Book: Военно-морской шпионаж. История противостояния



Военно-морской шпионаж. История противостояния

П.А.Хухтхаузен, А. Шелдон-Дюпле

Военно-морской шпионаж. История противостояния

Peter A. Huchthausen and Alexandre Sheldon-Duplaix

Hide and Seek. The Untold Story of Cold War Naval Espionage

Военно-морской шпионаж. История противостояния

ОТ АВТОРОВ

Авторы искренне благодарят граждан разных стран, оказавших им неоценимую помощь при работе над этой книгой:

В России — Адмирала Флота В. Чернавина, вице-адмиралов В. Селиванова и Ю. Квятовского, контр-адмиралов И. Иванова и Л. Чернавина, и капитанов 1-го ранга Н. Муру, Л. Вторыгина, Е. Ливанова, И. Курдина, С. Апрелева и Н. Шигина, полковника Н. Григорьева и нашу переводчицу И. Смирнову.

В Швеции — контр-адмирала Э. Свеннсона, кэптена Э. Соннерстедта, кэптена Л. Ведина, а также продюсера Л. Боргнеса и профессора О. Тунандера.

В Великобритании — Д. Робинсона, лейтенант-коммандера (в отставке) британских королевских ВМС, и А. Шора, бывшего сотрудника военной разведки Великобритании.

В США — доктора Э. Маролда, К. Ллойд и Г. Хелмса из исторического центра ВМС в Нейви-Ярд (Вашингтон, федеральный округ Колумбия), А.Д.Бейкера; К. Карлсона, профессора Д. Хаттендорфа, Л. Феррейро, Н. Фридмана, Н. Польмара, кэптена П. Шварца, и Р. Файт, нашу гостеприимную хозяйку.

В Японии — посла Йоя Кавамура.

В Германии — кэптена У. Маренгольца, полковника В. Глобке.

Во Франции — вице-адмирала Луи де Контенсона и кэптена С. Тебо (историческая служба министерства обороны), контр-адмирала А. Беллота (бывшая историческая служба ВМС), контр-адмирала Ж.-М. Матей, кэптена К. Хуана и Б. Прецелина.

Авторы несут всю ответственность за допущенные ошибки.


СЛОВО К ЧИТАТЕЛЮ

 На страницах этой книги говорится о событиях, которые проливают свет на решающую роль военно-морской разведки в период с конца Второй мировой войны в 1945 г. до падения Советского Союза в 1991 г. Секретные архивы обычно хранят тайны до последнего дня своего существования, тогда как менее важные документы становятся доступны широкой публике через пятьдесят или шестьдесят лет. Попытки рассекретить документы иногда помогают сократить срок этой задержки, что примечательно для Соединенных Штатов. Личные воспоминания зачастую подвержены влиянию самовлюбленности, политических или профессиональных симпатий, личной дружбы, ненависти и угасающей памяти. Авторы никогда не забывали об этих недостатках и теперь предлагают вам беспристрастный отчет о ключевых событиях той схватки, которую вели за кулисами «холодной войны» военно-морские разведки.

Большая часть материалов о периоде с 1945 г. по 1962 г. взята из западных архивов и недавних российских исследований, книг и статей, малоизвестных на Западе во время работы над этой книгой. Что же касается периода после 1962 г., то авторы книги дополнили названные источники интервью, своим личным опытом и знаниями из первых рук.

Ветеран войны во Вьетнаме П. Хухтхаузен специализировался на борьбе с подводными лодками, и ему довелось послужить как на море, так и на берегу; помимо этого, он был военно-морским атташе Соединенных Штатов в Белграде, Бухаресте и Москве. В промежутках между исполнением обязанностей атташе в указанных городах он курировал проблемы деятельности военных атташе и организации агентурной разведки в разведывательном управлении министерства обороны США (РУМО) в Вашингтоне (федеральный округ Колумбия).

А. Шелдон-Дюпле работает во французской объединенной исторической службе в городе Винсен (Франция), кроме того, в штабном колледже министерства обороны в Париже он занимается исследованиями и читает лекции по истории советского ВМФ. По контракту (1987-1999 гг.) с французскими ВМС он занимал должность аналитика по военно-морским вопросам.

Большая часть материалов с российской стороны поступила от капитала первого ранга в отставке Л.А. Вторыгина, который сотрудничал с авторами книги более пятнадцати лет. За плечами Вторыгина тридцать девять пять лет успешной службы в советском ВМФ. После службы на эсминцах на Балтике он сумел пройти строгий отбор и поступить учиться в Военно-дипломатическую академию в Москве, после окончания которой с отличием служил за границей в качестве офицера военной разведки. Буэнос-Айрес (Аргентина), куда в конце 1950-х годов он был назначен помощником военно-морского атташе, был его первым местом службы за рубежом. После этого (1960-1965 гг.) он служил в советском посольстве в Вашингтоне (федеральный округ Колумбия). Во время кубинского ракетного кризиса в 1962 г. Вторыгин колесил по Восточному побережью США и отправлял сообщения об американских силах, готовящихся к вторжению на Кубу. В 1970-х и 1980-х годах он служил в штабе флота в качестве советника во Вьетнаме и военного аналитика.

Личные воспоминания П. Хухтхаузена и Л. Вторыгина, которые читатель найдет на страниц» этой книги, придадут живости информации из других источников.

Как бывший офицер военно-морской разведки и атташе в Белграде, Бухаресте и Москве, П. Хухтхаузеп делится своими воспоминаниями в главах 5, 10, 15, 17. Для написания глав 2, 4, 6, 9, 14 и 16 А. Шелдон-Дюплс использовал рассекреченные материалы из американских, английских, французских и шведских архивов. Остальные главы авторами были подготовлены и написаны совместно.


ВВЕДЕНИЕ


 В течение многих лет широко бытовало мнение, что самым большим успехом военно-морской разведки союзников во Второй мировой войне являлось вскрытие японских военно-морского и дипломатических кодов. Этот успех привел к решающей битве у атолла Мидуэй в мае 1942 г., в ходе которой ВМС США нанесли поражение японскому флоту. Однако другой, менее известный успех радиоразведки ВМС в 1945 г. позволил США получить последние требуемые компоненты для производства первой атомной бомбы, в которых нуждался «манхэттенский проект». Впоследствии США использовали эту бомбу для того, чтобы завершить войну с Японией.

Хотя в средствах массовой информации и сообщалось о том, что Гитлер потерял интерес к программе создания ядерного оружия после акта саботажа, успешно совершенного коммандос — знаменными «героями Телемарка» — в 1941 г. на заводе тяжелой воды в Рюкон, Норвегия, это может быть и неправдой. Недавние исследования свидетельствуют, что нацисты, вероятно, накопили такое количество расщепляющих материалов, которого могло хватить для производства атомной бомбы. Как пишет в своей книге «Критическая масса» К. Хайдрик, в период с июня 1940 г. до конца войны нацисты захватили в Бельгии, Чехословакии и Норвегии 3500 тонн соединений урана и хранили их в соляных шахтах Штрассфурта (Германия). Количество урана, который был у нацистов, в три с липшим раза превышало количество урана, имевшегося у США в рамках программы «манхэттенский проект». К. Хайдрик оспаривает утверждение о том, что немецкие ученые достигли успеха в создании центрифуги для обогащения захваченного ими урана, с другой стороны, российские источники утверждают, что у немцев могло быть налажено небольшое производство по обогащению урана на норвежском побережье Баренцева моря.

Когда война подошла к границам Германии и вероятность поражения стала неминуемой, Берлин санкционировал передачу большого количества окиси урана Японии. Однако возглавлявший ядерную

программу сухопутных войск Японии генерал Т. Кавашима еще 7 июля 1943 г. через посольство своей страны в Берлине запросил у Германии уран. Американцы и англичане перехватили телеграмму генерала от 18.11.1943 г. Спустя сорок лет Кавашима заявил в своем интервью, что Германия отправила в Японию морем две тонны необагащенной окиси урана. Из Европы в Японию ушли три подводные лодки, на борту которых были оружие и пассажиры: «I-30» (июнь-октябрь 1942 г.), «I-8» (июнь-декабрь 1943 г.) и «I-29» (декабрь 1943 г. — июль 1944 г.). До Японии удалось добраться только «I-8». «I-30» и «I-29», в результате блестяще скоординированных действий разведок союзников, попали в ловушку и были потоплены в октябре 1942 г. и июле 1944 г., соответственно. Две других японских лодки, «I-34» и «I-52», не сумели своевременно достичь европейских портов. Союзникам стало известно из материалов перехвата, что «I-52» должна будет идти с грузом в 800 кг окиси урана. После этого в период с февраля 1944 г. по май 1945 г. семь немецких подводных лодок пытались достичь портов Японии. Три из них («U-1059», «U-180» и «U-864») были потоплены на переходе в Атлантическом океане, а три добрались до японских баз: «U-1062», доставив в Пенанг пассажиров и груз, погибла в сентябре 1944 г., a «U-195» и «U-219», которые в декабре 1944 г. дошли с грузом до Джакарты, были в мае 1945 г. переданы в состав японского императорского флота. Две последние лодки перевозили ракеты «Фау-2», они также могли перевозить и те две тонны окиси урана, о которых говорил Кавашима в 1983 г. Судьба седьмой лодки долгое время оставалась загадкой. В марте 1944 г., всего за два месяца до падения Третьего рейха, из перехвата радиосообщений между Берлином и Токио выяснилось, что Германия собирается передать уран Японии. Разведка союзников вскрыла, что в Токио пойдет «U-234». В апреле 1941 г. японская императорская армия доверила создание атомной бомбы физику-ядерщику Иошио Нишина, который состоял в переписке с Нильсом Бором и Альбертом Эйшнтейном. Для производства урана-235 предполагалось обогатить уран, захваченный в Корее, Китае и Бирме. Одновременно, учитывая имеющиеся скудные запасы нефти, японский императорский флот поручил профессору Бунсаку Аракацу произвести изучение вопроса о ядерной энергии.

В 1944 г. три японские подводные лодки были заняты перевозкой немецкого урана в Японию, однако были потоплены у берегов Малайзии. В начале 1945 г. была уничтожена японская подводная лодка «I-52», перевозившая уран из Германии в Японию. Позднее, в «шаре и феврале 1945 г., две немецкие подводные лодки опять предприняли попытку доставить уран в Японию. Одна из лодок, шедшая в Японию, была потоплена, а вторая, не сумев достичь берегов Японии, которые были блокированы союзниками, на обратном маршруте была тоже потоплена. Немецкие и японские лодки пытались также доставить окись урана на совместную японо-немецкую базу подводных лодок в малайском Пенанге (Палау-Пинанг), с которой груз мог быть переправлен в Японию быстроходными надводными кораблями. Блокада японского побережья союзниками была настолько успешной, что подводные лодки считались более уязвимыми в случае атаки кораблями союзников, чем более быстрые надводные корабли. Присутствие немецких подводных лодок в Индийском океане осуществлялось в рамках программы «Муссон». 09.02.1945 г. корабль британских королевских ВМС «Венчур» у побережья Норвегии произвел торпедную атаку немецкой подводной лодки «U-864», направлявшейся в Пенанг, и потопил се. Эта лодка шла точно с таким грузом, что и «U-234».

В марте 1945 г., когда истекали последние месяцы гитлеровского рейха, военно-морские разведки США и Великобритании получили из нескольких источников информацию о том, что немцы собираются предпринять еще одну попытку переправить на подводной лодке большое количество окиси урана, захваченного в Бельгии, Чехословакии и Норвегии. Эта информация была подтверждена криптографами, взломавшими шифры противника и читавшими военно-морскую и дипломатическую корреспонденцию немцев и японцев.

В конце марта союзникам стало известно о том, что немецкая подводная лодка «U-234» будет перевозить окись урана и некоторые изделия военного назначения в Японию. Возможная перевозка могла стать последней попыткой агонизирующего Третьего рейха передать важнейшие технические материалы и знания своему союзнику. Нацисты надеялись, что отправляемый груз сумеет помочь Японии создать ядерное оружие. Мало кто знает, особенно в сегодняшней Японии, что японские армия и флот собирались в 1945 г. создать собственные атомные бомбы. Есть даже несколько спорных заявлений о том, что за несколько недель до сброса американцами атомной бомбы на Хиросиму японцы могли испытать в Корее небольшое ядерное устройство. По мнению некоторых исследователей, для создания собственного атомного оружия Японии требовалось дополнительно некоторое количество обогащенного оружейного урана. Американский исследователь Р.К. Уилкокс приводит несколько примеров тот, что Токио ускорило свои исследовательские работы, однако они не доказывают, что Япония стояла на пороге создания атомной бомбы. Если бы японцы преуспели в создании одного или нескольких атомных боеприпасов, то они бы сбросили их с самолетов, взлетевших с подводных лодок, — носителей самолетов, на крупнейший город Западного побережья США.

В начале войны японские подводные лодки уже подвергали Калифорнию обстрелу. Вечером 16.02.1942 г. японская подводная лодка «I-17» всплыла и произвела 16 артиллерийских выстрелов по нефтеперерабатывающему заводу возле Санта-Барбара. П. Хухтхаузену в то время было три года и он находился среди эвакуированных с пляжа; армейские самолеты тем временем спешно атаковали японскую подводную лодку. Это было первое нападение японцев на материковую часть Соединенных Штатов, которое запомнилось обстрелом пригорода Эллвуд. Следующей ночью более миллиона жителей Лос-Анджелеса были разбужены дважды: сначала сиренами, оповещавшими о воздушном налете, а затем противосамолетным огнем зенитных орудий. Как докладывал начальник штаба сухопутных войск США генерал Д.С. Маршалл президенту Ф.Д. Рузвельту, в течение примерно получаса 37-я бригада береговой артиллерии вела огонь, израсходовав 1430 снарядов, по «не менее чем 15 самолетам... которые не принадлежали пи американским сухопутным войскам, ни флоту». Таинственные самолеты летали на разных скоростях — от, как сообщалось, «очень медленно» до 200 миль в час и на высотах от 9000 до 18 000 футов. Надлежащего разъяснения по поводу этого загадочного воздушного налета, в котором обычные самолеты не участвовали, так и не последовало, однако Западное побережье с тех пор считалось находящимся в зоне досягаемости японских самолетов, базирующихся на подводных лодках, или же тех, на которых агенты противника могли действовать с американского континента. Груз, который тремя годами позже перевозила «U-234», мог дать Японии последний шанс изменить ход войны, если бы она применила ядерное оружие но континентальной части США. Был ли это обогащенный уран, предназначенный для сборки радиационного оружия и последующего удара по Западному побережью?

Специалисты королевских ВМС в Блетчли-Парк (Англия) получили информацию об убытии лодки «U-234» из перехваченных сообщений, которые были расшифрованы. Материалы перехвата свидетельствовали о том, что Германия, в последней отчаянной попытке помочь своему союзнику, отправляет большую (водоизмещение 1763 тонн) лодку — постановщик мин тип «ХВ» с 560 килограммами ценнейшей окиси урана в Японию. По мнению К. Хайдрика, это был обогащенный уран. В качестве стратегического груза лодки был также немецкий ученый — морской офицер в звании корветтен-капитан (коммандер). Доктор Хайнц Шлике, эксперт по радио, РЛС и взрывателям, являлся изобретателем инфракрасного дистанционного взрывателя, который был крайне нужен как японцам, так и американцам для практического подрыва своей атомной бомбы.

В Японии, как и у американцев на «манхэттенском проекте», не было достаточного количества ядерного топлива и подходящего взрывателя для инициации цепной реакции деления. «U-234» также имела на борту разнообразное техническое оборудование, которое сопровождали два офицера ВМС Японии, несколько реактивных самолетов в разобранном виде, и известного генерала люфтваффе Ульриха Кесслера, который вез с собой проекты создания ракеты «Америка» — будущей ракеты, которая, будучи запущенной с территории Германии, могла бы достичь Нью-Йорка.

Подводная лодка под командованием капитан-лейтенанта Й.Г. Фелера вышла из норвежского порта Кристиансанд 15 апреля 1945 г. 10 мая 1945 г., т.е. через два дня после немецкой капитуляции, на «U-234» приняли приказ гросс-адмирала Деница о сдаче в плен. Командир лодки Й.Г. Фелер объявил но радио о своем намерении прибыть на англо-канадскую базу в Галифаксе, однако позже изменил свое решение и направил лодку в Соединенные Штаты, надеясь, что там с немецкими пленными будут лучше обращаться. Сразу после того, как командир подводной лодки объявил экипажу свое решение, два японских офицера, находившиеся на борту лодки, покончили с собой. «U-234» была пленена преследовавшим ее эскортным эсминцем ВМС США «Саттон» («DE-771») у побережья Новой Англии, и под его конвоем направилась на ВМБ ВМС США в Портсмуте, что в Нью-Гемпшире. Как только лодка причалила в Портсмуте, доктор Хайнц Шлике и его инфракрасный дистанционный взрыватель были отправлены в Вашингтон (федеральный округ Колумбия), а восемьдесят золотистых цилиндров с ураном были отосланы в Лос-Аламос. В течение нескольких недель «манхэттенский проект» неожиданно удвоил производство обогащенного урана и к концу июля уже имел его в количестве, достаточном для создания двух бомб. На борту крейсера ВМС США «Индианаполис» («СА-35») первая американская бомба отправилась на тихоокеанский остров Тиньян. Там она была погружена на бомбардировщик «В-29» ВВС сухопутных войск США и, не испытанная на полигоне, была сброшена на Хиросиму. Остальное принадлежит истории.



Так случилось, что пока Красная Армия через порты Балтийского моря продвигалась на запад, захватывая на своем пути всю полезную германскую технологию, советская разведка всего на несколько недель запаздывала к желанным трофеям с подводной лодки «U-234» — урану, реактивным самолетам и бесценным секретным пассажирам лодки.

Соперничество среди победителей было самым ранним вестником приближающейся «холодной войны».

Начиная с 1945 г. и на протяжение почти полувека «холодной войны» разведка Запада сидела в окопе и сдерживала натиск первоклассных советских и восточноевропейских интеллектуалов, которые доказали свое подавляющее превосходство, хотя их страны взорвались изнутри после падения Берлинской стены

Столетия царского правления и репрессивной Русской православной церкви, за которыми последовало несколько десятилетий советского коммунизма, основательно подорвали личную инициативу у граждан СССР. В этом контексте самые умные люди естественно тяготели к тем сферам деятельности, которые обещали высшую степень безопасности и влияния, т.е. службе в вооруженных силах и разведке. С имевшимся подавляющим приоритетом (если исходить из сопоставления с тем, что делалось в стране, и тем, что действительно нужно было делать), который был отдан развитию военной мощи и разведке, лучшие из лучших окапывались в высших эшелонах разведывательных служб. Оказавшись наверху, они наслаждались привилегиями, которые не были доступны простым Ивану или Марье на небогатых улицах Москвы или Ленинграда.

Контрастом к этому была ситуация на Западе, где на службу в разведку обычно попадали случайно. Очень немногие учились с целью последующей службы в разведке. Вторая мировая война, однако, вызвала потребность в формировании групп государственных служащих, набранных из талантливых и творческих людей, которые бы специализировались в разведке. И хотя западные демократии питали врожденное недоверие к тем, кто работал в тени, победа в войне принесла заслуженное признание и даже славу незаметным рыцарям мира разведки.

Безопасность иногда брала верх над эффективностью. Британская разведка критически относилась к негибкости американцев: «Американская концепция безопасности полностью отлична от нашей; каждый офицер и солдат с рождения проникнут чувством ответственности по отношению к органам национальной безопасности, и он просто страшится переступить через правила (даже тогда, когда это дает некоторую гибкость) из-за боязни рисковать своей головой».

В течение сорока пяти лет военно-морская разведка играла решающую роль в усилиях Вашингтона по поддержанию военно-морского превосходства над набиравшим силу флотом Советского Союза и помогала Москве в ее асимметричных действиях по овладению ключевыми технологиями и тактической информацией, необходимыми для компенсации недостатков советской промышленности и вооруженных сил. У обеих сторон были веские причины бояться друг друга. На страницах этой книги рассказывается о том, как военно-морские умы сыграли свою весьма специфическую роль в создании более четкой картины, показывающей намерения и возможности вероятного противника.

В книге обсуждается влияние известных и малоизвестных случаев военно-морского шпионажа на ход «холодной войны». Новые открытия и дополнительные исследования затронут, в числе прочих, следующую тематику:

— Специальные подразделения Я. Флеминга и соревнования между союзниками за овладение военно-морскими технологиями нацистов;

— Морской офицер-коммунист, пытавшийся возглавить разведывательную службу де Голля;

— Допросы американцами возвращающихся домой бывших военнопленных стран Оси, матросов-перебежчиков и преследуемых властями проституток для сбора разведывательной информации о ситуации по другую сторону «железного занавеса» и в Корее;

— Англо-германское проникновение в советские территориальные воды с целью поддержки антикоммунистического сопротивления в бывших государствах Балтии;

— Военно-морское мышление и военные планы Сталина и их влияние на западную разведку;

— Официальное советское расследование гибели линкора «Новороссийск» и его последствия;

— Новый взгляд на военно-морскую дипломатию Хрущева и значение инцидента с Крэббом;

— Манипуляции с советскими подводными лодками, о которых сообщали Соединенные Штаты во время Суэцкого кризиса 1956 г., с целью повлиять на англо-французские планы войны;

— Работа офицера советского ВМФ — сотрудника ГРУ с генералом ВВС Франции, который передавал в Кремль требуемую информацию до, во время и после Карибского ракетного кризиса;

— Отслеживание американской разведкой наращивания советской военной мощи на Кубе и связанных с ней уловок;

— Ошибка разведки, которая привела к эскалации американской вовлеченности во Вьетнаме;

— Удачные и неудачные судьбы разведывательных кораблей и разъяснение причин нападения на корабль ВМС США «Пуэбло»;

— Революция в военно-морской разведке в 1980-х годах; американские и советские системы слежения за океаном;

— Интриги американских военно-морских атташе в Белграде, Бухаресте и Москве;

— «Трясина» разведки: проблема с ядерными реакторами и радиоактивными отходами военно-морского флота после распада СССР.

В книге также представлены новые факты по операциям психологической войны, самые свежие признания о подводных вторжениях в территориальные воды Швеции и про то, как флоты времен «холодной войны» пытались разобраться в странных встречах, которые никак нельзя было отнести к действиям противной стороны. В книге также приводится инструкция советской военно-морской разведки относительно «необычных физических явлений и объектов», самым ранним появлением которых мог быть не объясненный до сих пор воздушный налет на Лос-Анджелес в феврале 1942 г.


Глава 1

ДОБЫЧА ПОБЕДИТЕЛЕЙ


За долгие годы Второй мировой войны выяснилось, что большинство образцов немецкого вооружении военной техники намного превосходят вооружение и технику союзников. Не было секретом, что немецкие танки имели лучшие характеристики, чем основные танки западных стран и, до появления на поле боя сталинского танка «Т-34-85» имели перевес над всеми танками Красной Армии. Немцы использовали первые турбореактивные двигатели на истребителе «Ме-262», который, начиная с 1944 г., принимал участие в боях. Это расчистило дорогу целой серии новых немецких самолетов, которые стали выпускаться немецкой промышленностью, несмотря на мощные стратегические бомбардировки союзниками территории Германии. Широкое использование этих новых самолетов было сорвано нехваткой подготовленных летчиков, а не отсутствием материальных возможностей производства. Другим зловещим знамением для союзников являлось успешное применение немецкой ракеты «А-4», более известной как «Фау-2», а также маячившая впереди угроза от ракет «А-6» и «А-9», прозванных «Америка». Эти ракеты имели такую дальность пуска, которая позволяла им достичь Северной Америки.

Боевое применение планирующих авиабомб «Фриц-Икс» и «Хеншель-293» и доработанного радиоуправляемого варианта последней ознаменовало появление первых крылатых ракет. В заключительные годы войны это оружие показало свою необычайную силу — им были уничтожены один линкор союзников, один крейсер, а также несколько эсминцев и торговых судов. Если бы в 1944--1945 гг. немцы приняли на вооружение достаточное количество новых ракетных систем ПВО «Вассерфаль» и «Шметтерлинг», то это могло бы иметь катастрофические последствия для тяжелых бомбардировщиков союзников. В мае 1945 г. передовое подразделение ВМС США по техническому использованию вошло в балтийский город Киль еще до прихода туда 21-й армии союзников и обнаружило готовые опытные образцы новых немецких подводных лодок типов «Wa-201»[1], «XVII-В» и серий «XXI» и «ХХIII»; эти лодки стояли у пирсов в ожидании подготовленных экипажей. Один из членов подразделения, англичанин по национальности, заметил, глядя на лодки: «Эту войну мы бы не скоро выиграли».

Отчего же существовал такой большой разрыв в военной технологии между союзниками и военной машиной Германии? Не являлось секретом, что в нацистской Германии с 1930-х годов политики и военные руководители няньчились с учеными и инженерами, предоставляя им неисчислимые льготы. И наоборот, американские и английские военные старались держаться подальше от ученых и передовых новаций и не доверяли современной технике. Не далее как в 1939 г. учебные наставления для танкового корпуса британской армии все еще призывали использовать танки в роли конницы. В дополнение к этим обстоятельствам последующая военная блокада союзниками поставок Германии минеральных веществ, нефтепродуктов и химических материалов заставила немецких ученых разработать потрясающее воображение количество образцов синтетического топлива, материалов и даже продуктов питания, что во многих отраслях увеличило их технологический отрыв от союзников. Мнение о том, что союзники выигрывали войну, поскольку обладали более совершенным оружием, доказало свою абсурдность. Они выигрывали войну, потому что у них было больше запасов, а военная машина нацистов разваливалась не из-за отсутствия современной военной науки, а по причине неумелого руководства. Как было установлено в современных исторических исследованиях, на полях сражений немцы были разбиты союзными армиями преимущественно благодаря жесткому индивидуализму и инициативе конкретного солдата. Как сказал в свое время министр ВМС США Д. Форрестол, «именно парень с винтовкой и пулеметом является тем человеком, который, в конце концов, побеждает на войне и расплачивается за нашу свободу».


СОТРУДНИЧЕСТВО ВОЕННО-МОРСКИХ РАЗВЕДОК СССР, ВЕЛИКОБРИТАНИИ И США В ГОДЫ ВОЙНЫ

 22.06.1941 г., узнав о нападении нацистов на Советский Союз, британский Форин офис сделал беспрецедентный шаг, проинформировав Москву о том, что финны и, следовательно, скорее всею, и их немецкие партнеры, читают советские шифры. Ранее Москва подозревала, что имеется секретное «капиталистическое» соглашение между Берлином и Лондоном, которое развязывало Гитлеру руки в отношении «плана Барбаросса» — плана немецкого вторжения в Советский Союз. Однако жест Форин офис, па ровном месте давшего Советам важную подсказку, и его предложение направить в СССР делегацию из представителей трех видов вооруженных сил плюс речь Черчилля в поддержку Советского Союза были тепло встречены Сталиным. План военного сотрудничества между двумя странами был разработан за месяц.

В июле 1941 г. в Лондон прибыла советская военная миссия, которую вскоре возглавил контр-адмирал Иван Харламов; Великобритания, в свою очередь, направила в Москву «Миссию 30», морской секцией которой руководил адмирал. К маю 1942 г. обмены разведывательной информацией по военно-морской тематике стали интенсивными. Каждый вторник представители Адмиралтейства встречались с Харламовым. Разведывательная информация по немецким морским вооружениям и балтийскому театру, включая финские береговые батареи и порты, передавалась советскому адмиралу — и это несмотря на симпатии населения Британии к целям войны финнов. Советский ВМФ, в свою очередь, передавал королевским ВМС детальные характеристики немецких линкоров и тяжелых крейсеров. Тем временем королевские ВМС создали на Черном море офис связи, который возглавил офицер в звании «кэптен». Его информация по оборонительным сооружениям Болгарии и Румынии на Черном море была настолько ценной для Красного флота, что он немедленно получил доступ к ежедневным разведывательным сводкам советского Черноморского флота. Позднее Черноморский флот стал наиболее эффективным источником разведывательной информации при составлении силами союзников подробных боевых приказов. Стремясь к справедливому обмену, советский ВМФ использовал британскую военно-морскую миссию связи на Черном море как встречный канал для получения информации по военно-морским силам противника.

К августу 1942 г. Москва также позволила Лондону организовать станцию радиоперехвата, которая называлась «Хижина Игрек» в Полярном (Кольский полуостров). Эта станция снабжала Адмиралтейство информацией о перемещениях немецких кораблей, что было очень важным в обеспечении проводки конвоев союзников в Мурманск и Архангельск. После того как конвой «PQ-15» понес потери, вызванные отсутствием авиационного прикрытия, Советы усилили активность своей авиации по прикрытию конвоя «PQ-16». Но после катастрофы с «PQ-17», который был почти полностью уничтожен немцами, потому что англичане убрали все корабли сопровождения, Черчилль приостановил отправку конвоев в Россию, и разъяренный Сталин ограничил обмен информацией по линии разведки. Тем не менее, несмотря на стычки с местным советским командованием, совместная советско-британская работа по вскрытию кодов в рамках «Хижины Игрек» в Полярном продолжалась весь 1943 год. Главной заботой королевских ВМС тогда было грубое обращение с английскими моряками со стороны советских властей, что могло принести вред деятельности станции перехвата «Хижина Игрек». Как жест доброй воли, Великобритания разрешила двум советским сотрудникам изучать в Англии английскую практику радиоперехвата и предоставила в распоряжение миссии советского ВМФ в Лондоне образец немецкой шифровальной машины «Энигма». Для поддержки усилий советских ВВС по уничтожению немецкого линкора «Тирпиц» королевские ВВС разместили на Кольском полуострове подразделение воздушной фоторазведки.

И хотя в некоторых вопросах сотрудничество продолжалось, адмирал Джон Годфри, директор британской военно-морской разведки, не сумел, несмотря на все свои усилия, получить разрешение на открытие военно-морской миссии во Владивостоке. Ему также пришлось отказаться от посылки в Москву лейтенант-коммандера Я. Флеминга, своего блестящего и энергичного помощника, который, опасался адмирал, мог бы вызвать нежелательные затруднения, действуя как разведчик Годфри в британской военной миссии и дурача русских. Действительно, сбор информации о стране пребывания был так же важен, как поддержка советских военных усилий. Когда на одном из приемов Сталин попросил кэптена Д. Дункана, военно-морского атташе США, определить характер его миссии, тот прямо ответил, что он «находится в России с целью сбора информации». Советский лидер оценил это заявление как «наиболее честное и прямое» из всего, что он услышал за целый вечер.

18 августа 1943 г. Посол США в СССР адмирал У. Стэнли, а также кэптен Дункан и его заместитель, коммандер М. Аллен, встретились с адмиралом Н. Кузнецовым. Главком Красного флота рассказал американским офицерам о советских Северном и Тихоокеанских флотах, особо подчеркнув, что данная информация не должна передаваться британским королевским ВМС.

Пытаясь сыграть на противоречиях между американцами и англичанами, Советы тем не менее признавали лидирующую роль, которую играли США в ходе войны. Так, ВМС США было разрешено иметь во Владивостоке помощника военно-морского атташе, что позволяло дополнить ту информацию о советском ВМФ, которую собирали в Мурманске, Архангельске и на Черноморском флоте другие офицеры связи ВМС Великобритании и США. В 1942 г. советский Красный флот передал ВМС США общую информацию о ВМС Германии, а также данные о действиях немецких кораблей-рейдеров, способах дозаправки немецких подводных лодок и секретную информацию о толщине брони и минах. В ответ США передали Советам книги-классификаторы силуэтов кораблей Японии и стран Оси. Советская информация по немецким, японским и советским минам оказалась весьма ценной для союзников. Лейтенант ВМС США Г.Б. Бессинджер направил 45 докладов в центральный аппарат военно-морской разведки. Однако в июле 1944 г. это сотрудничество прекратилось, поскольку адмирал Э. Кинг, ГК ВМС США, принял решение отозвать из Владивостока западные миссии в связи с отсутствием конкретных результатов. Тем не менее старший советский метеоролог продолжал оставаться в США вплоть до конца войны.

Поскольку СССР долгое время не присоединялся к боевым действиям союзников против Японии, обмен разведывательной информацией по этой стране был очень деликатным делом. 02.02.1944 г. посол А. Гарриман поднял этот вопрос перед Сталиным. Советский лидер дал «добро», и двадцать восьмого февраля советский капитан 1-го ранга встретился с новым американским военно-морским атташе адмиралом Олсеном. На встрече было решено, что стороны представят друг другу документацию по военно-морским силам Японии и перечень интересующих их вопросов.



В начале марта начались, наконец, формальные обмены военно-морской информацией но этой щекотливой тематике. Советский ВМФ передал военно-морской миссии США информацию по конвоям, береговым сооружениям на острове Сахалин, тактике действий на суше, подготовке военно-морских сил и потерям. Данный материал был отослан в центральный аппарат военно-морской разведки и, случайно, в Белый дом. Американскую сторону, однако, попросили «не обсуждать и не менять тактику действий своей военно-морской разведки, как надводной, так и воздушной». 22 ноября 1944 г. адмирал Кинг указал личному составу военно-морской миссии США в Москве, что, поскольку СССР «все еще поддерживает дружественные отношения с Японией, то мы не можем делиться с ним информацией о боевом плане ВМС Японии».

В период между февралем и маем 1945 г. союзники улучшили качество информации, передаваемой Советскому Союзу, включая в нее данные, полученные из расшифрованных немецких каналов связи под названием «Источники “Ультра Мэджик”». Немецкие силы, однако, утрачивали способность эффективно действовать по конвоям, направлявшимся в Мурманск и Архангельск, и поэтому уровень обмена информацией по военно-морской тематике значительно снизит».

Англо-американское сотрудничество но Советскому Союзу также не блистало совершенством. По причинам, которые могли быть связаны с сомнениями относительно защищенности американских шифров или простым соперничеством, британские ВМС решили не делиться с американцами информацией, полученной от советской стороны через английский офис связи на Черном море и касающейся материалов допроса пленных моряков румынских ВМС. Но наиболее ценная информация, полученная британскими королевскими ВМС от советского флота, относилась к новому мощному оружию.

30 июля 1944 г. охотник за подводными лодками советского ВМФ «МО-103» нес патрульную службу вблизи северного входа в Бьёркосунд (Финский залив), а поблизости от него выполняла свои задачи эскадра советских минных тральщиков. На тральщиках заметили перископ подводной лодки и дали сигнал «МО-103» атаковать противника глубинными бомбами. Бомбы серьезно повредили немецкую подводную лодку «U-250», которой командовал Вернер Шмидт, она ненадолго всплыла и тут же затонула. Шесть членов команды, включая командира, избежали гибели и были взяты в плен. Вскоре после этого финская береговая артиллерия обстреляла тот участок моря, где затонула лодка, а немецкие торпедные катера дважды попытались прорваться к месту гибели лодки. Чересчур бурная реакция на потерю «U-250» показалась советскому командованию подозрительной, и оно приняло решение поднять лодку.

После того как лодку подняли и отбуксировали в Кронштадт, она подверглась осмотру, в ходе которого были обнаружены ценные документы, шифры и кодировочная машина. Однако подлинное сокровище представляли найденные торпеды, три из которых являлись новыми и еще неизвестными акустическими торпедами «Т-5». Их быстро доставили в береговое помещение флота и разрядили. Представителям британских королевских ВМС предоставили 10 часов на ознакомление с подводной лодкой «U-250», и они посчитали осмотр достаточно полезным, хотя русские успели убрать с лодки радиоаппаратуру и документацию. Когда англичане узнали об акустических торпедах «Т-5», то поставили вопрос о них на самом высоком уровне — 30 ноября 1944 г. Черчилль спросил Сталина, не может ли Великобритания прислать самолет, чтобы забрать одну из торпед в Англию. Сталин ответил следующим образом: «К сожалению, в настоящий момент мы не можем отослать одну из них в Великобританию. Возможна следующая альтернатива: мы можем прямо сейчас передать в военную миссию чертежи и описания торпеды; а когда проверки и испытания будут завершены, сама торпеда может быть передана в британское Адмиралтейство; или же британские специалисты немедленно отправятся в Советский Союз для детального изучения торпеды и изготовления необходимых чертежей».

Королевские ВМС приняли второе предложение Сталина, и в январе 1945 г. группа британских специалистов по торпедам во главе с коммандером Э. Коннингвудом прибыла в Ленинград для изучения этого оружия.


