скрылся.

— Хорошее место. Отсюда мы его точно достанем.

Эдвардсон крепче взялся за железные перила. Ветер дул сильнее, чем ему показалось, а до земли было далеко.

— Рюден, мне нужна ваша помощь. Я прямо сейчас начинаю работать отсюда, с колокольни, но мне надо, чтобы кто-нибудь находился возле тюрьмы и вел ближнее наблюдение, человек вроде вас, знающий место.

Рюден проследил взглядом за немногочисленными людьми, пришедшими на кладбище. Те встревоженно поглядывали вверх, на башню, иные уже направились к выходу. Покоя, который они хотели разделить с теми, по ком тоскуют, здесь сегодня не будет.

Рюден медленно кивнул, он все слышал и понял, но предложил другое решение.

— Я готов. Но есть один полицейский комиссар, который знает Аспсос лучше меня. Он работал в этом округе, когда тюрьму только строили. Бывает здесь регулярно. Засадил сюда множество уголовников, приезжает для допросов. Великолепный следователь.

— Кто?

— Комиссар городской полиции Стокгольма. Эверт Гренс.

* * *

Каждое слово было отлично слышно, серебристый приемник работал хорошо. А другого Хоффманн и не ждал.

— Кто?

Он немного поправил приемник, нажал указательным пальцем на тонкий металлический диск, поглубже вдавливая наушник в слуховой проход.

— Комиссар городской полиции Стокгольма Эверт Гренс.

Голоса звучали так отчетливо, словно говорившие держали передатчик и старались говорить прямо в него.

Пит ждал у окна.

Они стояли возле низких железных перил, может быть, даже немного отклонившись назад.

На балконе что-то происходит.

Отчетливый скрежет — сначала металлическое оружие задело деревянную опору, потом легло тяжелое тело.

— Тысяча пятьсот три метра.

— Тысяча пятьсот три метра. Я правильно понял?

— Да.

— Слишком далеко. У нас нет снаряжения для такого расстояния. Видеть мы его видим. А достать не сможем.

* * *

Машина еле двигалась.

Изматывающе плотный утренний поток транспорта полз по обоим рядам Кларастрандследен.

Какой-то рассерженный человек вышел из тащившегося впереди автобуса и в одиночестве зашагал по обочине забитой транспортом дороги, с довольным видом проходя мимо раскаленных машин; он, должно быть, добрался до шоссе Е 4 гораздо быстрее своих оставшихся в автобусе попутчиков. Гренс подавил в себе желание погудеть идиоту, прущемуся по проезжей части, или даже сердито ткнуть ему в нос табличку «Полиция». Ладно уж. Если прогулка по жаре и скверному воздуху вдоль приросших друг к другу автомобилей позволит человеку не лупить по приборной доске и не пугать соседей по пробке, то пусть себе гуляет.

Гренс провел пальцем по смятой карте, лежащей на пассажирском сиденье.

Он решился. Он ехал к ней.

Через пару километров он остановится перед всегда открытыми воротами Северного кладбища, выйдет из машины, отыщет ее надгробие и скажет ей что-нибудь похожее на «прощай».

Мобильный телефон лежал под картой.

Гренс не вытащил его после первых трех сигналов, однако аппарат и не думал замолкать.

Дежурный.

— Эверт?

— Да.

— Вы где?

Знакомые интонации. Гренс начал соображать, как выбраться из окаменевшей пробки. Когда у дежурного такой голос, помощь нужна сию минуту.

— На Кларастрандследен. Еду на север.

— Вам приказано явиться.

— Когда?

— Срочно.

Эверт Гренс не любил менять планы.

Он любил, когда все идет своим чередом, любил заканчивать начатое, поэтому ему трудно было менять направление, когда он наконец собрался поехать.

Поэтому комиссар должен был бы вздохнуть, может быть — немного поупираться… Но он почувствовал — облегчение.

Ему не нужно ехать туда. Не нужно ехать прямо сейчас.

— Погодите.

Гренс помигал, высунулся на встречную полосу, собираясь развернуться через сплошную белую линию. Истерично засигналили еле успевшие затормозить водители. Гренсу надоели гудки, он опустил окно и выставил на крышу полицейскую мигалку.

Машины затихли. Водители съежились.

— Эверт?

— Я здесь.

— Это насчет Аспсосской тюрьмы. Вы знаете ее изнутри лучше, чем любой другой полицейский во всем лене. И вы нужны здесь, срочно, в качестве руководителя операции.

— Да?

— Положение очень серьезное.


Йон Эдвардсон стоял посреди красивейшего кладбища, раскинувшегося возле Аспсосской церкви. Двадцать минут назад он спустился с колокольни, оставив снайперов, которые уже дважды видели Хоффманна и заложников. Группа захвата могла вмешаться в любой момент, им нужно всего несколько секунд, чтобы взломать дверь или крышу и обезоружить террориста. Но пока заложники живы, он останется невредим, спецназ не станет рисковать.

Он огляделся.

Кладбище охранял патруль из Уппсальского полицейского округа, на обнесенной сине-белой лентой территории не было ни скорбящих, ни священника, ни церковного сторожа. Две машины прислали из Арланды, еще две — из Стокгольма, он поставил по одной к каждому углу тюремной бетонной стены. Сейчас в его распоряжении были четверо полицейских из Аспсосского округа, столько же — из Уппсалы, Арланды и Стокгольма; вскоре прибыли двенадцать остальных спецназовцев. Теперь на месте находились в общей сложности тридцать семь полицейских, готовых вести наблюдение, защищать, идти на приступ.

Йон Эдвардсон был напряжен. Он стоял на кладбище, изучая серую стену. Тревога, царившая за этой стеной, терзала душу и раздражала, он не мог понять, откуда она взялась, во всей ситуации было что-то… что-то неправильное.

Хоффманн.

Тот, кто стоял там, угрожая убивать заложников, вел себя очень странно.

За последние десять лет в шведских тюрьмах случалось по три-четыре случая захвата заложников в год; Эдвардсон помнил все эти случаи. Каждый раз на месте был спецназ, каждый раз — один и тот же предсказуемый сценарий. Однажды некий заключенный каким-то образом добыл самодельную брагу и крепко напился, потом проникся мыслью, что его оскорбляют и обходятся с ним несправедливо, и в первую очередь в том повинен женский персонал. Опьянение прекрасно подпитывает манию величия. Заключенный почувствовал себя способным на многое, сделался неуправляемым и захватил в заложники двадцатиоднолетнюю женщину (она заменяла находившегося в отпуске надзирателя), приставив ей к горлу ржавую отвертку. Потом была тревога, две дюжины прошедших специальное обучение полицейских со снайперскими винтовками, а решило все время. Через несколько часов бормотуха выветрилась из головы, похмельный страдалец с трудом, но сообразил, как на самом деле обстоят дела, и сдался полиции. Единственным результатом его бунта стали еще шесть лет, добавленные к прежнему сроку, и требование судьи сократить количество побывок домой.