СПЕЦПОДРАЗДЕЛЕНИЯ Я. ФЛЕМИНГА И ЗАХВАТ ВОЕННО-МОРСКОЙ ТЕХНОЛОГИИ СТРАН ОСИ

 По мере того как победа союзников становилась все более очевидной, сами союзники ускоренно работали над планами последующего использования поразительного технологического превосходства

Германии. В результате на Союзной конференции в Ялте в 1943 г. руководители Союзных государств, среди прочего, ясно очертили планы но разделу нацистской военной промышленности после безоговорочной капитуляции Германии. Фактически же планы использования немецкой науки и оружейных технологий появились задолго до Ялты. В Великобритании к весне 1942 г. одаренные богатым воображением головы уже думали над планами создания боевых групп из инженеров и техников, которые, под охраной королевских морских пехотинцев, в ходе рейдов но оккупированной Европе, захватывали бы немецкое оборудование, шифры и документы. В последующих десантных операциях в Африке, Сицилии и Нормандии эти подразделения могли бы стать передовым отрядом войск союзников.

Идея первоначально была выдвинута Я. Флемингом, специальным помощником директора британской военно-морской разведки. За образец для своих спецподразделений Флеминг взял немецкие части, которые первоначально были использованы для вторжения на Крит. Тогда специальные подразделения коммандос сопровождали основную штурмовую группировку и захватывали британские документы, кода и другие важные материалы. В своей памятной записке от 20.03.1942 г., адресованной директору военно-морской разведки адмиралу Годфри, Флеминг охарактеризовал немецкую операцию «как одну из наиболее выдающихся новаций немецкой разведки». Для проведения будущих операций на оккупированных Германией территориях он предлагал создать подобные подразделения и в британской военно-морской разведке.

Первые британские подразделения указанного типа находились под командованием королевских ВМС и участвовали, сначала безуспешно, в неудачном налете на Дьепп в августе 1942 г. Позже подразделениями ста., командовать Роберт Красный Райдер, коммандер королевских ВМС и кавалер креста «Виктория» — высшей британской награды за храбрость в бою. Подразделения стали временно называться «Специальная инженерная часть». Всего были созданы три таких части. Одна из них, которая называлась «36-й отряд», была нацелена на сбор технической информации и была укомплектована личным составом, подготовленным к «захвату специального оборудования». Первая операция отрядов прошла успешно — они благополучно высадились в г. Алжир и захватили итальянский штаб за два с лишним часа до подхода основных штурмовых сил англичан.

При подготовке к высадке в Нормандии в 1944 г. Флеминг снова стал командиром специальных технических подразделений, которые теперь назывались «30-я штурмовая часть» и имели прозвище Краснокожие. В составе подразделений насчитывалось более 300 человек, условно сведенных в две группы, — меньшая по численности основная группа, укомплектованная личным составом ВМС, и большая по составу группа прикрытия из морских пехотинцев. Подразделения набрались опыта в Северной Африке, где в поисках документов и связной аппаратуры противника они буквально просеивали те участки местности, где прошли бои. После успешных действий во Франции часть вернули в Англию, где стали готовить к предстоящим операциям в Германии. Несмотря на удачные операции в ходе взятия Парижа, личный состав части, которая никому не подчинялась, заслужил репутацию отъявленных мародеров, которые постоянно «грызлись» с регулярными войсками, ведшими боевые действия на фронте. Самые примечательные успехи пришли при захвате портов в северной Германии, где эта часть обнаружила новейшее немецкое оружие и подводные лодки.

Осознав эффективность британских спецподразделений, американцы решили не оставаться в стороне. В 1944 г. адмирал Э. Кинг, ПС ВМС США, организовал Техническую миссию ВМС, в которую входили две сотни специалистов, включая инженеров, ученых, экспертов по оружию; миссия имела собственные самолеты, все виды транспорта и много денег. Перед миссией поставили задачу «прочесать» Европу в интересах ВМС США. Здесь уместно привести эпизод из деятельности британской «30-й штурмовой части», относящийся к освобождению Парижа в августе 1944 г. Как сообщалось в одном из докладов части, вслед за морскими пехотинцами «она неслась по пустынным парижским бульварам в предвкушении успеха в прочесывании нескольких десятков штабных учреждений немецкого флота. На вилле Ротшильда, где располагалось одно из главных учреждений штаба немецкого флота в Париже, морским пехотинцам пришлось принять короткий бой с оборонявшимися немцами. Большинство помещений штаба были пусты, а важные материалы оказались уничтоженными. Не желавший верить в немецкую методичность Грэнвилль (один из британских командиров) обвинил в случившемся французскую разведку: «Они побывали здесь до нашего прихода», — сказал он. В его подозрении была правда, потому что некоторые союзники не всегда делились результатами своих поисков.

Среди многочисленных технических подразделений, занимавшихся прочесыванием захваченных немецких территорий, была и группа «Алсос», являвшаяся разведывательным подразделением американского «манхэттенского проекта» в Оук Ридж, штат Джорджия, где полным ходом шли работы по созданию атомной бомбы. (Слово «алсос» на греческом языке означает «роща» («роща» по-английски звучит как «гров»), и группа «Алсос» была названа именно так в честь руководителя «манхэттенского проекта» бригадного генерала Лесли Гровса.) В состав группы входили связанные с техникой военнослужащие ВМС, сухопутных войск и некоторых служб. В их задачу входило определить реальное состояние работ по проекту создания немецкой атомной бомбы и собрать максимально большее количество окиси урана.

В начале 1945 г., когда линия фронта приближалась к Берлину и с запада, и с востока, союзники начали координировать свои действия по сбору самой передовой научно-технической информации от теряющей силы немецкой армии. Вскоре после Ялтинской конференции, на которой союзники согласились сотрудничать в сборе трофеев, стало ясно, что в гонке за трофеями Советы занимаются обманом и надувательством, пытаясь добраться до них раньше других. Союзники поступали аналогичным образом. География быстро меняющейся линии фронта в 1945 г. давала некоторое преимущество западным союзникам, особенно в области управляемых и неуправляемых ракет.

Американцы первыми добрались до подземного завода по производству и сборке ракет в горах Гарца, расположенного в местечке под названием Нордхаузен, прозванном немецкими оружейными промышленниками «Миттеверк». После того как подразделения американской третьей танковой дивизии, составлявшие ударную группу «Велборн», прорвали в окрестностях Нордхаузена оборону фанатично сражавшихся шести эсэсовских рот, инженеры и ученые, входившие в состав «Велборн» обнаружили в «Миттеверк» практически не разрушенный завод по сборке технически сложных ракет дальнего действия и морских крылатых ракет. И апреля 1945 г. члены технической команды «Велборн», пробираясь через жуткие останки сорока тысяч рабочих-рабов, скончавшихся прямо на рабочем месте, нашли сотни целых ракет «Фау-2», ожидавших отгрузки к местам их боевого применения, и несколько морских крылатых ракет «Хеншель-293», которые были построены и собраны также на этом предприятии. Несколько сотен ракет «Фау-2» и новые ракеты ПВО «Вассерфаль» были вывезены с территории предприятия и доставлены в Антверпен для последующей отправки в исследовательские центры американской армии в США. Тем временем американские военные медики занялись лечением более семисот оставшихся в живых рабочих, напоминавших своим видом ходячие скелеты. Пораженные увиденным американские должностные лица, в чьи обязанности входило расследование военных преступлений, стали приходить в себя от первых ужасающих находок. Вскоре после этого они обнаружат другие подобные лагеря, но еще больших размеров.

Нордхаузен являлся первой из двух подземных производственных площадок, сооруженных немцами после того, как авиация союзников в сентябре 1943 г. разбомбила основной немецкий ракетный центр в Пеенемюнде на острове Узедом в Балтийском море. Гитлер быстро принял решение перебазировать заводы под землю. Он приказал изготовить пятьсот тысяч ракет «Фау-2», которые бы стали его мифическим секретным оружием. К этому оружию относились и как еще не испытанные в боях зенитные ракеты, так и успевшие хорошо зарекомендовать себя морские крылатые ракеты — названные системы вооружений воспаленный мозг Гитлера считал достойным ответом союзникам на неминуемое поражение. Первая партия рабочих-рабов прибыла в Нордхаузен из Бухенвальда; на месте подземной выработки небольшой шахты по добыче аммиака они должны были пробить 46 подземных туннелей длиной примерно по 200 метров каждый, в которых должно было быть налажено секретное производство и сборка ракет. По расчетам, на этом предприятии ежедневно погибали 1800 человек — от голода, истощения, или были просто убиты эсэсовцами. Когда рабочие, вручную пробивавшие туннели, умирали, то ведущий специалист по ракетам доктор Вернер фон Браун лично приказывал прислать им замену из других концентрационных лагерей, что эсэсовцы с охотой выполняли. Браун, майор СС, был тем человеком, который вскоре стал руководить космической программой США.

Вторая подземная площадка для производства ракет строилась в Эбензее. Этот небольшой городок, уютно расположившийся в Австрийских Альпах в районе под названием Зальцкаммергут, был местом натурных съемок для большинства сцен в фильме «Звуки музыки». На этой площадке, являвшейся одним из сорока четырех отделений австрийского концлагеря Маутхаузен, рабочие-рабы, как и в Нордхаузене, прорубали в горах туннели и готовились собирать большую часть из тех пятисот тысяч «Фау-2», приказ на производство которых отдал Гитлер. Лагерь Эбензее так и не был достроен, и в последние дни войны в нем находился нефтеочистительный завод. На строительных работах, проводимых в спешке, погибло более восьми тысяч узников концентрационных лагерей.

Незадолго до появления американских войск на подземных ракетных площадках немецкие ученые и инженеры поспешно покинули их и бежали в Баварию, где, попрятавшись в горах, стали ожидать своей участи. Отношения западных союзников с Красной Армией внешне выглядели корректно, хотя они уже стали быстро ухудшаться. Как было решено в Ялте, Нордхаузен вскоре должен был войти в советскую зону оккупации, поэтому техники союзников забирали с собой все, что представляло хоть какую-то ценность, а остальное — если была возможность — взрывали. Войсковые командиры на местах приказывали подчиненным им техническим группам союзников забирать все, что могло пригодиться, и это вопреки приказам высшего командования союзников оставлять все на месте в нетронутом виде до прибытия в оговоренную зону оккупационных войск той или другой страны-победительницы. Точно такая же тактика, но с гораздо меньшим жеманством использовалась и Советами. Целые фабрики, конструкторские бюро, верфи, обнаруженные советскими войсками на освобожденной ими территории, которая, согласно договоренности между союзниками, должна была войти в британскую зону оккупации, спешно демонтировались и полностью, до самого маленького болтика, отправлялись в Советский Союз. Эбензее был освобожден Восьмой бронетанковой дивизией сухопутных войск США и должен был остаться в американской оккупационной зоне в Австрии. И хотя с технической точки зрения там было оставлено мало чего ценного, планы по работе над ракетами на этой площадке были найдены абсолютно нетронутыми.

Пятого июля 1945 года Красная Армия, наконец, заняла «Миттеверк», который входил в советскую зону оккупации. Это случилось через два месяца после освобождения Нордхаузена американскими войсками. Когда Советы поняли, что там находилась основная площадка по производству немецких ракет дальнего действия, они прислали туда провести расследование Сергея Королева, будущего главного конструктора советской космической программы. После этого Королев начал детальное изучение всех немецких ракетных точек, находившихся в советской оккупационной зоне, начав с Пеенемюнде, находившегося на севере, где после налетов бомбардировщиков союзников было спрятано много ценного материала.

Однако к этому времени специалисты-артиллеристы американских сухопутных войск уже успели отравить в США четырнадцать тонн архивных материалов по ракетам, которые были спрятаны немцами в одной из шахт и подняты американцами до прибытия советских войск.

Вскоре союзники вступили на священную землю северогерманских портов Балтийского моря. В составе войск находились английские и американские группы технической разведки и сбора ценного материала. Разведывательное донесение, которое вы найдете ниже, передает примечательное ощущение того, что творилось в последние минуты Третьего рейха:

 «Среда, 2-е мая.

Коммандер Хиндс и лейтснант-коммандер Блэклер (из «30-й части») были заранее направлены в Любек... Комендант порта перед нашим появлением покончил с собой. Я приказал коммандеру Хиндсу следовать в Травемюенде, а лейтенант-коммандеру Блэклеру присоединиться к находящемуся поблизости бронетанковому подразделению, которое должно было занять Нойштадг. Вскоре после этого я сам убыл в Травемюенде, который только что был захвачен частями коммандос и представителями «30-й части». Мне доложили, что немецкий старший офицер, находящийся за рекой, изъявил желание сдаться, поэтому я изъял рыбацкую лодку и направился на базу люфтваффе Привалл; офицер, однако, не появился... Позднее выяснилось, что он был офицером люфтваффе, а не военно-морским офицером, и его страх относительно плена был связан с тем, что он полагал, что находится в русской зоне. На восточной стороне реки Траве, в Приваллс, я обнаружил большое скопление автомашин разных типов; они были забиты немецкими офицерами, в том числе и в высоких званиях, солдатами, преимущественно с оружием, женщинами, багажом и т.д. Ко мне приблизился прусский полковник, восседавший на жалком подобии коня, и потребовал, чтобы этим людям разрешили переправиться через Траве на пароме. Он также спросил, как далеко отсюда находятся русские. Мне доставило большое удовольствие сообщить ему, что русские наступают ему на пятки, но в данный момент форсировать реку не собираются. Нет никаких сомнений, что в это время немцы испытывали величайший страх относительно русских.

Пятница, 4-е мая.

При поддержке восьми танков группа лейтенант-коммандера Блэклера заняла казармы учебного центра подводников, над которым в это время был поднят флаг Красного Креста. При опросе коменданта, фрегаттен-капитана Шмидта, охраной была предотвращена попытка застрелить его другим немецким офицером. Было очень трудно с перемещенными лицами, преимущественно русскими, которые не подчинялись указаниям; другая трудность заключалась в поиске приюта для пассажиров судна «Ахен», стоявшего у причала недалеко от школы подводников. Судно было сильно перегружено, большинство пассажиров — а их было от трех до четырех тысяч человек — страдали от голода и нуждались в медицинской помощи. Блэклер поднялся на борт судна и увидел, что оно находится в крайне антисанитарном состоянии. Он посчитал тогда, что судно необходимо вывести из гавани и затопить, однако на следующий день в четыре часа утра оно загорелось. Блэклер возглавил эвакуацию людей с судна, а потом успешно отбуксировал его в море. Потом Блэклер показал мне тела нескольких пассажиров судна — около пятидесяти человек — которые были выведены эсэсовцами из трюмов «Ахена» и расстреляны утром того дня, когда Блэклер появился в городе. По рассказам очевидцев, жертвы были отобраны эсэсовцами наугад из остальных пассажиров и при входе в гавань они были расстреляны у якорной цепи этой плавучей тюрьмы. Погибшие, вероятно, были поляками или русскими. Я осмотрел большинство тел; каждая жертва была убита автоматной или пулеметной очередью в голову, отчего они были страшно обезображены. На жертвах не было заметно следов выстрелов в сердце. Трудно представить, что мог значить подобный садизм на этом этапе войны. Позже мне рассказали, что недалеко от входа в гавань на скалах была найдена большая баржа. На ней было обнаружено много трупов (от шестисот до тысячи); люди были расстреляны из автоматов, а их головы были изуродованы ударами топора. Очевидцы показали, что эта и другие баржи пришли на буксире откуда-то с востока, и ее пассажиров семь суток держали в трюмах и не выпускали на палубу.

Старший военный начальник, которым являлся бригадный генерал Миллз-Робертс, приказал жителям Нойштадта убрать мертвых с баржи и захоронить их. Сделать это надо было, однако, после того, как фельдмаршалу Мильху (Эрхард Мильх, статс-секретарь геринговских люфтваффе), прибывшему для сдачи в плен, покажут на барже тела и место казни. Последующее замечание Мильха о том, что жертвами оказались какие-то там поляки или русские, привело бригадного генерала Миллз-Робертса в такую ярость, что он выхватил из рук фельдмаршала его жезл и стал колотить немца по плечам до тех пор, пока не сломал жезл. Позднее были арестованы несколько эсэсовцев, которых подозревали в причастности к этому убийству».


ПОДВОДНАЯ ЛОДКА, КОТОРАЯ МОГЛА ВЫИГРАТЬ ТРЕТЬЮ МИРОВУЮ ВОЙНУ

До восьмого мая, дня немецкой капитуляции западным союзникам, оставалось всего четыре дня, а подразделения английской «30-й части» еще только подходили с запада к желанным немецким военно-морским портам. Кэптен ВМС США Альберт Мумма был прикомандирован к подразделению, которое направлялось в Киль, где находился главный штаб нацистского флота. Этот город был вотчиной адмирала Карла Деница, «отца» немецкого подводного флота и — на короткое время — преемника А. Гитлера. По пути в Киль, однако, произошло много разных событий. Передовое подразделение обнаружило, что немцы методично уничтожают все свои лаборатории, очистили большинство концентрационных лагерей от узников и сожгли секретную документацию. В Любеке подразделите обнаружило судно на подводных крыльях, способное развивать скорость до 50 узлов; человеко-торпеды; и подводную лодку-малютку, в которой могли разместиться два человека. Но самой ценной находкой оказалось предприятие «Вальтерверке», на котором выпускали скоростные торпеды и подводные лодки, топливом для которых служила перекись водорода. Работа на предприятии была прекращена накануне, 3 мая, и британские спецподразделения нашли у пирсов две подводные лодки, «U-1408» и «U-1410»[2], вредительски изуродованные самими немцами.

Несколько тысяч человек личного состава немецкого флота спокойно сдались небольшому передовому отряду англичан. Среди сдавшихся был и владелец завода Гельмут Вальтер. Будучи твердолобым нацистом, Вальтер поначалу не шел на сотрудничество с англичанами и был преисполнен решимости уничтожить все ценные новинки. Позднее, после получения письменного приказа от бывшего командующего немецкими подводными силами адмирала Деница, Вальтер начал сотрудничать с англичанами. Находившийся в одном из подразделений «30-й части» коммандер британских королевских ВМС Айлен позднее вспоминал:

«7 мая Вальтер стал раскалываться, для начала рассказав о том, что перед сжиганием все документы были сняты на микропленку, бидоны с которой были спрятаны в угольных погребах. В течение первых двух недель мы находили новые виды оружия с темпом две единицы в день. Камеры сгорания были вытащены из залитых водой воронок от бомб, ключевая информация по торпеде была выкопана из земли, миниатюрная подводная лодка, развивавшая скорость двадцать пять узлов, была поднята со дна озера, узлы к реактивному двигателю самолета «Мессершмит» были сняты с поезда на границе с Данией; были найдены и несколько прототипов нового оригинального оружия, включая дальнобойные пушки, устройства для траления мин и реактивные гранаты».

 Одним из самых любимых «достижений» Вальтера являлась подводная лодка серии «XXI»[3]. ПЛ серии «XXI» являлась первой действительно подводной лодкой — с изящным обтекаемым корпусом, с водоизмещением 1600 тонн, на дизель-электрическом ходу, с аккумуляторными батареями, которых не было у се предшественниц и которые обеспечивали скорость движения под водой в 18 узлов. В то время лодка серии «XXI» превосходила все западные подводные лодки по дальности плавания, скорости хода в подводном положении, возможностям пассивного гидролокатора и гидролокационной (безэховой) защите корпуса.

Когда английские и американские передовые подразделения обнаружили целехонькие немецкие подводные лодки типа «XVII-B» и серий «XIX» и «ХХIII»[4], то они поснимали с них все, что только могли, после чего проинформировали аналогичные советские передовые подразделения о том, что часть лодок затоплена, а остальные повреждены так, что не подлежат восстановлению. Вот что писал в этой связи Том Бауэр, автор книги «Заговор скрепок: охота за нацистскими учеными»:

«Пока с подводных лодок и на заводе "Вальтерверке" поспешно демонтировали оборудование, Адмиралтейство вступило на путь сознательного обмана. В совершенно секретной телеграмме из Лондона говорилось, что, если русские будут интересоваться уцелевшим оборудованием, офицеры союзников должны тактично отвергать их запросы. Три корпуса прототипов подводных лодок не должны затонуть, однако на вопросы русских следует отвечать, что лодки затоплены, а их механизмы повреждены... Избегать малейшего намека на значимость этих лодок. Довольное маккиавеллиевым вероломством своей "политики отрицания", Адмиралтейство сообщило в Вашингтон: "Нет ни одного важного корабля, который бы попал в руки русских неповрежденным. Нами также захвачены все уцелевшие подводные лодки, важные надводные корабли"».

 Надувательством занимались обе стороны. Советы начали дурачить своих союзников вскоре после того, как Красная Армия захватила немецкий исследовательский центр по торпедному оружию в Гдыне (Польша). После обмена письмами на высшем уровне между Черчиллем и Сталиным англо-американская техническая группа собралась в Польшу. Однако Советы мастерски одурачили союзников: группа выехала по маршруту Швеция—Румыния—Иран и в Польшу так и не попала. В другом похожем случае Советы пригласили англо-американскую группу на освобожденную ими часть территории Пруссии возле Кенигсберга осмотреть захваченное ими немецкое оборудование и сказать после этого, что этот район еще не освобожден Красной Армией. Союзники позднее узнали, что к тому времени в руках советских технических групп были планы всех важных военно-морских проектов в Гдыне, которые были переправлены в Ленинград, чтобы позже стать основой советского военно-морского строительства.


РАЗДЕЛ НЕМЕЦКОГО ФЛОТА

Согласно планам, одобренным в Потсдаме в июле 1945 г. и выполнявшихся Союзной Контрольной Комиссией в Берлине, уцелевшие корабли германских ВМС должны были быть разделены между союзниками. Главнокомандующий советского ВМФ Адмирал Флота Н. Кузнецов рассказал в своей автобиографии о сложностях, возникших на переговорах:

«В середине июня 1945 г. генерал армии А.И. Антонов, начальник Генерального штаба, сказал, что я должен буду выехать в Берлин для участия работе конференции союзников.

На рассвете 14 июля наш самолет взлетел с Центрального аэропорта и взял курс на Берлин.

Мы (маршал Жуков, генерал армии Антонов, Вышинский, который тогда являлся заместителем министра иностранных дел, и я) прибыли 16 июля на только что сооруженную железнодорожную платформу для встречи советской делегации, которую возглавлял Сталин.

Точно в назначенное время к платформе подошел паровоз с несколькими вагонами. Из одного из вагонов вышел Сталин. На нем была обычная серая шинель, хотя он уже имел звание Генералиссимуса. Тепло поприветствовав нас, он не стал задерживаться на станции и направился к машине. Вместе с Молотовым и Жуковым он поехал в Бабельсберг, где находилась резиденция советской делегации.

Хотя на Дальнем Востоке война еще продолжалась, члены делегаций были в победном настроении. Тем не менее, перед главами правительств СССР, США и Великобритании стояли и другие важные и трудные вопросы.

Меня самого беспокоил вопрос о разделе захваченного нацистского флота.

Несмотря на победу и внешне превосходные отношения между союзниками, здесь, в Потсдаме, в отличие от конференции в Крыму, многие масштабные политические проблемы вызвали дебаты. Я отчетливо помню сердитый обмен мнениями между Сталиным и Черчиллем по поводу раздела немецкого флота. Англичанин упрямо не соглашался на равный раздел флота, на чем настаивал Сталин, мотивировавший свою позицию той ролью, которую сыграли советские войска и флот в разгроме Германии.

Очень часто трудные вопросы откладывались «до лучших дней», и делегации переходили к обсуждению других вопросов. Так произошло и в этот раз.

Однако когда до окончания работы конференции осталось день или два, я встревожился и напомнил Сталину о захваченном флоте. Главнокомандующим военно-морскими флотами трех стран — СССР, США и Великобритании — было поручено собраться вместе с представителями министерств иностранных дел и составить проект предложения по этому вопросу.

Адмиралы Кинг и Каннингхэм и автор этих строк встретились на верхнем этаже замка Цецилиенхоф. Мне посчастливилось председательствовать на этой встрече. Я решил любой ценой настаивать на решении, приемлемом для Советского Союза — так мне приказал Верховный Главнокомандующий. Мы спорили до тех пор, пока, наконец, не пришли к неординарному решению — разделить захваченный флот на три «примерно равные части» и тянуть жребий. Я опасался, что Сталин может быть недоволен таким решением, но все прошло удачно. Так или иначе, союзники разделили между собой более 500 военных кораблей и 1329 единиц вспомогательных судов. Мы получили 155 боевых кораблей».

Решение о разделе немецкого флота давало советскому ВМФ значительное прибавление. Послевоенные военно-морские репарации Советскому Союзу от военных флотов стран Оси, которые были гарантированы Союзной конференцией в Берлине в 1945 г., помогли восполнить советские военные потери и остановку производства в судостроении. Советский Союз получил от Германии недостроенный и поврежденный авианосец «Граф Цеппелин» водоизмещением 20 000 тонн, линкор «Шлезвиг-Гольштейн» водоизмещением 13 000 тонн, легкий крейсер «Нюрнберг» водоизмещением 6000 тонн, десять эсминцев и десять подводных лодок, из них четыре подводные лодки «Тип XXI». Позднее Советский Союз получил

от Италии линкор «Юлий Цезарь» водоизмещением 24 000 тонн, легкий крейсер «Эммануэль Фильберто», четыре эсминца, четырнадцать торпедных катеров и две подводные лодки. Из Японии по репарациям было получено шесть эсминцев и много малых боевых кораблей.

Кроме того, наступавшие части Красной Армии в 1945 г. захватили множество военно-морских трофеев в советской зоне оккупации в северной Германии, преимущественно в балтийских портах. Там были обнаружены неповрежденные недостроенные корабли, целые отсеки подводных лодок и механизмы силовых установок, фабрики и масса научно-технической информации. Советские войска захватили неповрежденные и частично готовые немецкие подводные лодки, в том числе новейшую дизель-электрическую серии «XXI». Три таких лодки Советский Союз получил в качестве военных репараций, еще около двадцати недостроенных лодок этой серии были перевезены из Данцига в Ленинград, однако достраивать их не стали, и они впоследствии были либо затоплены, либо отправлены на металлолом.

Советы быстро осознали ценность тех изделий немецкой промышленности, которые были найдены в балтийских портах. В оккупированном Берлине советское командование создало специальный штаб, который занимался просеиванием больших объемов информации по захваченным технологиям. Бесценной находкой для последующего развития советских дизельных ударных подводных лодок стали разработанные в Германии системы турбинных двигательных систем Крайслауфа, обеспечивавшие высокую скорость хода и большую дальность плавания в подводном положении без забора воздуха через шноркель. Но самым ценным долговременным трофеем явилось центральное германское конструкторское бюро подводных лодок в Бланкенбурге, захваченное в 1945 г., от которого советские кораблестроители позаимствовали немецкую систему производства лодок с двойным корпусом из модулей, предварительно изготовленных промышленным способом. Этот высокоэффективный метод заключался в строительстве целых секций подводных лодок на предприятиях, удаленных друг от друга, доставке этих секций по защищенным внутренним водным путям к месту сборки, и конечной сборке всей лодки в одном цеху; подобная практика применяется и сегодня при строительстве современных атомных подводных лодок. Советы также получили начальное превосходство над Западом по морским крылатым ракетам, использовав немецких инженеров по ракетам и подводные контейнеры для ракет «Фау-2», захваченные в Пеенемюнде, и стали первой страной в мире, чей флот мог широко применять противокорабельные крылатые ракеты.


ПО СЛЕДАМ «ОТЦА» МОРСКОЙ КРЫЛАТОЙ РАКЕТЫ

 Наибольший интерес для военно-морских технических подразделений союзников, рыскавших по портам северной части Германии, представлял доктор Герберт Вагнер, инженер и изобретатель из Вены, работавший на авиационном заводе «Хеншель» в Химмельберге под Берлином. Вагнер сконструировал и построил первую в мире боевую крылатую ракету и современную ракетную систему ПВО «Шметтерлинг». Вагнер был также создателем оригинальной планирующей бомбы «Хе-293», доработанной позднее в крылатую ракету (мы уже упоминали о ней во введении к этой книге). Вместе со своими приятелями Вагнер убежал на юг, под защиту нацистских укреплений, однако был обнаружен и арестован в старомодной горной деревушке вблизи Обераммергау.

Генералом Гровсом в этот район были посланы несколько подразделений «Алсос». Одно из них, которым командовал коммандер ВМС США Генри Скейд, наткнулось там не только на доктора Вагнера, но, к своему удивлению, на его коллегу Вернера фон Брауна и полдюжины ведущих ученых по ракетам большой дальности, работавших до этого на подземном заводе в Нордхаузене.

Американское подразделение первоначально спрятало их в небольшом городке Бад Закса к югу от Ганновера, потом, в интересах безопасности, быстро переправило ученых в Париж. Это был предусмотрительный ход, поскольку сейчас известно, что в тот период по американской зоне оккупации рыскали спецподразделения Красной Армии, пытавшиеся похитить у американцев тех же самых немецких ученых. Быстрые действия американской спецгруппы спасли этих наиболее нужных специалистов от поимки их русскими и последующей отправки в самые глухие уголки Советского Союза. Много немецких специалистов позднее было на самом деле захвачено русскими.

Американцам повезло: доктор Вагнер согласился с ними сотрудничать, к тому же он понял, что у американцев он сможет обеспечить себе блестящее будущее и наилучшим образом использовать свои знания и опыт для личной выгоды. Его крылатая ракета «Хе-293» класса «воздух—земля» была невероятно удачной. Первоначально она называлась планирующая авиабомба; доктор Вагнер ее создал и испытал на авиационном заводе Хеншеля. Его талантливый заместитель Ганс Мюльбахер, тоже из Вены, создал для ракеты систему наведения. Мюльбахер — фигура очень колоритная, когда писалась эта книга, ему был девяносто один год и он все еще играл на концертной скрипке. Он был изобретателем в области стереофонии. Авиационные инженеры Рейнхард Ладе, Отто Польман и Вильфрид Гель доработали ракету, и ее можно было запускать с самолета. Она имела фюзеляж самолетной формы, приземистые крылья; вес ракеты составлял 550 килограмм, и несла боеголовку, которая являлась упрощенным вариантом немецкой авиационной мины «СЦ500» весом 295 килограмм. В планы Вагнера входила переделка конфигурации ракеты, которая должна была напоминать корпус самолета «БВ-143», с тем, чтобы ракету можно было сбрасывать в море, где она погружалась бы в воду и становилась торпедой. (Последующая работа Вагнера в ракетном испытательном центре ВМС США в Пойнт Мугу, штат Калифорния, привела к созданию противолодочных торпед «Асрок» и «Саброк».)

Первые испытания «Хс-293» проводила 100-я авиационная эскадрилья «Викинг» с аэродрома Пеенемюнде-Западный в начале 1942 г. После этого испытательную эскадрилью перебросили в Афины, где ракету запускали сначала с самолета «Хейнкель-111», а потом с «Дорнье-217Е». Целями для ракеты являлись корабли союзников в Бари, Италия, и потери были ошеломительными. В конце 1942 г. ракета применялась в бою с целью тактической поддержки немецкой 6-й армии в Сталинграде. Оснащенная позже новой системой наведения на цель, ракета использовалась против кораблей союзников при высадке в Сицилии и, позднее, против кораблей, обеспечивавших высадку в Нормандии. И если летающей бомбой «Фриц-Икс» был потоплен (09.09.1943 г.) всего один корабль, которым был линкор «Рома», то послужной список морских побед ракеты «Хе-293» выглядит таким образом:

Потоплено:

— 1 крейсер британских ВМС «Спартан» 29.01.1944 г. близ Анцио;

—  4 эсминца (три ЭМ ВМС Великобритании и один ЭМ ВМС США);

— 1 эскортный эсминец ВМС Великобритании;

— 1 корвет ВМС Великобритании;

— 1 госпитальное судно ВМС Великобритании;

— 2 десантных корабля (британский и американский);

— 6 транспортов и грузовых судов.

Серьезно повреждены:

— 4 эсминца (два британских, два американских);

— 1 фрегат ВМС Великобритании;

— 2 корвета ВМС Великобритании;

— 6 транспортов и грузовых судов.

Захваченная в Анцио ракета «Хе-293» и поднятый на Корсике бомбардировщик «Хейнкель-177», ранее сбитый над этим островом, помогли союзникам разработать меры противодействия этому оружию путем постановки помех системе радиоуправления ракеты, что повлияло на ее технические характеристики.


ВЕРБОВКА НАЦИСТСКИХ УЧЕНЫХ И СПЕЦИАЛИСТОВ ПО ОРУЖИЮ

 Сотрудничество ученых Третьего рейха было незаменимым при обучении союзников работе с технологиями, доставшимися им в качестве военных трофеев. Были бы возможны некоторые важные послевоенные достижения и были бы они достигнуты так скоро, не будь согласия немецких ученых? Самым серьезным оружием была баллистическая ракета «Фау-2», которая в завершающие дни войны уже продемонстрировала свою разрушающую силу на городах Великобритании и Бельгии. «Фау-2» была проектом немецких сухопутных войск, но она проходила модификацию для обеспечения возможности запуска из контейнеров, буксируемых в море подводными лодками. Даже если считать, что применение ракет на море не являлось делом первостепенной важности для СССР и западных союзников, все равно «Фау-2» послужила основой для советской ракеты «Р-11», которая 16.09.1955 г. стала первой баллистической ракетой, запущенной с подводной лодки. Это произошло за пять лет до пуска первой американской ракеты «Поларис» в июне 1960 г.

Ранее, в 1945 году, Советы в своей оккупационной зоне осели вокруг ракетных центров в Пеенемюнде и Нордхаузена и организовали что-то вроде счетной палаты для захваченных нацистских ученых. Штаб руководства советскими научно-разведывательными подразделениями, который возглавил майор Борис Черток, располагался в элегантном доме под названием «вилла Франка» в Блейхероде. До этого, после бомбежек Пеенемюнде авиацией союзников, там проживал Вернер фон Браун. Советская разведка организовали там явку, надеясь прельстить немецких ученых, которые либо еще не решили, кому помогать, либо уже попали в руки спецподразделений Чертока.

Вот что Б. Черток пишет в своих мемуарах «Ракеты и люди»:

«Наш штаб назывался "RABE", что было сокращением от немецких слов «Raketenbau und Entwiklung» («производство и разработка ракет»). Появилась «крыша» — мы организовали место, где могли укрыться немецкие ученые, которых разбросала война. С нашей стороны это была явно партизанская операция, которая могла привести к дипломатическим осложнениям с союзниками, особенно если учитывать, что граница была всего в шестнадцати километрах от нас и сразу же за ней находился городок, в котором, по данным нашей разведки, командование американцев собрало несколько сотен немецких специалистов.

Нам, однако, по-прежнему были нужны настоящие специалисты но ракетам из Пеенемюнде. Для этого я организовал вторую секретную программу, которую доверил Василию Харчеву. Его задача заключалась в создании сети агентов и, если потребуется, в личном проникновении в американскую зону, для перехвата специалистов, прежде чем тех отправят в Соединенные Штаты. Харчев присвоил этой программе название "Операция Ост" (Восток). Семену Чижикову поручили — в счет "Операции Ост" — доставать для Харчева коньяк, масло и другие деликатесы. Начальник штаба дивизии согласился открывать границу между нашей зоной и американской зоной по запросу Харчева. Особое задание выполнял Пилюгин... и вернулся с несколькими десятками наручных часов, которые предполагалось использовать как сувениры и «взятки» для американских пограничников. Василий Харчев почти не спал, поскольку ему приходилось еще интенсивно заниматься немецким и английским языками.

Первый успех операции «Ост» состоял в том, что нам удалось завоевать доверие и привести в штаб "RABE" Фрица Вибаха, настоящего специалиста по боевым пускам "Фау-2". Совсем неожиданно наша операция "Ост" получила поддержку со стороны американцев. Однажды рано утром меня разбудил телефонный звонок от коменданта города. Он сообщил, что его патруль задержал два джипа с американцами, которые, очевидно, каким-то образом проникли в город и пытались увезти с собой немецких женщин. Женщины подняли такой визг, что прибыл наш патруль. В кабинете коменданта задержанные американцы стали скандалить. Они объяснили, что женщины, которых они хотели увезти на машинах, являются женами немецких специалистов, которых собираются отправить в Америку. Я попросил коменданта угостить американцев чаем и папиросами "Казбек" и пообещал, что скоро к нему подъеду.

Я разбудил Чижикова и Харчева и приказал им взять коньяк, хорошей закуски и немедленно организовать стол. Когда я появился в кабинете коменданта, то застал там ужасный шум. Четверо американских офицеров, стараясь перекричать друг друга, разговаривали с комендантом через двух переводчиков — немца, который переводил с английского на немецкий, и русского лейтенанта, переводившего с немецкого на русский и наоборот.

Я назвался американцам как советский представитель по немецким ракетным специалистам. Я попросил наших американских друзей успокоиться, сделать перерыв в их утомительной работе, присоединиться к нам и подкрепиться на "вилле Франка". Они сказали "о'кей", и кортеж направился на нашу виллу. Чижиков меня не подвел. Когда американцы увидели стол, у них загорелись глаза. Все четверо молодых янки расплылись в улыбках, за которыми последовали возгласы одобрения... Мы узнали, что в сентябре-октябре все немецкие специалисты, которых американцы до этого называли военными преступниками, будут отправлены из Витценхаузена через Францию в Соединенные Штаты. Однако у некоторых из них в советской зоне оккупации, в частности, в Блейхероде, оставались жены и любовницы, без которых немцы категорически отказывались уезжать. От имени своего командования американцы просили нас помочь им вернуть этих женщин. Неделей позже через нашу новую сеть женщин-агентов мы получили сообщение о том, что фрау Греттруп, жена одного из немецких специалистов, хочет с нами встретиться. Она сказала нам, что ее муж Гельмут Греттруп, был заместителем фон Брауна по радиоуправлению ракетами и по электрическим системам в целом».

Супруги Греттруп поселились на отдельной вилле; им были назначены высокая зарплата и дорогие — если сравнивать с другими немцами — продовольственные пайки. Греттруп остался и возглавил группу немецких специалистов, которые работали на Советский Союз. Позже та же группа советских военных сделала неудачную попытку проникнуть в американский лагерь и похитить фон Брауна и Вагнера.

Советы тут же начали работать с материалом, который они нашли в своей оккупационной зоне. Как сообщалось в британской разведывательной сводке, русские сумели собрать небольшую партию ракет «А-4» и начали их испытательные пуски из Пеенемюнде и Гдыни.


ПЕРЕБРОСКА НАЦИСТСКИХ УЧЕНЫХ В СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ

 Операция «Скрепка» шла полным ходом. Она была объединенной программой сухопутных войск и ВМС США по захвату ведущих немецких ученых — особенно тех, кто работал с ракетами и вооружением — и их быстрой доставке в Соединенные Штаты. Операция «Скрепка» развивалась, хотя одновременно с ней шла охота на нацистских военных преступников. «Скрепка», весьма сомнительная программа, вызывала гнев у тех американцев, которые горели желанием поймать основных нацистских военных преступников и предать их суду в Нюрнберге. После поимки таких лиц, как доктор Вернер фон Браун и Герберт Вагнер они были переправлены в Соединенные Штаты, потому что американские офицеры разведки сухопутных войск и ВМС, стараясь выполнить требования иммиграционных властей и государственного департамента по денацификации, фальсифицировали их документы.

Соединенные Штаты не теряли времени в гонке с СССР. В феврале 1945 г. артиллерийское управление сухопутных войск США создало в южной части штата Нью-Мексико испытательный полигон «Уайт Сэндз», на котором должны были испытываться новые ракеты, включая захваченные у немцев «Фау-2». Из сдавшихся американцам четырехсот немецких ученых-ракетчиков сто человек были отправлены в Соединенные Штаты по программе «Скрепка». Они прибыли в США в ноябре 1945 г. на борту пассажирского лайнера «Аргентина» и в январе 1946 г. были отправлены в Форт Блисс, расположенный поблизости от «Уайт Сэндз», для оказания помощи в пусках «Фау-2». После неудачи с первым пуском 16.04.1946 г., в мае состоялся следующий пуск, который был успешным. Он ознаменовал начало шестилетних испытаний ракеты «Фау-2». Исследовательская лаборатория ВМС сначала использовала «Фау-2» для проведения измерений в верхних слоях атмосферы. ВМС также проводили свои собственные испытания на борту авианосца ВМС США «Мидуэй» (в сентябре 1947 г.) и на полигоне «Уайт Сэндз». «Фау-2» предоставила Соединенным Штатам и Советскому Союзу первую возможность по запуску больших ракет.

Присутствие немецких ученых, работавших на американские сухопутные войска и ВМС, не пользовалось популярностью в США в период, последовавший сразу после окончания Второй мировой войны. Многие американцы были против предоставления работы тем, кто, несмотря на их личную лояльность США, буквально всего несколько месяцев назад работал на нацистский режим. Федерация американских ученых направила письмо протеста правительству США, заявив, что это является публичным оскорблением народам тех стран, которые сражались на стороне союзников. На этот протест ВМС США представили ответ, который был напечатан в «Ревю офиса военно-морской разведки» в 1946 г.:

«Тем американским ученым, которые занимаются петициями, мы выдвигаем следующее предложение: если они в самом начале своего протеста сделают поправку и заявят о том, что ввоз в Россию сотен немецких ученых для работы в русских лабораториях является «оскорблением» американскому народу, то мы с удовольствием прочтем их протест вторично. Если после этого они убедят Россию, что она должна незамедлительно депортировать захваченных ученых обратно в Германию, мы тоже пойдем вперед и еще раз подумаем по поводу их протеста. Пока два этих условия не будут выполнены, мы должны продолжать верить, что оборона и безопасность Америки находятся в лучшем состоянии с немецкими учеными — с их знанием бомб «Фау-1» и «Фау-2», атомной энергии, космических лучей и всех прочих ужасных сил разрушения, — работающими в наших лабораториях, а не у русских».

Мировая война закончилась, и победители вовсю прибирали к рукам трофейные нацистские технологии, однако неопределенность геополитических границ в Европе заставляла обе стороны изо всех сил стараться заглянуть в святая святых друг друга.


Глава 2

ПРОНИКНОВЕНИЕ, 1945-1952 гг.


И Восток, и Запад начали полномасштабный военно-морской шпионаж и тайные операции уже в первые два года, последовавшие за крахом Германии. В то же время обмен информацией между советским ВМФ и американскими ВМС продолжался. Советским ученым и офицерам даже разрешалось посещать оборонные предприятия на континентальной части США для исследований и закупок. Однако по мере ослабления Большого Альянса ВМС США стали понемногу прикрывать свои двери.

В январе 1946 г. американское правительство потребовало от своего московского посольства и военно-морского атташе в СССР подтвердить факт убытия из Советского Союза всех американских технических специалистов, работавших там в некоторых ключевых областях (электронные лампы, радио, РЛС, инфракрасное и ультрафиолетовое оборудование), а также тех, кто занимался медицинскими, физическими и химическими исследованиями. Вашингтон также запросил у посольства список компаний, продолжающих вести бизнес в СССР.

В январе 1946 г. растущие опасения относительно активной советской разведки вынудили ВМС США предупредить флотские командования за границами Соединенных Штатов о недопустимости использования обычной почты при передаче секретных документов через районы, «находящиеся под влиянием русских». Однако первое подлинное признание о размахе советского шпионажа в Северной Америке было получено от шифровальщика ГРУ (Главное разведывательное управление), который работал в посольстве СССР в Оттаве. Показания Игоря Гузенко, Канадской королевской конной полиции и ФБР (Федеральное бюро расследований) были первым звоночком для безопасности ВМС США. Гузенко рассказал, что доктор Ричард Стейнберг, работавший в исследовательской Лаборатории ВМС США, передал советскому агенту в Канаде секреты новейшего дистанционного взрывателя, благодаря которому, считали многие специалисты, была выиграна Вторая мировая война. Дистанционный взрыватель являлся радиолокационным устройством, разработанным в исследовательской Лаборатории ВМС США, он в двадцать раз повышал точность стрельбы зенитной артиллерии, а в доработанном инфракрасном варианте использовался для подрыва атомной бомбы. Работа доктора Стейнберга в исследовательской Лаборатории ВМС была связана с дистанционным взрывателем, однако не совсем ясно, обладал ли он полной технической информацией для компрометации этого секрета. Ученый-атомщик и шпион Юлий Розенберг был обвинен в передаче копии дистанционного взрывателя Советскому Союзу и вполне мог быть основным источником этой утечки. Сегодня представляется забавным, что министр ВМС США Джеймс Форрестол 01.11.1945 г., то есть всего за несколько дней до появления признаний Гузенко, отдал разведке ВМС распоряжение «проводить расследования среди личного состава ВМС и гражданских лиц, подчиненных ВМС, по фактам реального или возможного шпионажа, саботажа или подрывной деятельности, и в тех случаях, когда дело касается безопасности секретной информации ВМС».

После этого распоряжения Форрестола отдел борьбы с саботажем, шпионажем и подрывными действиями, входивший в офис военно-морской разведки, приступил к детальным и нешумным расследованиям, сделав упор на организации, которые назойливо призывали личный состав ВМС стать их членами.


«ВЕНОНА»

 Тем временем все яснее становился масштаб советской подрывной деятельности. Общественное мнение Великобритании вроде бы приняло теорию советского саботажа для объяснения того, каким загадочным образом могли загореться двенадцать судов, включая лайнер «Куин Элизабет», всего за несколько первых месяцев года. Британская военно-морская разведка сообщала о том, что советское МВД (Министерство внутренних дел) интенсивно использует бывших эсэсовцев и активных нацистов в качестве шпионов. В одном из сообщений говорилось о том, что немецкие матери ищут помощи у Красного Креста в Берлине, пытаясь найти следы «тысяч» мальчиков в возрасте от тринадцати до семнадцати лет, которые исчезли и, как говорят, находятся в учебных лагерях, где их, согласно новой идеологии, готовят к недостойным поступкам. Казалось, паутина советской разведки была наброшена на весь земной шар. Из раскрытых японских шифрованных сообщений выяснилось, что во время войны Токио получил доступ к очень важным американским документам, касающимся деятельности возглавляемого генералом Дугласом Макартуром командования

в Юго-Западной части Тихого океана. Японцы смогли это сделать, перехватывая сообщения советской разведывательной сети, активно работавшей тогда в Австралии по английским программам атомного и биологического оружия, а также управляемых ракет, которые должны были испытываться в австралийских пустынях. В Австралии дело с безопасностью было поставлено плохо, особенно в лабораториях, где проводились детальные исследования.

Однако худшие опасения подтвердились в июле 1946 г., когда Мередит Гарднер, криптоаналитик из подразделения радиоразведки сухопутных войск США, начал аналитическим способом восстанавливать шифровальную книгу НКВД (советская секретная полиция). Расшифрованная информация получила кодовое наименование «Венона». В период с августа 1946 г. по май 1947 г. то же подразделение радиоразведки расшифровало перехваченные советские радиограммы, которые указывали на прямую связь операций НКВД в Латинской Америке с «манхэттенским проектом» и министерством обороны США. Некоторые из этих радиограмм указывали на наличие советских «кротов» в этих двух организациях. Были обнаружены и идентифицированы сотни конспиративных имен, за которыми скрывались агенты, организации, люди и географические пункты. Конспиративное имя «Капитан» было присвоено президенту Рузвельту, за «Вавилоном» скрывался Сан-Франциско, министерство обороны США являлось «Арсеналом», «манхэттенский проект» назывался «Энормоз», а за именем «Антон» прятался Леонид Квасников, руководивший шпионскими операциями советского НКВД по «манхэттенскому проекту». «Антон», кроме того, руководил сбором разведывательной информации, касающейся реактивных самолетов, РЛС и управляемых ракет ВВС сухопутных войск и ВМС США. В серии радиограмм раскрывались действия НКВД по слежке за советскими матросами, покинувшими свои торговые суда в разных американских портах. Многие расшифрованные сообщения рассказывали о том, как вербуются для шпионской работы американские граждане, публично заявившие, что они коммунисты. Это расходилось с бытовавшим ранее мнением, что советские спецслужбы не будут прибегать к услугам коммунистов из опасения быстро попасть под наблюдение. К сожалению, ни одна из радиограмм «Венона» не была расшифрована в реальном масштабе времени, и приходится только гадать об истинных масштабах коммунистического проникновения.

Офис военно-морской разведки девятого августа 1946 г. потребовал от американских военно-морских атташе, разбросанных по всему земному шару, «собирать любую возможную информацию, относящуюся к политическим убеждениям видных ученых в странах их аккредитации». Офис военно-морской разведки мотивировал свои требования тем, что «ученые с коммунистическим уклоном держат Москву в курсе не только относительно своих работ, но и другой информации, которая становится им доступной». Офис военно-морской разведки был особенно обеспокоен тем фактом, что ученые стремились делиться своими идеями со своими коллегами, невзирая на их политические пристрастия, и это, по сути дела, являлось идеальной воронкой для «сливания» информации в Москву.

Принимая дальнейшие меры защиты от советского проникновения, министр ВМС Форрестол нацелил усилия сил безопасности ВМС на следующие направления: расследование подрывной деятельности и проведение расследований по биографическим данным с целью определения подлинной лояльности гражданских работников, занятых в ВМС. Службы безопасности ВМС и ФБР внедрили информаторов на американские торговые суда для выявления членов экипажей, подозреваемых в подрывной деятельности. В октябре того же года правительство запустило федеральную программу по избавлению от лиц, подозреваемых в нелояльном поведении. При обнаружении свидетельств нелояльности ВМС передавал дело для дальнейшего рассмотрения в ФБР. Соединенным Штатам требовались квалифицированные ученые, не имевшие сомнительных биографий. Необходимость в таких ученых усиливалась по мере ускорения темпов разработки новых и все более сложных видов вооружений. Эти медленно проводившиеся тщательные расследования серьезно затруднили набор персонала для работы по важным программам. В июле офис военно-морской разведки впервые ввел проверки на детекторе лжи (полиграф). Это электромеханическое устройство используется для обнаружения и записи психологических изменений, которые возникают у человека в результате его эмоциональной реакции на некоторые вопросы и являются, в большинстве случаев, непроизвольными.

Офис военно-морской разведки посчитал, что применение только полиграфа для проведения проверки на безопасность является недостаточным и он должен использоваться просто как ценное вспомогательное средство. Офис военно-морской разведки признал также, что эффективность полиграфа может быть снижена при проверке человека, подготовленного надлежащим образом. Как результат, службы безопасности не могли использовать результаты проверки на полиграфе в качестве доказательств в суде.

Полиграф еще не нашел широкого применения, когда Джозеф Барр начинал работать в компании «Сперри джайроскоп», являвшейся важным субподрядчиком ВМС и ВВС сухопутных войск и участвовавшей в совершенно секретных исследовательских программах по наведению ракет и РЛС. В 1946 г. Барру было тридцать шесть лет, и он был инженером по военной электронике. Кроме того, он был талантливым музыкантом и ярым коммунистом, в оперативном отношении подчинявшийся Юлиусу Розенбергу. Как позднее признал Розенберг, Барр передал ему и в СССР исчерпывающее описание американских исследований по системам наведения ракет. Больше года Барр имел доступ к совершенно секретной информации, хотя никто не проверил его биографию. В июне 1947 г. «Сперри джайроскоп» попросила ФБР сделать проверку Барра, в результате которой были выявлены его коммунистические связи. Компания разорвала контракт с Барром, и в январе 1948 г. инженер подыскал себе более безопасное место в Скандинавии и Франции, намереваясь в конце концов переехать в Советский Союз.

Барр отдался своему увлечению музыкой и поддерживал дружеские отношения с французским композитором Оливьером Мессианом. Однако арест двоюродного брата Ю. Розенбсрга 16 июня заставил его навсегда уехать на восток. В Москве он стал новым человеком по имени Джо Берг из Южной Африки, затем его отправили в Прагу, где он стал работать в государственном тресте электроники и телекоммуникаций. Берг, он же Барр, позднее был отозван в Москву, где он под руководством главнокомандующего советского ВМФ С. Горшкова разрабатывал новейшие боевые системы. Несколько десятилетий американская разведка была в полном неведении относительно местонахождения Барра. Когда через месяц после его бегства атташе по правовым вопросам американского посольства во Франции заехал к нему по его месту проживания в Ноилли-сюр-Сен, то ему сказали, что тот отсутствует.

Один случай, которым занималось ФБР, касался офицера ВМС, чья деятельность впоследствии широко освещалась. Лейтенант Эндрю Рот, офицер резерва ВМС, обладал широкими связями в ВМС, работая для прикрытия журналистом. Было установлено, что он использует свои многочисленные связи газетчика для сбора информации о последних военно-морских разработках.

В феврале 1947 г. министерство ВМС США стало разыскивать Рота. По некоторым сведениям, он в то время совершал кругосветную поездку в качестве представителя газет «Нью-Йорк нейшн», «Монреаль Стар уикли», «Телепресс» и «Иомиури-Хочи». Сообщалось, что он является «антибританцем» и что «у офиса военно-морской разведки есть веские основания считать, что он работает на коммунистическую партию». От военно-морских атташе потребовали осторожно проинформировать американских послов и министров тех стран, в которых они были аккредитованы, «с тем, чтобы те были в курсе дела». Рот позднее избежал обвинения, выдвинутого против него Большим жюри в августе 1948 г. после того, как он был взят ФБР при передаче секретных документов Филиппу Джаффе, советскому шпиону. Джаффе являлся редактором нью-йоркского журнала «Амерэйша». Рот избежал тюремного заключения, потому что ФБР использовало против него незаконные методы слежки. Ему удалось бежать в Англию, где он стал обозревателем газеты «Гардиан».

Осознавший размах советских проникновений Запад столкнулся с другой трудностью — проблемой контрразведки. Тысячи расследований и проверок безопасности перенапрягали ресурсы ФБР и офиса военно-морской разведки. Так, в феврале 1948 г. офис военно-морской разведки имел в общем 15 000 незаконченных расследований, каждый месяц к ним прибавлялось еще 850 расследований, и большая их часть так и осталась незавершенной.

Среди самых запутанных дел того времени был случай с американским моряком, уволенным из ВМС с диагнозом «психопат». Пройдя курс лечения, он сумел устроиться в торговый флот с твердым намерением действовать впоследствии как агент офиса военно-морской разведки. Во время заходов его судна в порты Копенгагена и Хельсинки он контактировал с американскими атташе на предмет его вербовки. Эта попытки окончились неудачей, а его поведение привело к тому, что всех американских атташе в странах, расположенных на берегах Балтийского моря, призвали остерегаться фаната профессии разведчика.


МОРЯКИ И РЫБАКИ

 Торговые и рыболовные суда Советского Союза и стран Восточной Европы были подходящими платформами для проведения разведывательных операций, поэтому очень часто они использовались для высадки или взятия на борт агентов в различных уголках земного шара. Эти судна могли также вести разведку вблизи военных баз и сообщать по радио о любом встреченном ими американском, британском или другом западном военном корабле. Потенциальные возможности торгового судна или же траулера для участия в тайных операциях стали в тот период абсолютно очевидными для западных разведывательных служб. В связи с увеличившимся количеством донесений о том, что агенты востока проникают в Соединенные Штаты, офис военно-морской разведки в начале 1947 г. мобилизовал своих военно-морских атташе на отслеживание советских агентов и революционеров, тайно перебрасываемых в Западную Европу, Соединенные Штаты и Латинскую Америку на советских и восточноевропейских торговых судах. Шестнадцатого сентября 1947 г. Вашингтон информировал своих военно-морским атташе в Москве, Афинах, Риме, Париже и Мехико о том, что в конце февраля пароход «Россия» доставил в Нью-Йорк 13 агентов НКВД. Позже тот же пароход высадил 12 агентов в Мексике; наконец, в июле, группа из 17 оперативных работников, спрятанных среди пятисот евреев из Хайфы, проникла якобы в Соединенные Штаты. В целом пароход «Россия» мог доставить в разные страны Запада около 190 агентов. Помощник военно-морского атташе в Одессе прислал имена подозрительных лиц, проживающих в США, которые контактировали или же намеревались установить контакт с прибывающими в США из Одессы советскими судами.

Седьмого марта 1947 г. атташе сообщил имена двух человек (Владимир Руль и Григорий Кересман), предположительно, коммунистов, которые встречались со старпомом советского торгового судна «Сухона» в терминале Клермонт в городе Нью-Йорк. По информации военно-морского атташе, сестра Кересмана была в Советском Союзе майором МВД. Офицер одесского атташата сообщил имена еще трех человек, которые, предположительно, являлись советскими агентами и уже проникли в США. Этими людьми были Кокиян, Поторжинский и Барановский; первый из них работал на каком-то оборонном предприятии, второй был шпионом поважнее и вращался в театральных кругах Нью-Йорка, а третий ушел на нелегальное положение.

Многочисленные польские перебежчики открыли уникальную картину организованного Советами шпионажа, ведшегося с польских судов. Один из перебежчиков рассказал ведшим опрос сотрудникам отдела разведки при командовании ВМС США в Германии, что в польском торговом флоте все дела, связанные с радиосвязью и электроникой, контролируются организацией под названием «Морска обслуга радиова», или «МОРС», головная контора которой располагается по адресу: 5—7, улица Зигмунта Августа, Гдыня, Польша:

«Все суда обязаны иметь радиооператора-поляка; это касается даже тех судов, которые идут в Китай с командой, набранной исключительно из китайцев. В целом для этой работы подбирают только испытанных коммунистов, поскольку помимо их действительной работы радиооператором они занимаются разведывательной работой. Они имеют оборудование для передачи собранной ими разведывательной информации в разведывательные управления ВВС и ВМС Польши, а также в управление контрразведки. Дополнительно к этому от них требуют собирать за рубежом информацию о технических разработках и опыте. Эти радиооператоры высоко ценятся польскими разведывательными службами, потому что, как говорят, они выполняли важные задачи. Все ремонты радиоаппаратуры на находящихся в польских портах иностранных судах проводятся служащими «МОРС». Этим ремонтникам даны указания проверять блоки РЛС, радиостанции, эхолоты и компасы с целью обнаружения новых разработок, которые надо учитывать».

Другой польский перебежчик вспоминал о том, как на его судне, которое называлось «Гуго Коллонтай» и направлялось в Южную Америку, случилась странная подмена штатного политработника. Новичок оказался агентом и обычно пропадал на берегу все время, пока судно стояло в порту:

«Совсем неожиданно 28.08.1951 г. наш политработник собрал свои вещи и покинул судно, заявив, что в этом плавании у нас будет другой политработник. Новый человек появился незадолго до отхода. Это был мужчина среднего телосложения, ему было около 35 лет, с черными волосами и тонкими чертами лица. Звали его Микласс. Кажется, он совсем не переживал по поводу своих обязанностей политработника, и его можно было видеть то что-то пишущим, то принимающим солнечные ванны, то просто болтающимся поблизости. Когда судно заходило в Дакар, Рио-де-Жанейро, Сантос, Монтевидео, он обычно покидал судно и возвращался на него незадолго до отхода. Из Сантоса он на поезде ездил в Сан-Пауло, где находилась большая польская община. Источник (моряк) и многие другие моряки считают, что этот человек был специальным агентом. Однажды источник подслушал разговор между главным стюардом Сетовским, который был секретным сотрудником контрразведки, и кем-то еще.

Они называли Микласса майором... Приятель источника с польского судна «Ольштын» рассказывал, как команде были приданы в качестве учеников три молодых человека, но они ничего не соображали в навигации. В Греции они сошли на берег и возвратились перед самым отходом, приведя с собой какого-то мужчину, которого поместили в специальную каюту. Он не покидал каюты, пока судно не прошло Кильский капал».

Был еще случай, когда восточногерманское полувоенное подразделение, базировавшееся в Засснице и состоявшее из молодых парней, выдававших себя за рыбаков, посетило на своих траулерах южную Швецию и Данию. Они прибыли в Копенгаген 26.11.1951 г., намереваясь идти дальше к проливу Каттегат. Подозрительным обстоятельством явилось то, что они вошли в Копенгаген через очень узкий и малоиспользуемый пролив между островами Зеаланд и Амагер, а не воспользовались коммерческим проходом восточнее Амагера. Они заявили, что сбились с пути, но тут же появилось предположение, что они выбрали пустынный проход для тайной высадки людей. Траулеры были взяты под стражу полицией, и командам не разрешили выход на берег. Суда покинули Копенгаген 28 ноября.

Осенью 1951 г. советские траулеры расширили географию рыболовства и появились в необычных местах, а именно у восточного и южного побережья Исландии, вызвав подозрения относительно истинных целей их пребывания в территориальных водах Исландии, всего в нескольких милях от базы ВВС США в Кефлавике. Легкое возбуждение местного значения в связи с арестом одного траулера береговой охраной Исландии усилилось после случайного появления на сцене двух эсминцев ВМС США, которые встали на якорь с обоих бортов советского рыболовного судна. Местные сплетники прокомментировали быстроту, с которой здесь появились эсминцы; однако эсминцы не знали национальную принадлежность траулера. Пресса сообщала, что члены команды траулера были преимущественно блондинами скандинавского типа, а капитан показал себя бывалым путешественником, неплохо говорившим по-английски и наверняка раньше уже ловившим рыбу в исландских водах, поскольку он хорошо разбирался в условиях местной навигации. Проанализировав разные сообщения, офис военно-морской разведки констатировал, что траулеры действительно занимались ловлей сельди, поскольку влезли на исландские рыбные банки со своими большими сетями и нарушили территориальные воды, случайно не попав в руки исландской береговой охраны. Однако близость двух траулеров к побережью с обеих сторон полуострова Рейкьянес заставила офис военно-морской разведки предположить, что они могли также попытаться нанести на карту отмели вдоль береговой черты и сделать промеры глубин для возможной в будущем амфибийной высадки.

Одним из судов, которые были наиболее активно вовлечены в разведывательную деятельность, являлся польский лайнер «Баторий». «Плавучий шпионский центр на Балтике» — под таким заголовком шведская газета «Стокгольм тиднинген» опубликовала интервью с матросом Станиславом Крефтом, который бежал из коммунистического рая и выпрыгнул за борт «Батория», когда тот стоял в порту Копенгагена. Крефт рассказал о настоящем предназначении судна:

«Команда судна удивляется тому, что «Баторию» до сих пор разрешают заходить во многие западные порты, и что так много пассажиров из капиталистических стран продолжают пользоваться этим судном, так как на нем они чаще, чем в другом месте, оказываются под бдительным оком полиции безопасности. Одним из объяснений того, почему так много англичан добираются из Индии в Англию именно на «Баторий», может быть превосходное питание на борту этого лайнера. Но никто из пассажиров даже и не подозревает, что на борту судна есть таинственные личности, хорошо говорящие на иностранных языках и состоящие на службе в Бюро военной разведки. Для примера назову двух фотографов, которые работают на Бюро, в особенности одного из них, который в каждом порту повсюду шныряет со своим немецким фотоаппаратом «Лейка» и имеет прекрасную возможность на самом судне найти удобное место для съемки береговых укреплений, входов в порты, фьордов, топливохранилищ и т.д. Однажды ему поручили сфотографировать Хаммерфест, для выполнения этого задания была организована «неполадка в двигателе», и он имел возможность находиться на берегу».

В греческом торговом флоте было много судов и множество моряков, среди которых скрывались агенты запрещенной компартии Греции, которая у себя на родине вела кровавую гражданскую войну. Офис военно-морской разведки оказал услугу греческому министерству торгового флота, предоставив списки членов компартии Греции, работавших на судах восточноевропейских стран. Такие же списки были переданы береговой охране США для координации действий с офисом военно-морской разведки.

Представители компартии Греции и их оперативные центры были выявлены в большинстве портов Средиземного моря и Европы. Было организовано наблюдение за капитанами судов, подозреваемых в симпатиях к коммунистам; также тщательно отслеживались маршруты тех судов, среди членов команды которых были коммунисты.


«КРОТ» ВО ФРАНЦУЗСКИХ ВМС

 ВМС США не были одиноки в борьбе с явным наплывом агентов разведок коммунистов. Офис военно-морской разведки констатировал в декабре 1951 г., что проникновение коммунистов во французские ВМС представляется «малым по сравнению с другими французскими службами». В 1953 г. насчитывалось одиннадцать или чуть больше «ценных агентов КГБ», работавших во Франции. Великобритания, еще не в полной мере осознавшая масштаб советского проникновения в ее собственный аппарат безопасности, поддерживала эту точку зрения американцев: «ВМС Франции можно считать самыми безопасными, сухопутные войска менее безопасными, и ВВС, где больше всего проникновений, наименее безопасными». Помимо «интенсивного проникновения коммунистов в политическую систему Франции» и «естественной склонности болтать как черты французского характера», осуждению англичан подверглось «отсутствие у французов чувства безопасности».

В книге бывшего историка КГБ Василия Митрохина и британского ученого Кристофера Эндрю «Архив Митрохина и секретная история КГБ», изданной в Лондоне в 1999 г., изложены конкретные факты проникновения советской разведки в руководящие военные структуры Франции, включая консервативные ВМС:

«Резидентура КГБ в Париже руководила большим числом агентов — обычно не менее пятидесяти — по сравнению с любой другой резидентурой в Западной Европе. Наиболее значительным достижением парижской резидентуры в период Пятой республики (1946—1958 гг.) был прорыв во французское разведывательное сообщество, в особенности в Службу контрразведки. Неполный список особо «ценных агентов» в 1953 г. в бумагах КГБ включал четверых сотрудников Службы контрразведки, зашифрованных под агентурными псевдонимами "Носенко", "Широков", "Кораблев" и "Дубравин"), и по одному человеку в Службе внутренней безопасности ("Горячев"), в Службе разведки ("Гиз"), в МИД ("Извеков"), в министерстве обороны ("Лавров"), в министерстве ВМС ("Пижо"), и в прессе ("Жигалов")».

Ярким примером глубокого проникновения советской разведки в высшие французские круги служит эпизод, о котором рассказано в книгах Р. Мюзелье «Адмирал Мюзелье», изданной в Париже в 2000 г., и Д. Флери «Де Голль: от детства до воззвания 18 июня»[5], вышедшей в Париже в 2007 г.:

Второго марта 1942 г. генерал де Голль вызвал в свой лондонский кабинет вице-адмирала Эмиля Мюзелье. Мюзелье вышел в отставку в 1939 г., присоединился к де Голлю в Англии и признал его верховенство, невзирая на то, что был выше де Голля по званию. Адмиралу было поручено командовать ВВС и ВМС «Свободной Франции», и он только что выполнил приказ де Голля о занятии Сен-Пьер и Микелон[6] — вишистского аванпоста у побережья Канады. Де Голль был в ярости. «Я все знаю о проделках Лабарта и Море, — сказал он касательно заместителей Мюзелье. — Я знаю также, что, согласно процедуры, вы выйдете из Национального комитета и выразите несогласие с моей политикой. Но я не позволю им (Лабарту и Море) делать так, как они хотят. У меня имеются ваши телеграммы и шифровки». Мюзелье не потерял выдержки: «Если вы хотели видеть телеграммы кэптена Море, я с большим удовольствием вам их покажу, — нашелся он с ответом. — Но даже если они будут у вас, то я очень сомневаюсь, что вы их сумеете расшифровать». После этого он напомнил де Голлю предшествующий несправедливый случай, когда англичане арестовали адмирала на основании фальшивки, свидетельствующей о сговоре между Виши и Мюзелье. В ответ де Голль начал слово в слово цитировать содержание посланий Море. Мюзелье побледнел и поклялся себе расследовать это нарушение мер секретности. Как оказалось, он был предан одним из своих подчиненных. На следующий день он выступил в Национальном комитете против де Голля и подал прошение об отставке, которое было принято. Однако его явная попытка сместить де Голля с помощью Лабарта и Море провалилась.

Эмиль Мюзелье был сомнительной фигурой. Во время Гражданской войны в России он служил во французской эскадре на Черном море. Его патрульный катер был здорово поврежден большевиками при неясных обстоятельствах. Во французском флоте многие долго задавались вопросом о том, как он сумел вылечить у большевиков раненых членов его команды и потом вернуться с территории, которую контролировали красные. Мюзелье был известен своими либеральными симпатиями, которые помогли ему сделать карьеру в 1924 г., когда левые победили на выборах. Потом ходили слухи, что у него имеются русские друзья, а Питер Райт, бывший глава британской разведки, считал, что он был коммунистом.

Возможно, Мюзелье обвиняли незаслуженно, однако Андре Лабарта материалы перехвата «Венона» выдали с головой как советского шпиона. Первоначально он работал на ГРУ и сообщал о скромных разработках «Свободной Франции» в военно-технической области, потом, после увольнения из технического отдела «Свободной Франции», он был переподчинен НКВД. Одним из коллег Лабарта в Лондоне был кэптен Раймонд Мулек по прозвищу Море — помощник Мюзелье в Лондоне и его тесный друг после отставки. Лейтенантом он превосходно показал себя на должности военно-морского атташе в Испании, где в это время шла гражданская война. Советским военно-морским атташе там был младший Море на два года «коммодор Никола» — не кто иной, как будущий главком советского ВМФ Николай Кузнецов. В Лондоне «красный тандем» Мюзелье-Море, поддержанный Лабартом, попытался взять под свой контроль разведку «Свободной Франции», которой руководил прославленный, но малоопытный коммандант Пасси. Историку Терри Уолтону рассказывали, что Лабарт позднее признался французской контрразведке, что именно он представил Море Вениамину Белецкому, резиденту НКВД в Лондоне и что Море-Мулек передавал Советам военную и стратегическую информацию. Откровения Лабарта являются единственным доказательством обвинения против Мулека, и оно не убедительно. Однако из вышесказанного получается, что через Лабарта Москва попыталась поставить во главе секретной службы «Свободной Франции» человека, симпатизирующего коммунистам.

После производства в контр-адмиралы Море-Мулек в 1946 г. ушел в отставку и стал советником по военным и военно-морским вопросам у Мориса Тореза, лидера коммунистической партии Франции. Мулек публично выступил против французских колониальных войн и поддержал старшину Анри Мартина, которого судили за саботаж на французском эскортном авианосце «Диксмюд». Его часто видели в окрестностях Тулона на прогулках вместе с Мюзелье, когда тот уже был в отставке. Но к тому времени Море-Мулек уже не служил в ВМС, и его не могли снова призвать на службу за его публичные высказывания против войны в Индокитае. Он не мог быть Пижо, советским «кротом» в министерстве ВМС. Личность Пижо не установлена по сей день.


ПОДДЕРЖКА ОСВОБОДИТЕЛЬНЫХ ДВИЖЕНИЙ

 Восточный блок не был единственной стороной, которая практиковала рекогносцировку и последующее внедрение своих разведчиков в запрещенных районах, не был он одинок и в тайных операциях в поддержку своих национальных интересов. Коммунистический переворот в Праге в марте 1948 г. и последовавший потом Берлинский кризис летом 1948 г. утвердил Лондон и Вашингтон в мысли о том, что подход их разведок к «холодной войне» был, возможно, чересчур мягким. В сентябре начальник штаба вооруженных сил Великобритании заявил кабинету министров, что Великобритания должна стремиться «ослабить хватку русских в тех районах, где тогда доминировал Советский Союз» и что «должны использоваться все возможные средства, за исключением войны». В Вашингтоне состоялась встреча министра обороны Д. Форрестола с адмиралом Роско Генри Хилленкоттером, первым директором ЦРУ, на которой обсуждались возможности расширения тайных операций США по ту сторону «железного занавеса». Финансирование тайных операций с двух миллионов долларов в 1948 г. увеличилось к 1952 г. до двухсот миллионов. Тайные операции, которыми тогда занимались в Госдепартаменте сотрудники Джорджа Кеннана, в октябре 1950 г. были отданы ЦРУ (именно тогда Уолтер Бедел Смит сменил Хилленкоттера на посту директора ЦРУ). Для Кеннана был не так важен индивидуальный успех одной конкретной операции, как оказание постоянного нажима на коммунистов. Другие официальные лица из военной среды хотели практических действий и подготовки к более масштабным тайным операциям, которые будут проводиться в будущей неизбежной войне с СССР.

Несмотря на создание ЦРУ, офис военно-морской разведки сохранил свои органы агентурной разведки. Посредством опроса перебежчиков и матросов торгового флота и через сеть атташе офис военно-морской разведки также обычно собирал имена и информацию, которая могла пригодиться в будущих тайных операциях. Растущее число сообщений с той стороны «железного занавеса» от агентов, работавших преимущественно на США и Великобританию, говорило о низком моральном духе в СССР и о том, что в 1948 г. только три процента населения СССР были членами компартии. Брешь, которую война пробила в сталинском обществе, была сравнима с интеллектуальным брожением в головах русских офицеров, побывавших в Европе в ходе войн с Наполеоном. По этой причине, говорилось в аналитическом документе офиса военно-морской разведки, многие сотрудники разведслужб Запада ожидают нового восстания Декабристов, которое может произойти и угрожать сталинскому режиму:

«Сопротивление «советизации» оказалось очень сильным в трех балтийских республиках — Эстонии, Латвии и Литве, и Советы безжалостно депортировали так много уроженцев этих стран, что появляется некоторая тревога относительно потери ими своей национальной индивидуальности... Многие украинцы рады принять немцев как освободителей от Советов, и даже с большей радостью ждут освобождения с помощью Америки... Народы Белоруссии не стремятся выразить себя в единой национальной сущности так, как отчетливо заметно у некоторых других народов, но они едины сейчас в своей ненависти к «советизации». Страсть к национальной независимости ярко пылает также в трех малых, но стратегически важных республиках — в Грузии, Армении и Азербайджане. Возможно, эти народы не испытывают ненависти к Советам в такой степени, как украинцы, потому что Советы не вымотали их своими пятилетними планами, или же из-за того факта, что Сталин и очень много партийных руководителей являются выходцами отсюда. Но им больно сознавать, что, когда их собственные цивилизации были в расцвете, русские являлись примитивными кочевниками; вот почему они и сегодня глядят с пренебрежением на русскую культуру. Естественно, они глубоко недовольны абсолютным контролем Советской России и ждут дня освобождения».