Но Хоффманн в такую схему не укладывался.

По словам надзирателей, которых он запер в камеры, Хоффманн не находился под воздействием каких-то средств, он действовал продуманно, каждый шаг производил впечатление хорошо спланированного. Хоффманном руководили не импульсы, он явно преследовал какую-то цель.

Эдвардсон увеличил громкость рации, он распределял двенадцать новоприбывших спецназовцев: четверых — к дверям мастерской корпуса «В», монтировать микрофоны, пятерых — на лестницы с внешней стороны здания и дальше, на крышу, с дополнительным прослушивающим оборудованием, троих — в подкрепление к тем, кто уже контролировал лестницу.

Он приблизился к мастерской. Он закрыл кладбище.

Он сделал все, что сейчас было в его силах.

Следующий шаг — террорист.


Тяжелая, обитая металлом дверь на четвертом этаже Стокгольмского управления полиции была открыта. Гренс сунул свою служебную карточку в щель сканера, ввел четыре кодовые цифры и подождал, пока решетка поедет вверх. Шагнул в тесное пространство, дошел до бокса под нужным номером, открыл его собственным ключом, достал служебное оружие, за которое редко брался, и вставил полный магазин. Патроны с полостью в головной части, покрытой чем-то, похожим на кусочек стекла, — такие рвут в клочья. Потом Гренс заторопился в следственный отдел, замедлил шаг возле кабинета Сундквиста — есть дело, Свен, я хочу видеть вас с Херманссон в гараже через пятнадцать минут, и я хочу знать все, что есть в наших реестрах насчет номера 721018–0010, — и пошел дальше. Наверное, Свен что-то ответил. Гренс все равно его не услышал.


Кто-то передвигался по крыше.

Скрежет, шарканье.

Пит стоял возле кучи стекловолоконных пластин. Он правильно все рассчитал. Если бы стекловолокно осталось на потолке, оно приглушило, скрыло бы малейшие перемещения, которые сейчас происходили у него над головой.

Снова скрежет.

На этот раз — перед дверью.

Они на колокольне, на крыше, у входа. Сжимают кольцо вокруг него, Пита. Их теперь достаточно, чтобы наблюдать за тюрьмой и готовить штурм с нескольких точек сразу.

Хоффманн брал квадратные пластины стекловолокна и с грохотом бросал их к двери и на дверь, одну за другой. Те, кто стоит у двери с прослушивающими устройствами, должны понять: проникнуть в мастерскую стало труднее, вход забаррикадирован. Чтобы пройти, им понадобится лишняя секунда, дополнительное время, которое позволит человеку с оружием застрелить своих заложников.


Мариана Херманссон вела машину, сильно превышая скорость. Выли сирены и мигали синие отсветы; они уже успели отъехать на несколько миль к северу от Стокгольма. Ехали молча — может, думали о прежних захватах заложников, а может быть — о поездках в тюрьму, которые были частью повседневной следовательской работы. Какое-то время спустя Свен порылся, как обычно, в отделении для перчаток и нашел их — две кассеты с Сив и мелодиями шестидесятых. Сунул кассету в магнитолу, ведь они всегда так делали — слушали прошлое Гренса, чтобы избежать разговоров, равно как и мыслей о том, что говорить им особенно не о чем.

— Выключи! — Эверт повысил голос, и Свен не очень понял почему.

— Я думал…

— Свен, выключи! Уважай мою скорбь.

— Ты хочешь…

— Уважай. Скорбь.

Свен нажал на кнопку, забрал выскочившую кассету и вернул ее в отделение для перчаток, аккуратно закрыл, убедившись, что Эверт видел и слышал это. Свен редко понимал шефа, но научился не задавать вопросов. Иногда лучше позволить человеческим свойствам просто оставаться таковыми. Он ведь и сам из тех тихих зануд, которые не рвутся в драку, не требуют ответов, не воюют за место в иерархии. Свен давным-давно решил для себя, что только такие боязливые, неуверенные в себе люди могут работать вместе.

— Террорист?

Свен обернулся к заднему сиденью.

— Что?

— Ты посмотрел его прошлое?

— Одну минуту.

Свен выудил из конверта пять документов и надел очки. Первый документ, из ASPEN, содержал особый код, который присваивали только очень немногим преступникам. Свен протянул бумаги Гренсу.

НАХОДИТСЯ В РОЗЫСКЕ ОПАСЕН ВООРУЖЕН

— Один из этих.

Гренс вздохнул. Захват таких преступников всегда означал дополнительный наряд полиции или специальные части из специально обученных полицейских. Один из беспредельщиков.

— Еще?

— База данных по преступлениям. Десять лет за амфетамин. Но что интересно — до этого был еще один срок.

— Ага?

— Пять лет. Покушение на убийство. Вооруженное нападение на полицейского.

Свен зашелестел страницами второго документа.

— Я раздобыл обоснование приговора. Наш террорист в Сёдермальме сначала несколько раз ударил одного полицейского рукояткой пистолета в лицо, потом дважды выстрелил в другого, одна пуля попала в бедро, вторая — в левое предплечье.

Гренс замер с поднятой рукой.

Слегка покраснев, он откинулся назад и свободной рукой яростно взъерошил жидкие волосы.

— Пит Хоффманн.

Свен дернулся.

— Откуда ты знаешь?

— Это он.

— Я тогда не успел дочитать до имени. Но… да, его так зовут. Эверт… как ты это узнал?

Слабый румянец Гренса сделался темнее, комиссар тяжело засопел.

— Я читал приговор, Свен, тот самый чертов приговор, меньше суток назад. Именно к Питу Хоффманну я ехал, когда собрался в Аспсосскую тюрьму, на допрос по делу об убийстве на Вестманнагатан.

— Я не понимаю.

Гренс медленно покачал головой.

— Его имя — одно из тех трех, которые я должен был проверить и вычеркнуть из расследования. Пит Хоффманн. Я не понимаю, как и почему, но, Свен, его имя было среди этих трех.


На кладбище, наверное, было красиво. Солнце пробивалось сквозь зелень высоких платанов; прямые, недавно выровненные граблями гравийные дорожки, в центре аккуратно подстриженных прямоугольных газончиков — надгробные камни, тихо ждавшие посетителей. Но эта красота была иллюзорной и при ближайшем рассмотрении оборачивалась угрозой, тревогой, беспокойством, а посетители сменили лейки и цветы на пулеметы и черные маски. Эдвардсон встретил Гренса у ворот, и оба заспешили к белой церкви, к высоким ступеням перед закрытой деревянной дверью. Эдвардсон протянул Гренсу бинокль, молча подождал, пока комиссар отыщет нужное окно.

— Вон та часть мастерской.

Гренс передал бинокль Херманссон.

— В той части мастерской всего одна дверь. Если брать заложников… оттуда не сбежишь.

— Мы слышали, как они разговаривали.

— Оба?

— Да. Они живы. Поэтому на штурм идти нельзя.

Помещение справа от входа в церковь было не особенно просторным, но только там сейчас можно было устроить штаб-квартиру. Обычно здесь собирались перед погребением скорбящие родственники, здесь ждали церемонии бракосочетания женихи и невесты. Пока Свен и Херманссон отодвигали стулья к стене, Эдвардсон подошел к маленькому деревянному алтарю и развернул на нем сначала план тюрьмы, а потом — подробный план мастерской.

— Его видно… все время?

— Я бы мог в любую минуту приказать своим снайперам выстрелить. Но расстояние слишком велико. Тысяча пятьсот три метра. А прицельная дальность нашего оружия — шестьсот метров максимум.

Эверт Гренс положил палец на чертеж, на окно. Только оно сейчас связывало их с человеком, который всего несколько часов назад убил другого человека.

— Он знает, что мы не сможем стрелять отсюда… и за решетками, за пуленепробиваемым стеклом… он чувствует себя в безопасности.

— Он думает, что он в безопасности.

Гренс посмотрел на Эдвардсона.

— Думает?

— Мы не можем его достать. А наше оружие — сможет. Но оно пока не здесь.


На большом столе для совещаний в угловом кабинете правительственной канцелярии лежал чертеж. Чертеж был хорошо освещен, электрический свет мешался со светом из высоких окон, откуда открывался вид на воды Норрстрёма и Риддарфьердена. Фредрик Йоранссон расправил складки на жесткой бумаге и подтолкнул план к центру стола, чтобы было видно начальнику Главного полицейского управления и заместителю министра.

— Вот это здание, ближе всех к стене, — корпус «В». А это — верхний этаж, здесь видно мастерскую.

Трое склонились над столом, пытаясь благодаря листу бумаги сориентироваться в месте, где никогда не были.

— Значит, Хоффманн стоит здесь. Возле него, на полу, лежат заложники. Один заключенный и один тюремный инспектор. Полностью раздетые.

У присутствующих с трудом укладывалось в голове, что вот эти прямые черточки на плане означают людей, которым угрожает смерть.

— Эдвардсон говорит, после прибытия дежурной группы спецназа Хоффманн несколько раз показывался в окне в полный рост.

Йоранссон снял со стола несколько папок — тонкие и одну толстую, с тюремными досье — и разложил их на стульях, чтобы освободить место на столе; когда места все же оказалось недостаточно, он, следом за папками, убрал термос и три пустые чашки. Потом развернул карту поселка Аспсос и фломастером прочертил прямую линию от больших четырехугольников, обозначавших тюремные строения, через открытое зеленое пространство к четырехугольнику, отмеченному крестом.

— Церковь. От тюрьмы — ровно тысяча пятьсот три метра. Единственное место для снайперской стрельбы. Эдвардсон уверен, что Хоффманн знает об этом. Знает, что винтовки полицейских до него не достанут. Именно это он дает нам понять, когда встает перед окном.

В термосе еще осталось немного кофе. Заместитель министра взяла чашку, налила до половины. Потом поднялась, походила по кабинету, посмотрела на своих гостей.

— Вы должны были доложить мне об этом еще вчера. — Ее голос был очень тихим.

Она не ждала ответа.

— Из-за вас мы все оказались в ловушке.

Ее трясло от злости; она посмотрела на одного, потом на другого и еще больше понизила голос:

— Вы вынудили его действовать. Мне тоже придется действовать. У меня нет выбора.

Не сводя взгляда со своих гостей, замминистра пошла к двери.

— Я вернусь через пятнадцать минут.


Каждая ступенька была мучением, а когда Гренс увидел алюминиевую лестницу, которая упиралась в ведущий на башню люк, негнущаяся нога забастовала окончательно — в нее впилась такая боль, что думать ни о чем другом стало невозможно. Гренс ничего не сказал, когда поскользнулся на первой же перекладине, и ничего не сказал, когда через две перекладины сердце подскочило к горлу. С блестящим от пота лбом, с немеющими руками он выбросил свое тело на колокольню и до крови ударился головой о тяжелый чугунный колокол. Остаток пути до двери, ведущей на балкон, к прохладному ветерку, Гренс прополз на животе.

Сейчас в их распоряжении были в общей сложности сорок шесть полицейских — перед тюрьмой, в тюрьме, возле церкви… Двое находились здесь, на колокольне. Снайперы с биноклем, направленным на окно третьего этажа на фасаде корпуса «В».

— Есть два подходящих места. Железнодорожный мост, вон там. Он метров на двести ближе к тюрьме, но там гораздо хуже угол стрельбы, слишком маленькая целевая поверхность. А отсюда он нам виден полностью. Но есть проблема. Наши снайперы стреляют из винтовки PSG-90, для стрельбы в полярных условиях, а она рассчитана на расстояние до шестисот метров. И снайперы тренируются в стрельбе именно на это расстояние. А здесь, Эверт, расстояние гораздо больше.

Гренс уже успел подняться; теперь он стоял во весь рост на узком балкончике, крепко схватившись за перила. В окне снова показалась тень — тень Хоффманна.

— И что это значит?

— На таком расстоянии попасть невозможно. Для нас.

— Невозможно?

— Самое большое расстояние, при котором снайпер попал в цель, — две тысячи сто семьдесят пять метров. Один канадский снайпер.

— И?

— Что «и»?

— Значит, не невозможно.

— Невозможно. Для нас.

— Здесь же почти на девятьсот метров меньше! В чем проблема?

— В том, что ни один полицейский с такого расстояния не попадет. Мы не проходили такой подготовки. У нас нет такого снаряжения.

Гренс повернулся к Эдвардсону, балкончик заходил ходуном, Гренс был тяжелым и сильно дернул перила.

— А у кого?

— Что «у кого»?

— У кого они есть? Подготовка. Снаряжение.

— У военных. Как раз они и учат наших снайперов. Их готовят к стрельбе на такие расстояния. И у них, что еще важнее, есть снаряжение.

— Тогда доставьте сюда кого-нибудь из них. Сейчас же.

Балкончик опять затрясся, Гренс нервничал, большое тело перемещалось по балкону, комиссар дергал головой и топал ногами. Эдвардсон подождал, пока Гренс закончит, он не обращал внимания на грозный вид комиссара.

— Так не делается. Военных нельзя задействовать в полицейских операциях.

— Речь идет о жизни людей!

— Шведская конституция, статья 2002:375. «Положение о поддержке, оказываемой Вооруженными силами гражданским властям». Могу зачитать, если хотите. Параграф седьмой.

— Да положить мне на ваше положение!

— Это шведский закон, Эверт.


Он слышал, как они передвигались по крыше, мелкие-мелкие перемещения. Они не уходят оттуда. Приготовились и теперь выжидают.

В наушнике затрещало.

— У военных. Как раз они и учат наших снайперов. Их готовят к стрельбе на такие расстояния. И у них, что еще важнее, есть снаряжение.

Пит улыбнулся.

— Тогда доставьте сюда кого-нибудь из них. Сейчас же.