В январе 1948 г. Госдепартамент США и американские военные и военно-морские атташе в Москве разделяли мнение о том, что, как выразился один атташе, многие советские граждане являются «людьми, которые относятся к войне как единственно возможному освобождению от нового деспотизма». Такие подавленные духом граждане встречались не только на вновь приобретенных территориях и в странах-сателлитах, но и во многих местах самого Советского Союза в значительных количествах. Помощник американского военно-морского атташе в Одессе Дрехер сообщал, что, несмотря на разруху и трудности, которые принесла с собой нацистская интервенция, людей, придерживающихся таких взглядов, на Украине очень много.

Один американский инженер, который возвратился на родину после того, как шестнадцать лет проработал в районе Новосибирска и Омска, заявил в недвусмысленных выражениях, что «народ в том регионе смотрит на Америку как на единственную надежду на выход из их нынешнего состояния». Очевидно, люди, работавшие в регионах Севера и Сибири, были доставлены туда против их воли, но помощник военно-морского атташе в Одессе считал, что подобные настроения широко распространены по Советскому Союзу:

«Уже в первые недели моего пребывания в Одессе я стал слышать разговоры о неудовлетворенности, неприязни и даже жгучей ненависти к режиму. Люди были уверены, что война совсем близко, и хотели знать, что я думаю об этой ситуации. Когда я спрашивал, о какой войне они говорят, то мне отвечали, что они думают о войне с Америкой, и многие ждут ее как освобождение от Советской власти. Поначалу я считал тех людей, которые говорят мне такое, контрразведчиками, старающимися вынудить меня согласиться с ними, а потом взять меня за шкирку, поэтому я относился к ним с чрезвычайной осторожностью... Но год проходил, а я слышал о неудовлетворенности и ненависти с все увеличивавшейся частотой и при таких обстоятельствах, когда общение вряд ли могло быть чем-то иным, чем подлинным и действительно случайным, и я понял, что это надо понимать так, что подобные сентименты действительно сильны и распространены в Одессе... Однажды вечером я зашел в бар одной из главных гостиниц города и уселся рядом с двумя советскими подполковниками. Вскоре мы уже обменивались с ними шутливыми замечаниями. Вопрос о вашей национальности был неизбежен. И я, говоря, что являюсь американцем, всегда внимательно наблюдал за собеседником, чтобы, по возможности, заметить его мгновенную реакцию. В этот раз в этом не было необходимости. Собеседник скривил лицо, изображая крайнюю тревогу, и комично огляделся по сторонам. Я улыбнулся и сказал: "Да, я знаю, что это очень плохо — разговаривать с американцами, поэтому давайте просто прекратим разговор". Собеседник снова огляделся — стулья за спиной его товарища были свободны, а бармен был от нас метрах в трех. «Нет. Послушай меня, американец. Ты меня никогда больше не увидишь. Л если мне опять случится встретиться с тобой, я тебя даже не узнаю. Ты знаешь». Он поднял руки, и, наложив указательный и средний палец одной руки на те же пальцы второй руки, поднес их к глазу — символ, который я так часто видел в России: за решеткой! Ты понимаешь. Но уж если ты здесь, я хочу с тобой поговорить. Я хочу тебе кое-что сказать. Девяносто пять процентов из нас — за вас. Но действуйте сейчас, пока это легко. Не ждите, пока Советы настроят еще самолетов, танков и пушек. Действуйте сейчас". Мы говорили еще пятнадцать минут, и я поинтересовался его биографией. В подобных случаях мне хотелось знать, кто мой собеседник — еще один несчастный украинский националист, или кулацкий сын, или же у него есть особая причина ненавидеть режим. Однако в этот раз моим собеседником оказался урожденный москвич, продукт режима и, как офицер, подверженный наиболее интенсивному политическому внушению. И вес же его ответ был именно таким. Мне вспомнилось письмо, которое в одном из советских черноморских портов в 1949 г. было передано матросу иностранного судна с просьбой отослать его в какую-нибудь американскую газету для публикации. Написанное па английском языке школьного уровня, оно содержало такое предложение: «нам становится радостнее и радостнее всякий раз, когда мы читаем в газетах о какой-то очередной подготовке Америки к войне».

Подобное чувство было широко распространено и в других восточноевропейских странах. Вернувшийся из румынской Констанцы капитан торгового судна докладывал в отделении ЦРУ в Сиэтле, что румынское подполье находится под контролем организации лоцманов. Источник отметил, что лоцманы всегда находят отговорки для того, чтобы задержать вход советских судов в порт, однако сокращают трехчасовую проверку прибывающих и убывающих западных торговых судов до пятнадцати минут, что подтверждает влияние подпольного движения. Источник выяснил, что забросить агентов в Румынию или забрать их оттуда с помощью торговых судов явится легким делом, и уверился в полной поддержке некоторых людей, которые покажут себя, когда представится случай свергнуть коммунистов.

В Польше была в ходу такая шутка: у студента на экзамене спрашивают, что такое Польша. Польша — это моя мать, отвечает студент.

Отлично, говорит экзаменатор, а кто такой Сталин? Великий Сталин — мой отец, находится с ответом студент. Превосходно, экзамен закончен. Пожалуйста, одну секунду, просит студент. Можно мне заметить, что я буду счастлив видеть моих родителей разведенными?

Однако польский информатор американской военно-морской разведки был более осторожен. Он сказал, что, по его мнению, поляки окажут сопротивление коммунистам и Советам только в том случае, когда будут заранее уверены в успехе. Насколько он знал, действующих организаций подпольного сопротивления не было, а некоторые случаи мелкого промышленного саботажа не имели особых последствий. Поляки, сказал информатор, глубоко разочарованы тем, как Ялтинские соглашения повлияли на Польшу, и хотя они остаются преимущественно прозападными, в основном проамериканскими, не склонны рисковать своей жизнью. Информатор был убежден, что если наступит кризис, то католическая церковь обеспечит сопротивление готовой организационной структурой. По его словам, пока продолжает действовать католическая церковь, Западу нечего беспокоиться по поводу создания организации внутреннего сопротивления.

Моряки торгового флота давали офису военно-морской разведки бесценную агентурную информацию по диссидентам, которые могли оказать какую-то помощь по ту сторону «железного занавеса». Среди инакомыслящих были проститутки, зачастую преследуемые властями за операции с твердой валютой внутри страны. Через опросы моряков офис военно-морской разведки отслеживал проституток и бары, где люди собирались, чтобы выразить свое отрицательное отношение к коммунизму. В польском городе Гдыня «бизнес-девочки» были настроены антикоммунистически, поскольку их активно преследовала полиция. Увольнение на берег для большинства матросов из Скандинавии, Великобритании и США заканчивалось в «Гранд-Отеле», где можно было выпить и потанцевать. Женщины очень умело водили за нос полицию и всячески старались не быть замеченными в компании с моряками на выходе из отеля. Некоторые из них были хорошо известны морякам, регулярно заходившим в Гдыню, они были опытными и ловкими менялами, с готовностью менявшими валюту знакомым матросам. Что касается полиции, то она с рвением задерживала женщин, имевших при себе иностранные деньги. Одна из самых известных проституток была известна под именем Жанетта, ей было двадцать пять лет, она говорила по-польски, по-немецки и по-французски и на ломаных английском и скандинавских языках. Другую звали Люсия, ей было тридцать пять лет, и она пользовалась большим спросом у моряков. Обе действовали в «Гранд-Отеле» и считались настоящими антикоммунистами. На противоположной стороне улицы, рядом с консульством Дании, имелось другое танцевальное заведение, которое было любимой ночной «точкой» для членов партии. Тамошние проститутки считались ненадежными.

В Веймаре (ГДР) самым популярным притоном являлся ресторан «Затвор шлюза», который принадлежал вдове в возрасте пятьдесят пять лет. Там работали семь или восемь женщин; частыми посетителями ресторана были рыбаки и моряки торгового флота, а сотрудники морской и народной полиции заглядывали туда от случая к случаю. «Мамкой» в этом заведении была Эрна М. Ей было около тридцати пяти лет, она была привлекательной особой, замужем за стариком, который ни во что не вмешивался. Фрау М. характеризовали как надежного и абсолютно прозападного антикоммуниста. Информатор сообщал, что она предоставит убежище и окажет помощь людям, спасающимся от коммунистического режима; чтобы убедить ее в вашей искренности, следует передать ей привет от Кристиана Б.

Однако внедрение агентов по ту сторону «железного занавеса» было непростой задачей. Когда судно стояло на якоре, на него прибывали вооруженные револьверами группки сотрудников безопасности и таможни и производили обыск. На это время вся команда собиралась в одном помещении и зачастую поголовно пересчитывалась. Фотокамеры, бинокли, корабельные радиостанции и огнестрельное оружие закрывались на ключ и опечатывались. Вся валюта проверялась как по прибытии, так и по убытии. На весь период нахождения судна у стенки рядом находилась вооруженная охрана. Подобные процедуры выполнялись и в Китае, зачастую под наблюдением советского чиновника или в его присутствии. Очень часто для обыска небольших отсеков, недоступных для взрослых людей, привлекался маленький мальчик.


ПОЛЕТЫ «ФЕРРЕТ» И РАДИОТЕХНИЧЕСКАЯ РАЗВЕДКА

 Именно агентурная разведка подсказала офису военно-морской разведки перенацелить усилия на радиотехническую разведку, т.е. на ту грань разведывательного ремесла, которая была на стыке научной, оперативной и стратегической разведок. Опыт Второй мировой войны подсказывал, что сбор и анализ излучений РЛС противника может стать основным приоритетом для военно-морской разведки. И все же только в 1949 г., когда опрос советского перебежчика из Министерства кораблестроения заставил взглянуть на советские разработки под иным углом, ВМС США взяли с места в карьер и стали стремиться улучшить средства радиоэлектронного противодействия (РЭП) и модернизировать средства радиотехнической разведки (РТР) с целью превзойти аналогичные советские перспективные средства. Военно-морские аналитики изучили перечень радиолокационного оборудования по ленд-лизу, закупленного СССР на открытом рынке. Западным атташе было дано указание фотографировать советские радиотехнические антенны и оборудование.

Германские достижения в радиопеленгации, приемниках перехвата и магнитной записи были теми рельсами, на которых исследовательская Лаборатория ВМС США начала производство чувствительных датчиков приема и оборудования РЭП. Отдел противодействия исследовательской Лаборатории ВМС определил, в чем заключается уязвимость американских РЛС, и выполнил исследовательские работы по перехвату сигналов и их анализу, а также исследовал оборудование, применяемое для определения местоположения, с целью создания средств электронного противодействия электронному противодействию, предназначенных для поражения советских систем РЭП. Под руководством Говарда Лорензена Лаборатория также разработала оборудование радиоперехвата для ведения разведки с кораблей и авиационных средств; это оборудование покрывало весь диапазон частот от нескольких герц до нескольких мегагерц.

Для сбора радиотехнических данных о сети советских РЛС начали выполняться полеты самолетов радиотехнической разведки и сбора информации. Программа получила название «Ferret» («Хорек»), самолеты, летавшие в рамках этой программы, направлялись непосредственно к границе СССР и затем совершали полет вдоль советской границы. Использовавшиеся в программе «Хорек» самолеты ВМС США «P2V» «Нептун» и «PB4Y» «Меркатор» и надводные корабли, например, тяжелый крейсер ВМС США «Колумбус», были оснащены разработанной в Лаборатории аппаратурой перехвата. Летчик морской авиации А.Л. Дуайер, приданный офису разведки (военно-морской район Аляска), первым начал полеты по радиоэлектронной разведке вдоль советского побережья Камчатки и Берингова моря; полеты производились в 1949—1951 гг. Сигналы, которые он перехватывал, принадлежали преимущественно РЛС метрового диапазона и береговым РЛС контроля воздушного пространства (диапазон E/F). Частота РЛС метрового диапазона составляла 72 мегагерца, а частота диапазона E/F — 3000 мегагерц. Это была уникальная информация об оборонных мероприятиях СССР.

Одно из первых происшествий в ходе выполнения подобных опасных полетов случилось в апреле 1950 г. с самолетом ВМС США «PB4Y» «Privateer» («Капер»), Этот большой самолет, экипаж которого составлял 10 человек (из них 6 человек были техниками радиоэлектронного оборудования), поднялся в воздух с аэродрома Висбаден в Западной Германии восьмого апреля 1950 г. и направился в Копенгаген. В 14:40, находясь над Бремерхавеном (Западная Германия), он в последний раз вышел на радиосвязь. Как заявил СССР, самолет, который был классифицировал как бомбардировщик, был отмечен на экранах советских РЛС над Лиепаей, которая находится примерно в 350 милях от Копенгагена, т.е. на 7 миль углубился в воздушное пространство СССР. Самолет был тут же перехвачен парой советских истребителей, которые отдали ему приказ совершить посадку. Советы заявили, что нарушитель открыл огонь по истребителям, которым пришлось его сбить. Все свидетельства заставляют предположить, что бомбардировщиком был пропавший «Капёр». Сообщалось, что его оборудование было поднято советским водолазами, поэтому можно считать, что самолет упал над Балтийским морем.

В Средиземном морс первые надводные операции ВМС США по радиотехнической разведке и сбору информации были направлены против Албании, Болгарии и Югославии. Пять эсминцев с подготовленными операторами блоков аппаратуры морской связи, предназначенными для перехвата и записи всех электромагнитных излучений, приступили к сбору информации. ВМС тем временем создали специальную экспертную группу, входившую в состав объединенного комитета по связи и электронике, с целью обмена информацией о возможностях СССР по радиоэлектронной борьбе между тремя видами вооруженных сил США. В рамках операции «Возвращение дракона» были проведены опросы немецких и австрийских ученых, отработавших в СССР как военнопленные. Ученые рассказали, что Советы дублируют немецкий коротковолновый пеленгатор с антенной решеткой «Ткач», который применялся нацистами для радиоразведки и борьбы с подводными лодками противника. Объединенным комитетом по связи и электронике готовились ежегодные доклады, в которых содержались свежие данные о порядке боевого применения советских РЛС. В докладах также приводились перечни корабельных радиоэлектронных комплексов и аппаратуры распознавания «свой—чужой», которая сортирует электромагнитные сигналы от радиоэлектронных средств своих войск и войск противника. Управление планирования ЦРУ (позднее стало называться оперативное управление) также расширило масштабы радиотехнической разведки. В результате объединенных усилий разведчиков и аналитиков вскоре было установлено, что советские РЛС были гораздо лучше, чем предполагали скептики, утверждавшие, что в области электроники СССР сильно отстает от США.

В одном инциденте, относящемся к электронике и радиоразведке, Седьмой флот США противостоял коммунистическому Китаю, пытавшемуся забить помехами один из кораблей связи флота. Согласно статьям договоров 1949 г., Соединенные Штаты продолжали иметь доступ в китайские порты. В Циндао, порту и военно-морской базе Китая на Желтом море, находился специально оборудованный американский корабль связи, который обеспечивал связь между стоявшими в китайских портах американскими военными кораблями и командованием ВМС США в зоне Тихого океана. Однажды радиосвязь была нарушена какой-то необычной помехой. Предположив, что радиосвязь специально глушат, американские военные моряки отправили на поиски источника помех небольшой корабль с пеленгаторами, а также дали приказ морским пехотинцам уничтожить китайский передатчик-постановщик помех, что морские пехотинцы и сделали.


НАДВОДНАЯ И ПОДВОДНАЯ РАЗВЕДКА

 Вскоре после окончания Второй мировой войны американская военно-морская разведка обратилась с просьбой к командирам военных кораблей и капитанам торговых судов, включая суда под иностранным флагом, вести разведку на море, которая заключалась бы в опознавании проходящих советских и китайских военных кораблей и докладе о них.

На этих торговых судах имелись особо подготовленные люди, которые следили за специфической деятельностью в портах стоянки и впоследствии докладывали об этом. Офис военно-морской разведки снабдил некоторые торговые суда фотокамерами и организовал тщательно разработанную систему опросов, которые за рубежом проводились военно-морскими атташе, а на континентальной части США — региональными офицерами разведки. Специально составленные кодовые обозначения скрывали подлинные имена «наблюдателей» с торговых судов. В то время эти доклады были просто бесценным материалом и одним из немногих источников информации о перемещениях советских кораблей.

Центр обработки фотоматериалов ВМС США, расположенный на реке Потомак, близ Вашингтона, анализировал и накапливал важные снимки, которые пригодились позднее, в 1962 г., во время кубинского ракетного кризиса, когда советский торговый флот участвовал в масштабных морских перевозках. Помимо задач РТР и сбора информации, которыми в Средиземном море в период 1949—1951 гг. занимались специально оборудованные эсминцы, к разведке подключились и подводные лодки, которые стали патрулировать советское побережье. В мае 1948 г. первой подобную задачу выполнила ПЛ ВМС США «Си дог» («SS-401»), которая прошла вдоль побережья Сибири. На борту лодки находился офицер разведки из объединенного штаба на Аляске; для обеспечения ведения радиоперехвата он сообщил последнюю разведывательную информацию по позывным советских радиостанций, их рабочим частотам, а также предполагаемым пунктам нахождения баз советских ВВС.

В августе 1949 г. две подводные лодки ВМС США — «Таск» и «Кочино» — начали первые операции вдоль Кольского полуострова, целью которых являлся поиск доказательств проведения испытания атомной бомбы в СССР. Члены команды «Кочино» наверняка не имели никакого желания относительно того, чтобы про их лодку сообщалось в заголовках центрального органа Министерства обороны СССР газеты «Красная звезда», однако в ходе операции их лодка затонула из-за взрыва аккумуляторной батареи. Экипаж лодки был спасен шедшей поблизости ПЛ «Таск». Именно в этом месяце Советский Союз запустил растянувшуюся на многие годы цепочку пресс-релизов, осуждающих «подозрительную учебную» деятельность американских подводных лодок у советского побережья.

В тот самый напряженный послевоенный период гонки за информацией британская разведка начала серию разведывательных акций вдоль советского побережья. Операция «Хорнбим» — слежка британского рыболовного флота за советским Северным флотом — организовывалась при активном участии коммандера Д.Г. Брукса, старшего офицера разведки британских королевских ВМС. Если считать правдой слухи о том, что экипажам траулеров из Гулля и Гримсби за каждую ходку к советским берегам выдавали награду в 10 000 фунтов, то рыбацкая разведка деятельности советского военного флота в Баренцевом море становилась и его персональным бизнесом. В течение пяти лет, начиная с лета 1949 г., траулер «Лэнсер» совершал в общей сложности сорок пять шпионских походов к советским берегам. Во время первого плавания к полярному кругу траулер поднял фюзеляж, неповрежденные фотоаппараты и пленку с разбившегося американского самолета-разведчика. В июне 1950 г. траулер выловил советскую боевую торпеду длиной 7,3 м и доставил в Англию.

Траулеры вели запись передач корабельных и авиационных средств связи и фотографировали военные корабли советского Северного флота, зачастую с близкого расстояния. Один раз траулеры, находясь на границе трехмильной зоны советских территориальных вод, высадили несколько групп британских морских разведчиков, которые на каяках добрались до берега и спрятали там приемники радиосигналов. Эти приемники были размещены в нескольких местах на советском Кольском полуострове, начиная с точки к западу от мурманского фьорда и заканчивая входом в Белое море. Приемники должны были записывать сигналы местных радиосредств, после чего пленка изымалась и передавалась в разведывательный центр в Питриви (Шотландия). В октябре 1950 г. капитан второго ранга Бахмутов, начальник разведки Северного флота советского ВМФ, так характеризовал британскую деятельность:

«В октябре 1950 г. в водах Баренцева моря отмечено 65 английских рыболовных траулеров, которые периодически приближались к берегу и несколько раз находились в наших территориальных водах. Так, например, 26 сентября, в наших территориальных водах был арестован траулер «Н-42» «Свонелла». Капитан судна, предположительно, говорящий по-русски, вел систематическую регистрацию советских торговых судов и военных кораблей, входящих в Кольский залив и покидающих его.

ВЫВОДЫ:

1. Визиты английских военных кораблей в Баренцево море и проходы рыболовных судов вдоль мурманского побережья производятся, преимущественно, с целью изучения оперативного района, условий моря и метеообстановки.

2.  Систематические визиты в Баренцево морс английских военных кораблей, их проходы вдоль мурманского побережья и частые нарушения наших территориальных вод английскими рыболовными траулерами свидетельствуют об активном сборе разведывательной информации па этом театре действий.

3. Предположительно, на некоторых английских траулерах находятся офицеры разведки британских королевских ВМС».


НАЦИСТСКИЕ ПИРАТЫ И БОРЦЫ ЗА СВОБОДУ

 На Балтике, помимо решения других задач, английские военно-морская разведка и секретная служба СИС (МИ-6) руководили также деятельностью агентов, используя для этого суда бывших подразделений немецких кригсмарине (ВМС) времен Второй мировой войны, действовавших в новой обстановке под «крышей» «Британской службы защиты рыболовства в Балтийском море». Первым послевоенным координатором северо-европейского управления МИ-6 являлся Г.Л. Карр, которому подчинялся Балтийский отдел во главе с А. МакКиббином. Организационно отдел состоял из трех секций — эстонской, которую возглавлял бывший полковник СС Альфонс Ребане, латвийской, во главе которой стоял бывший офицер люфтваффе Рудольф Силярис, и литовской, начальником которой был профессор истории Стасис Змантас. В 1946 г. три секции начали операцию «Джунгли», в ходе которой производилось внедрение агентов в каждую из названных республик и в Польшу, где они устанавливали связь с антисоветскими элементами. В Эстонии сотрудничавших с западной агентурой местных жителей называли «лесными братьями». Вышеназванные секции МИ-6 совместно с секретными службами Скандинавских стран, включая шведское «Бюро Си», организовывали в этих республиках антисоветски настроенных граждан на ведение наблюдения и сбора разведывательной информации и выполнение особых актов саботажа против коммунистической номенклатуры. Для переброски этих агентов сотрудник МИ-6 коммандер Энтони Кортни завербовал в мае 1948 г. бывшего офицера кригсмарине, который превосходно знал побережье балтийских государств. Этим офицером был бывший капитан-лейтенант нацистского флота Ганс-Гельмут Клозе, который в последние месяцы войны командовал на Балтике Второй флотилией торпедных катеров и занимался эвакуацией высокопоставленных немецких офицеров из латвийской Лиепаи. Клозе до своей вербовки британской военно-морской разведкой и МИ-6 уже успел поработать на англичан в 1946—1947 гг., занимаясь разминированием в проливе Скагеррак и Норвежском море.

В октябре 1966 г. в серии газетных статей, опубликованных в ГДР, было впервые рассказано о британских операциях, в ходе которых для перевозки пассажиров и наблюдения за деятельностью советского флота на Балтике использовались быстроходные торпедные катера бывшего нацистского кригсмарине постройки компании «Лурссен» («катера «S»). Это было правдой. Задача Клозе заключалась в доставке агентов на побережье Польши, Литвы, Латвии и Эстонии вблизи Штольпмюнде, Паланги, Узавы, Вентспилса и Сааремаа. Агенты проходили подготовку в Англии и доставлялись оттуда на континент самолетом. Потом они занимали свои места на двух торпедных катерах Клозе («S-130» и «S-208»), которые брали курс на датский остров Борнхольм. После получения сигнала из Лондона катера уходили в территориальные воды Польши или СССР, где агентов высаживали на берег с резиновых лодок. Начиная с 1954 г. американское ЦРУ и подчиненная ему западногерманская «Организация Гелена» присоединились к МИ-6 и стали переправлять своих людей через Клозе в рамках операций «ЭйИСиЭйчЭйЭмПи» и «Ред Фокс». Потом к катерам добавились два бывших корабля западногерманской пограничной службы, получившие новые названия «Штормовая чайка» и «Серебряная чайка», которые после 1955 г. были заменены на новые конструкции производства компании «Лурссен». Подобная деятельность не считалась нарушением международного права, поскольку Запад не признавал советской оккупации Эстонии, Литвы и Латвии. Этим тайным операциям войны, ведшейся за кулисами, активно противодействовали советские разведывательные службы. Начиная с 1951 г. советская разведка добилась ряда успехов в своей контроперации «Лypcceн»-«S», названной так по типу катеров, которые использовал Клозе, и арестовала 42 британских агента. Великобритания заплатила свою цену за предательство Кима Филби и четверых его коллег, двое из которых — Гай Берджес и Дональд Маклин — только что сбежали в Москву. Эта секретная война вызвала в государствах Балтии и Польше смерть 75 000 гражданских лиц, 30 000 бойцов подполья и примерно 80 000 советских солдат — преимущественно в государствах Балтии, Восточной Германии и Польше.


Глава 3

ОТ СОЮЗНИКОВ — К ПРОТИВНИКАМ, 1945-1952 гг.


За пять лет до начала Второй мировой войны советский руководитель И.В. Сталин начал несколько важных мероприятий, направленных на превращение его тогдашнего флота обороны побережья во флот открытого моря. По мнению Сталина, политические союзы 1930-х годов создали новую угрозу СССР. Эти группировки выявили реальную стратегическую немощь Советского Союза, ведь он оказался не в состоянии послать флот на поддержку республиканской Испании, а нацистские правительства быстро сумели прийти на помощь силам Франко. 24 декабря 1935 г. передовая статья партийной газеты «Правда» предупредила «врагов пролетарского государства», что «временная слабость советского ВМФ вскоре будет преодолена». Тогда же Сталин назначил А. Жданова, своего самого безжалостного помощника по промышленности, уже являвшегося одной из ключевых фигур комитета по ВМФ при Верховном Совете СССР, руководить ударным развитием военно-морского судостроения и приобретать крайне необходимую западную военно-морскую технологию.

Сталин снял главкома ВМФ М.М. Орлова, который отказался направить эскадру в Средиземное море для противостояния Гитлеру и Муссолини и поддержки республиканской Испании, и назначил вместо него командующего Тихоокеанским флотом молодого и энергичного Н.Г. Кузнецова, который проявит себя как выдающийся военный руководитель. К 1939 г. расходы на ВМФ составили 18% советского военного бюджета. Война, однако, положила конец планам «Большого флота» в составе 699 боевых кораблей, как предусматривалось десятилетней программой развития военно-морского флота 1938 года. С поражением Германии во Второй мировой войне и продолжающимся англо-саксонским господством на океанах, окружавших Советский Союз, Сталин опять стал размышлять над строительством мощного флота, способного противостоять бывшим союзникам, продолжавшим оставаться морскими сверхдержавами, — Соединенным Штатам и Великобритании.


МЕЧТЫ СТАЛИНА ОБ ОТКРЫТОМ МОРЕ

 В ходе визита У. Черчилля в Москву в октябре 1944 г. Сталин обмолвился ему, что самой серьезной ошибкой Гитлера было то, что он стремился завоевать Европу с флотом, который всегда уступал объединенным военно-морским силам его противников. В том же месяце Сталин распорядился подготовить новый десятилетний план военно-морского судостроения в развитие первоначального плана 1938 года.

С целью создания флота мирового класса СССР перестраивал свою промышленную базу, делая особый упор на научно-технический прогресс, хотя он тяжелым бременем ложился на уже разоренное население страны. В результате этих усилий появилось ядро быстро расширяющихся верфей, на которых опробовались новые материалы и технологии, доставшиеся в качестве военных трофеев. Тем временем институты и конструкторские бюро страны напряженно трудились над созданием новых вооружений, в том числе ракет, которые должны были использоваться для нанесения главного удара по противнику. Изучение ленд-лизовских и трофейных технологий выявило слабость советских военных и военно-морских исследовательских работ. Сталин лично установил приоритет ракетного оружия. Девятнадцатого мая 1946 г. советский руководитель подписал указ Совета министров СССР о создании Особого комитета по ракетной технике. Стиль формулировок текста показывает полную зависимость СССР от немецкой техники и воздает должное советской разведке:

«В качестве основной задачи воспроизвести, используя национальные ресурсы, «Фау-2» (управляемую ракету большой дальности) и «Вассерфаль» (противосамолетную управляемую ракету) ...считать основными задачами по ракетной технике следующие работы: а) восстановление технической документации для «Фау-2», «Вассерфаль», «Рейнтохтер», «Шметгерлинг»; б) восстановление лабораторий и испытательных сооружений со всем оборудованием и приборами, необходимыми для проведения исследований и испытаний...; в) обучение советских специалистов, досконально знающих конструкцию ракет «Фау-2» и управляемых противосамолетных ракет и методы проверки, производству деталей для сборки ракет... подготовку помещений для размещения немецких конструкторских бюро и специалистов... Разрешить Особому комитету по ракетной технике и министерствам заказывать, по военным репарациям, различное оборудование и системы из лабораторий научно-исследовательских институтов и государственных полигонов испытания ракетного оружия в Германии... обязать Особый комитет представить Совету министров предложения по отправке комиссии по закупке в Соединенные Штаты для приобретения оборудования и приборов для лабораторий ракетной техники научно-исследовательских институтов... установить, как государственный приоритет, развитие ракетной техники, и указать всем министерствам на выполнение задач, относящихся к ракетной технике, как на их основную задачу».

В 1947 г. Сталин снял Кузнецова с должности главнокомандующего ВМФ, потому что он выступил против некоторых сталинских реформ. Кузнецова понизили в звании до вице-адмирала, а годом позже его судили за то, что поделился секретом немецкой акустической торпеды «Т-5» с англичанами. Это было явной уловкой, поскольку Сталин сам подписал письмо, которое разрешало британским техникам ознакомиться с этим оружием. И все же Сталин достаточно хорошо относился к Кузнецову, поэтому к февралю 1950 г. вице-адмиралу доверили командовать 5-м флотом на Тихом океане; бывшие заместители Кузнецова, однако, все еще оставались кто в тюрьме, а кто в опале.

Сталин был недоволен ходом развития своих реформ. Как оп и опасался, сухопутные войска продолжали считать флот вспомогательной силой. Это было не тем направлением развития флота, считал советский руководитель. Чтобы установить равные отношения между сухопутными войсками и флотом, 26 февраля 1950 г. Сталин создал Министерство военно-морского флота и Главный штаб ВМФ. В июле 1951 г. он окончательно простил Кузнецова, который тут же был назначен военно-морским министром. Выбор Сталина отразил как его любовь к Кузнецову, так и его непреходящее стремление иметь самостоятельно принимающий решения океанский флот, основу которого составили бы легкие линкоры и крейсеры.

Генералиссимус планировал иметь флот, который смог бы доминировать в водах, омывающих Советский Союз, и который бы стал учебной базой для офицеров будущего флота открытого моря. «На этом этапе я советую вам иметь несколько больше легких крейсеров и эсминцев, — говорил Кузнецову Сталин. — У вас плохи дела с кадрами. Крейсеры и эсминцы дадут вам возможность подготовить хорошие кадры». Однако, как отмечала историк Наталья Егорова, несмотря на невероятные усилия, реализация десятилетней программы строительства военных кораблей шла с большим трудом, и к концу 1949 г. выяснилось, что Министерство судостроения план не выполнило. В случае новой большой войны сталинский флот опять бы ограничился поддержкой наземных сил на побережье. В этом контексте три легких линкора, заложенные в 1951 г., стали бы предвестниками планируемого на 1956 г. второго десятилетнего плана развития кораблестроения и инструментами престижа для Советского Союза, подтверждающими его статус сверхдержавы.

Помимо этого, Сталин и Кузнецов были еще и «отцами» будущего «крупного боевого корабля» времен «холодной войны» — абсолютно новой платформы, которая одним ударом могла выиграть войну. Речь идет об атомной подводной лодке.

Из Соединенных Штатов поступали тревожные сообщения разведки о том, что там идет строительство подводной платформы, не нуждающейся в пополнении запасов воздуха извне: действительно подводной лодки, использующей для работы силовой установки атомную энергию, и способной вырабатывать кислород и воду. После принятия 09.09.1952 г. ЦК КПСС специального постановления, в СССР ударными темпами начались работы по созданию атомной подводной лодки. Советская подводная лодка «Проект 627» была не просто копией американской ударной подводной лодки «Наутилус». Первоначально она задумывалась как стратегическая платформа для пуска одиночной атомной торпеды длиной 27 метров по главному городу вероятного противника, по Нью-Йорку.


ОЦЕНКА НАМЕРЕНИЙ СТАЛИНА

 Если бы в начале 1950-х годов какой-нибудь западной спецслужбе удалось каким-то образом проведать тогдашние военно-морские планы Кремля, то подобное проникновение в замыслы советского руководства стало бы бесценным подарком для иностранных военных атташе в Москве. Но в теперешние времена нам известно, что тогда в советском ВМФ не нашлось предателя, знавшего так много, поэтому западным разведывательным службам оставалось максимально использовать те обрывки и кусочки информации, которые они могли собрать в закрытом обществе. В отличие от англичан, американский офис военно-морской разведки отнюдь не недооценивал советские планы относительно советского флота открытого моря. В начале 1946 г. он рассматривал СССР как потенциального соперника на просторах океанов:

«Говоря о силе флота Советской России, необходимо учитывать военно-морские позиции России в прошлом, сегодняшнее стремление стать морской державой, выраженное руководителем России, и будущий военно-морской потенциал Советского Союза. Все имеющиеся свидетельства говорят о том, что сегодняшний советский ВМФ унаследовал традиции «Большого флота» от его предшественников в императорской России. Географическое положение, промышленная мощь и престиж Советского Союза являются серьезной базой для становления в будущем морской державы. В связи с этим нынешний состав советского ВМФ следует оценивать как промежуточный этап в восстановлении военно-морской мощи России».

Для того чтобы отслеживать развитие обстановки в Советском Союзе, западные союзники использовали аналитические группы, укомплектованные из специалистов в разных областях науки и техники, персонал, производивший допросы, и данные агентурной разведки. В конце Второй мировой войны Соединенным Штатам и Великобритании досталась почти не пострадавшая разведывательная организация бывшего вермахта, которая действовала на Восточном фронте. Это была эффективная сеть, которую возглавлял немецкий генерал Рейнхарт Гелен. По мере усиления расхождения между Западом и Востоком значение «Организации Гелена» многократно возрастало, и вскоре она была реанимирована. Она стала активной разведывательной службой, руководимой первоначально ЦРУ и позднее, после подписания мирного договора, Федеративной Республикой Германией. Штаб-квартира организации находилась около Мюнхена, а сама организация вскоре стала называться «Бундеснахрихтендинст», «БНД». И все-таки основной объем информации шел от западных военных и военно-морских атташе, аккредитованных в Москве. Эти шпионы в военной форме входили в штат дипломатических миссий, посольств и консульств, разбросанных по всему миру, и занимались проверенной практикой, которую большинство стран использовали с девятнадцатого века.

Дополнительно к своим обязанностям дипломатического и связного характера, военные и военно-морские атташе есть глаза и уши разведывательных служб своей страны. Работа атташе — как и у журналиста — сообщать. Первый американский военно-морской атташе был отправлен за границу в 1882 г., когда был образован офис военно-морской разведки. Приказ тогдашнего министра ВМС США Уильяма Э. Чэндлера гласил: «Для того, чтобы собирать информацию... будет организован корпус корреспондентов в лице военно-морских атташе в наших дипломатических миссиях».

Работа атташе в сфере агентурной разведки защищена его дипломатическим статусом. Методы, которые атташе используют для ведения разведки, напрямую зависят от доступности важной информации в принимающей стране. В открытом обществе атташе пополняет свой багаж знаний чтением открытой литературы или же запрашивает военных принимающей стороны по тому или другому интересующему его вопросу. В закрытых обществах атташе опускаются до кражи информации; либо, не привлекая внимания, фотографируя, либо выуживая по крохам информацию из местных офицеров, либо просто оплачивая информаторов или применяя современные технические средства типа «черных ящиков» с дистанционным управлением, которые прячутся в укромном месте для сбора нужной информации и потом изымаются.

Стародавняя русская традиция набрасывать пелену секретности на все, что касается информации по вооруженным силам, вынуждала военных и военно-морских атташе в СССР идти на крайние меры для незаметного сбора разведывательной информации. Когда и крайние меры не помогали, атташе, чтобы доложить о выполнении поставленной задачи, был вынужден прибегать к еще большей изобретательности. Для получения информации атташе путешествовал и, когда требовалось, находил какие-то укромные места, откуда своими глазами мог наблюдать за строительством или ремонтом военных кораблей. В задачу атташе входило обнаружение и доклад о тех или иных изменениях и новых военных разработках: к примеру, отыскать закамуфлированный прототип нового класса подводных лодок. В таких случаях на атташе оказывался сильный нажим, поскольку выполнение поставленной задачи диктовалось напряженным соревнованием в противолодочных исследованиях и разработках как в СССР, так и в США. Так, новое устройство, замеченное на советской подводной лодке во время ее строительства или спуска на воду, могло указывать на новейшую систему оружия, что, в свою очередь, требовало организации контрмер на строящемся в данный момент западном корабле — такое вот было теснейшее соперничество.

В период советской военно-морской экспансии основная задача атташе заключалась в отслеживании развития советского ВМФ и последующих докладах о результатах своей работы. Шансы на успех широко варьировались в зависимости от местонахождения интересующего разведку объекта и политической ситуации, а сидевшие в Москве атташе представляли собой виртуальных пленных в контролируемом информационном пространстве СССР.


КОМАНДИРОВКА В МОСКВУ[7]

 В 1945 г. в Москве самый большой штат имел аппарат военно-морского атташе США — адмирал, кэптен или полковник и шестеро младших офицеров. Атташаты Великобритании, Франции, Канады, Турции, Швеции и Норвегии в Москве имели меньший по численности персонал. У Соединенных Штатов также были привилегированные Союзные наблюдательные пункты в Советском Союзе, при которых — в Архангельске, Одессе, Новороссийске и Владивостоке — находились помощники военно-морского атташе. Объяснением такого расширенного присутствия являлось оказание помощи американской военной миссии в СССР и наблюдение за программой обширных поставок по ленд-лизу, за которой последовала программа продовольственной помощи ООН. Помощники военно-морского атташе координировали перемещения американских грузовых судов и самолетов, доставлявших в СССР помощь по ленд-лизу. Однако растущая напряженность глубоко изменила характер работы атташе. Для контр-адмирала Л.Д. Стивенса, американского военно-морского атташе в Москве, в конце 1947 г. сменившего на этом посту Х.Л. Мэйплза, единственным оправданием существования его аппарата в Москве было составление разведывательных донесений: «Этот офис может продолжать существовать только благодаря прямым результатам своей работы».

В своей деятельности атташе руководствовались перечнем запросов, которые отправлялись из Вашингтона атташе, находившимся за границей. Наиболее значимым приоритетом как для сухопутных, так и для военно-морских атташе в то время являлся поиск свидетельств прогресса СССР в области атомной энергии для разработки ядерного оружия. Среди высших приоритетов разведки также значились достижения СССР по управляемым ракетам и строительству подводных лодок. В сентябре 1948 г. офис военно-морской разведки выпустил «Инструкцию по сбору информации по подводным лодкам», в которой подчеркивалась необходимость «определить факт строительства подводной лодки и ход выполнения программы строительства без реального наблюдения за работами на лодке па верфи, к примеру, отмечая производство компонентов, их перевозку и поставку». Особое внимание атташе следовало обратить на реконструкцию туннелей и мостов, что могло свидетельствовать о планах массового производства подводных лодок и намерении перевозить готовые секции лодок наземным транспортом в некую отдаленную точку для сборки.

Для контр-адмирала Стивенса советская пресса являлась «единственным источником, из которого его аппарат мог получать регулярный поток информации о тех областях деятельности, о которых в завуалированной форме открыто и свободно оповещалась российская публика». Из прошлого опыта Стивенс усвоил, что «терпеливый сбор мелких деталей формирует, в конце концов, некий шаблон, который становится виден внимательному офицеру разведки, а масса открытого и доступного материала в России предоставляет множество подобных деталей». Атташе Стивенс также считал, что объем материала из открытых источников «настолько велик», а «людей с подходящей подготовкой и знанием русского языка для обработки материала в Вашингтоне» было «так мало», что сотрудникам его аппарата в Москве приходилось реферировать информацию из прессы, а не просто накапливать ее.

Публикация сообщений о присуждении «Сталинских премий за выдающиеся работы в области искусства и науки» порой являлась хорошей подсказкой относительно степени советских успехов в научных исследованиях. Подготовленному наблюдателю было нетрудно связать три премии с советскими работами по разработке атомной бомбы: два старших научных работника Радийного института отмечены наградами за «их работу, относящуюся к самонаведенному расщеплению урана», а другая награда отмечала работу по «сверхбыстрому фотографированию и его применению в исследовании процессов взрыва и удара».


ОБЩЕНИЕ С СОВЕТСКИМ ВМФ

Парады, официальные визиты и частные вечеринки всегда представляли определенный интерес с точки зрения разведки, и поэтому разные государства стремились использовать открывающиеся на этих мероприятиях возможности в пользу своих военных и военно-морских атташе. С советской стороны приглашения на подобные мероприятия были сведены до минимума. В 1947 г. сотрудники аппарата американского военно-морского атташе жаловались, что начиная со Дня Победы в мае 1945 г. их не пригласили ни на одно общественное мероприятие. Их советские коллеги в Вашингтоне в тот же период присутствовали на параде ВМС в Нью-Йорке (октябрь 1945 г.), учениях десантных сил в Карибском море (май 1946 г.) и многих других мероприятиях. Все вопросы, которые возникали у американских атташе, решались через отдел внешних сношений Министерства обороны, поэтому иностранные атташе не могли напрямую обратиться в ВМФ, что делало общение с советскими офицерами почти невозможным. На частные вечеринки атташе не приглашались, и Мэйплз «ни разу не слышал о том, чтобы кто-то из высокопоставленных политических чиновников или офицеров ВМФ пригласил иностранцев на частную вечеринку».

Отсутствие приглашений на общественные мероприятия и трудности американских военно-морских атташе в получении печатных материалов, издаваемых советским флотом, заставили Вашингтон принять в конце концов ответные меры. Двенадцатого мая 1947 г. начальник военно-морской разведки Т.Б. Инглис проинформировал находившегося в Москве Мэйплза о своей новой позиции относительно советского ВМФ: «Информация для вас: в то время как обычной практикой офиса военно-морской разведки является обеспечение военно-морских атташе различных стран в Вашингтоне его информационными выпусками, справками по составу команд кораблей и различными списками личного состава, названная практика ныне не распространяется на персонал военно-морского атташата СССР. Указанный персонал также не будет приглашаться в ознакомительные поездки, например, в академию ВМС или на военно-морские базы или корабли. Начальник военно-морской разведки исключил персонал советских военных атташатов из числа гостей, приглашаемых на частные социальные мероприятия типа коктейль или ужин в его резиденции... Этот персонал не будет получать приглашений

на подобные мероприятия до тех пор, пока вы не проинформируете меня о том, что наши представители в России получают подобные приглашения, или до вашей рекомендации (по какой-то причине) о более сердечном общении». Однако отношения между двумя сверхдержавами никогда не были разорваны до конца. Инглис был готов сообщить контр-адмиралу Е. Глинкову[8], вновь назначенному советскому военно-морскому атташе, что в любое время, когда у советского адмирала появится предложение о взаимном обмене, он, Инглис, с удовольствием изучит его. Инглис намеревался принять контр-адмирала Глинкова пятого мая и собирался продолжить передачу СССР материалов по гидрографии, если конференция международного гидрографического бюро, которая проводилась в Монако, получит согласие СССР на сотрудничество.

Отмечая, что СССР ввел новые наказания за шпионаж, адмирал Мэйплз достаточно пессимистично смотрел в будущее: «В связи с опубликованием указов о наказании за разглашение государственных секретов кажется весьма маловероятным, что будут какие-то послабления на сегодняшние ограничения по поездкам и командировкам самого военно-морского атташе или его сотрудников». Эта ситуация подсказала Госдепартаменту просить генерала Б. Смита, американского посла в Москве, поднять вопрос в соответствующих советских инстанциях. Смит не считал, что США должны продолжать «созерцать ситуацию без принятия контрмер». Как явный результат его усилий, начальник военно-морской разведки с удовлетворением узнал, что военно-морской атташе в Москве приглашен на воздушный парад Красной Армии, что стало «первым приглашением подобного рода за многие месяцы». Инглис рассчитывал, что могут последовать и «другие приглашения, продуктивные с точки зрения разведки». Позднее он проинформировал Стивенса о своем намерении пригласить «советский военно-морской персонал в Вашингтоне на аналогичный показ американской военно-морской авиации».

Мариус Пелтьер, военно-морской атташе Франции, оказался в схожей ситуации. Однажды рядом со своей гостиницей он случайно встретил своего знакомого по работе в Союзной комиссии в Берлине.

Советский офицер-моряк выглядел сконфуженным, и вопросы Пелтьера уходили в никуда:

— Чем ты сейчас занимаешься?

— Не знаю, я жду приказа.

— А ты где сейчас? Здесь, в Москве? — Да.

— Хотелось бы поболтать с тобой. Мы можем поужинать вместе?

— Естественно, но я очень занят и не могу сказать, когда.

— Позвони мне в гостиницу.

— Конечно, но, извини, у меня сейчас срочная встреча. Я тебе позвоню.

Он убежал и не позвонил.

В течение нескольких месяцев Пелтъер безуспешно напрашивался на аудиенцию к главнокомандующему советским флотом. Однажды у него раздался телефонный звонок: «Говорит капитан-лейтенант Н. из отдела внешних сношений. Главнокомандующий советским ВМФ сегодня вас примет. Вы готовы?» Застигнутый врасплох Пелтьер собрался и стал поджидать сопровождающих. Международная напряженность усиливалась, и Пелтьер задавался вопросом, что хочет ему сказать адмирал Кузнецов.

После того как советский адмирал поделился приятными воспоминаниями о своем прошлом визите в Париж, он кратко изложил свою концепцию международных отношений: «Вы, как и я, офицер; мы связаны долгом; если мне дадут приказ нанести удар но противнику, я ударю по нему со всей силы, и вновь ударю, кто бы он ни был; вы понимаете? Сейчас, пока у меня нет приказа нанести удар, мы друзья», и адмирал закончил встречу сердечным рукопожатием.

Вскоре после этой встречи Пелтьер заменил убывающего военного атташе Франции и занял его пост главы военной миссии. Предшественник Пелтьера до этого обращался к советским властям с жалобой на отсутствие возможностей для встреч с советскими офицерами, за исключением сотрудников отдела внешних сношений. Практически сразу после жалобы убывающий военный атташе и Пелтьер получили приглашение в гостиницу «Метрополь», где они встретили двух советских генералов и капитана первого ранга. Старший из генералов был прямолинеен, остер на язык и остроумен. Пелтьер сказал, что полная правда часто бывает лучшим оружием и что генерал является блестящим философом. «Я материалист; и поэтому я свободен, — заявил генерал. — Вы ничего не доказали, — парировал Пелтьер. — История докажет, что мы правы, — генерал поставил точку в разговоре». Из этого общения Пелтьер сделал вывод о том, что советская военная школа обеспечивает единообразие мыслей не только по предметам стратегии и тактики, но и в вопросах философии.


РАБОТА АТТАШЕ

 Реальная работа военно-морских атташе оценивалась качеством и своевременностью их разведывательных донесений. Донесения американцев, англичан и шведов были в целом более подробными, чем те же документы французов, потому что они имели более глубокие общие знания советского ВМФ. Американские источники отмечали, что Советский Союз делает успехи по программе создания атомной бомбы. В декабре 1946 г. помощник американского атташе в Одессе Хершоу доложил, что поставки продовольствия и продукции машиностроения в Болгарию из СССР могли быть ответным жестом на получение из этой страны урановой руды.

Тоща же российский источник сообщил, что двоюродный брат ее отца, бывший министр боеприпасов (позднее идентифицированный как Ванников[9]), был недавно награжден. Это сообщение заставляло предположить, что он был награжден за значительные успехи по программе создания атомной бомбы.

 Даже если аппарат американского военно-морского атташе делал вывод, что советская военно-морская техника по сравнению с западной является явно отсталой, он не сбрасывал советские технические возможности. Так, в частности, Стивенс отдал должное советским инженерам, сумевшим скопировать, а затем наладить производство бомбардировщика «Б-29»: «Производственные трудности, с которыми мы у себя в США столкнулись на начальной фазе производства этих самолетов, затем очевидные трудности наших ВМС, изучавших возможности конверсии обычного «Б-29» в противолодочный самолет, и, наконец, наш собственный опыт, полученный в ходе проведения доработок по фюзеляжу и хвостовому контуру — все это в комплексе является ярким примером того, что нельзя недооценивать возможности русских по конструированию и производству, которые они продемонстрировали созданием определенного количества самолетов этого класса».

Американские атташе считали, что у советских военно-морских офицеров сильно развит дух корпоративности, а качество их подготовки находится на подъеме. В июле 1948 г. немецкий источник сообщил американскому военно-морскому атташе, что система продвижения советских офицеров по службе снова завязана на политическую зрелость. С 1940 г. до последнего квартала 1947 г. советские офицеры продвигались по службе только в соответствии с их военными качествами, по которым существовало три критерия: личная подготовка, техническая подготовка и тактическая выучка. Потом добавили четвертую оценочную категорию — политическую подготовку. Тот же источник добавил, что в 1947 г. только 15% офицеров-военнослужащих являлись членами коммунистической партии. Тому из офицеров, которого предполагали повысить по службе, но не повысили в связи с плохим результатом по одному из этих четырех критериев, давался испытательный срок максимум на два года, который мог быть продлен в случае болезни. Предполагалось, что за время испытательного периода офицер устранит недостатки. Еще один провал означал увольнение из вооруженных сил.

Помощники американского военно-морского атташе также обнаружили, что политическая зрелость стала главным качеством в оценке работы сотрудников администрации морских портов. Портовые чиновники во Владивостоке и Одессе подвергались усиливавшейся критике за плохое исполнение своих обязанностей. Для служащих таможни эта критика сопровождалась нарастающим давлением — или вступайте в партию, или уходите с этой работы. «Ночные визиты сотрудников НКВД в штатском» в дома некоторых чиновников и их последующее исчезновение стали привычным делом.

Ранее, в 1945 г., офисы американских военно-морских атташе, находившиеся в некоторых советских портах, так же успешно, как и аналогичные английские офисы, докладывали о боевой тактике советского ВМФ. Однако в новом политическом контексте офис

военно-морской разведки потребовал от атташе идти дальше. Иногда фотографировать было можно из окна гостиницы или с борта приходящего американского грузового корабля типа «Либерти». В одном случае помощник атташе снял на свой фотоаппарат новый десантный корабль, но, как он отмстил потом, «последующие снимки было делать нежелательно, из-за человека в парке через улицу, который заметил меня у окна и уставился в этом направлении». В 1948 г. сотрудник американского военно-морского атташата во Владивостоке уехал из города, и ВМС США оставалось надеяться, что американское консульство в этом городе будет отслеживать деятельность советского Тихоокеанского флота. Двадцатого июля 1948 г. заместитель консула Д. Риск сообщил контр-адмиралу Стивенсу, новому военно-морскому атташе США в Москве, что в окрестностях Владивостока отмечается значительная активность, хотя местоположение кораблей осталось прежним. Наблюдение велось из заднего окна второго этажа американского консульства. Временами стекла окон консульства тряслись от огня артиллерии. Как отмстил дипломат, «частота проведения стрельб, очевидно, говорит в пользу объемной программы обучения», что может быть отнесено к тому факту, «что большинство военнослужащих, которых можно увидеть на улицах, напоминают сырых новобранцев».


ДЕЛА АМУРНЫЕ

 Американская продовольственная помощь регулярно поступала во Владивосток и Одессу, что создавало смешанное чувство благодарности и подозрения у местного начальства, службы безопасности и населения. Американские матросы, члены команд судов, проводили свободное время в барах и гонялись за девушками, которых не стало в советской организации «Интурист», потому что он усиленно пытался приобщить их к культурной деятельности. Нередко случались и происшествия, когда расовая напряженность на борту американских судов находила выход на советском берегу в драках между черными и белыми матросами. Хершоу, однако, считал, что, «учитывая количество американских матросов на берегу и силу русской водки, все могло быть хуже». Вызывали озабоченность проблемы здоровья, и Хершоу отмечал, что «ситуация с венерическими заболеваниями плохая. Почти все, кто бывает на берегу, заболевают». Во Владивостоке местные власти наложили новые ограничения на развлечения на берегу, к удовольствию помощника американского атташе, который отмечал: «Я абсолютно уверен, что после короткого визита сюда все стали еще в большей степени американцами.., пакт не захотел остаться или стать членом их партии. НКВД держал девушек подальше от матросов, так что у них мало что оставалось, за исключением прогулок, поэтому, побывав разок на берегу в ужасно холодную погоду, матросы больше не хотели там появляться».

Отношение Советов к американцам, находящимся в их портах, не всегда было предсказуемым. Рональд Дей, американский гражданин, руководивший программой помощи в Одессе, покидая на автомобиле дом советского чиновника, у которого он ужинал, переехал и задавил насмерть человека. На момент происшествия американец был вроде бы трезв, но когда милиция пришла к нему в гостиницу брать показания, то нашла его в тяжелой степени опьянения. К полному удивлению военно-морского атташе, местные власти не попытались использовать в свою пользу беспомощное состояние американца и уладили все вопросы, хотя позднее выяснилось, что жертва ДТП был агентом-провокатором, который мог сознательно спровоцировать ДТП. Этот случай отразил внутреннее соперничество между местными властями, испытывающими к американцам благодарность за помощь, и службой безопасности. Но в личной жизни Дей не был таким удачливым. Узнав о романе Дея с его русской секретаршей, советское МВД дало девушке месяц на то, чтобы она покинула город. На самом деле она больше не вернулась в Одессу из командировки в Москву. Американец протестовал, не смирившись. Потом, когда Дей уезжал из СССР, ему сказали, что девушка и портовый чиновник, пытавшийся помочь им оформить брак, были высланы из города.


ВИЗИТЫ ЗАПАДНЫХ ВОЕННЫХ КОРАБЛЕЙ

 По сравнению с непрерывным потоком американских грузовых судов, перевозящих продовольствие и оборудование, такое как паровые турбины и трактора, во Владивосток и Одессу, заходы западных военных кораблей в советские порты были редкостью. Однако были три примечательные исключения: в одном случае это был визит в Ленинград в июле 1946 г. английского авианосца «Триумф», затем визит в Севастополь английского крейсера «Аврора» и третий случай — заход во Владивосток американского военного корабля «Старр» в январе 1946 г. Все три визита давали хорошие возможности по сбору разведывательной информации по советскому ВМФ и, посредством контактов членов команды с местным населением, по советскому обществу.

Авианосец «Триумф» под флагом адмирала лорда Фрейзера, носившего титулы кавалера британского ордена «За храбрость» и лорда британской империи, вышел из Портсмута 21 июля в сопровождении другого британского военного корабля под названием «Рэпид». Они прибыли в Кронштадт 26 июля, и «Триумф» дал «салют наций» из двадцати одного выстрела в честь СССР, ответный «салют наций» в честь Великобритании дала советская береговая батарея. После этого «Триумф» семнадцатью выстрелами приветствовал флаг командующего Балтийский флотом адмирала Трибуца, на что последовало такое же приветствие из орудий флагманского корабля Трибуца «Октябрьская революция» (реконструированный линкор постройки 1911 г.). После того как адмиралы в полной парадной форме обменялись визитами на корабли друг друга, а русские фотожурналисты «неоднократно сфотографировали антенную решетку на топе мачты «Триумфа», на борту флагмана Балтийского флота состоялся официальный обед, па котором было подано 14 блюд. Лорд Фрейзер на эсминце «Рэпид» убыл в Ленинград, а из него в Москву, где, в качестве гостя адмирала Кузнецова, принял участие в мероприятиях по случаю Дня советского ВМФ. Члены команд британских кораблей, казалось, были поражены дружелюбием людей и стихийными приветствиями английских моряков. В целом же увиденное матросами заставило их невзлюбить советский образ жизни. Некоторые матросы, которые раньше увлекались коммунизмом, нашли мало привлекательного в реальном коммунизме. Типичный комментарий по этому был такой: «Если бы я был коммунистом, то считал бы, что коммунизм таким быть не должен».

Визит «Старра» во Владивосток не отличался помпезностью. Он примечателен происшествием, которое помощник американского военно-морского атташе описал следующим образом: «Советы сделали попытку сунуть нам на борт одного парня из НКВД, говорящего по-английски. Его переодели в форму морского офицера... Я с ним встречался и работал... в годы Второй мировой войны. Я его узнал, чему он сильно удивился. Когда нашему капитану стало известно, что парень задает чересчур много вопросов, мы вышвырнули его, оставив у себя на корабле только двоих обычных офицеров связи». Подобные действия сотрудников НКВД знаменовали конец Большого Союза. Во Владивостоке Райан отмечал: «Советы закручивают гайки вокруг нас... это особенно заметно в их способах слежки за нами». На телеграфе пытались отключить связь с Москвой. Ожидавший возможного закрытия его офиса Райан так выразил свой гнев относительно пассивности американских ВМС: «Вы несомненно получили ту бумагу из управления, в которой указаны количество советских граждан и офисы, которые они держат на нашем Западном побережье... Почему, черт побери... пардон за сильное выражение... мы ничего не делаем по поводу того, что они расползаются по всем США как стая саранчи, а мы можем выехать из их города только на дальность 19 километров? По своему опыту знаю, что они плюют на вас, когда вы с ними так обходитесь. На мой взгляд, даже в США, период «целую ручки» определенно закончился... Знают ли об этом в наших ВМС?»


ПОЕЗДКИ

 Если атташе хотели получить разведывательную информацию из первых рук, то совершали поездки по Советскому Союзу. Подобная информация включала в себя сведения о настроениях людей и условиях их жизни и, порой, подробности о тех военных объектах, которые можно было увидеть. Однако, как несколько грубо заметил Райан, передвижения иностранцев были строго ограничены. Обычным делом для Советов, хотевших ограничить поездку, были установка блоков на дорогах и создание таких ситуаций, при которых было невозможно достать бензин для автомобиля или снять номер в гостинице. Военные и военно-морские атташе должны были получить разрешение на любую поездку далее 100 километров от центра Москвы. Зачастую разрешение не предоставлялось, а атташе говорили, что его просьба «рассматривается». Для сравнения скажем, что советским военно-морским атташе в Вашингтоне надо было за три дня до поездки из Вашингтона просто поставить в известность начальника военно-морской разведки. Сотрудники протокольного отдела и отдела связи жаловались, что аппарат советских военно-морских атташе «небрежен» в подаче таких уведомлений и часто вручает их буквально перед самой поездкой, а иногда и после. Поскольку гражданским служащим атташата не требовалось разрешения на поездку, считалось, что имеют место «частые неучтенные поездки», и что некоторые из «гражданских служащих» являются офицерами Красного флота. Инструкция подводила итог: «В то время как в Москве военно-морской атташе США получает отказ в разрешении на поездку, в Соединенных Штатах нет ограничений на поездки советского военно-морского атташе и его помощников».

Обычно, чтобы установить контакт и посмотреть на реакцию людей, атташе раздавали своим попутчикам американские журналы и газеты. Один раз в поезде на Одессу атташе Мэйплз, желая пообщаться, показал своим случайным попутчикам американские журналы. Как он докладывал, «журнал, который их действительно заинтересовал, был журналом "Лайф", который им понравился». Когда они увидели в журнале фотографию Ф.Д. Рузвельта, то ткнули в нее пальцем и сказали, что русский народ любит Рузвельта. От Украины он вынес впечатление того, что там выполнено очень мало восстановительных работ, хотя недостатка в продуктах не ощущалось. В Одессе Мэйплз был поражен отношением к немецким военнопленным: «Они имели превосходный вид, здоровые, с хорошим питанием... Такое впечатление, что к ним относятся лучше, чем к самим русским».

Другим внимательным наблюдателем был кэптен С.Б. Френкель, которому в 1947 г. посчастливилось сделать две поездки. В марте он организовал поездку в Ригу вместе с дипломатом из Швеции и вернулся оттуда в Москву через Таллин и Ленинград. Он обратил внимание на две сотни советских граждан, стоявших на перроне без билетов и с признаками недоедания; скорей всего, они искали продукты. Живший в Риге с 1936 г. по 1938 г. Френкель отметил, что главным изменением в городе стало перемещение населения и что русские составляют от шестидесяти до семидесяти процентов населения. Латыши, оставшись очень малой частью горожан, не имели надежды на будущее, за исключением «аккуратной борьбы за освобождение». Новый класс советских граждан свысока поглядывал на латышей, не принимавших «гораздо более передовую советскую культуру». Продолжительность пребывания Френкеля в Риге была урезана НКВД. Как он объяснял, «мне не удалось найти в номере записывающего устройства, но я дважды ловил горничную, которая подслушивала за дверью». Четыре раза его фотоаппарат, спрятанный в пакете, фотографировал пару незнакомцев, которые дважды приходили в его гостиничный номер. Случайная встреча с переводчиком «Интуриста», с которым он был ранее знаком, дала Френкелю возможность загодя узнать, что его заявка на последующую поездку в Таллин и Ленинград отклонена. Получив от НКВД разрешите на съемку, он два дня фотографировал виды города и разрушения времен войны, после чего милиционер конфисковал фотопленку. Городские власти формально извинились за милиционера, пообещали вернуть пленку, но так и не вернули.

В том же году Френкель уезжал из Советского Союза. Вместо того чтобы сразу отправиться в США, Френкель предпочел покинуть СССР через советско-турецкую границу, глянув по пути на советскую республику Армения. Там, недалеко от границы с Турцией, он видел две группы военнопленных, немцев и японцев, и заметил, что «обе группы хорошо кормят и у них замечательно хорошее чувство юмора». Потом Френкель перешел в Турцию. Он докладывал, что советская граница представляет собой высокую ограду, опутанную колючей проволокой; эта ограда уходит в обе стороны за горизонт. Между советской оградой и такой же оградой с турецкой стороны была ничейная земля, которая — чтобы отчетливо видеть следы возможных нарушителей — была свежевспаханной.


Глава 4

ВОЙНА В КОРЕЕ, 1950-1953 гг.


Вторжение коммунистической Северной Кореи в Южную Корею воскресным утром двадцать пятого июня 1950 г. явилось тактическим и стратегическим сюрпризом для американцев. Оно произошло всего через год после испытания первой советской атомной бомбы. Последовавшая за испытаниями война в Корее резко меняла динамику отношений между Востоком и Западом, и многие опасались, что она может перерасти в Третью мировую войну.

Внезапное нападение явилось ударом и по первому директору ЦРУ контр-адмиралу Роско Хилленкоттеру, который за девять лет до этого уже пережил одну неожиданную атаку, которой была атака японцами Перл-Харбора. Вскоре после нападения северных корейцев адмирала сняли с должности и сделали козлом отпущения из-за ошибочной оценки обстановки высшим руководством. В действительности же агенты ЦРУ в Северной Корее докладывали об имевшем там место усиленном перемещении войск и наращивании танковой группировки, что дало ЦРУ основания предупредить сотрудников аппарата президента Г. Трумэна за пять дней до наступления северных корейцев. Однако тогдашние усилия американской разведки в Азии фокусировались на Советском Союзе, поэтому предупреждение ЦРУ просто проигнорировали.

Недоверие к предупреждению недавно образованного ЦРУ было вызвано, в какой-то мере, высокомерием генерала Д. Макартура, верховного Союзного командующего в зоне Тихого океана. Макартур вместе со своим штабом находился в Японии и в вопросах разведки надеялся исключительно на свои силы. С выводом американских войск из Южной Кореи в 1949 г. радиотехническая и радиоразведка американцев против Северной Кореи прекратилась. Впоследствии ЦРУ в своей работе использовало преимущественно агентов бывшего американского Управления стратегических служб (УСС), которые уцелели после поражения националистического Китая. Макартура в то время занимали, в основном, японские коммунисты, и он не испытывал желания поддерживать ЦРУ, которое управляло деятельностью остатков разведывательной сети УСС, все еще посылающей из Китая разведывательную информацию. Седьмой флот США, несмотря на неодобрительное отношение со стороны Макартура, продолжал оказывать поддержку тому, что осталось от разведывательной сети бывшего УСС в Китае.

Сеул, столица Южной Кореи, быстро пал, и Вашингтон, естественно, предположил, что за нападением стоит Москва. После окончания Второй мировой войны Сталин пугал западных союзников в Греции, Турции, Иране, Чехословакии и Берлине. В 1950 г. президент Г. Трумэн сравнил наступление северных корейцев в южном направлении с военной агрессией, напоминающей действия А. Гитлера перед Второй мировой войной. Убежденный в том, что это вторжение может быть начальной кампанией Третьей мировой войны, Трумэн бросил на защиту Южной Кореи и Тайваня сухопутные и морские силы США. При полной поддержке ООН Седьмой флот наносил удары по северокорейским частям, двигавшимся по побережью или по внутренним дорогам, и помогал быстро отступавшим войскам ООН удерживать позиции вокруг порта Пусан, находящегося на юге. Быстрая реакция Трумэна и Седьмого флота, несомненно, удержала китайских коммунистов от давно планировавшегося нападения и высадки десанта на Тайвань, который был убежищем Чан Кайши.


ЧЕРНАЯ БОРОДА НА ПУТИ В ИНЧХОН

 Неоспоримая свобода действий Седьмого флота США в Тихом океане позволила генералу Макартуру задержать наступление северных корейцев под Пусаном. В середине сентября он начал смелую десантную операцию на западном фланге северокорейских войск — в порту Инчхон. Громоздкую службу разведки и спецопераций Макартура, которая была известна как Командование по разведывательной деятельности в Корее, пополнили английские силы — добровольцы от королевских ВМС и коммандос от королевских морских пехотинцев. Потом к ним присоединились 320 добровольцев от сухопутных войск и ВМС СШЛ и 300 южных корейцев, из которых была сформирована Группа специальных действий. На борту американской подводной лодки «Перч» («SS-313») и английского фрегата «Уайтеэнд бей» их перебросили в район Кусана, где они совершили рейд, отвлекавший внимание противника от планируемой высадки в Инчхоне. Одновременно, в результате непрерывных полетов на фото- и радиотехническую разведку в район Инчхона было вскрыто местоположение РЛС противника, которые были уничтожены ударами авиации и кораблей.

Однако самая ответственная операция по добыванию информации для ВМС выполнялась на суше лейтенантом ВМС США Э.Ф. Кларком, добровольцем из аппарата разведки генерала Макартура. Вскоре за вылазку на вражеский берег с группой из 150 южных корейцев ему дадут прозвище «Черная борода». Старший историк ВМС США Э Маролда так описывает действия Кларка во время той решающей десантной операции:

«Лишь только эта армада кораблей ранним утром пятнадцатого сентября приблизилась к узкому проливу, ведущему в Инчхон, на верхушке маяка, который до этого бездействовал, блеснул огонек. В здании маяка находился лейтенант Э.Ф. Кларк, с начала месяца действовавший в тылу противника и выполнявший рискованную разведывательную задачу. Смелый и находчивый морской офицер вместе с еще одним американцем и небольшой группой южных корейцев был высажен на соседний остров Йонхындо для разведки местных приливов, течений и сбора другой информации, могущей быть полезной для планируемой десантной операции. Кларк и его подчиненные занимались сбором требуемой информации, выдержали небольшой морской бой с коммунистами, в ходе которого две лодки противника были уничтожены точным огнем пулеметов, и отремонтировали маяк. Противник захватил Йонхындо, пленил и казнил пятьдесят жителей деревни, которые оказали помощь американцам и южным корейцам. Но «Черная борода из Йонхындо», как вскоре прозвали Кларка, отомстил врагу, выполнив свою очень важную задачу».

После нескольких дней кровопролитных боев союзные войска быстро взяли Инчхон, стали продвигаться вглубь страны и отбили у противника Сеул. В результате инчхонской десантной операции войска северокорейской армии были большей частью уничтожены, Южная Корея была освобождена, а войска ООН вступили на территорию Северной Кореи и заняли се столицу Пхеньян. В этом городе на территории советского посольства и на аэродроме были найдены несколько предметов, относящихся к имуществу ВМС США, — радио- и электроприборы а также находящийся в деревянной таре реактивный двигатель самолета «Ф-80». Это имущество было подготовлено к отправке в СССР. Советская разведка оказалась застигнутой врасплох фланговым маневром союзных войск. В плен к американцам попали несколько северокорейских чиновников, в числе которых были сотрудники корейско-советской судоходной компании «Мортранс».Эти сотрудники компании несколько раз посещали Дайрен и Владивосток и могли дать ценную информацию на случай вероятного распространения боевых действий на территорию, контролируемую Советами.

Генерал Макартур спланировал еще одну десантную операцию, на этот раз в Вонсане, который находится па побережье Японского моря. Однако северные корейцы на входе в гавань сумели установить от двух до четырех тысяч магнитных и контактных мин советского производства, на которых подорвались и затонули несколько минных тральщиков союзников. И все-таки американская 1-я дивизия морской пехоты 25.10.1950 г. высадилась на берег и стала выдвигаться к реке Ялуцзян. Через две недели она столкнулась с силами китайских так называемых добровольцев, которые вынудили растянувшиеся части сухопутных войск, морской пехоты и южных корейцев отступить к побережью и, под прикрытием авиации Седьмого флота, начать грузиться на корабли. К сочельнику (24.12) 1950 г. ВМС США завершили операцию по вывозу из Хынгнама 105 000 военнослужащих, 91 000 гражданских беженцев, 350 000 тонн грузов и 17 500 военных автомобилей. Эти части, эвакуированные с побережья Северной Кореи, будут воевать еще два года, стремясь восстановить линию фронта вблизи прежней демилитаризованной зоны и защищая независимость Южной Кореи. В этот период военно-морская разведка сыграет решающую роль в трех сферах деятельности: воздушной и надводной разведке, противоминной борьбе и войне на побережье, а также в противолодочной обороне.


ОПРЕДЕЛЕНИЕ ЦЕЛЕЙ, ОЦЕНКА НАНЕСЕННОГО УЩЕРБА И БОЕВОЙ ДУХ ЛЕТЧИКОВ

 Хотя американские войска после капитуляции Японии несколько лет находились в оккупированной Южной Корее и произвели там масштабное картографирование, офис военно-морской разведки считал, что на конец 1950 г. знание американскими военными местности было неадекватным:

«Начиная с капитуляции Японии и до вывода наших оккупационных войск и передачи власти корейцам, что составляет примерно сорок пять месяцев, в этом районе побывали тысячи американцев, что, наверное, превышает число всех западных путешественников, когда-либо приезжавших сюда ранее. Имея прекрасные возможности для наблюдения, описания и фотографирования, ни один офицер разведки, служивший в том или ином штабе или командовании, не сделал даже формальной попытки увеличить полезное для нас знание этого района. Как результат, когда северокорейские войска пересекли 38-ю параллель, противостоящие им силы были вынуждены обратиться к старым выпускам журнала «Нэшнл джиогрэфик» — для изучения местности, к фотографиям, заимствованным у путешественников, побывавших здесь до войны, — для определения целей, и лоцманским книгам девятнадцатого века — для поиска информации о побережье».

Из-за оттока квалифицированного персонала после окончания войны в 1945 г. ВМС США испытывали недостаток в офицерах воздушной разведки. Флот был вынужден тесно сотрудничать с ВВС для получения разведданных для бомбардировки железных и автомобильных дорог, туннелей и мостов. Для полетов на фоторазведку ВВС США применяли самолеты «RB-45C», которые базировались в Японии. На самолете стояли четыре реактивных двигателя «J-47A» фирмы «Дженерал электрик», которые давали самолету максимальную скорость 550 миль в час[10] — достаточную, чтобы уклониться от реактивных перехватчиков «МиГ-15» советского производства и зачатую пилотируемых советскими же летчиками. Вот рассказ офицера связи ВМС о разведывательном полете над Северной Кореей 26.11.1950 г. на самолете «RB-45C»:

«Он легко, словно чайка, набирает высоту на первом участке маршрута полета на фоторазведку, которая будет выполняться по всей длине реки Ялуцзян... Мы продолжаем набор высоты со скоростью 2000 футов[11] в минуту... и над западным побережьем Японии занимаем высоту 30 000 футов, совершая полет на экономичной скорости 493 мили в час... летчик объявляет, что топливо из баков на законцовках крыльев выработано, баки пусты, и крылья теперь точно не просядут! Позади нас на несколько миль тянется инверсионный след, давая истребителям и зенитным батареям противника безошибочную подсказку о нашем самолете... мы входим в туманную облачность, которая скрывает от нас Желтое море... Нам придется сбросить 20 000 футов высоты, если мы хотим сфотографировать аэродром в китайском Аньдуне, который является нашей первой целью. Очевидно, мы представляем не очень важную цель для первого «МиГ-15», поскольку мы пролетаем мимо, а он еще только выполняет взлет. Мы не беспокоимся... Он нас никогда не поймает, и удачливым будет тот летчик «МиГ-15», который сможет увидеть нас в свой прицел, заняв выгодное положение для атаки. Огневые средства противника тоже подвели — зенитных батарей не видно. Северо-восточнее реки Ялуцзян мы выполняем разворот и кружим под бдительным наблюдением оператора нашей РЛС, все время держась нашего берега извилистой реки и делая почти под прямым углом снимки мостов через пограничную реку и маньчжурских аэродромов, которые буквально под рукой... На часах 13:10, прошло ровно 3 часа после взлета. Указатель остатка топлива подсказывает нам, что если мы не предпримем срочных мер, то на подлете к своему аэродрому у нас закончится топливо. Мы поднимаемся на 12 000 футов, занимаем свой эшелон и снижаем скорость до 475 миль в час... Под нами лежит Каназава, это 150 миль к западу от Токио, мы приступаем к снижению и выполняем его со скоростью 2000 футов в минуту. Маленьким белым холмиком далеко позади нас остается Фудзияма, а мы бесшумной молнией на скорости почти 600 миль в час несемся вниз... Время 14:20. Расстояние в 600 морских миль от корейского Чонгипа мы преодолели за 70 минут, из них всего 15 минут было потрачено на последние 150 миль. Стандартный заход на посадку на скорости 140 миль в час и касание — наш полет дальностью 1630 морских миль и общей продолжительностью четыре с половиной часа завершен... Мы почти готовы поверить словам летчика о том, что его остроглазая машина способна, несмотря на самое мощное противодействие противника, сфотографировать все, что угодно, на участке местности длиной 1000 миль».