Он снова улыбнулся, но уже про себя, постарался встать в профиль, плечи перпендикулярно окну.

Снаряжение, подготовка, способности.

Снайпер. Военный снайпер.


Карта Аспсоса все еще лежала на столе, когда заместитель министра вернулась в кабинет и плотно закрыла за собой дверь.

— Продолжим.

Пятнадцать минут назад, уходя, она была напряжена, лицо красное. Она что-то сделала или с кем-то поговорила, а это дало результат. Замминистра выглядела спокойнее. Она сосредоточенно допила остатки кофе.

— Регистрационный журнал? — Она кивнула на одну из папок, снятых со стола.

— Да.

— Дайте.

Йоранссон протянул ей толстую черную папку; медленно перелистывая журнал, замминистра заметила, что каждая страница исписана от руки, разными почерками. Черной и синей шариковой ручкой.

— Здесь зафиксированы все встречи руководителя с агентом Хоффманном?

— Да.

— И это — единственный экземпляр?

— Этот экземпляр я храню как ответственное должностное лицо. Он единственный.

— Уничтожить.

Хозяйка кабинета положила папку на стол и подтолкнула ее к Йоранссону.

— Еще где-нибудь зафиксирована связь между Главным полицейским управлением и Хоффманном?

Йоранссон покачал головой:

— Нет. Мы не фиксировали связь ни с ним, ни с другими агентами. Мы так не работаем. — Йоранссон почувствовал, что его отпускает. — Хоффманн получал от нас плату девять лет. Но только со счета, который мы называем «информаторский». Этот счет никак не связан с персональными заданиями, и по нему не надо отчитываться перед налоговым управлением. Таким образом, Хоффманна нет ни в каких ведомостях. Его, формально говоря, для нас вообще не существует.

Папка с тюремным досье все еще лежала на стуле.

— А это? Его?

— Здесь информация только о нем.

Замминистра раскрыла папку, поискала в верхней части выписку из базы данных и протокол психиатрической экспертизы.

— Вот это — все?

— Это его образ, нами созданный.

— Созданный вами?

— Таким мы его сделали.

— И вот этот собирательный образ… если позволите так выразиться… послужит достаточным основанием для того полицейского, который будет принимать решение, когда операция по освобождению заложников… мм, продолжится?

В кабинете стало светлее, через окна пробились солнечные лучи, и белые листы бумаги усилили и отразили яркий свет.

— Этот образ был настолько хорош, что его одобрила мафиозная контора, в которую мы его внедрили. Потом мы его еще немножко подшлифовали для работы в Аспсосской тюрьме.

Замминистра отложила папку в сторону, внимательно посмотрела на Йоранссона: по должности он вполне мог бы руководить операцией по освобождению заложников там, в тюрьме.

— Вы могли бы… на основании вот этого и учитывая положение, которое возникло в Аспсосе, помня, что жизнь заложников под угрозой… вы смогли бы принять решение, предполагающее, что Хоффманн опасен, способен на убийство?

Интендант Йоранссон кивнул:

— Без сомнения.

— Может ли любой другой полицейский командир, которому будет поручено руководить спецназом, принять такое же решение, основываясь на этой информации?

— Ни один полицейский, который будет действовать на месте, основываясь на созданной нами характеристике Хоффманна, не усомнится в том, что Хоффманн готов прикончить тюремного инспектора.

Солнце устало сражаться с легкими облачками за окнами правительственной канцелярии, слепящий свет отступил, приятно было снова оглядеть кабинет.

— Значит… если командир спецназа в Аспсосе уверен, что Хоффманн готов убить заложников… и если он должен принять решение прямо сейчас… что он сделает?

— Если полицейский руководитель операции решит, что заложники в опасности и Хоффманн готов убить их… командир прикажет идти на штурм, чтобы спасти заложников.

Йоранссон подошел к столу. Провел кончиком пальца по плану, от прямоугольника, представлявшего собой корпус «В», к прямоугольнику церкви в полутора километрах от него.

— Но в нашем случае это невозможно.

Он принялся чертить пальцем кольцо за кольцом вокруг здания, отмеченного крестом. Движение было медленным, круг, еще круг, на бумаге не оставалось следов.

— Командир спецназа должен приказать своим бойцам подавить сопротивление террориста.

— Подавить сопротивление?

— Выстрелить.

— Выстрелить?

— Обезвредить.

— Обезвредить?

— Убить.

* * *

Каморка с маленьким деревянным алтарем уже превратилась в оперативный штаб. План Аспсосской тюрьмы так и лежал на поверхности, предназначенной для церковных служб, на полу стояли пустые и полупустые картонные стаканчики с кофе из закусочной с ближайшей бензоколонки, створки открытого настежь узкого окошка слегка шевелились, впуская воздух в тесное помещение: взбудораженные, громко разговаривающие люди быстро расходовали кислород. Эверт Гренс беспокойно бродил между Эдвардсоном, Сундквистом и Херманссон, громогласный, но неагрессивный. Он даже не ругался. Назначенный полицейским руководителем спецгруппы, он сосредоточенно искал решение, исход дела зависит от его приказов, он и только он будет напрямую отвечать за жизнь нескольких людей. Гренс покинул каморку, где не осталось воздуха, побродил по пустому кладбищу между могил и недавно посаженных цветов, увидел другое кладбище, куда зайти пока так и не решился. Он пойдет туда потом, когда здесь все будет кончено. Гренс остановился между серым, очень красивым надгробием и деревом, похожим на платан, взялся за висящий на груди бинокль и стал рассматривать строение за тюремной стеной. В окне здания мелькал человек по имени Пит Хоффманн, которого Гренс хотел допросить днем раньше. Все это дурно пахло, концы не сходились с концами. У только что госпитализированного человека вряд ли достанет сил и самообладания выстрелить другому человеку в глаз.

— Херманссон! — Гренс встал под открытым окном церкви и крикнул внутрь: — Сходите к тюремному врачу. Я хочу знать, как получилось, что заключенный, которому вчера утром назначили карантин, сегодня в обед стоит вон там и целится в заложников.

Гренс еще немного постоял под окном, глядя в сторону тюрьмы. Эта сила внутри, та, что каждый раз оживала в нем, заставляя, единожды взяв след, не отпускать и идти до победного, — в этот раз комиссар точно знал ее источник. Пожилой инспектор. Если бы те двое, в кого целился террорист, оба были этому бандиту соседями по тюремному коридору, Гренс не усердствовал бы так, не чувствовал бы этой грызущей тревоги. Именно так. Об одном из тех двух голых тел на полу мастерской Гренс не слишком заботился. Ему не жаль заключенного, тот ведь вполне мог оказаться в сговоре с террористом. Возможно, таким равнодушием и не стоило гордиться, но других чувств у Гренса не было. А вот охранник, носящий форму и работающий в тюрьме, представитель общества на службе, этим обществом презираемой… Немолодой мужчина, который день за днем возится с этими подлецами, не заслужил такого оскорбления. Не заслужил, чтобы кто-то присвоил себе право оборвать его жизнь, приставив к виску револьвер.

Гренс проглотил комок.

Этот охранник. В нем все дело.

Гренс опустил бинокль и достал мобильный. Он попытался вспомнить, случалось ли ему хоть когда-то просить своего непосредственного начальника о помощи два дня подряд. Когда-то давно они, со взаимного молчаливого согласия, решили не лезть в дела друг друга, чтобы избежать конфликтов. Но теперь у Гренса не было выбора. Он позвонил на телефон, стоящий в кабинете всего через две двери от его собственного. Позвонил еще раз, на коммутатор, попросил перевести звонок на мобильный. Интендант Йоранссон ответил после первого же гудка. Голос был тихим; Йоранссон как будто сидел на каком-то совещании, согнувшись над столом.

— Слушайте, Эверт… у меня сейчас нет времени. Я пытаюсь решить одно срочное дело.

— Это тоже срочное.

— Мы…

— От меня до Аспсосской тюрьмы сейчас ровно тысяча пятьсот три метра. Я отвечаю за операцию по освобождению заложников, операция уже началась. Если я приму неверное решение, может погибнуть тюремный инспектор, и я собираюсь сделать все, чтобы этого не случилось. Но мне требуется чиновничья помощь. Ну, вы в курсе. Вы сами таким занимаетесь.

Интендант Йоранссон провел рукой по лицу, по волосам.

— Вы сейчас в Аспсосе?

— Да.

— И вы — полицейский руководитель операции?

— Только что сменил Эдвардсона. Он теперь вместе с бойцами.

Йоранссон поднял телефон над головой, широким жестом показал на него несколько раз, встретился глазами с заместителем министра и начальником Главного полицейского управления и энергично кивал им, пока те не поняли.

— Я слушаю.

— Мне нужен квалифицированный снайпер.

— Но ведь спецназ уже прибыл?

— Прибыл.

— Тогда я не понимаю.

— Мне нужен кто-нибудь, чья подготовка и снаряжение позволят выстрелить по цели с расстояния в полтора километра. Полиция, естественно, этого не сможет. Поэтому мне нужен военный снайпер.

Они слушали — начальник национальной полиции и замминистра юстиции, они сидели рядом с Йоранссоном и начинали понимать.

— Вы, разумеется, знаете не хуже меня, что военные не могут вмешиваться в гражданские операции.

— Вы чиновник, Йоранссон. Если вы в чем-то и хороши, то исключительно в этом. В чиновнической работе. Я хочу, чтобы вы нашли решение.

— Эверт…

— Пока заложников не убили.


Йоранссон держал телефон.

Отвращение.

Опять.

— Это звонил Гренс. Тот самый комиссар, который расследует Вестманнагатан, семьдесят девять. Теперь он здесь.

Йоранссон ткнул в план, в тонкие черточки, символически передававшие реальность. Эверт Гренс стоял где-то там. Именно Эверт Гренс очень скоро примет решение, основываясь на информации из доступных ему баз данных. Основываясь на образе, созданном собственными коллегами, образе, который дает любому полицейскому право стрелять на поражение.

Стрелять.

— Здесь… он, полицейский руководитель операции, стоит вот здесь. Он отвечает за операцию, он решает, как именно она пойдет.

Рука Йоранссона дрожала. Он крепче прижал палец к карте, но рука все равно дрожала. Обычно такого не бывало — чтобы у интенданта Йоранссона тряслись руки.

— Тысяча пятьсот три метра до окна, где регулярно видят Хоффманна, и снайпер, полицейский снайпер, у которого нет необходимой выучки и снаряжения. Поэтому Гренс требует военного снайпера. С более мощным оружием и боеприпасами, обученного стрельбе на дальние расстояния.

Стрельбе на поражение.

— Решение всегда можно найти. Если захотеть, приемлемое решение всегда найдется. И, конечно, найти его — в наших интересах. В наших интересах содействовать тому, чтобы все закончилось. — Замминистра говорила спокойно, четко. — Ведь спасти заложников — наш долг.

Эверт Гренс потребовал обученного вооруженного снайпера.

Судя по тому, что сейчас творится в тюрьме, Хоффманн не освободит заложников.

Если Гренс получит военного снайпера, он тут же пустит его в дело.

— Что вы там говорите?

Йоранссон поднялся. Посмотрел на хрупкую женщину.

Палец на спусковом крючке будут держать не они.

Приказ о стрельбе отдаст полицейский руководитель операции. Стрелять будет снайпер.

А они не будут принимать решений.

Они передадут возможность принимать решения другим.

— Но… боже мой… — Йоранссон все еще держал палец на карте; вдруг он подтащил ее к себе и обеими руками смял в комок. — Что мы делаем? — Он с усилием поднялся, неподвижное лицо пылало. — Мы же превращаем Эверта Гренса в убийцу!

— Успокойтесь.

— Мы узакониваем убийство!

Он швырнул бумажный комок, тот попал в оконное стекло, затем срикошетил от стола замминистра юстиции.

— Что, если мы дадим полицейскому руководителю то, что он просит? И если он будет принимать решения, исходя из того, что ему известно о Хоффманне? Возможно, Гренсу придется отдать приказ о стрельбе на поражение в человека, который никогда не совершал насильственных преступлений, но при этом имеет репутацию беспредельщика, способного на любое насилие.

Замминистра наклонилась и подобрала бумажный шарик, подержала в руках, долго смотрела в лицо человека на грани срыва.

— Если все так и будет, если этот полицейский получит военного снайпера и ему придется принимать решение о стрельбе… то он примет это решение ради спасения жизни заложников.

Она уже снова владела голосом и говорила очень тихо — можно разобрать слова, но не более того. Гостям пришлось затаить дыхание.

— Убивал только Хоффманн. И только Хоффманн угрожает убить снова.


Четырехугольный прогулочный двор Аспсосской тюрьмы — запыленные грубые камни. Ни людей, ни звуков. Заключенные сидят по своим камерам уже часа два, и двери откроются не раньше, чем закончится операция по спасению заложников. Гренс прогуливался с Эдвардсоном; двое спецназовцев — на шаг впереди, Херманссон — на шаг сзади. Она дождалась Гренса у ворот тюрьмы и коротко рассказала о встрече с тюремным врачом. Тот слышать не слышал ни о какой эпидемии и ни разу за все время работы в Аспсосской тюрьме не объявлял карантин. Они подошли к дверям, ведущим на первый этаж корпуса «В». Гренс остановился и подождал Херманссон.

— Идиотское вранье… и сходится… сходится вот с этим всем. Продолжайте, Херманссон. Найдите директора тюрьмы и заставьте его отвечать.