 На второй год войны ударное авианосное соединение ВМС США, УС-77, стало рассчитывать на воздушную фоторазведку, выполняемую, по преимуществу, своими средствами. План фоторазведки командующего УС-77 от 02.05.1951 г. предусматривал фотографирование наиболее важных мостов и аэродромом раз в четыре дня, городов — раз в неделю, и фотографирование с целью оценки ущерба — по возможности, в день нанесения удара. Установка превосходного комплекта фотоаппаратуры «К-25» на четыре винтовых самолета «АД Скайрейдер», входящих в состав авиационной группы каждого авианосца, привела к улучшению качества фоторазведки и фотографирования с целью оценки ущерба. На подробных панорамных снимках были видны орудия береговой артиллерии и деятельность небольших катеров, что помогало кораблям огневой поддержки в контрбатарейной борьбе с береговой артиллерией противника. Вскоре на карту была нанесена вся северокорейская железнодорожная линия от Вонсана до китайской границы. Памятки по изучению маршрута, в свою очередь, помогали летчикам определять местоположение мостов и избегать огня зенитной артиллерии. Фоторазведка также была инструментом проверки сообщений агентов о целях на территории противника. Фоторазведка, в конце концов, повысила эффективность наступательной тактики авиации и способствовала подъему боевого духа летчиков.


ТАЙНЫЕ, ПОДПОЛЬНЫЕ И СВЯЗАННЫЕ С НИМИ ОПЕРАЦИИ ВОЕННО-МОРСКОЙ РАЗВЕДКИ В КОРЕЕ

 В начальные месяцы корейской войны координация действий между морскими силами ООН и секретными группами, действовавшими в тылу противника на западном и восточном побережье, была слабой. Имели место несколько случаев обстрела своими кораблями агентов ООН или коммандос. По ходу войны, для поддержки двух партизанских групп — центра сбора разведывательной информации на острове Йо До и оперативной группы «Кирклэнд» сухопутных войск на острове Нандо — действовавших вдоль восточного побережья Кореи, были разработаны порядок опознавания и графики движения малых плавсредств. Сеть агентов этих групп обеспечивала флот ценной информацией о местных целях, а сами агенты часто действовали как береговые артиллерийские наводчики. Однако одна из самых успешных операций радиоразведки была проведена тайной группой ЦРУ на западном побережье Кореи. В мае 1951 г. переоборудованная и вооруженная джонка, которой командовал бывший мастер-сержант ВВС, перерезала связной кабель, который был проложен из Северной Кореи в Китай. Китайцам пришлось перейти на радиосвязь, которая до конца боевых действий представляла для американцев богатый источник разведывательной информации. В начале 1952 г. другие подпольные группы, действовавшие на западном побережье, были переподчинены начальнику тайных, подпольных и связанных с ними операций в Корее, штаб которого находился в Сеуле.

Захваченные документы северных корейцев свидетельствуют о моральном эффекте, который давали обстрелы Седьмым флотом США побережья Кореи, и подчеркивают значение минной войны против морских сил союзников:

«День за днем жестокие империалисты-черти нарушают территориальные воды нашей страны своим хорошо подготовленным флотом и жестоко терроризируют мирные города и порты бомбардировками с моря. Проявляя массовый героизм, морские части наших доблестных народных вооруженных сил на морских просторах ведут жестокое сражение, равного которому не было в мировой истории. Автор подготовил эту небольшую статью с намерением дать читателям общие сведения о минах, которые широко применяются нашими морскими частями против морских частей противника и которые нанесли большой урон его судам». (Ким Вон My. О морских минах. «Военные знания», июнь 1951 г. Управление военной печати министерства национальной обороны, Северная Корея).

Допросы военнопленных давали отрывочную информацию тактического значения о северокорейском флоте. Но допросы, которые проводились преимущественно офицерами разведки сухопутных войск, имели неудовлетворительную перспективу для ВМС. К маю 1951 г. были обработаны материалы допросов двухсот военнопленных, но в них не было ничего такого, что могло бы представлять интерес для ВМС США, а ведь некоторые военнопленные когда-то проживали в портовых городах Северной Кореи или проезжали их. В октябре того же года офис военно-морской разведки организовал проведение допросов на суше, и командующий ВМС США на Дальнем Востоке начал получать конкретные результаты. К тому времени северные корейцы установили в водах Южной Кореи более тысячи мин советского производства; мины ставились с джонок, которые были оборудованы специальными стойками для их транспортировки. На установленных минных полях находились преимущественно советские якорные контактные мины типа «М-26» и «М-КБ». Из допросов военнопленных выяснилось, что эти мины доставлялись в порты Северной Кореи на джонках, каждая из которых могла перевозить десять мин.

И все-таки большинство материалов по допросам военнопленных были, по сути, пустышками. К таким случаям относится допрос лейтенанта Хан Хо, старшего штурмана 1-й флотилии северокорейского флота, воинская часть № 599. На самом деле он оказался офицером медицинской службы и показал — или сумел показать — очень слабое знание организации и вооружения своей части, которая была вооружена бывшими советскими охотниками за подводными лодками класса «МО». Захваченные в качестве трофеев документы той же части содержали гораздо больше информации, чем материалы допроса Хан Хо. В них было полное описание и технические характеристики торпедных катеров класса «Г-5» советского производства, а также приводились данные о потерях, понесенных в предшествующих боях. В них также была интересная (с точки зрения разведки) хроника прошлых боевых действий части при ее базировании в Вонсане, и даже советское наставление по тактике действий торпедных катеров. Офицеры разведки сухопутных войск США, производившие допросы пленных, упустили реальную возможность предупредить о минной угрозе, не сообщив действующим силам американского флота координаты минного поля, о которых стало известно в результате допроса.


СЛУЧАЙ С КАПИТАН-ЛЕЙТЕНАНТОМ КИМ ЧУНГ УК

 В конце концов летом 1952 г. ВМС США заполучили себе самого ценного перебежчика. Капитан-лейтенант Ким Чунг Ук был, наверное, самым ценным офицером северокорейского флота, добровольно предоставившим информацию силам ООН. В результате его допроса было получено заблаговременное предупреждение о наращивании сил торпедной флотилии Северной Кореи на восточном побережье полуострова. Ким Чунг Ук учился в военно-морской академии в Вонсане с июля 1947 г. по октябрь 1949 г., и по окончании академии ему было присвоено звание лейтенанта. С октября 1949 г. по апрель 1950 г. он проходил службу на ВМБ Вонсан в качестве офицера-артиллериста на минных тральщиках.

В апреле 1950 г. он получил звание капитан-лейтенанта и был назначен начальником штаба воинской части, оборонявшей Чиннампо. В ноябре 1950 г. он, опасаясь нападения войск ООН, распустил свою часть, был после этого схвачен сотрудниками безопасности северокорейского флота и доставлен для допроса в Аньдун, находившийся на контролируемой Советами территории Маньчжурии. Начальство Кима похлопотало о его освобождении, он был отпущен и вновь назначен в школу специальной подготовки северокорейского флота в Санг Сам Бонг, в которой он проучился до января 1951 г. После этого он был назначен начальником штаба отделения боевой подготовки военно-морского штаба в Тап Донг, а потом стал командиром отдельного батальона, оборонявшего Конвон. С августа 1951 г. по январь 1952 г. он помогал 17-й механизированной дивизии северных корейцев проводить оборонительные мероприятия на случай возможной выброски десанта сил ООН. В этот период Ким и принял решение сдаться в плен силам ООН вместе со своим батальоном. Его замыслы были вскрыты, он был арестован, но сумел бежать и добраться до Пхеньяна. Там он приобрел форму старшего сержанта и, «превратившись» в старшего сержанта Ким Чола из некоей вымышленной части, пристроился служить в северокорейских сухопутных войсках. С февраля по июнь 1952 г. он служил на пункте обмена военнопленными в Пхеньяне, выполняя обязанности снабженца и секретаря политкомиссара. 28 июля он перебрался на территорию, контролируемую силами ООН, и предложил свои услуги. Он говорил уверенно, обладал хорошей памятью и желанием говорить и выдал массу информации.

Военнопленные, которых допрашивали ранее, показывали, что северокорейские торпеды были старых типов, в качестве топлива использовали керосин, не имели головок самонаведения и взрывались только при контакте с целью. Северокорейские торпедные катера, базировавшиеся на Вонсан, относились к катерам советского производства тип «Г-5» и хорошо обслуживались. Ким, однако, сообщил о производимых в СССР магнитных торпедах немецкой конструкции, имевших скорость хода 60 узлов, которыми предполагалось вооружить северокорейские катера, которые должны были вскоре войти в боевой состав флота.

Ким Чунг Ук был в составе группы из тринадцати морских офицеров Северной Кореи, которых направляли в СССР на учебу. По возвращении они должны были стать командирами торпедных катеров во флотилии северокорейских торпедных катеров и командовать катерами советского производства, вооруженными магнитными торпедами. Другая группа морских офицеров, всего 100 человек, проходила обучение в Юцзине; по окончании обучения они также должны были получить торпедные катера с магнитными торпедами и воевать против морских сил ООН. Ким сказал, что обучение заканчивалось осенью 1952 г. и, по его мнению, после этого в тактике действий должно было появиться что-то новое. Несмотря на все опровержения Москвы, полученная от Кима информация четко вскрыла советскую вовлеченность в конфликт.

В ходе допросов Кима выяснилось, что советские торпеды поставлялись через Владивосток из Хабаровска. Кроме того, также стало известно, что еще до начала войны, в середине октября 1949 г., около тридцати курсантов-пятикурсников из ленинградской военно-морской академии приезжали в Корею, в Вонсан, и проходили там стажировку на магнитных торпедах. Советские торпедные катера были тихоходными, плоскодонными, более длинными, чем северокорейские катера, и окрашенными в более темный серый цвет, чем катера северных корейцев. Мины хранились «на холме позади углепогрузочной машины» и в деревушке Панггум-Ни. Мины доставлялись из Санг Сам Бона согласно потребностей выполняемой боевой задачи. Сообщение Кима о подготовке торпедных катеров было подтверждено позднее докладом одного из агентов об учениях торпедных катеров вблизи залива Унгги. Усиление действующей воинской части торпедных катеров на восточном побережье Кореи представляло серьезную угрозу для военных кораблей ООН, действовавших в этом районе, и выглядело логичным развитием военного флота Северной Кореи. Ким также рассказал о совместной работе военно-морских разведок Северной Кореи и Советского Союза. Он также дал информацию о гидрографическом пункте в Унгги, в котором работали около двадцати корейцев и несколько советских военных советников, которые занимались изучением военных кораблей ООН, судов различных типов, и оружия.


НАБЛЮДЕНИЕ ЗА СОВЕТСКИМ СУДОХОДСТВОМ И ВОЕННО-МОРСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬЮ

 Советская поддержка Северной Кореи и потенциальная угроза на море, о которой было рассказано выше, вынуждали командующего ВМС США на Дальнем Востоке держать под постоянным наблюдением пролив Лаперуза и район Владивостока. В декабре 1950 г. американской подводной лодке «Бесуго» была поставлена задача патрулирования в проливе Лаперуза, однако погодные условия в том районе оказались настолько плохи, что ведение разведки стало малоэффективным, и патрулирование подводными лодками было приостановлено на период зимних месяцев.

С четвертого апреля по шестое декабря 1951 г. сбор разведывательной информации подводными лодками в районе пролива Лаперуза осуществлялся непрерывно. Визуальная и фоторазведка давали много долгожданной информации о советских военных кораблях и маршрутах торговых судов.

Подводные лодки возобновили патрулирование пролива Лаперуза первого марта 1952 г. и завершили его десятого декабря; визуальная и фоторазведка судоходства осуществлялась в районах к востоку, северу и западу от Хоккайдо. Подводные лодки также докладывали в штаб командующего ВМС США на Дальнем Востоке о морской и воздушной деятельности СССР и коммунистического Китая. В декабре 1952 г. патрулирование с выполнением задач разведки вела в Южно-Китайском морс американская ПЛ «Скаббардфиш» («SS-397»). 22.01.1953 г. было возобновлено патрулирование пролива Лаперуза с целью обеспечения непрерывности наблюдения за судоходством и привития экипажам подводных лодок навыков действий в условиях холодной погоды; к патрулированию привлекалась только одна ПЛ «Ремора» («SS-487»). В период с февраля по июль 1953 г. с подводных лодок выполнялись ограниченные операции по высадке десантных и диверсионных групп. Прекращение боевых действий в Корее 27.07.1953 г. не внесло изменений в разведывательные операции подводных лодок.

Находившаяся в тот период на патрулировании ПЛ «Помфрит» («SS-391») оставалась в своем оперативном районе до августа, пока не была сменена другой ПЛ («Ронкуилл», «SS- 396»).


ОХОТА ЗА ТЕНЯМИ ПОДВОДНЫХ ЛОДОК

 С началом боевых действий в 1950 г. самую большую угрозу для Седьмого флота США и флотов их союзников могли представлять советские подводные силы на Тихом океане. В первые дни войны главком ВМС США в зоне Тихого океана определял общее количество советских подводных лодок, действовавших на Дальнем Востоке, цифрой в семьдесят восемь единиц, и считал их главной опасностью для сил ООН. Позднее отдел военной разведки главного штаба командования на Дальнем Востоке начал собирать данные об объектах, обеспечивавших деятельность советских лодок, и систематизировать информацию, полученную от возвращающихся из СССР домой бывших японских военнопленных. Как это ни удивительно, эти японские репатрианты дали 99% информации касательно объектов обеспечения деятельности советских подводных лодок на Тихом океане. На борту судов, которые везли их домой из СССР, бывшие пленные заполняли специальные бланки, которые затем обрабатывались опросными группами. Те лица, чьи бланки вызвали интерес и которые имели в основном технические специальности, подвергались последующему тщательному опросу. Результаты опросов относительно портов передавались затем для анализа в Союзнический отдел устных и письменных переводов. Те из бывших военнопленных, которые, как показалось из предварительных опросов, обладали важной информацией, вызывались на второе детальное собеседование, которое длилось примерно восемь часов.

В конце 1940-х годов примерно 300 японских военнопленных работали на советской базе подводных лодок в заливе Улисс во Владивостоке. Дополнительно к этим людям 350 человек находились в заключении и трудились на металлургическом заводе «Металлист», расположенном северо-западнее Владивостока. Еще 200 человек работали на ремонтном предприятии «Дальзавод», из них 50 человек занимали ответственные должности в механических мастерских; наконец, еще 200 человек работали в сухом доке и верфи «Дальстрой», которые находились во владивостокской бухте Золотой Рог. Для подготовки детальной справки по этим двум предприятиям потребовалось обработать опросные листы не менее тридцати четырех бывших военнопленных. Три человека оказались в состоянии сообщить местоположение четырех подземных бетонных пакгаузов для хранения торпед, которые находились примерно в пяти милях северо-восточнее Владивостока. Трое других рассказали, что на базе подводных лодок в заливе Улисс они видели туннель для складирования магнитных мин; поблизости от него располагалось еще одно подземное хранилище для мин. Аналогичные доклады были получены и по другим объектам обеспечения деятельности подводных лодок Тихоокеанского флота, например, в Советской Гавани, где в 1947 г. работали 750 японских заключенных. Двадцать девять из них вспомнили и дали описание базы и ее пяти туннелей, ведущих в склон горы и предназначенных для размещения подводных лодок в свободный ото льда период.

Магаданская бухта также могла использоваться как временная база подводных лодок, и, что интересно, один из бывших японских пленных сообщил, что советский флот опасается там саботажа со стороны местных жителей, которые разочаровались в коммунизме. Основанный на таких точных наблюдениях японцев обобщенный доклад, датированный 10.08.1950 г. и посвященный объектам на территории СССР, обеспечивающим деятельность подводных лодок, а также деятельности этих лодок на Дальнем Востоке, констатировал следующее:

«Имеющаяся информация позволяет идентифицировать сорок пять объектов на советском Дальнем Востоке, из которых двенадцать являются базами подводных лодок или военно-морскими объектами, одиннадцать верфей, девять предприятий по производству подводных боеприпасов или элементов конструкции подводных лодок, плавучий сухой док и один причал для погрузки имущества и вооружения на подводные лодки... По наблюдениям, сделанным в июле 1950 г., советские подводные лодки были отмечены в сорока пяти пунктах советского Дальнего Востока или рядом с этими пунктами, включая Сахалин, Курильские острова, арендованную территорию полуострова Гуандун, Корею и Китай».

С началом корейской войны в Седьмом флоте США был установлен следующий порядок действий сил противолодочной обороны при обнаружении неизвестной подводной лодки:

«Неопознанные подводные лодки могут быть атакованы и вытеснены из района любыми средствами в целях самообороны или при выявлении признаков наступательных действий против наших сил. Предыдущий параграф следует понимать таким образом, что длительное нахождение под водой неопознанной подводной лодки на позиции для атаки наших сил, действующих против Северной Кореи или же выполняющих боевую задачу по защите Формозы, считается признаком наступательных действий против наших сил».

За десять месяцев корейской войны вне корейского района действий было отмечено 96 гидроакустических контактов с подводными лодками, за следующие восемь месяцев к ним прибавились еще 88 контактов. Ветераны ВМС США гидроакустики Д.Э. Макэлш и Л.Э. Марч вспоминают, что 28—29.08.1951 г. в Желтом море они в течение двадцати девяти часов поддерживали непрерывный контакт с неустановленной подводной лодкой. В то время советские подводные лодки базировались на маньчжурский Порт-Артур; там же проходили подготовку 275 китайских моряков. Американские ВМС никогда публично не подтверждали факт атаки неопознанной подводной лодки в Желтом море. Боевые действия в Корее официально закончились 27.07.1953 г. подписанием перемирия в Панмынчжоне.

За тридцать семь месяцев конфликта несколько не связанных между собой инцидентов повлекли за собой применение оружия американских и британских ВМС по отмеченным контактам с лодками; это заставляло предполагать, что какое-то количество советских лодок были повреждены или затонули.

Уроки противолодочной обороны в ходе войны в Корее были частично подведены в заключительном оценочном докладе Седьмого флота. В нем признавалось, что «эскорт крупных кораблей и групп судов снабжения оказался абсолютно неадекватным возможной угрозе, а радиоэлектронное противодействие и перехват излучений РЛС продолжают оставаться наиболее эффективными средствами начального обнаружения подводных лодок».


ВСТУПИТЕЛЬНАЯ КАМПАНИЯ ТРЕТЬЕЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ?

Сталин сделал своего земляка-грузина Лаврентия Берию заместителем премьер-министра. Берия также выполнял задание генералиссимуса по производству атомного оружия, а как бывший глава НКВД он, через оставшуюся в его подчинении сеть «атомных шпионов», сохранил частичный контроль над советскими органами государственной безопасности. Сын Берии, Серго, даже говорит о том, что Берия отложил испытания водородной бомбы до периода после смерти Сталина, поскольку опасался, что параноидный советский руководитель может обрадоваться и начать мировую войну. Серго вспоминает, что Сталин приказал Северной Корее начать вторжение, которое стало бы первым шагом к неизбежному Армагеддону, который покончит с капитализмом:

«Маршал А.М. Василевский сказал мне, что он лично составил план нападения на Южную Корею. После первоначальных успехов Генеральный штаб и наши разведывательные службы предупредили Сталина, что следует воздержаться от захвата всей Кореи, т.к. в противном случае нападение Запада не заставит себя ждать... Он еще не чувствовал себя готовым к мировой войне и хотел выиграть время для внесения последних изменений в свои планы. Поэтому ему показалось предпочтительным использовать китайцев. Я в то время работал над ракетами для поражения военных кораблей на дальности 100—150 километров. Эти ракеты могли нести обычный или ядерный заряд... В 1951 г. он решил протянуть руку помощи китайским войскам, которые после весеннего нажима американцев оказались в трудном положении. Он собрал Политбюро и распорядился начать подготовку нескольких частей наших ВВС к отправке в Китай, части должны были быть оснащены этими ракетами... Он хотел применить эти ракеты по американским авианосцам и боевым кораблям. Мне было приятно сознавать, что оружие, сделанное мной, найдет применение, а мой отец четко и громко сказал, что, действуя подобным образом, мы начинаем Третью мировую войну... Мой отец подчеркнул свою мысль, сказав, что мы не можем порвать с Западным миром и что Третья мировая война будет означать конец Европы... Никто из членов Политбюро, даже Хрущев, скажу честно, не хотел войны с Западом... После 1949 г. никто больше не верил в вероятность американской агрессии... Именно тогда американцы организовали утечку информации, и документ, раскрывающий их планы, попал в наши руки. Это было предупреждением, ставящим нас в известность, что любая попытка агрессии с нашей стороны вызовет их ответную реакцию. Мой отец, однако, считал, что попавший к нам документ не был достаточно резким. Надо было что-то большее, чтобы охладить пыл Сталина... В 1952 г. вся страна походила на военный лагерь. Цели Центрального Комитета были абсолютно ясны: мы готовимся к Третьей мировой войне, и эта война будет ядерной. Были мобилизованы все ресурсы страны... Правилом стало то, что новые виды оружия, не пройдя испытаний, запускались в массовое производство. Сталин шел на риск, стремясь выиграть время... Что Сталин считал необходимым, так это захватить Германию, единственную страну в Европе, которая вызывала у него опасения... Все еще не вооруженная, Германия обладала таким опасным экономическим потенциалом, что он полагал за лучшее разрушить его. Где-то в мае 1952 г. он несколько раз вызывал меня к себя и спрашивал, способны ли наши ракеты разрушить мосты через Рейн или стереть с лица земли тот или другой промышленный центр в Германии... Он интересовался, можем ли мы уничтожить дамбы на Рейне... Наша промышленность, выпускающая вооружения, работала тоща как в военное время. Наши приготовления ясно показывали, что мы думали о наступательной войне».

Откровения Серго Берии относительно планов Сталина показывают, что стареющий диктатор хотел на все сто использовать его будущее ядерное оружие и покончить с патовой ситуацией в отношениях Восток—Запад. О подобном катастрофическом исходе думали и руководители Великобритании. Из-за вражды с Китаем они уже опасались потерять Гонконг и считали, что Западная Европа и Ближний Восток недостаточно защищены, чтобы остановить советское вторжение. Более того, как установил историк Р. Олдрич, начальник британской военно-морской разведки вице-адмирал Э. Лонгли-Кук боялся, что Соединенные Штаты могут, без предварительной консультации с правительством Великобритании, нанести со своих баз в Великобритании ядерные удары по СССР. Лонгли-Кук предупреждал премьер-министра У. Черчилля о том, что США всерьез подумывают о том, чтобы нанести ядерный удар по России до того, как она сможет ударить по США:

«Многие в Америке смирились с мыслью о том, что война с Россией неизбежна, а в кругах военных наблюдается сильная тенденция "определиться с датой начала войны". Сомнительно, однако, что через один год американцы смогут совладать с тем франкенштейновским монстром, которого они сейчас создают. Существует явный риск втягивания США в превентивную войну против России, против чего, однако, твердо выступают их союзники по НАТО.

"Давайте используем это сейчас". Американцы то и дело говорят, что "у нас есть бомба, давайте используем ее сейчас, пока баланс сил в нашу пользу. Поскольку война с Россией неизбежна, давайте начнем ее сейчас"».

Лонгли-Кук затем процитировал одного американского генерала, который заявил, что Запад не может позволить себе ждать, когда Америка или Европа будут опустошены советским ядерным ударом. «У нас есть моральное право силой остановить, в случае необходимости, агрессию России, а не дожидаться последствий задержки». Начальник британской военно-морской разведки процитировал и другого американского генерала. Тот сказал, что Америка уже находится в состоянии войны с СССР и что «называем ли мы это «холодной войной» или же применяем какой-то иной термин, для достижения успеха мы не используем единственный способ, который обеспечивает гарантированную победу», и этим способом, рассуждая конкретно, является «как можно скорее начать нападение и ударить по России так сильно, чтобы, по меньшей мере, удержать ее от захвата Европы».


Глава 5

РЕКВИЕМ ЛИНКОРУ, 1955 г.


Взрыв, опрокидывание и уход на дно советского линкора «Новороссийск» с последующей гибелью 609 человек команды, случившийся в Севастополе 29.10.1955 г., был не только крупнейшей мировой военно-морской катастрофой мирного времени, но и началом крупных изменений в советском ВМФ. Несомненно, потеря «Новороссийска» привела в конце концов к снятию с должности ГК ВМФ СССР Николая Кузнецова. Его заменил Сергей Горшков, который четверть века будет оставаться на этой высшей командной должности и выдвинет советский военно-морской флот на первую линию современных мировых атомных флотов.

«Новороссийск» раньше назывался «Юлий Цезарь», его строительство было начато в 1910 г., а в 1949 г. он был передан советскому ВМФ как часть разделенных союзниками по антигитлеровской коалиции военных флотов стран Оси. После капитального ремонта корабль стал флагманом советского Черноморского флота. В роковую ночь его гибели под корпусом произошло один или два взрыва, после чего взорвались носовые пороховые погреба, корабль опрокинулся, став ловушкой для сотен моряков, оказавшихся в подпалубных помещениях. Торопившийся на линкор командующий ЧФ вице-адмирал Пархоменко несколько раз (в 02:32, 02:50 и в 04:00) отклонял предложение контр-адмирала Н.И. Никольского об эвакуации корабля. В 04:14 корабль опрокинулся и осел на илистое дно бухты, глубина которой составляла 17 метров, всего в нескольких сотнях метров от городского причала. И хотя множество попавших в западню моряков стучали изнутри корпуса, подавая звуковые сигналы, четырьмя днями позже спасательные команды, прорубив отверстия в корпусе, высвободили только девятерых человек.

Сведения о гибели линкора держались в секрете от общественности в течение тридцати четырех лет. Целая страна, за исключением тех, кто потерял близких родственников, была в неведении относительно катастрофы. Советская система контроля информации охраняла этот секрет настолько тщательно, что даже западные военно-морские разведки имели только отрывочные сведения. В 1958 г. офис военно-морской разведки ВМС США представил доклад о гибели линкора, который частично был основан на показаниях перебежчика Николая Артамонова (подробней о нем в другой главе). В докладе говорилось, что, несмотря на противоречивые свидетельства, следует считать, что линкор перевернулся и затонул 30.10.1955 г:

«Ранним утром тридцатого октября 1955 г., когда катер, доставлявший старших офицеров на берег, подошел к причалу, со стороны «Новороссийска» послышался звук взрыва. На военно-морской базе сыграли сигнал бедствия, и вице-адмирал Пархоменко вернулся на корабль... На борт корабля была наложена заплата, что остановило поступление воды. Было принято решение посадить корабль на мель... Ход корабля сорвал заплату. Вновь началось поступление воды, и в течение очень короткого времени корабль опрокинулся. Очевидно, было много жертв; в одном из сообщений говорится, что из приблизительно 1000 моряков, находившихся на корабле, только около 300 человек, облепившие перевернутый корабль сверху, были спасены... Дополнительное подтверждение было получено от советского военно-морского офицера, бежавшего на Запад в 1957 г.».

В хваленом справочнике «Джейнс» — «Боевые корабли» (выпуск 1957—1958 гг.). появилось следующее известие: «Сообщается, что линкор "Новороссийск" (бывший итальянский "Юлий Цезарь") в октябре 1955 г. подорвался в Черном море на плавучих минах и затонул; список погибших исчисляется сотнями человек». Подробности гибели линкора и проведенного расследования, которое скрывало правду, стали просачиваться в печать 14.05.1988 г., на следующий день после смерти С.Г. Горшкова, который всего за несколько недель до гибели линкора ушел с поста командующего Черноморским флотом и был заменен другим адмиралом. Последующее публичное изучение катастрофы и увидевшие свет свидетельства, которым не давали хода, рассматривали такие причины гибели корабля, которые противоречили выводам официального расследования 1956 г. События, связанные с гибелью «Новороссийска», до сих пор являются предметом дискуссий и расследований, чего никогда не случалось в советской военно-морской истории.

Корабль был заложен в Генуе 24.10.1910 г. Он был готов 02.04.1914 г. и стал первым из трех кораблей этого класса: «Юлий Цезарь», «Леонардо да Винчи» и «Граф Кавур». Позднее были построены еще два корабля, практически ничем не отличавшиеся от своих предшественников; они назывались «Андреа Дориа» и «Каудильо». Это были боевые корабли с самым мощным для своего времени вооружением, и предназначались они для борьбы с наиболее вероятным противником Италии той поры — Австро-Венгрией. Целый класс этих линкоров имеет трагическую судьбу — они погибли все до одного.

В качестве военных репараций линкор «Юлий Цезарь» был передан Италией советскому ВМФ в албанском порту Влора 3 февраля 1949 г. Небольшая рабочая группа бывших итальянских матросов и работников верфи, остававшаяся на борту корабля до его передачи, делала свою работу молча и, казалось, на дух не переносила Советы. Обидчивые итальянцы были недовольны передачей своего красавца-линкора Красному флоту, и частенько можно было слышать, как после длинной цепочки непереводимых итальянских ругательств, которые они бормотали себе под нос, следовало «Marina R— ss—»[12]. Среди оказавшихся в замешательстве советских матросов пошли слухи, что озлобленные итальянцы заложили взрывчатку в пустоты по всему кораблю, и что она взорвется от вибрации, когда главные двигатели выйдут на критические обороты. Некоторые говорили, что масляные сальники на редукторах главного двигателя намеренно повреждены для того, чтобы трансмиссионное масло понемногу уходило в трюм, что приведет, в свою очередь, к перегреву массивных зубчатых колес и их оплавлению.

Шестого февраля 1949 г. специальная команда, прибывшая из Севастополя, подняла на корабле советский военно-морской вымпел, и бывший «Юлий Цезарь» вошел в состав советского флота. Приемку корабля проводила группа под командованием адмирала Г.И. Левченко. Во время передачи корабля, как было сказано в сообщении 1949 г., написанном на коммунистическом жаргоне, «советские моряки, продемонстрировав высшую степень профессионализма и отваги, устранили серьезные технические трудности, имевшиеся на незнакомом корабле, и быстро подготовили его к переходу в Севастополь. Основная нагрузка по подготовке легла на плечи личного состава инженерного управления, возглавляемого капитаном 1-го ранга Л.А. Рульевым, который за эту операцию был награжден орденом Красного Знамени и повышен в звании до инженер-контрадмирала».

 Советский экипаж доверял слухам о кознях итальянцев и старался все проверить. Наконец, 26 февраля, после долгой задержки, костяк экипажа осторожно повел могучий линкор через восточное Средиземноморье, Мраморное море, Дарданеллы и Босфор в Севастополь, главную базу Черноморского флота. Население блистающего белого города, жемчужины Крыма, на восемьдесят пять процентов состояло из русских, которые были окружены морем украинцев и татар. 5 марта корабль получил новое имя, «Новороссийск», и встал в северный сухой док Севастополя для срочного ремонта. Специалисты были в шоке от осмотра корабля. Их не столько поразили действительно элегантные контуры подводной части «Новороссийска», сколько сильнейшие наросты микроорганизмов на подводной части корпуса, возникшие после многих лет пребывания в теплых средиземноморских водах без единой постановки в сухой док. Катушки размагничивания корабля оказались сильно корродированными и в очень плохом состоянии. Тем не менее в августе того же года «Новороссийск» принял участие в маневрах флота. Москва хотела, чтобы НАТО не оставило без внимания выход корабля в море. На самом деле потребовалось еще шесть лет, чтобы провести на нем восемь доработок и установить двадцать четыре 37-мм пушки, оборудование связи, РЛС и турбины, изготовленные в Харькове. В мае 1955 г. корабль вернулся на флот. В октябре он принимал участие в учениях, затем вернулся в порт и 28 октября, накануне драмы, встал на якорь.


СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ КАПИТАН 1-го РАНГА Н. МУРУ

 Капитан первого ранга в отставке доктор технических наук Н.П. Муру написал воспоминания, своего рода отчет из первых рук, о спасении после взрыва. Он был среди тех на борту линкора, кого спасли, а в 1956 г. участвовал в комплексной операции по подъему линкора. В молодые годы Муру служил на офицерских должностях на многих кораблях. Он получил известность, будучи инженером эскадры, которого часто приглашали на помощь другим инженерам для устранения различных проблем по корабельным механизмам. Его поразительная способность находить нестандартные решения при сложных повреждениях механизмов и, в особенности, при повреждениях в подводной части корабля и в борьбе за живучесть, вскоре принесла ему репутацию в масштабах флота и должность в Ленинградском ордена Ленина Высшем военно-морском инженерном училище имени Дзержинского. Он участвовал во многих известных спасательных операциях, таких, как подъем в 1969 г. пропавшей дизельной подводной лодки «С-80» и в попытке подъема и последующем уничтожении ракетного эсминца «Отважный», который взорвался и затонул на Черном море в октябре 1974 г. Будучи капитаном 1-го ранга, последние восемь лет службы, а потом еще десять лет в качестве служащего ВМФ — вплоть до обязательного увольнения из ВМФ в возрасте шестидесяти пяти лет — он преподавал молодым флотским инженерам две дисциплины: остойчивость кораблей и борьба за живучесть.

В 01:30 команда линкора была разбужена мощным толчком, вызванным сильным взрывом на носу корабля. Толчок потряс весь корабль от форштевня до кормы. Моряки с крейсеров, стоявших невдалеке, заметили, что взрыв сопровождался вспышкой света и выбросом сильного дыма черного цвета. Позднее было установлено, что причиной вспышки было возгорание бензина в катере командира линкора, а сильный дым на самом деле представлял из себя большое количество ила, поднятого вертикально вверх со дна моря.

Поначалу подлинную серьезность происшествия осознали только те матросы, которым довелось оказаться в районе взрыва. Те, кто остался в живых после начального взрыва и раздетыми был сброшен со своих коек, отчаянно пытались покинуть быстро заполняемые водой кубрики, покрытые слоем ила и полные дыма и газа. Они лихорадочно пытались пробиться наверх.

Мощный подводный взрыв произошел в носовой части корабля, примерно в 35—40 метрах от форштевня и немного правее осевой линии корабля. Он вызвал разрушение всех продольных палубных настилов на высоту 16,9 метра, от киля до первой надстроенной палубы надстройки. На главной палубе перед первой башней орудий главного калибра образовалась зияющая дыра (размером 14×4 метра, с рваным металлом, выступающим на 2—3 метра по периметру).

Во время взрыва большой объем донного ила был выброшен на бак и палубы под ним. Как было установлено позднее, после обследования водолазами и затем после подъема корабля, взрыв проделал гигантскую дыру площадью 150 квадратных метров в обшивке корабля по его правому борту. Вся поверхность вокруг дыры была покрыта вмятинами и трещинами.

Немедленно после взрыва практически все носовые отсеки и пустоты (от шпангоута № 23 до шпангоута № 50) корабля были затоплены водой. Через отверстия в корпусе морская вода поступала в помещения подготовки боеприпасов и главный артиллерийский погреб. Приняв примерно 3500 кубометров воды, корабль наклонился на нос, и угол наклона постепенно нарастал, поскольку вода через люки на палубе и перегородки проникала в оставшиеся носовые помещения.

Взрыв мгновенно вывел из строя главный генератор. Аварийный дизель-генератор, расположенный в носовой части корабля, также был выведен из строя, и линкор погрузился в полный мрак. Аварийное освещение зажглось только в кормовой части. Благодаря быстрым действиям личного состава инженерной части электропитание было восстановлено в течение 6—8 минут в кормовой части, что обеспечило освещение каждого отсека, за исключением носовых. Аварийные партии со многих соседних кораблей прибыли на помощь экипажу «Новороссийска» сразу же после взрыва. Своих спасателей и офицеров инженерной службы прислали крейсеры «Михаил Кутузов», «Куйбышев», «Фрунзе», «Молотов», «Слава» и «Керчь». Командиры поначалу не осознавали всей опасности ситуации, однако некоторые офицеры пытались организовать буксировку поврежденного линкора (кормой вперед) на ближайшую отмель. Комбинация нескольких факторов — затопление верхних отсеков и отсутствие балластной воды во многих отсеках ниже бронированной палубы — привела к потере начальной поперечной остойчивости корабля и усугубила ситуацию. Старшие инженеры сделали попытку вернуть корабль на ровный киль и опять стали перекачивать мазут из цистерн левого борта на правый. Для того чтобы уменьшить угол наклона носа, была также предпринята попытка перекачки топливного мазута из носовых цистерн в кормовые. Когда угол наклона корабля достиг 18—20 градусов, он быстро наклонился влево и опрокинулся килем вверх. Первоначально над поверхностью воды оставалось около 110 метров кормы. Опрокидывание произошло в четыре часа пятнадцать минут двадцать девятого октября — ровно через два часа и сорок четыре минуты после взрыва. Корабль продолжал проседать в ил бухты и к полуночи 29 октября, через восемнадцать часов после опрокидывания, полностью скрылся под водой.