Она кивнула и повернулась; Гренс проследил взглядом за ее худой спиной и плечами в легкой пыльной дымке. Они не часто разговаривали в последнее время, даже в последний год, да он вообще ни с кем особо не разговаривал. Когда он съездит на могилу, то эта девочка снова станет ему ближе. Гренсу никогда не нравились женщины-полицейские, но этой девочке он с каждым годом симпатизировал все больше. Он все еще чувствовал себя неуверенно, когда она смеялась над ним и когда злилась, но она была способной, умной и смотрела на него требовательно, не допуская компромиссов, как мало кто осмеливался. Гренс поговорит с ней, может, даже на минутку уведет ее из управления и пригласит на чашку кофе с кексом, недалеко, в закусочную на Бергсгатан. Приятно было думать об этом. Как он выпьет кофе с дочерью, которая у них так и не родилась.

Гренс открыл дверь в изолятор строгого режима, в коридор, где все началось несколько часов назад. Тело, лежавшее ничком, с окровавленной головой, уже убрали, закрепили на носилках и отправили на вскрытие, а двое надзирателей, которым угрожали оружием, а потом заперли в камеры, сидели теперь в кризисной группе и беседовали с тюремным психологом и тюремным священником.

Грохот — первое, о чем подумал Гренс.

В каждой камере первого этажа стояли посаженные в принудительный изолятор заключенные и колотили в запертые двери. Гренс знал, что так у них принято, и решил не обращать внимания, но грохот пробивался в его голову, так что когда Гренс следом за Эдвардсоном вышел на лестничную клетку и двинулся мимо вооруженных полицейских, расставленных на всех углах, то испытал облегчение.

Добравшись до третьего этажа, они остановились, молча кивнули восьмерым спецназовцам, которые замерли возле мастерской в ожидании приказа взломать дверь, бросить шоковую гранату и в течение десяти секунд взять ситуацию под контроль.

— Слишком долго.

Гренс говорил тихо. Эдвардсон нагнулся, чтобы так же тихо ответить:

— Восемь секунд. С этой группой я могу сократить время до восьми секунд.

— Все равно слишком долго. Хоффманн… прицелиться, перевести дуло с одной головы на другую, выстрелить… ему потребуется секунды полторы, не больше. А при его психическом состоянии… я не могу рисковать жизнью заложников.

Эдвардсон кивнул на потолок и глухой скрежет — по крыше перебегали бойцы.

Гренс покачал головой.

— Тоже никуда не годится. Что через дверь, что через крышу… Говорите — секунды…, заложники успеют погибнуть не один раз.

Грохот. Гренс больше не мог выносить этого грохота. Эти полоумные снизу отвлекали от того полоумного за дверью. Гренс направился было на лестничную клетку, выбрав навязчивое и монотонное, но обернулся, когда рука Эдвардсона легла на его плечо.

— Эверт…

— Спасибо.

Они стояли молча, ожидающие приказа полицейские дышали за спиной.

— Если Хоффманн не сдастся добровольно, если — и когда — мы решим, что его угрозы стали чем-то большим, чем просто угрозы… остается только один выход. Военный снайпер. С оружием, из которого можно убить.


Отвращение не отступало, оно проявлялось теперь дергаными движениями и долгим откашливанием. Фредрик Йоранссон минут десять энергично шагал между окном и письменным столом в кабинете правительственной канцелярии, и идти ему было некуда.

— Мы позаботились, чтобы заключенные получили информацию о некоем стукаче.

Измятая до неузнаваемости карта лежала в мусорной корзине. Йоранссон достал ее и расправил.

— Мы вынудили его действовать.

— Он выполнял задание.

До сих пор Йоранссону отвечала только замминистра. Но теперь начальник Главного полицейского управления прервал молчание и взглянул на своего коллегу:

— Убийство людей в это задание не входило.

— Мы его спалили.

— Вы и раньше палили агентов.

— Тогда я отрицал, что мы вообще сотрудничали с такими агентами. Я смотрел на ситуацию со стороны, никак не защищал раскрытого агента, если за него бралась организация. Но теперь… теперь все по-другому. Теперь это не значит спалить. Это значит — убить.

— Вы никак не можете понять. Решение принимаем не мы. Мы только предлагаем его полиции, а принять его — уже ее дело.

Затравленный мужчина с дергаными движениями не мог больше стоять на месте — преследуемый омерзением, он пробежал мимо стола для заседаний и кинулся к двери.


Он больше не мерз. Пол, от которого пахло соляркой, был все таким же жестким и холодным, но он больше не чувствовал холода, не чувствовал боли в коленях, он даже не думал о том, что он раздет, связан и что его вот-вот пнет в бок кто-то, шепотом обещавший убить его. Мартин Якобсон берег силы для слов, для мыслей, он замер неподвижно. Он больше не был уверен в том, что видит. Действительно ли Хоффманн подошел к самому большому верстаку и вытащил из-за пояса штанов пластиковый кармашек с какой-то жидкостью? Действительно ли разрезал его на двадцать четыре одинаковые части и, взяв моток скотча с полки, наклеил их на безымянного заключенного — к его голове, рукам, плечам, животу, груди, бедрам, лодыжкам, ступням? Действительно ли достал оттуда же, из-за пояса, что-то похожее на несколько метров тонкого шнура-детонатора, потом намотал, оборот за оборотом, на тело заключенного? Если Мартин действительно видел именно это, то больше нет сил смотреть, что будет дальше. Он медленно отвел взгляд, чтобы ничего не видеть. Для неопределенности не осталось места.


Один из стульев, отодвинутых от стола для заседаний, стоял пустым; это был стул хозяйки кабинета. Заместитель министра юстиции провела ладонью по смятой карте, бессознательно пытаясь загладить то корявое, что не относилось к делу.

— Мы можем это осуществить?

Человек, стоявший напротив нее, руководитель шведской полиции, слышал ее вопрос, но знал, что означает он совсем другое. Хозяйка кабинета спрашивала не о том, способны ли они действовать — в этом-то никто не сомневался, решить проблему мог не только Йоранссон, решение проблемы не ушло вместе с ним. На самом деле слова замминистра значили «доверяем ли мы друг другу?» или даже «доверяем ли мы друг другу в степени достаточной, чтобы сначала решить это дело, а потом соответствующим образом относиться к этому решению и его последствиям?».

Он кивнул:

— Да. Можем.

Хозяйка подошла к книжному шкафу позади письменного стола и вытащила один из длинного ряда черных корешков. Полистала и нашла нужный свод законов. Шведская конституция, статья 2002:375. Ввела пароль, нашла нужное место в хранившемся в компьютере тексте и распечатала два экземпляра.

— Вот. Возьмите.

Конституция Швеции, статья 2002:375. «Положение о поддержке, оказываемой Вооруженными силами гражданским властям».

Она указала на седьмой параграф.

В соответствии с данным положением, Вооруженные силы, призванные оказать поддержку гражданским властям, не могут быть задействованы, если существует риск применения Вооруженными силами принуждения или насилия по отношению к человеческой личности.

Оба знали, что это означает. Использовать военных в полицейских целях — запрещено. Эта страна почти восемьдесят лет не позволяла военным стрелять в гражданских.

И все-таки именно это теперь предстояло сделать.

— Вы ведь тоже так думаете? Как тот комиссар, который распоряжается на месте? Что единственный способ справиться, единственная возможность, при которой пуля может долететь… туда, до этого здания… это задействовать военного снайпера? — Замминистра разгладила план тюрьмы, и теперь можно было следить за ее пальцем.

— Да. Я тоже так думаю. Нам нужно более мощное оружие и боеприпасы, лучшее снаряжение. Этого я требую уже несколько лет.

Она устало улыбнулась, поднялась, медленно прошлась по кабинету.

— Значит, Главному полицейскому управлению не разрешается использовать снайперов, служащих в Вооруженных силах. — Она остановилась. — А использовать снайперов, служащих в полиции, Управлению можно. Верно?

Она посмотрела на своего гостя; тот осторожно кивнул и развел руками. Он пока не понимал, куда она клонит.

Замминистра снова подошла к компьютеру, поискала что-то на экране и распечатала еще по два экземпляра каких-то документов.

— Статья номер 1999:740.

Подождала, пока он найдет нужную страницу.

— Постановление о подготовке полицейских. Девятый параграф.

— Да?

— Исходя из него и будем искать решение.

Она зачитала вслух:

— Главное полицейское управление может, если на то есть особые причины, допускать исключение из того, что говорится в настоящем Положении о профессиональной подготовке полицейских.

Начальник Управления пожал плечами:

— Я отлично знаю этот параграф. Но все еще не вижу связи.

— Мы наймем военного снайпера. В качестве полицейского снайпера.

— Но он все равно останется военным. Формально у него не будет полицейской подготовки.

Заместитель министра юстиции снова улыбнулась:

— Мы ведь с вами оба юристы, верно?

— Верно.

— Вы — руководитель Главного полицейского управления. У вас есть полномочия полицейского. Верно?

— Верно.

— Хотя формально вы не имеете полицейской подготовки?

— Не имею.

— Вот исходя из этого и будем искать решение.

Он и теперь понял не намного больше. Из чего она собирается исходить и какое решение искать?

— Мы найдем этого обученного, имеющего нужное снаряжение военного снайпера. Мы уволим его, по согласованию с его начальством, из Вооруженных сил и предложим этому свежеуволенному военному снайперу… скажем… временную вакансию в Главном полицейском управлении. В качестве интенданта или какого-нибудь другого полицейского начальника. Выбирайте чин и звание, в котором вы хотите его видеть.

Он все еще не улыбался — пока.

— В полиции он прослужит ровно шесть часов. Выполнит задание. А потом, когда шесть часов истекут, его можно будет снова принять на его же вакантное место в Вооруженных силах, которое за это время никто не успеет занять.

Только теперь начальник Управления начинал понимать ее замысел.

— К тому же Полицейское управление никогда, ни до, ни во время, ни после операции, не называет имен своих снайперов.

Вот оно.

— И никто не узнает, кто стрелял.

* * *

В здании пусто, чисто.

Пол, по которому еще не ступали ничьи ноги. Окна, в которые никто еще не выглядывал с тоской.

Здание погружено в темноту, свободно от звуков, даже дверные ручки блестят — за них еще никто не брался. Леннарт Оскарссон осматривал только что открытый корпус «К». Еще больше камер, еще больше места, еще больше заключенных, — демонстрация амбиций и могущества новоназначенного директора тюрьмы. Все вышло совсем не так, как он мечтал. Леннарт шел по пустому коридору, мимо настежь открытых дверей. Вскоре он включит освещение, активирует сигнализацию, а потом запах краски и недавно распакованной сосновой мебели смешается с запахом страха и плохо чищенных зубов. В необитаемых камерах всего через несколько минут справят новоселье торопливо переведенные сюда арестанты. Безопасность заключенных из корпуса «В» оказалась под серьезной угрозой — на двери и окна нацелились мощные спецназовские стволы, а на третьем этаже корпуса сидит террорист, о котором никто ничего не знает. Никто не знает ни его целей, ни требований.

Еще один паскудный день.

Он, Леннарт, солгал полицейскому, ведущему следствие, и прокусил себе нижнюю губу. Его принуждали отправить заключенного назад, в отделение, где тому угрожали, а когда заключенный захватил заложников, он рвал желтые головки тюльпанов. Отрывал маленькие пористые лоскутки и бросал на мокрый пол. У Оскарссона зазвонил мобильный телефон; сигналы отдавалась эхом в безлюдной пустоте. Леннарт вошел в пустую камеру и обессиленно лег на голую койку.

— Оскарссон?

Он тут же узнал голос главы пенитенциарной службы, вытянулся на жестком.

— Да.

— Какие требования?

— Я…

— Какие у него требования?

— Никаких.

— Три часа пятьдесят четыре минуты. И он не выдвинул ни одного требования?

— Он вообще не выходит на связь.

Только что он смотрел на рот, заполнивший весь экран монитора, напряженные губы медленно складывали слова о смерти. У Оскарссона не было сил говорить об этом.

— Если требования будут. Когда требования будут, Леннарт… Не дайте ему покинуть тюрьму.

— В каком смысле?

— Он может потребовать открыть ворота. Вы не должны этого допустить. Ни при каких обстоятельствах.

Оскарссон больше не чувствовал, что лежит на жестком.

— Я правильно понял? Вы хотите, чтобы я… чтобы я закрыл глаза на правила, которые вы сами сформулировали? И которые мы, тюремное руководство, подписали? Если жизнь, человеческая жизнь в опасности, если мы увидим, что террорист готов осуществить свои угрозы, если он требует, чтобы его выпустили, мы обязаны ради спасения жизни заложников открыть ворота. И вы хотите, чтобы я закрыл глаза на это правило?

— Я отлично помню правила. Но… Леннарт, если вам все еще дорога ваша работа, вы будете действовать так, как я вас прошу.

Оскарссон не мог пошевелиться. Как же все непросто.

— Как вы просите меня?

У каждого есть свои границы, свой предел, дальше которого отступать нельзя. Его точка оказалась здесь.

— Или как кто-то просит вас?


— Поднимайся.

Пит стоял между двумя голыми телами. Он нагнулся к одному из них и говорил в усталые немолодые глаза, пока те не стали осмысленными и человек не начал подниматься. Тюремный инспектор по фамилии Якобсон с перекошенным от боли лицом выпрямил колени, спину и пошел туда, куда указывал террорист, мимо трех мощных бетонных столбов, за стену возле входной двери, в защищенную часть помещения, бывшую чем-то вроде склада — там громоздились картонные коробки с ярлыками поставщиков рабочих инструментов и запчастей к станкам. Там Хоффманн велел ему сесть (Якобсон двигался недостаточно быстро, и Хоффманн со злостью толкнул его), потом Якобсон привалился спиной к стене и вытянул ноги, чтобы их легче было связать. Пожилой охранник несколько раз пытался в отчаянии достучаться до своего мучителя, спрашивал — за что, как, когда, но ответа не получил. А потом долго следил за молчаливой спиной Пита Хоффмана, пока та не скрылась где-то между сверлильным станком и верстаком.