Большая часть из 608 погибших скончалась при опрокидывании корабля. Около тысячи человек выловили из воды, а некоторым удалось вплавь добраться до Госпитальной Стенки. Много матросов оказались в воздушных мешках в отсеках опрокинутого корабля, и только девять из них были спасены. Еще семеро вышли наружу через проем, прорубленный в днище корабля.

Через десять часов после того, как корабль затонул, в Севастополь прибыла государственная комиссия во главе с адмиралом В.А. Малышевым из инженерного управления. Малышеву этот корабль был знаком: еще в 1946 г. он предлагал И.В. Сталину не принимать линкор в связи с его неудовлетворительным техническим состоянием. Для изучения технических аспектов катастрофы были созданы две группы специалистов: одна изучала сам взрыв, а вторая анализировала действия моряков в борьбе за живучесть корабля. Ответственными за потери человеческих жизней были признаны командующий ЧФ вице-адмирал Пархоменко, командир дивизии контр-адмирал Никольский, временно исполнявший обязанности командира корабля капитан 2-го ранга Хуршудов и член Военного совета ЧФ контр-адмирал Кулаков. Были сняты с должностей и уволены из вооруженных сил главнокомандующий ВМФ Н.Г. Кузнецов, командующий ЧФ вице-адмирал Пархоменко и командир линкора капитан 1-го ранга Кухта. Другие виновные были понижены в званиях и должностях. «Новороссийск» был поднят 4 мая 1957 г. и вскоре пущен на металлолом. Комиссия пришла к следующим выводам:

— взрыв был внешним;

— взрыв был донным, т.е. взрывчатое вещество не было прикреплено к корпусу корабля, а находилось на дне моря;

— оценивая объем разрушений, причиненных корпусу корабля, взрыв имел силу, эквивалентную 1—2 тоннам динамита.

Государственная комиссия сначала сделала вывод, что причиной взрыва послужили немецкие мины (тип «R»), остававшиеся на дне со времен Второй мировой войны. Признав также, что безопасность севастопольской бухты с 28 на 29 октября оставляла желать лучшего, государственная комиссия отметила, что нельзя исключать и подводный диверсионный акт саботажа.

Офицеры с других кораблей, базировавшихся в Севастополе, и бывшие очевидцами катастрофы, в неофициальной обстановке говорили о том, что причиной взрыва послужила внешняя детонация заряда взрывчатого вещества, заложенного итальянцами между старым корпусом и новым упрочненным носом (что, по слухам, было сделано перед передачей линкора Советскому Союзу). Другие настаивали на двойном взрыве: внешний взрыв, который инициировали подводные пловцы, и последовавшая за ним детонация заряда, заложенного внутри корабля итальянцами. Некоторые утверждали, что взрывчатое вещество было нанесено тонким слоем между двумя обшивками корабля. Было также предположение, что взорвалась целая гирлянда немецких донных мил, остававшихся в бухте со времен войны, эти мины были якобы активированы в тот вечер опусканием якоря левого борта линкора при постановке корабля на бочку.

Муру всю жизнь посвятил изучению катастрофы линкора и операции по его спасению. Цензоры советского ВМФ блокировали любую попытку напечатать материал его исследований, и, как говорит Муру, точно так же поступают сегодня в Санкт-Петербурге бюрократы старой школы, которые препятствуют огласке подробностей военно-морских катастроф советского периода.

Как письменно свидетельствует Муру, вся ответственность за катастрофу лежит на адмирале С. Горшкове. По мнению Муру, причиной взрыва явилось внешнее воздействие на гирлянду немецких донных мин, вызванное якорем левого борта линкора. После того, как примерно в 18:30 накануне дня катастрофы линкор вернулся в бухту из похода и стал швартоваться, по приказу командира корабля был сброшен якорь левого борта, который должен был обеспечить швартовку линкора у буя № 3. На дно, которое представляло собой жидкую грязь поверх твердой шины, ушло примерно пять с половиной метров цепи.

По мнению Муру, контактные взрыватели мин, покоившихся в грязи, были активированы примерно в шесть часов вечера во время швартовки корабля, однако, с учетом их возраста, они сработали медленнее обычного и отстрочили взрыв до половины второго ночи следующих суток. Подтверждением того, что взрыв не был вызван торпедой или миной, специально установленной у борта корабля, является объем грязи, выброшенной вверх и на корабль, где несколько отсеков были покрыты слоем грязи толщиной в несколько сантиметров.

Большая воронка, обнаруженная водолазами на дне моря под носовой частью линкора, также свидетельствует о том, что взрыв произошел гораздо ниже днища корабля. Муру считает, что среди водолазов, участвовавших в спасательной операции, существовали путаница и замешательство, и некоторые из них дважды докладывали об одной и той же воронке, поскольку не сумели правильно определить свое местоположение на дне моря.

Муру объясняет, что необычный крен и опрокидывание корабля на левый борт, случившееся после удара по правому борту и образованию там пробоины, были вызваны отсутствием водонепроницаемости в носовой части линкора и нарастающим затоплением. Последнее, начавшись с правого борта, распространилось и на левый борт, вызывая эффект заполнения свободного пространства, поскольку отсеки левого борта были открыты. Муру свидетельствует, что на слабую готовность к борьбе за живучесть накладывалось и расположение центрального поста борьбы за живучесть (координационный центр борьбы с пожаром и затоплением), который находился гораздо ниже ватерлинии и поэтому был сразу потерян в результате затопления. Быстро отказали также система громкоговорящей связи и основное освещение, что чрезвычайно затруднило действия по борьбе за живучесть. Устойчивость корабля была еще раньше серьезно нарушена итальянцами, которые в 1937 г. провели модернизацию линкора и подняли ватерлинию на целых полметра, в результате чего ниже ватерлинии получился один дополнительный отсек.

Быстрое затопление помещений подготовки боеприпасов башенных орудий и артиллерийских погребов двух носовых башенных установок главного калибра также способствовали скорому уходу носа корабля под воду. В итоге Муру возлагает ответственность за потерю корабля на командование, не сумевшее немедленно вывести линкор на мелководье. Однако линкор было невозможно сдвинуть, потому что нельзя было ни поднять якорь, ни отсоединить его. Он крепко удерживал нос, хотя имелась возможность использовать главные двигатели, которые находились в двадцатиминутной готовности к работе. Муру отмечает также отсутствие на борту командира линкора капитана 1-го ранга Кухты и старшего инженера (один был в отпуске, другой в увольнении на берегу), что явилось основной причиной неспособности офицерского состава корабля действовать решительно и эффективно бороться с затоплением.

Муру не сомневается, что мины были немецкими донными минами; у него имеется свидетельство того, что на следующий год в ходе тщательной очистки севастопольской бухты было обнаружено еще тринадцать мин. Еще три были найдены в 1957 г., из них несколько на расстоянии 50 метров от места гибели линкора. Эти сведения не предавались огласке, т.к. они свидетельствовали о неполной очистке бухты Черноморским флотом, которым командовал адмирал Горшков.

Неясные обстоятельства, связанные с гибелью линкора, только временно утаивались в те годы, когда советское правительство подавляло распространение информации о трагическом событии. В советской прессе 14.05.1988 г. проскользнули первые сенсационные сообщения о том, что линкор мог быть потоплен в результате диверсионного акта на борту корабля, выполненного КГБ с целью дискредитации ГК ВМФ Адмирала Флота Кузнецова; и о том, что взрывчатку заложили итальянцы до передачи корабля Советскому Союзу в 1949 г.


ЧЕРНЫЙ КНЯЗЬ

 Еще более странной была теория о том, что линкор подвергся нападению итальянских пловцов-диверсантов, которые использовали для передвижения под водой человеко-торпеды. Данная теория основывалась на сомнительных свидетельствах. В соответствии с русской традицией искать следы заговора в наиболее серьезных катастрофических событиях своей истории, многие русские до сих пор уверены, что на самом деле на линкор произошло нападение итальянских подводных пловцов-коммандос и руководил этим нападением известный подводный диверсант Второй мировой войны и стойкий нацист Валерио Боргезе по прозвищу Черный Князь.

Дебаты на тему «Немецкие мины или итальянские диверсанты» продолжались до 2005 г., когда очередной вероятный очевидец события представил новые свидетельства гибели корабля. Источник, бывший офицер советского ВМФ по фамилии Бар-Бирюков, привел в своей книге важное доказательство того, что диверсионный акт был совершен подпольной группой бывших итальянских диверсантов времен Второй мировой войны под руководством Боргезе. В книге «Час "Икс" для линкора "Новороссийск"» автор утверждает, что он встречался с последним из оставшихся в живых членов группы итальянских пловцов, которые потопили линкор. Он туманно рассказывает (не называя имен) о своей встрече во Флориде в 1996 г. с неким членом группы, который показал ему общую фотографию всей группы.

В своей книге Боргезе публично хвастался знанием своими подчиненными внутренних заливчиков севастопольской бухты — знание, которое они приобрели в 1942 г., помогая немцам в захвате города. В 1941 г. он работал с известной диверсионной группой «Десима «MAC», которая в том же 1941 г. потопила в Александрии (Египет) британские линкоры «Вэлиэнт» и «Куин Элизабет». Красочное прошлое Боргезе и его открыто высказанное стремление дать реванш за репарации — передачу его любимого линкора «Юлий Цезарь» ненавистным большевикам — делают его идеальным подозреваемым.

Новое свидетельство говорит о том, что нападение на линкор в октябре 1955 г. было серьезным успехом коммандос. Бар-Бирюков далее утверждает в своей книге, что во время взрыва в данном районе находился не только Боргезе и/или его люди, но и неназванное итальянское торговое судно, с которого был высажен он сам и/или его люди. Судно имело на своем борту крошечную подводную лодку, которая называлась «Пикколо», и вошло в Черное море 21 октября. Пройдя Форос, расположенный к югу от входа в севастопольскую бухту, судно высадило членов диверсионной группы, которые приступили к своей грязной работе. Контакт, о котором заявляет автор, с неназванным членом диверсионной группы в 1996 г., который признался в нападении на линкор, наводит на мысль, что это, скорее всего, была работа итальянской разведки, а не итальянских ВМС. Боргезе, который близок к Д. Энглтону, позднее ударился в политику и активно старался восстановить монархию в Италии. Боргезе поддерживали члены секретной антикоммунистической сети «Держись в тени», созданной ЦРУ для противодействия советскому влиянию в Италии. Боргезе был выслан в ссылку в Испанию, где и умер 24.08.1974 г., выпив бокал шампанского с неясной датой изготовления. Некоторые говорили, что Боргезе отравили перед его возвращением в Италию. Очевидно, однако, что тайна гибели линкора не умерла вместе с ним. Новые факты подтверждают версию о саботаже, организованном людьми Боргезе, а близость последнего к ЦРУ допускает возможность диверсионного акта.


РОССИЙСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ И ВЫВОДЫ

 В 1989 г. российские военно-морские историки вели исследовательскую работу со старыми секретными документами, хранившимися в архивах, и раскопали там несколько интересных фактов, относящихся к гибели линкора. И хотя ни один из этих фактов не ведет к заключительному выводу относительно точной причины катастрофы, собранные вместе они показывают, до какой степени русский мозг, освобожденный от многолетнего подавления, цепляется за теорию заговоров. Исследование историков заканчивалось следующими выводами:

— Произошло два взрыва, один под корпусом, другой рядом с ним — а не один взрыв, как зафиксировало первоначальное расследование.

— Взрыв проделал пробоину в носу по правому борту, однако корабль дал крен на левый борт и опрокинулся.

— Эксперты по минам свидетельствуют, что немецкие донные мины, которые, как известно, были поставлены в районе Севастополя и сняты после войны, не могли, если бы они взорвались, проделать две большие воронки под кораблем; как докладывали водолазы, воронки имеют слишком большой диаметр и имеют слишком большую глубину.

—  Ни на затонувшем линкоре, ни под ним, ни вокруг него не было обнаружено осколков мин.

— Специалисты по взрывчатым веществам заявляют, что взрыв не имел характеристик удара торпеды.

— Вахтенный офицер, выполнявший свои обязанности в момент взрыва, предположил, что взрыв произошел в неиспользуемых пространствах машинного отделения и высказал догадку, что взрывчатка была заложена туда до приема корабля в 1949 г. от итальянцев.

— Один из переживших взрыв офицеров с нижних палуб утверждал, что перед взрывом он слышал тихое урчание и звук царапанья, что, возможно, могло указывать на присутствие транспортного средства, в котором находились подводные пловцы.

— За месяц до взрыва противоторпедная сеть, охранявшая северную часть бухты, была снята для ремонта.

—  Боновое ограждение бухты и противолодочная сеть, охранявшая якорную стоянку «Новороссийска», были открыты вечером накануне взрыва; это было сделано во исполнение приказа командующего ЧФ С. Горшкова о недопущении задержек с прибытием и отходом кораблей.

— Гидроакустическая станция прослушивания противолодочной борьбы «Сатурн-12», охранявшая подходы к севастопольской бухте, была в день накануне взрыва выключена для проведения ремонтных работ в период с восьми утра до семи вечера и поэтому была не в состоянии обнаружить подводного нарушителя, проникшего в бухту.

— Дежурный патрульный корабль — большой охотник за подводными лодками «БО-427» — в момент взрыва стоял у причала, а не занимался, согласно поставленной задачи, патрулированием бухты.

Эти заново вскрытые факты оспаривают секретные выводы самого первого расследования, проведенного ВМФ, которое в ноябре 1955 г. было поспешно завершено комиссией, возглавляемой Членами Военного совета адмиралами В.А. Малышевым и Н.М. Кулаковым.

П. Хухтхаузен опубликовал короткий очерк о гибели линкора «Новороссийск» в первом номере журнала «Военно-морская история» за 1996 г., который издается военно-морским институтом ВМС США. В ответ на публикацию автор получил письмо от сына одного из членов группы пловцов, руководимых В. Боргезе в годы Второй мировой войны. Автор письма утверждал, что его отец никогда бы не принял участия в подобной акции после окончания войны.

Несмотря на свидетельства и контрсвидетельства относительно обстоятельств гибели линкора, определенное сокрытие официальными кругами НАТО действий Боргезе в послевоенное время дает основания для подозрений. Писатели Джек Грин и Алессандро Массиньяни в подробностях описали тот туман, который напускают правительство Италии и официальные лица НАТО, контролирующие основные архивы, в своей книге «Черный князь» и морские дьяволы: история Валерио Боргезе и элитных подразделений «Десима «MAC», которая вышла в 2004 г.

Еще более неожиданным является свидетельство, представленное бывшим офицером КГБ морским пограничником Вячеславом Сергеевым, чей небольшой корабль имел задачу патрулировать крымское побережье. По словам Сергеева, утром следующего дня после взрыва на «Новороссийске» его патрульный корабль был выслан на прочесывание севастопольской бухты на предмет обнаружения чего-нибудь подозрительного. Он и команда его корабля обнаружили магнитную мину, прикрепленную к ближайшему швартовочному бую, у которого должен был швартоваться крейсер «Керчь». Мина была поставлена в положение «на взрыв» с задержкой в 10 дней, т.е. на 7-е ноября — день, когда в Советском Союзе официально праздновалась очередная годовщина Октябрьской революции. Крейсер «Керчь», как и «Новороссийск», был изначально итальянским военным кораблем и назывался «Герцог Эммануэль Фильберто д'Аоста».


СОВЕТЫ НАРАЩИВАЮТ ПОДВОДНУЮ ОБОРОНУ

 Вне зависимости от того, что явилось причиной гибели линкора, опасения по поводу возможности новых подобных катастроф вызвали резкий скачок в советских усилиях по подводной обороне, включая разработку специальных датчиков и организацию специальных сил для защиты бухт. В 1953 г. ленинградский Институт изучения акустики «Морфизприбор» начал разработку стационарной подводной системы датчиков для защиты бухт; новая система должна была заменить старые системы, показавшие свою неэффективность. Разработка получила кодовое наименование «Волхов» и после катастрофы с «Новороссийском» стала высшим приоритетом. После завершения государственных испытаний в 1956 г. началось серийное производство «Волхова». После этого один комплект данной системы был развернут на Северном флоте, и второй комплект — на Тихоокеанском флоте. Для защиты Черноморского флота под Феодосией устанавливалась более новая система под названием «Лиман». И все же наиболее впечатляющим было развитие специальных подводных сил.

Советский ВМФ использовал подводных пловцов в годы Второй мировой войны; первая боевая часть пловцов была образована в Ленинграде в 1941 г., ее задачей было ведение разведки немецких войск, осаждавших город. После окончания войны потребность в боевых пловцах сохранилась, и в 1954 г. на Черном море был организован Шестой военно-морской полк подводной разведки. Одним из факторов, заставившим сделать упор на подводную оборону, явилось обнаружение следов ласт неизвестного пловца на пляже вблизи элитного санатория для советских государственных и партийных работников; это открытие вызвало настоящую тревогу и подтвердило опасения относительно того, что НАТО проводит операции специальных сил на советском побережье. В октябре 1956 г. еще один полк подводной разведки, получивший название «Парусники», был образован на Балтике.

В том же году в Портсмуте (Англия) получил известность случай подводного шпионажа, в котором был замешан боевой пловец королевских ВМС коммандер Крэбб (о нем подробнее рассказывается в другой главе этой книги). Опасения относительно того, что морские дьяволы Черного Князя могли быть причастны к гибели «Новороссийска», послужили еще одним обоснованием для принятия решения на ускоренное развитие подводных разведывательных полков, способных вести как оборонительные, так и наступательные действия. Соответственно, в 1957 г. по приказу министра обороны маршала Жукова были сформированы особые подводные разведывательно-диверсионные части, или части морского спецназа.

Еще один повод к необходимости готовить боевых пловцов появился в июне 1967 г., когда Шестидневная война на Ближнем Востоке застала врасплох Москву и ее ВМФ. Корабли советского ВМФ разных типов находились в Порт-Саиде (Египет), и советское верховное командование вдруг осознало, что советские корабли оказались там беззащитными против возможной подводной атаки израильских специальных сил. Как итог в советском ВМФ был сформирован 1-й противодиверсионный полк, который базировался на Черном море и имел боевую задачу защищать корабли и береговые сооружения от боевых пловцов.

В 1969 г. аналогичные части были сформированы на Северном, Тихоокеанском и Балтийском флотах. Пловцы вооружались кинжалами, подводными автоматами (снаряжаемые иглами длиной около 60 см, которые убивали человека на дистанции от 4,5 до 18 метров) и четырехствольными пистолетами; они также могли действовать в качестве коммандос и специалистов по снятию мин.

На следующий год ГРУ (Главное разведывательное управление) сформировало свою собственную разведывательно-диверсионную группу, в задачу которой входил сбор разведывательной информации и проведение наступательных операций против иностранных баз. Это элитное подразделение, известное как «Дельфин», подвергало своих сотрудников самым жестким физическим и психологическим испытаниям. Процесс отбора для службы в этой части длился тридцать три недели и включал, в частности, бег на 100 километров с полной боевой выкладкой и еще 10 километров — без выкладки. Как и бойцы американского спецназа («SEAL»), или британские морские пехотинцы («SBS»), или члены французских частей Губерта, новобранцы ГРУ должны были уметь прыгать с парашютом днем и ночью, десантироваться из вертолета, покидать подводную лодку через торпедный аппарат и быть специалистами по взрывчатым веществам. Боевые пловцы «Дельфина» специализировались на конкретных географических районах и проходили в Севастополе специальный учебный курс по борьбе с морскими животными и подводными диверсантами. Их также обучали приемам доставки в порт противника ядерных зарядов весом 27 или 70 килограммов. Эти заряды они могли транспортировать и на миниатюрных подводных лодках «Пиранья». Лодка «Пиранья» могла брать на борт шестерых диверсантов в полном снаряжении. Использовались также подводные спускаемые аппараты «Тритон» и «Тритон-2» и человеко-торпеды типа «Сирена». «Сирена» несла двух диверсантов с их снаряжением и выпускалась в морс через торпедный аппарат подводной лодки. Раз в месяц сотрудники «Дельфина» проходили проверку по всем дисциплинам.

В период с 1967 г. по 1991 г. советские боевые пловцы набирали боевой опыт но всему миру, и в особенности в Египте, Анголе, Эфиопии, Мозамбике, на Кубе, во Вьетнаме, в Северной Корее и Никарагуа. Эти государства разрешили советским боевым пловцам действовать на своей территории. Известен случай гибели двух советских пловцов в заливе Камрань (Вьетнам) во время вьетнамской войны; пловцы пытались заминировать американские торговые суда.

Капитан 1-го ранга Юрий Плященко, бывший командир 1-го полка боевых пловцов Черноморского флота, в 1984 г. находился в Никарагуа. Он вспоминает, что в Никарагуа их задача была гораздо шире, чем просто нырять с кинжалами и пистолетами: «В Никарагуа нам не нужно было ходить под воду. Никарагуанцы хотели, чтобы мы рассказали им, какие водные пути могут быть открыты для коммерческого судоходства. ЧП с минами, случившиеся там, привлекли внимание всего мира, и наш бывший союзник на самом деле стал жертвой минной блокады... Мы объяснили никарагуанцам, как воспрепятствовать операциям по постановке мин и каким образом из буксирных судов сделать тральщики мин. После нашего отъезда подрывов там больше не было».

В 1989 г. пловцы спецназа советского ВМФ оказались в центре внимания мировой прессы, поскольку были задействованы в охране круизного лайнера «Максим Горький», на котором происходила встреча на высшем уровне Михаила Горбачева и Джорджа Буша.

После гибели «Новороссийска» советский ВМФ настойчиво искал и более оригинальные решения для подводной защиты кораблей и выполнения боевых задач. Адмирал Горшков был впечатлен действиями групп американских подводных подрывников во время Второй мировой войны, и он принял решение использовать в подводной войне морских млекопитающих. Впервые подобная идея была предложена еще в годы Первой мировой войны В.Л. Дуровым, основателем династии русских цирковых артистов, который брался подготовить российскому императорскому флоту морских котиков для борьбы с немцами на Балтике. Но Горшкова больше интересовала тактика, примененная американцами в недавней войне во Вьетнаме, — в частности, эффективность обученных американцами дельфинов по защите базы Камрань от диверсантов. Говорили, что дельфины уничтожили пятьдесят вьетнамских пловцов и двух советских спецназовцев. Дельфин, обнаружив пловца, посылал сигнал своему наставнику, который отдавал приказ атаковать цель. После этого дельфин выталкивал пловца на поверхность и делал ему парализующий — и в большинстве случаев смертельный — газовый укол с помощью иглы, укрепленной у него на носу. Такой способ показался Горшкову убедительным, и он распорядился начать работу в этом направлении.

Обучение морских млекопитающих началось в севастопольском дельфинарии в 1967 г. Для подготовки были отобраны семьдесят дельфинов и несколько морских котиков, а руководили проектом исследовательский центр ГРУ и В. Калганов, легендарная фигура советской военно-морской разведки. На первом этапе животных учили подавать сигналы о приближении пловца и обнаруживать объекты на дне моря, а на втором — атаковать пловца и доставлять взрывчатку под надводные корабли и подводные лодки. В 1991 г. Черноморский флот провел крупное учение, в ходе которого млекопитающие сумели условно повредить двадцать три корабля, т.е. «вывели из строя» шестьдесят процентов кораблей Черноморского флота. Аналогичный тренировочный центр был создан на острове Витязь на Тихом океане, где морских львов обучали применять их зубы для нападения на диверсантов. Морские львы были достаточно сильными, чтобы прокусить акваланг и разорвать подводного пловца. На учениях Тихоокеанского флота в 1989 г. были задействованы обученные морские млекопитающие, которые, как сообщалось, сорвали действия двадцати трех боевых пловцов по выходу в район цели.

После развала Советского Союза основная часть обученных боевым действиям млекопитающих была закуплена Ираном, а черноморский центр обучения отошел к Украине. В наши дни международная конвенция теоретически запрещает использование морских млекопитающих в военных целях.


Глава 6

ХРУЩЕВ И КРЭББ, 1953-1960 гг.


Военно-морские разведки США и Великобритании были удивлены несомненно плавным переходом власти в СССР, который произошел после смерти Сталина в 1953 г. Шестого марта, через день после смерти Сталина, Георгий Маленков встал во главе партии и правительства. Признаков борьбы за власть не было. В течение года Лаврентий Берия сменил Вячеслава Молотова и стал «человеком № 2», маршал Николай Булганин подвинулся ближе к верхушке власти, маршал Георгий Жуков вновь поднялся при Булганине, а маршал Климент Ворошилов стал номинальным главой правительства. Однако, несмотря на то, что руководство государственным аппаратом оставалось в тех же руках, авторитарная сталинская эра уступила место «мудрому коллективному руководству». После устранения Берии в июне 1954 г. — не исключено, что некоторые опасались, что он согласится на объединение Германии в обмен на согласие Запада прекратить «холодную войну» — Маленков стал больше, чем «равный среди равных», но меньшей мере, до февраля 1955 г. Потом стал доминировать Хрущев: 25 февраля 1956 г. на XX съезде партии он произнес знаменитую речь с осуждением сталинских преступлений, которые он некогда поддерживал, и нейтрализовал на следующий год своих завистливых соперников.

За те шесть лет, которые последовали после смерти Сталина, Советский Союз начал проводить в отношении Запада так называемую политику мирного сосуществования. Его программа разоружения отразила коренные изменения в военной стратегии и понимание того, что война больше не является способом достижения победы над капитализмом. Обмены визитами военных кораблей помогли снять прежние страхи, однако традиционные колониальные интересы и значительные технические успехи породили новые боязни. Военно-морская разведка оказалась в центре этой дипломатии «холодной войны».

Советская антизападная риторика уступила место более мягкому и дружественному тону. Более чем когда-либо раньше Кремль старался дать миру понять, что он надеется найти способ разрешения международных проблем. Во время своего исторического визита в Белград в 1955 г. Булганин и Хрущев признали, что к социализму ведет не только единственная дорога. Однако еще был жив старый аргумент в пользу новой войны, которая будет означать конец капитализма, но не конец человечества. Для маршала Жукова все еще не было разницы между тактическим и стратегическим применением ядерного оружия. Однако Хрущев сделал резкий отход от взглядов Ленина на «неизбежность войны между социалистическими и капиталистическими государствами по мере вступления последних в фазу упадка». По словам Хрущева, «развитие великого лагеря социализма» (китайско-советский блок) и «появление великой зоны мира» (нейтральные государства Азии и других районов земного шара) дало «жизнь силам, способным сдержать воинственные устремления угасающего капитализма». Предполагая, что любое новое государство, только что освободившееся от колониального господства, «автоматически присоединяется к силам мира», Хрущев демонстрировал собственному народу, что капитализм больше не является угрозой.


МАТЕРИАЛЬНЫЙ ПРОГРЕСС ДЛЯ НАРОДНЫХ МАСС

 Новый советский лидер выказывал стремление провести в жизнь свои планы по масштабному улучшению материального уровня жизни народа и снижению военных расходов. Он объявил о сокращении советских вооруженных сил на более чем шестьсот тысяч человек и выказал заинтересованность в улучшении жилищных условий населения страны. После гибели линкора «Новороссийск» Хрущев снял с должности ГК ВМФ адмирала Н. Кузнецова. Адмиралу не повезло, до этого он уже раз был отстранен Сталиным от должности главнокомандующего за то, что разрешил англичанам ознакомиться с новейшими технологиями, использованными на захваченной у немцев акустической торпеде. Хрущев позднее вспоминал в своих мемуарах: «Решение проблем морских вооружений флота оказалось трудным. Адмиралы высказывались за надводный флот. Отказываясь от этой программы... мы все испытывали боль. Кузнецов был очаровательным и привлекательным человеком... но когда жизнь сталкивала нас, интересы дела должны были быть поставлены выше дружеских чувств».

Далеко идущие военно-политические планы ВМФ, о которых думали Сталин и Кузнецов, опять уступили место жесткой субординации Генерального штаба, в котором главенствовали генералы-сухопутчики. Чтобы обезглавить флот, Хрущев закрыл Министерство военно-морского флота. В беседе с послом Ее Величества на приеме в Кремле в мае 1956 г. Хрущев поделился «секретом»: он был убежден, что в любой будущей войне флот будет играть очень маленькую роль. За этим откровением последовало сокращение числа представителей ВМФ в составе ЦК КПСС и чисто оборонительная роль, которую отвел флоту министр обороны маршал Жуков в своем выступлении на XX съезде партии.


ОЦЕНИВАЯ РУССКИХ

 Западные страны оставались скептически настроенными относительно реальных намерений Москвы. Как разъяснял американский офис военно-морской разведки в марте 1954 г., «для Западного сообщества проблема состоит в том, что необходимо решить, в чем суть изменения — то ли это действительно полное изменение курса, или незначительное отклонение от него, или увертка». Годом позже китайско-американская конфронтация поставила офис военно-морской разведки в трудное положение — едва не предсказать новую войну в Азии, в которой США и страны СЕАТО (Организация договора Юго-Восточной Азии) помогали бы националистическому Китаю Чан Кайши отразить вторжение континентального Китая, поддерживаемого советским ВМФ, на Тайвань. Президент Д. Эйзенхауэр заявил, что для вторжения на Тайвань коммунистам придется сначала одолеть Седьмой флот США. Более того, слухи о том, что китайцы якобы сдали остров Хайнань в аренду Москве, казалось бы, подтверждали намерение китайско-советского блока сделать именно этот шаг: «существует вероятность того, что советские подводные лодки, базирующиеся на Хайнань, при мощном прикрытии советских ВВС, могут нанести такой ущерб американскому флоту, что он окажется приемлемым противником для китайских коммунистов, вынашивающих планы нападения на Тайвань. Величайшая опасность заключается в ситуации, в которой ни одна из сторон, похоже, не блефует».

В марте 1956 г. британское Адмиралтейство выступило с таким комментарием-прогнозом: «единственная последняя надежда для спокойного мира» будет заключаться в том, «чтобы коммунизм в Советском Союзе остепенился и стал консервативной, а не растущей силой». Надежды на падение режима очень слабые, «разве что в результате войны, которая будет, скорее всего, одинаково катастрофична и для свободного мира».

Заявление Хрущева об отправке в резерв 375 военных кораблей было воспринято на Западе как показатель намерения «рационализировать и улучшить общую эффективность Красного ВМФ путем вывода некоторого количества кораблей из состава флота, имеющего много устаревших кораблей и судов», а не свидетельство доброй воли Советского Союза. Британское Адмиралтейство подтвердило, что строительство крейсеров прекратилось, однако быстрыми темпами продолжается строительство подводных лодок; по расчетам, в 1956 г. было построено 89 подводных лодок, а к 1960 г. планировалось иметь подводный флот в составе пятисот лодок. Подводные силы такого масштаба были бы разрушительными для Великобритании, которой за последние 50 лет уже дважды довелось очень серьезно пострадать от блокады подводными лодками.

На военно-морские круги Запада заявление Хрущева о сокращении морских вооружений впечатление все же произвело. Могло ли быть так, что советское общество предлагало миру лучший выбор, чем тот, который проповедовало капиталистическое общество? В сентябрьском (1956 г.) выпуске журнала британского Адмиралтейства «Квортерли интеллидженс рипорт», который получали все командования британских ВМС, было даже выражено некоторое восхищение достижениями советской системы образования: «В той степени, в какой коммунистический режим может считать это своей заслугой, следует сказать, что советские образование и пропаганда, по крайней мере, поощрили уважение к культурному наследию прошлого, особенно к классической литературе, и не потворствуют стремлению к коррумпированным формам развлечений и литературы, столь обычным сейчас на Западе».

Отмечая тот факт, что посещающие Советский Союз делегации из стран Запада частенько выносят впечатление о нем как довольно пуританском обществе, «Квортерли интеллидженс рипорт» жестко прошелся по состоянию морали в Советском Союзе и, совсем неожиданно, похвалил коммунистическую партию и врожденную благопристойность русских:

«Эротических объявлений и развлечений не существует... Одежда женщин и их общий вид не рассчитаны на то, чтобы очаровывать. Все это оставляет у мимолетного посетителя неверное впечатление... Для большей части советского общества беспорядочные половые связи являются обычным делом... Парки по выходным дням кишат девушками-подростками, которые предлагают себя за небольшую плату... Эти неприятные подробности упомянуты для того, чтобы показать, что в таких делах Советский Союз не может гордиться превосходством перед "порочным" капиталистическим миром... Достоинство, если говорить о чувстве общественного сознания, присуще, кажется, только тем, чья профессия — быть достойным, то есть членам коммунистической партии. Позиция "меня это мало волнует" нигде так широко не распространена, как в Советском Союзе. Постоянная и неблагодарная работа партии заключается в том, чтобы перебороть такую почти всеобщую общественную и моральную апатию... Если у кого-то после прочтения этих строк возникнет в целом достаточно неблагоприятное впечатление, то будет честным добавить к сказанному всего несколько слов о том, что в большинстве случаев повседневной жизни русские по-прежнему являют фундаментальную благопристойность, за которой скрывается много их очевидных моральных недостатков».

Именно таким образом военно-морская разведка изучала реальное состояние коммунистического контроля над обществом в Советском Союзе, и в особенности контроль над отдельно взятым гражданином.


ИНЦИДЕНТ С БОЕВЫМ ПЛОВЦОМ

 Лозунг «Поступай служить во флот и посмотри мир» не висел на советских призывных пунктах. В отличие от ВМС США, которые демонстрировали свой флаг по всему земному шару, начиная с Французской Ривьеры и кончая западной частью Тихого океана, советский ВМФ всегда оставался в своих собственных домашних водах. Но в период 1953—1957 гг. он выполнил серию примечательных военно-морских визитов, демонстрируя добрую волю нового кремлевского руководства. В июне 1953 г. Советский Союз направил крейсер «Свердлов» на военно-морской праздник по случаю коронации королевы Елизаветы II. В декабре 1954 г. два однотипных крейсера находились с историческим визитом в шведской столице Стокгольме. Потом, 12.10.1955 г., в Портсмут прибыла советская эскадра в составе двух крейсеров («Свердлов» и «Орджоникидзе») и четырех эсминцев класса «Скорый» («Смотрящий», «Сметливый», «Совершенный» и «Способный»); тем временем в Ленинграде с ответным визитом находилась британская эскадра.

Командовал советской эскадрой адмирал Арсений Головко, который в годы Второй мировой войны был командующим советского Северного флота. Британская военно-морская разведка отмечала замечательно дружественную атмосферу протокольных встреч, как сообщал об этом «Квортерли интеллидженс рипорт», «хотя было абсолютно понятно, что простому русскому офицеру или матросу приходилось все время оглядываться на своего комиссара или, как их теперь называют, замполита». Англичане были убеждены, что многие русские, начиная с командира и кончая простым матросом, были тронуты оказанным им приемом, хотя и сами англичане понимали, что прием, оказанный английской эскадре в Ленинграде, был еще более грандиозным. Английский офицер связи похвалил советских матросов: «Поведение матросов было исключительно примерным: они были веселы, но без липшего шума, чрезвычайно вежливы и никогда не забывали поблагодарить официантов и официанток, оркестр и т.п... Все были очень дружелюбны с русскими, хотя здешний прием, судя по сообщениям в прессе, не сравнить с тем приемом, которого наши матросы удостоились в Ленинграде». Английские наблюдатели несколько неожиданно для себя отметили, что «и офицеры, и матросы кажутся достаточно счастливыми». Британцы решили, что «это потому, что лучшего они не знают».

Кроме присмотра со стороны комиссаров, за советскими матросами приглядывали еще и «люди со стороны», как окрестил их английский офицер связи: «В субботу вечером я заметил двух человек, увлеченных разговором в одной из телефонных будок прямо у выхода из паба, где ужинала советская команда... Я сумел подойти к ним достаточно близко, так, что они не подозревали о моем присутствии, и услышал, что разговор велся на русском языке».

Москва следила за своими матросами. Но Советы, похоже, были не в курсе, что коммандер (специальный отдел) Л. Крэбб, английский боевой пловец — герой Второй мировой войны, состоящий на службе в добровольном резерве ВМС, кавалер медали «Слава» и «Ордена британской империи», уже сумел провести успешный подводный осмотр корпуса крейсера «Свердлов». Ему помогал его напарник по подводным операциям С. Ноулс.