Гадский грохот. Гренс затряс головой. В грохоте прослеживался ритмический рисунок. Эти идиоты две минуты колотили в двери, потом ждали одну, потом снова — две минуты грохота. Поэтому Гренс следом за Эдвардсоном вошел в будку охранников и плотно закрыл дверь. Два маленьких монитора, стоящие рядом на письменном столе, показывали одну и ту же картинку — чернота, камера повернута к стене мастерской. Комиссар потянулся к кофеварке с фильтром; стеклянный кофейник был холодным, на дне плескалась коричневая вязкая жижа. Гренс перевернул кофейник вверх дном и подождал, пока коричневое медленно стечет в нечистый стаканчик. Он предложил половину Эдвардсону, но все досталось ему одному. Гренс отпил, проглотил. Не особенно вкусно, но достаточно крепко.

— Да? — Он опустошил почти белый стаканчик, когда перед ним зазвонил городской телефон.

— Комиссар Гренс?

Гренс огляделся. Идиотские камеры, чтоб их. Дежурный на центральном посту видел, как он входит в будку, и перевел звонок сюда.

— Да.

— Узнали меня?

Гренс узнал этот голос. Бюрократ, сидящий на несколько этажей выше в полицейском здании Крунуберга.

— Узнал.

— Говорить можете? Там что-то страшно грохочет.

— Могу.

Он услышал, как начальник Главного полицейского управления покашливает.

— Ситуация не изменилась?

— Нет. Мы хотим действовать. Мы могли бы действовать. Но сейчас у нас не те профессионалы. И очень мало времени.

— Вы требовали военного снайпера.

— Требовал.

— Поэтому я и звоню. Запрос лежит на столе передо мной.

— Минуту.

Гренс пошептался с Эдвардсоном, попросил проверить, плотно ли закрыта дверь.

— Да?

— И я думаю, что нашел решение. — Начальник Главного полицейского управления замолчал, ожидая реакции Гренса, и снова заговорил после пустоты, которая разрешилась грохотом из коридора: — Только что я подписал трудовой договор. Чтобы заменить помощника комиссара, я на шесть часов нанял только что уволенного инструктора по стрельбе, военного снайпера, который до настоящей минуты нес службу в шведской лейб-гвардии в Кунгсэнгене. В качестве помощника комиссара он должен будет оказывать содействие Аспсосскому полицейскому округу. Снайпер только что покинул Кунгсэнген на вертолете и минут через десять-пятнадцать приземлится возле Аспсосской церкви. Когда срок его службы истечет, ровно через пять часов пятьдесят шесть минут, его тем же вертолетом доставят назад, в Кунгсэнген, чтобы он занял новообразовавшуюся, но еще свободную вакансию инструктора и военного снайпера.


Он услышал его, когда тот был еще маленькой круглой точкой на безоблачном небе. Пит подбежал к окну; точка росла, звук становится громче, и наконец сине-белая махина приземлилась в высокую траву между оградой тюрьмы и кладбищем. Пит смотрел на тех двоих, что ждали высоко на церковном балконе, на вертолет и на бегущих к нему полицейских, он слышал тех, кто перемещался по крыше у него над головой, и тех, кто стоял за дверью. Теперь все были на местах. Хоффманн проверил, крепко ли связаны руки и ноги безымянного заключенного, потом подбежал к стене, отделявшей примитивный склад от мастерской, и рывком поставил пожилого инспектора на ноги. Заставил его повернуться к камере, объектив которой был направлен в стену; повернув ее к себе, Хоффманн проследил, чтобы и его рот, и рот охранника были видны, и заговорил.


Он шел, слегка наклонившись вперед, в серо-белом камуфляже. На вид лет сорок, представился как Стернер.

— Я не могу этого сделать.

Пока они шли к церкви и поднимались по деревянным ступенькам и алюминиевой лестнице, Гренс описал драму с заложниками так: если все пойдет к чертям, то это «все» должно закончиться одним-единственным выстрелом с колокольни.

— Не можете? Это еще почему?

Военный снайпер, которому еще пять часов тридцать восемь минут предстояло числиться полицейским, шагнул на узкий балкончик и сменил тех двоих, что уже были там.

— Это не просто снайперская винтовка. Это винтовка под названием «барретт». Она тяжелее, мощнее, используется для уничтожения материальных объектов. Чтобы разнести автобус. Поразить корабль. Чтобы взрывать мины. — Стернер поздоровался с коллегами, которые остались на балконе уже в качестве наблюдателей. — Большое расстояние. Мне сказали про большое расстояние. И меня готовили к стрельбе на большие расстояния. Но это… я не имею права стрелять по живой мишени.

С биноклем в руках Стернер рассмотрел Хоффманна в обрамлении оконной рамы и понял, о чем на самом деле идет речь.

Теперь он смотрел на Гренса.

— Как? Так этот, там… он… живая мишень?

— Да. И… что это означает?

— Это означает… мои боеприпасы — это зажигательные и разрывные пули. Я не могу стрелять ими в людей.

Гренс хохотнул — или издал что-то похожее на короткий раздраженный смешок.

— Ну и… какого вы здесь делаете?

— Расстояние до объекта — тысяча пятьсот три метра. Такое задание я получил.

— Задание, которое вы получили, — это не дать одному человеку отнять жизнь у двух других людей. Или, если вам так больше нравится, — одной живой мишени отнять жизнь у двух других живых мишеней.

Стернер отрегулировал бинокль, чтобы лучше видеть террориста. Тот так и стоял у окна, на том же месте, он нарочно подставлялся — и было неясно зачем.

— Я подчиняюсь только международным законам.

— Законы… черт вас дери, Стернер… законы сочиняют те, кто привык отсиживаться по кабинетам! Но это… это реальность. Этот, который стоит там, в мастерской, живая мишень, именно он сейчас — та самая реальность, и если его не остановить, то погибнут люди. И уж конечно, и они сами, и их скорбящие близкие будут обалдеть как рады узнать, что вы соблюдали… как там… международные законы.

Бинокль был мощный, и, хоть руки у снайпера слегка дрожали из-за сильного ветра, не составляло труда следить за мужчиной с длинными светлыми волосами, который иногда оборачивался и смотрел вниз на что-то. На заложников, понял Стернер. Они лежат на полу возле него. Именно там.

— Если я сделаю по-вашему, выстрелю из своей снайперской винтовки теми пулями, что у меня с собой, его попросту разорвет. В клочья. — Он опустил бинокль и посмотрел на Гренса. — Так что вы будете собирать живую цель, человека… ошметки тела… по всей мастерской.


Лицо, рот — он возник снова.

Человек в мятой синей форме надзирателя поднялся на ноги. Тот же монитор, что и в прошлый раз, та же камера — ее отвернули от бетонной стены. Бергу было по-прежнему жарко, но он выключил и унес вентилятор. В тесной будке вентилятор мешал, Бергу нужно было больше места — одна из камер ожила, и картинка пошла на все шестнадцать экранов.