Крейсеры класса «Свердлов», обладавшие высокой маневренностью, рассматривались как серьезная угроза силам НАТО и конвоям в северной Атлантике. Начиная с 1950 г. британское Адмиралтейство провело изучение нескольких проектов быстроходных (скорость до 31 узла) эсминцев, вооруженных орудиями, и легких крейсеров (эти проекты были предоставлены британскими судостроительными компаниями), которые должны были превосходить маневренностью советские крейсеры типа «Свердлов» в открытом море и нейтрализовать их своими скорострельными орудиями. С. Ноулс рассказал, что во время того ночного погружения под носовую часть советского крейсера он и Крэбб обнаружили круглое отверстие в днище корабля. Ноулс остался у кромки отверстия, а Крэбб забрался внутрь его. Там он увидел большой винт, который, очевидно, мог опускаться и принимать рабочее положение, в котором он давал кораблю дополнительную тягу. После этого осмотра оба пловца исчезли незамеченными.

Летом 1956 г. корабли советского ВМФ опять побывали в европейских странах с визитами, на этот раз в Голландии, Дании, Швеции, Норвегии, Югославии и Албании. Британская разведка опять обратила внимание на замечательно хорошее поведение — «которое можно назвать неестественно хорошим» — советских моряков и «их несомненно высокий моральный дух». Англичане дали такое объяснение этому явлению: «очевидно, тщательно спланированные усилия и специально подготовленные команды кораблей — чтобы произвести действительно хорошее впечатление». Однако самым примечательным явился визит в Портсмут в апреле 1956 г. двух советских премьеров — Н. Хрущева и Н. Булганина на борту крейсера «Орджоникидзе».

Кэптен А.П.В. Норси, английский военно-морской атташе в Москве, должен был сопровождать советских руководителей в ходе их морского путешествия в Портсмут. Как первое со времен Второй мировой войны официальное лицо из западного государства, А.П.В. Норси предстояло глянуть изнутри на Красный флот — в общем-то, невероятное событие для офицера НАТО. В качестве сопровождающего у А.П.В. Норси был капитан 1-го ранга Соловьев; их совместная поездка началась в Балтийске, главной ВМБ Балтийского флота. Перед тем как подняться на борт крейсера, английскому атташе пришлось нанести визит командиру базы. После того как они с командиром выпили несколько обычных тостов, А.П.В. Норси задворками быстро провезли на крейсер — как писал позже А.П.В. Норси, «во избежание огромных толп горожан, которые посчитали своим долгом попрощаться с Булганиным и Хрущевым». Потом А.П.В. Норси запихнули на корабль и провели в каюту, где он просидел под замком до тех пор, пока крейсер не вышел в море. В общем, у А.П.В. Норси не было возможности посмотреть в порту другие военные корабли. Он писал об этой поездке так:

«Все путешествие ко мне относились, как к почетному гостю, что имело свои недостатки. Не стоило строить больших иллюзий относительно того, чтобы толком осмотреть предмет, который тебя сильно заинтересовал. Мне сказали, что мне покажут любую часть корабля, которая мне понравится, но, в конце концов, все машинные отделения абсолютно похожи друг на друга! Я всегда был в компании своего ментора, правда, к счастью, мы жили в разных каютах, и мне иногда разрешалось воспользоваться уединенностью моей каюты, чтобы «отдохнуть». У него был также неиссякаемый запас коньяка, который заполнит то время, когда он не мог придумать другого способа, чтобы развлечь меня. Как бы случайно, за дверью моей каюты всегда находился вестовой, так что уйти далеко я не мог».

Наверное, А.П.В. Норси оказался в не совсем выгодном положении для сбора разведывательной информации о технических характеристиках того класса крейсеров, который Хрущев убрал как бесполезный. Но взамен А.П.В. Норси насладился редким случаем быть вблизи советского руководства и составить о нем свое личное впечатление:

«У меня был продолжительный разговор с Булганиным и Хрущевым, с последним в особенности, однажды вечером я ужинал с ними за одним столом, и присутствовал на праздновании дня рождения Хрущева. Ужин был самым интересным событием. Булганин оказался простым и очаровательным хозяином, очень добродушным, он все время следил, чтобы моя тарелка и бокал были наполнены. К тому времени Хрущев потерял ко мне интерес и рассказывал много скучных историй из серии "когда я был в...". Тем не менее, мне показалось, что он был высокого мнения о тех гражданах западных государств, с которыми он встречался в УНРРА[13]. Туполев был заводилой компании и развлекал всех длинными и немного сомнительными историями, соль которых обычно заключалась вне моего знания русского языка, и которые приходилось переводить Сергею Хрущеву (сыну Н.С. Хрущева). Как бы то ни было, сам Туполев смеялся так много, что их смысл был почти непонятен. Моя "тень" сопровождала меня и была почти патетически благодарна за то, что, благодаря мне, он удостоился чести находиться за одним столом с великими людьми. Меня удивило, что отсутствовал адмирал, наверное, в силу большой занятости».

Поскольку Хрущев решил ввести самообслуживание в советских военных столовых и ресторанах, он очень заинтересовался рассказом кэптена Л.П.В. Норси о современной системе столовых в британских королевских ВМС. Англичанин решил было, что его рассказ окажет влияние на будущую систему самообслуживания в столовых но всему Советскому Союзу: «Я думаю, что мы можем наблюдать перемены». По военным вопросам Хрущев производил впечатление откровенного человека: он заверил кэптена А.П.В. Норси в том, «русские не собираются строить авианосцы, поскольку их корабли, играющие чисто оборонительную роль, никогда не окажутся вне зоны прикрытия береговой авиации». Хрущев пояснил далее, что авианосцы «дорога и уязвимы как для удара с воздуха, так и из-под воды». Он сделал упор на важном значении подводного флота для Советского Союза: «Подводные лодки, надлежащим образом вооруженные управляемыми ракетами, явятся тем, что больше всего необходимо для нашей обороны. Они смогут нанести по США чисто оборонительный удар». По словам Хрущева, «такова линия, которой мы собираемся следовать». По мнению А.П.В. Норси, «мистер Хрущев показался мне полностью околдованным возможностями управляемых ракет в любом качестве».

За исключением тех случаев, когда А.П.В. Норси обедал вместе с советскими руководителями, он питался в кают-компании вместе со своим советским сопровождающим и другими старшими офицерами, от которых оп надеялся узнать больше, чем он дал им, рассказав о системе питания в британских королевских ВМС: «Мое общее впечатление от поездки таково: чтобы они ни делали, они делали очень хорошо, однако им не довелось делать что-то чересчур трудное». Весь корабль был исключительно чист, хотя его никоим образом нельзя было назвать «опрятным».

В своем докладе кэптен А.П.В. Норси описал отношения по командной линии, указав, что управление кораблями чересчур централизовано и большинство решений принимаются адмиралом. Он познакомился с командиром корабля, который оказался «приятным, но удивительно молодым офицером». Офицерский состав корабля показался ему «чистым, красивым, остроумным, очень энергичным, очень уверенным и опять же — очень молодым». «Самым поразительным впечатлением» кэптена А.П.В. Норси была «уверенность, как в себе, так и в своем деле», которую демонстрировали офицеры и матросы. А.П.В. Норси увидел в этом характерную коммунистическую черту и естественный результат многолетнего прослушивания пропаганды. Он нашел дисциплину очень строгой, однако, опять же, был под впечатлением способности офицеров и матросов расслабляться в условиях этой дисциплины и становиться всем вместе «почти товарищами». Что касается комиссара, то «он был говнюком, и никакое другое слово к нему не подходит». Кэптен А.П.В. Норси писал в заключение о своей поездке: «Я попробовал приподнять уголок этого особого «железного занавеса» и взглянуть на то, как действует российский ВМФ и на его возможные недостатки».

Кэптен А.П.В. Норси обратил внимание, что сигналы управления передавались световым семафором, а команды на маневрирование — с помощью сигнальных вымпелов. И действительно, советская эскадра все три дня похода до Портсмута двигалась в режиме строгого радиомолчания и не включала бортовые РЛС. Станции радио и радиотехнической разведки НАТО не обнаружили никакого электромагнитного излучения, исходящего от советских кораблей. В обычных условиях перехват радио и других электромагнитных излучений позволяет береговым станциям определять местоположение кораблей путем пеленгования.

Государственный визит Н. Булганина и Н. Хрущева прошел чрезвычайно успешно. Советские руководители были приняты королевой и премьер-министром Энтони Иденом и в ходе своего десятидневного визита совершили длительную поездку по стране. Первый лорд Адмиралтейства пригласил их на прием в военно-морской колледж в Гринвиче. Хрущев открыто излагал свои военно-морские взгляды: «Я выступил с речью, в которой категорически высказался в пользу ядерных ракетных сил и подчеркнул превосходство ракет и самолетов, оснащенных ракетами, над надводным флотом... Я воспользовался выражением «плавучие гробы».


БОЛЬШЕ ДЕЛ, МЕНЬШЕ СЛОВ

 В  половине восьмого утра 19 апреля трое советских матросов заметили пловца, плывущего между находящимися с визитом кораблями, пришвартованными у пристани Саут Ривер. Пловец был в легководолазном костюме и в ластах; он пробыл па поверхности 1—2 минуты, после чего снова нырнул под эсминец «Смотрящий». Командующий советской эскадрой проинформировал об этом начальника штаба ВМБ Портсмут. Последний категорически опроверг вероятность нахождения любого водолаза вблизи советских кораблей и заявил, что на тот момент не проводится никаких подводных операций. 29 апреля Адмиралтейство заявило, что во время испытаний секретного подводного аппарата в бухте Стоукс в Портсмуте пропал коммандер Крэгг. Британская пресса писала тогда, что на самом деле британское военно-морское командование проводило в Портсмуте секретные испытания, связанные с нырянием, вблизи стоявших на якоре советских кораблей.

4 мая советское посольство в Лондоне потребовало у британского МИДа разъяснений. Через четыре дня британский МИД признал, что «пловцом, предположительно, был коммандер Крэбб» и что «его приближение к эсминцам было абсолютно несанкционированным». МИД добавил в заключение, что «правительство её Величества намеревалось выразить сожаление по поводу данного инцидента».

9 мая в палате общин премьер-министру задали несколько вопросов в лоб, на которые он ответил следующим образом: «Раскрытие обстоятельств, при которых коммандер Крэбб, вероятно, встретил свою смерть, будет не в общественных интересах». Он предположил, что несанкционированная акция была организована секретными службами, и добавил, что «обычной практикой для министров является ответственность, и я считаю необходимым разъяснить, учитывая особые обстоятельства этого случая, что то, что случилось, произошло без ведома или без согласия министров её Величества. Принимаются надлежащие административные меры».

10 мая британский МИД запросил своего посла в Москве, желательно ли организовывать его личную беседу с Булганиным или же предпринять какие-то другие действия. Посол не одобрил эту идею, отметив, что со дня возвращения из Англии как Булганин, так и Хрущев были чрезвычайно вежливы с ним: «Не далее как вчера вечером Булганин в своей короткой речи в посольстве Чехословакии одобрительно отозвался о своем визите в Соединенное королевство. Это замечание, вкупе с молчанием советской прессы, заставляет меня думать, что они, кажется, не собираются раздувать скандал с пловцом, поэтому нашим девизом должно быть «больше дел, меньше слов».

Советское правительство через прессу все же отреагировало на инцидент. 13 мая в газете «Правда» появилось заявление адмирала Котова о том, что «определенные круги в Великобритании предприняли некоторые действия против советских кораблей, находившихся в Великобритании с визитом доброй воли, что идет вразрез с элементарными нормами гостеприимства».

Посол Англии заметил по поводу статьи, что «отношение было беспристрастным, а комментарий, учитывая обстоятельства и обычные советские стандарты, мягким». Двумя днями позже во время беседы с английским послом ни Булганин, ни ГК ВМФ Н. Кузнецов, все еще занимавший эту должность, не коснулись этого случая. Лондону оставалось только радоваться, что Москва, похоже, желала замолчать инцидент.


ПО СЛЕДАМ КРЭББА

 4 июля 1956 г. некий мистер Р. Ламберт в порядке личной инициативы направил в посольство СССР в Лондоне письмо следующего содержания:

«Уважаемый сэр,

В сегодняшнем выпуске «Ивнинг ньюс» сообщили, что коммандер Крэбб находится в России в заключении. Если это правда, могу ли я предложить вам немедленно вернуть его в Англию и поспособствовать тем самым укреплению доброй воли, возникшей в ходе недавнего визита российской делегации.

Если ваша следующая делегация доброй воли прибудет сюда на обычном пассажирском лайнере, вы сможете пригласить всех водолазов и секретных агентов Великобритании тщательно осмотреть его, что снимет завесу секретности и еще больше укрепит добрую волю.

Они смогут даже снять очки, если таковые будут, и отметить это событие водкой — или, что даже лучше, апельсиновым сквошем.

Да восторжествует истина,

Искренне Ваш,

P.M. Ламберт

Копии: премьер-министру, МВД, архиепископу Кентерберийскому, посольству США».


Вот уже больше полувека, прошедшего с того случая, ходят рассказы о том, что пловец-герой Второй мировой войны был насильно доставлен в Советский Союз. Власти заявляли, что обезглавленное тело, найденное в 1957 г. близ Чичестера, что к юго-востоку от Портсмута, было останками Крэбба по прозвищу Здоровяк. Врач-патологоанатом констатировал, что тело пробыло в воде от шести до четырнадцати месяцев. Но не все в это верят. В 1960 г. вышла книга, которая, возможно, основана на советских источниках; в ней говорится, что после «промывки мозгов» Крэбб под именем Льва Кораблева стал работать на советский Красный флот инструктором по подводному плаванию.

В том же году коммандер Д.С. Керанс, член парламента от Харт-пула, вновь поднял этот вопрос, заявив: «Я убежден, что коммандер Лайонел Крэбб жив и находится в руках русских — правительство должно опять заняться этим случаем». В 1964 г. Маркус Липтон, тоже член парламента, обращался по этому поводу к премьер-министру Гарольду Вильсону, но напрасно. В 1967 г. всплыло сообщение, что Крэбба видели в санатории в Чехословакии.

Ближе к нашим дням, в 1990 г., израильский журналист Игал Серена беседовал с эмигрантом из России по имени Иосиф Цверкин, который заявил, что работал на советскую военно-морскую разведку и в 1950-х годах нелегально проживал в Англии. Иосиф Цверкин дает такую интерпретацию того случая:

«Вахтенный, находившийся на высоте 20 метров от воды, заметил Крэбба, когда тот плыл в воде рядом с кораблем. Был отдан приказ обследовать воду, а двум человекам на палубе выдали малокалиберные снайперские винтовки. Один из них был простым матросом, а второй офицером в лейтенантском звании, который командовал артиллерийским расчетом на корабле и был отличным стрелком. Крэбб нырнул рядом с катером, потом выскочил на поверхность и поплыл — возможно, из-за отравления воздухом. Лейтенант выстрелил ему в голову и убил его. Он утонул. Все рассказы о том, что мы его поймали или что он был русским разведчиком, не соответствуют истине».

Этот рассказ выглядит наиболее правдоподобным, однако ему не хватает подтверждающих доказательств. То же самое можно сказать и об истории, напечатанной 16.11.2007 г. в лондонской «Тайме». Там, со слов другого русского по имени Кольцов, говорится, что последний был водолазом, охранявшим советскую эскадру и что он якобы ножом перерезал Крэббу горло. Эти две истории не противоречат друг другу или более ранней теории, основанной на показаниях изобличенного английского предателя Гарри Хаутона и перебежчика из КГБ Анатолия Голицына. Они оба говорили, что операцию с водолазом выдал «крот» КГБ, работавший в МИ-6, и Крэбб попал в засаду. По словам Гарри Хаутона, его куратор сказал ему, что Крэбб умер от отравления кислородом после того, как его подняли на борт крейсера. Эту информацию для правдоподобия могли подкинуть Хаутону на тот случай, когда его схватят англичане, что в конце концов и произошло.

19 января 2007 г. бывший коллега Крэбба и бывший пловец С. Ноулс рассказал в программе Би-би-си «Изнутри», что британские власти оказывали на него нажим, с тем чтобы он чтобы опознал в теле, найденном в Чичестере, Крэбба: «У Крэбба на ноге был специфический шрам, который он получил, ныряя рядом с колючей проволокой. На найденном теле такого шрама не было». Ноулс также сказал, что он докладывал в МИ-5 о том безрадостном существовании, которое вел Крэбб после увольнения из королевских ВМС: только что разойдясь с женой, Крэбб жил в каком-то фургоне, без пенни в кармане, подавленный, запойный и, по словам Ноулса, отпускающим шуточки насчет бегства в «чертову Россию».

Остается фактом, что МИ-6 поручила Крэббу повторно обследовать корпус крейсера класса «Свердлов» и что прославленный пловец, похоже, был этому рад. По иронии судьбы, Кремль стал рассматривать крейсеры как дорогостоящие плавучие гробы, и Хрущев приказал изучить вопрос о возможности переоборудования других крейсеров, еще находящихся на стадии строительства, в пассажирские суда, плавучие рыбзаводы или плавучие гостиницы. Но британская разведка была пока не готова сбрасывать их со счета, и Крэбб за это заплатил.


ТРЕВОЖНЫЙ СУЭЦ

 Предвкушаемый «достаточно длительный период мира» не мог длиться бесконечно. Менее чем через месяц после завершения удачного визита советских премьеров в Великобританию разразился новый кризис, породив цепочку событий, вынудивших Кремль пригрозить Лондону и Парижу ядерным ударом.

16 мая 1956 г. египетский президент Гамаль Абдель Насер официально признал Китайскую Народную Республику. Вашингтон отреагировал на это прекращением финансовой поддержки проекта Асуанской плотины, на что Насер десятью днями позже ответил национализацией Суэцкого канала, принадлежавшего Англии и Франции. Для Лондона и Парижа как бездействие, так и военная интервенция грозили потерей престижа в регионе. Франция хотела, чтобы Насер сократил свою поддержку алжирским повстанцам, а как путь к нефти и колониям Суэцкий канал был нужен и Франции, и Англии. По прямой аналогии с событиями 1930-х годов, Лондон и Париж подписали секретное соглашение с Израилем и затеяли рискованную операцию. Вашингтон не мог согласиться с англо-французской интервенцией, которая могла заставить арабский мир сблизиться с советско-китайским блоком, однако в случае советского нападения на Англию и Францию Вашингтон был бы вынужден остановить Кремль.

Начиная с августа французский военный атташе в Египте кэптен Понсэ неоднократно докладывал о настроениях разочарованности среди насеровских офицеров и требовал, чтобы морская авиация разрушила радиостанцию, как очень важную цель, радиостанцию «Радио Каир», а также аэродромы, корабли ВМС и еще несколько объектов, которые он укажет для того, чтобы сократить потери среди гражданского населения. Более того, посол Эфиопии конфиденциально заверил Понсэ, что СССР и Сирия уже не так сильно поддерживают Египет. Второе Бюро в Париже, исходя из варианта «худшего развития событий», представило ужасающие цифры военных кораблей, которые способен развернуть Советский Союз, и французы упустили возможность сместить Насера.

Военно-морская разведка США играла ключевую роль в помощи Франции и Англии по отслеживанию поставок оружия в Египет и перемещения подводных лодок, которое могло предшествовать советскому вторжению. Соединенные Штаты, умело манипулируя своими данными о перемещениях советских подводных лодок, «пугали» англичан и французов. 31 августа круги НАТО впервые сообщили о трех подводных лодках на выходе из Балтийского моря. В последующие две недели американские военно-морские атташе в Париже и Лондоне в инициативном порядке информировали ВМС Франции и Великобритании о том, что в Атлантике отмечены четыре подводные лодки в сопровождении вспомогательного корабля, а южнее Сардинии, прямо в центре Средиземного моря, отмечен контакт патрульного самолета «Нептун» ВМС США, предположительно, с подводной лодкой. Хотя и англичане, и французы предполагали, что американцы хитрят, возможное присутствие советских ПЛ в Средиземном море вызвало испуг у англичан и французов; лодки уже нельзя было сбрасывать со счетов. В последующие дни англо-французские силы зарегистрировали присутствие подводной лодки, скорее всего, не принадлежащей НАТО, вблизи своих кораблей. А в Джибути сначала не поверили сообщению местного рыбака о подводной лодке в йеменском Шейх Сайде. Потом французский офицер заметил в Красном море настоящую подводную лодку. Угроза стала принимать реальные очертания. Наконец, две египетские подводные лодки под польским флагом вышли из Гдыни. В конце октября они прошли Данию и на подходе к Гибралтару легли на обратный курс, в Польшу, поскольку 1 ноября начались боевые действия. Тем временем две самые настоящие американские подводные лодки, «Хардхед» и «Катласс», создавая замешательство и демонстрируя неудовольствие Вашингтона, вели игру с объединенным флотом, собранным у берегов Египта.


СОВЕТСКОЕ ВМЕШАТЕЛЬСТВО

 Весь октябрь у союзников прошел с нарастающей озабоченностью — они опасались, что наплыв вооружений и советников усилил оборонительные возможности Египта. По неподтвержденным данным разведки, в начале октября в Александрию прибыло четыреста иностранных советников. Через Грецию и Сирию в Египет поступили итальянские реактивные истребители «Вампир». В теории истребители «Вампир» превосходили английские и французские поршневые истребители-бомбардировщики корабельного базирования. После того как Израиль 29 октября успешно прорвал оборону египтян, а англо-французские войска 6 ноября захватили северную часть канала, эти тревожные сообщения, в которых возможности Насера преувеличивались, показали свою несостоятельность. Не помогло и новое оружие — египетская военная машина развалилась. Теперь, помимо недовольных их действиями Соединенных Штатов, Парижу и Лондону приходилось откровенно опасаться угроз Хрущева о советском вмешательстве. Греческие власти заявили 2 ноября, что они ожидают запроса Москвы о предоставлении ее воздушного пространства для пролета советских самолетов. Крупные партии военных грузов, включая тяжелые вооружения, значительно превышающие потребности Сирии, находились под разгрузкой в сирийском порту Латакия.

Напряженность достигла пика 5 и 6 ноября, когда НАТО сообщило о полетах самолетов над Анатолией (Турция), шести подводных лодках, обнаруженных возле о. Крит, и советской эскадре, собирающейся войти в Босфор. Тем временем египтяне активно ремонтировали свои аэродромы, что могло служить признаком начала советских перебросок воздушным путем. Английский самолет «Канберра» был сбит на очень большой высоте над Сирией, причем обстоятельства уничтожения самолета свидетельствовали о том, что в кабине истребителя противника находился не арабский летчик. В Москве советские власти организовали уличные протесты населения возле посольства Великобритании.

На следующий день прошла повторная демонстрация. Английский атташе вспоминал:

«В Москве было ясное чувство, что война неминуема, война, причин которой они не понимали... К следующему дню поползли слухи, хотя советская пресса ничего не сообщала о прекращении огня в Египте... Спонтанные демонстранты толпились за оградой посольства... счастливые и радостные. Они скандировали лозунги дружбы между Англией и СССР и бросали через ограду бумажные цветы».

Франция тем временем гадала, стоит ли ей продолжать войну в одиночку, без Англии, однако Вашингтон отказался помогать французам в случае советского вмешательства, и французы пошли на попятную. Соединенные Штаты удачно использовали свою разведку в психологической кампании по прекращению суэцкой операции, подпитывая англичан и французов сообщениями сомнительной достоверности о подводных лодках противника, перемещая тем временем свои подводные лодки и распространяя через НАТО сигналы тревоги 5 и 6 ноября. Вице-адмирал Барджот, командовавший французскими военно-морскими силами, сомневался в самой реальности подводных лодок, о которых сообщалось в тех разведывательных донесениях.


СПУТНИК И ПОДВОДНЫЕ ЛОДКИ

 В мае 1957 г. начальник штаба ВМС США адмирал А. Бурке заявил, выступая в сенатском Комитете по делам вооруженных сил: «В ракетно-ядерный век, даже больше, чем в прошлом, сторона, которая командует морями, не может быть побеждена». Тремя месяцами раньше, 15 февраля 1957 г., Совет министров СССР одобрил запуск первого спутника Земли «для проверки возможности наблюдения его на орбите и для приема сигналов, передаваемых со спутника». Ракета со спутником была запущена 4 октября. Когда спутник вышел на орбиту, Телеграфное агентство Советского Союза (ТАСС), сообщило всему миру, что «в результате самоотверженной и напряженной работы научных институтов и конструкторских бюро построен первый искусственный спутник Земли».

Эта новость была шоком для Запада в целом и для военно-морской разведки — в частности. Запуск спутника ознаменовал тот факт, что СССР овладел технологией пуска межконтинентальной ракеты. Заявление адмирала Бурке оказалось несостоятельным. Москва теперь оказалась в таком положении, когда она могла победить в войне, нанеся по Соединенным Штатам удар межконтинентальной ракетой. Оснащение такими ракетами подводных лодок еще сильнее усложнило бы новую стратегическую ситуацию. Баллистические ракеты с меньшей дальностью пуска уже вводились в состав советских морских вооружений. В мае 1959 г. ВМС США дали такую зловещую характеристику первой советской подводной лодки класса «Зулу»: «Тщательное изучение сделанных фотографий свидетельствует о том, что объект, закрытый брезентом, может являться ракетной пусковой установкой».

Позднее в том же году офис военно-морской разведки сообщил, что «не менее трех» лодок класса «Зулу» переоборудованы в «предположительно, лодки, способные производить запуски баллистических ракет»; ожидалось переоборудование еще трех лодок. За переоборудованием лодок класса «Зулу» последовало строительство лодок класса «Гольф» (с обычной силовой установкой и водоизмещением 3200 тонн), предназначенных для вооружения ракетами (три баллистические ракеты «SS-N-4» «Сарк» с вертикальным пуском). Производство этих лодок началось в 1957 г., а на море их впервые отметили в 1960 г., т.е. в том же году, когда в боевой состав ВМС США вошла новая подводная лодка «Джордж Вашингтон» с ракетами «Поларис».


ТРАВМА И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ СНОБИЗМ

 В полной мере осознавая значение запуска спутника Советским Союзом, британское управление военно-морской разведки старалось разобраться в том, как он оказался в состоянии достичь такого успеха:

«Советский Союз недавно осуществил успешный запуск искусственного спутника Земли, и, как известно, произвел большое количество пусков баллистических ракет разной дальности, включая, по всей вероятности, два пуска на дальность около 3500 миль... Эти факты вызывают вопрос: «Как случилось, что СССР, которого в 1945 г. считали, и, вероятно, справедливо, научно отсталой страной, сумел за такое короткое время опередить Запад в наиболее современных научных разработках?» Частичный ответ на этот вопрос можно найти в сущности советского государства, которую составляет предельный социализм, при котором все виды деятельности напрямую контролируются полностью автократичным государством... За последние 40 лет там создана система научного образования, которая, безусловно, по меньшей мере равна по качеству аналогичной системе любого государства мира и которая выпускает обученный персонал даже в больших количествах, чем Соединенные Штаты».

Адмиралтейство также подчеркнуло решающую роль, которую сыграла Академия наук СССР в «придании инженерной практике солидной физико-математической основы».

Управление военно-морской разведки пришло к выводу, что секрет подобной успешной «женитьбы между наукой и техникой» лежит, вероятно, в отсутствии интеллектуального снобизма в советской науке — того самого снобизма, который поразил западные исследования.

Опасения, которые одолевали западные флоты в конце 1940-х годов, через десятилетие превратились в реальность. Советский Союз начал масштабную программу строительства подводных лодок. В исследовании, подготовленном ВМС США и опубликованном 13.08.1956 г., говорилось, что Советы ведут строительство подводных лодок большого радиуса действия «с темпами, которые намного превосходят прежние расчеты». Считалось, что в январе 1956 г. Советы имели всего 421 подводную лодку, а к январю 1958 г. их количество должно было составить 646 единиц «преимущественно, дальнего радиуса действия». Двумя новыми классами подводных лодок, вызывающих такую тревогу, были лодки средней дальности класса «Виски» водоизмещением 1350 тонн и лодки большой дальности класса «Зулу» водоизмещением 2500 тонн. Еще более неприятным моментом было то, что вскоре у Советов должна была появиться подводная лодка с ядерной энергетической установкой.

В 1958 г. ВМС США оценивали боевой состав советского подводного флота в 445—450 лодок, а ежегодный темп их производства — в 160 единиц. По прогнозам американских ВМС, у Советов было около 300 первоклассных лодок с РДП, из них 260 единиц для ведения наступательных операций с большим радиусом действия. Принимая во внимание тот факт, что исторически Советы рассматривали подводную лодку как оборонительное оружие, ВМС США пришли к выводу, что СССР осознал наступательный потенциал подводной лодки.

Еще более тревожным прозвучало заявление Хрущева о том, что ему нужны подводные лодки — носители управляемых ракет с ядерными боеголовками. Много раз в районах действия Северного флота, на Балтике и в Тихом океане были замечены лодки, «на палубе которых имелись укрытые в ангарах баки, конструкции в форме рампы для запуска и даже объекты, формой напоминающие самолет». Это означало, что в 1957 г. Советский Союз уже, вероятно, имел сверхзвуковую ракету с турбореактивным двигателем, имевшую дальность пуска 500 миль. К 1962 г. эта дальность могла увеличиться до 1000 миль. И хотя не было доказательств того, что у русских есть запускаемая с лодки баллистическая ракета (типа американской ракеты «Поларис»), ВМС США считали это «недоработкой своей разведки, а не отсутствием советских усилий в этом направлении». Запуск спутника наглядно показал, что Советский Союз в некоторых областях продвинулся гораздо дальше, чем предсказывала западная разведка.

1959 год знаменовал переворот в представлениях ВМС США о советской подводной угрозе. И хотя считалось, что от Советского Союза не стоит ждать умышленных провокаций по развязыванию новой всеобщей войны, офис военно-морской разведки указал на возрастающую вероятность ограниченных войн, в которых советские подводные силы могут сыграть важную роль.

Словно подтверждая вышесказанное, надежные восточногерманские источники сообщали британской военно-морской разведке, что Москва строит важную военно-морскую базу и базу подводных лодок на албанском острове Сасено в Адриатическом море. По данным из тех же источников, Советский Союз также расширяет порты Дураццо и Валлона для приема более крупных кораблей; одновременно в албанской Саранде создается современная военно-морская база. От пяти до семи тысяч русских, восточных немцев и чехов трудятся посменно двадцать четыре часа в сутки, строя современную советскую ВМБ и расширяя все морские порты Албании. Вблизи Валлоны, где двумя годами раньше Советский Союз построил ВПП, уже размещены две эскадрильи реактивных самолетов. На албанскую базу в Сасено уже якобы отправлены или находятся в процессе отправки полдюжины советских подводных лодок. Британское Адмиралтейство сделало вывод, что Советский Союз фактически изъял у Албанской республики остров Сасено, порты Саранда и Валона и мыс Лингуета, и отдал их в прямое управление Министерству обороны СССР.


ДРУЖБА С ФРАНКО

 Создание постоянной базы советских подводных лодок в Средиземном море и увеличение советского подводного флота вынудили западные страны противодействовать новой угрозе и искать новых партнеров. В конце 1955 г. Лондон решил восстановить отношения с Испанией; Вашингтон тем временем запустил секретную программу помощи в усовершенствовании противолодочных возможностей испанских ВМС.

Как знамение этой новой политики, вновь назначенный главнокомандующий британским Средиземноморским флотом в октябре 1957 г. нанес официальный визит в Барселону. Генералиссимус Ф. Франко лично, без советников и переводчиков, принял британского главнокомандующего. Франко сказал, что настало время для основных государств заняться стандартизацией техники, а также призвал все страша Запада объединить усилия для выработки планов, поскольку, в случае возникновения чрезвычайной ситуации, времени на это уже не будет. Британский главнокомандующий ответил, что, чисто с военно-морской точки зрения, чем больше кораблей и портов будет у Запада на Средиземном море, тем более эффективно Запад сможет сдерживать агрессора.

Генералиссимус высказал озабоченность относительно того, что трансатлантические морские пути в Западную Европу могут быть перерезаны в самом начале войны. По его словам, всего несколько советских подводных лодок, размещенных в стратегически важных пунктах, вместе с торговыми судами, хорошо подготовленными для диверсионных операций и направленными в Западное полушарие, смогут изолировать Европу в самые первые недели войны. Британский главнокомандующий ответил, что последние научные достижения, к примеру, спутник и межконтинентальная баллистическая ракета, навели его на мысль о том, что немецкие ученые, которые достались СССР после последней вошли, в настоящий момент полностью вросли в советскую систему. Он также подчеркнул, что атомная подводная лодка явится самым смертоносным оружием будущего и сама по себе окажется превосходным средством сдерживания агрессора.

Генералиссимус затем с похвалой отозвался об экипажах советских торговых и рыболовецких судов. Он лично наблюдал, что, в отличие от экипажей рыболовецких судов других стран, которые слоняются по испанскому берегу в старых лохмотьях, советские моряки ведут себя дисциплинированно, словно на борту военного корабля.

Генералиссимус, согласившийся на помощь государствам Запада, пообещал испанское сотрудничество в ключевом средиземноморском проливе Гибралтаре, через который регулярно проходят советские подводные лодки, вблизи Канарских островов на Атлантике и в Средиземном море. Контр-адмирал К.Э. Уикли в 1959 г. говорил: «В ходе последней войны каждая подводная лодка почти каждый день всплывала для проведения сеанса связи, поэтому мы знали местоположение всех лодок. В некоторых отношениях система слежения за океаном подменяет то, что в будущем окажется очень трудной разведывательной задачей».

Возможность нанесения с моря авиационных и ракетных ударов рассматривалась американским флотом как наиболее эффективный способ нейтрализации советских подводных лодок до их выхода с баз. Все еще трудной задачей оставалась борьба с подводными лодками в открытом океане, пусть даже эти лодки были дизель-электрическими и оснащенные РДП. Одной из самых важных проблем было первичное обнаружение подводной лодки. По мере развития системы СОСУС («S— SUS», S— und Surveillance System — «Система слежения за звуком») появилась возможность определять местоположение советских подводных лодок, включая носители ракет, с помощью взаимосвязанных пассивных датчиков, установленных на дне моря.

Система СОСУС была разработана в 1950 г., а в 1956 г. встала на боевое дежурство в Атлантическом океане ив 1958 г. — на Тихом. Как элемент концепции защиты континентальной части США, система СОСУС, выдавая информацию о первичном местоположении подводных лодок, обеспечивала действия растущего числа противолодочных авианосных групп, действовавших по принципу «найти и уничтожить». На эти первичные контакты затем нацеливались противолодочные самолеты, вооруженные гидроакустическими буями «Джюли» и «Джезебел», которые являлись плавучими гидролокаторами. К 1956 г. на Атлантике находились в процессе установки двенадцать станций СОСУС, и семь станций — на Тихом океане. В феврале 1959 г. восемь американских подводных лодок класса «Гуппи», действуя за советские подводные лодки, вооруженные ракетами, выполняли условные пуски ракет по Западному побережью США. Система СОСУС обнаружила все восемь лодок и доказала свою ценность как средство предупреждения.

Система СОСУС была эффективным, по и дорогостоящим средством, и ВМС США искали другие способы ведения разведки. Этими способами могли быть, к примеру, радиотехническая разведка и совместное патрулирование в ключевых узкостях в важных географических районах. Для выполнения названных масштабных мероприятий требовалось более тесное сотрудничество между США и Соединенным королевством.


ЛОРД МАУНТБЭТТЕН БИРМАНСКИЙ В АМЕРИКЕ

 Через год после запуска спутника первый морской лорд Адмиралтейства Луис Маунгбэттен побывал с визитами в США и Канаде. Помимо обсуждения вопросов сотрудничества с США в программе строительства британской атомной подводной лодки, одной из самых важных тем визита Маунтбэттена было рассмотрение возможностей совместного обнаружения подводных лодок и создания двух (в Исландии и в Гибралтаре) рубежей служения. Первоначально идея о создании стационарной системы слежения па рубеже Гренландия — Норвегия обсуждалась политиками в 1955 г. и 1957 г. Великобритания испытывала сомнения относительно системы СОСУС и ее пассивных стационарных приемников звуковых сигналов. Собственно британские системы пассивных приемников, развернутые у Шетландских островов, работали недостаточно хорошо, и появление менее шумных подводных лодок означало бы бесполезность этих систем.

Во время посещения военно-морской Лаборатории (Вашингтон, федеральный округ Колумбия) Маунтбэтген узнал, что на оптимальной глубине гидролокаторы американских подводных лодок могут обнаружить подводную лодку на дистанциях до 100 миль. Американские ВМС вели работы по разработке и модернизации компьютера системы военно-морских тактических данных, предназначенного для борьбы как с самолетами, так и с подводными лодками противника. Этот компьютер обрабатывал данные по обнаруженной подводной лодке, полученные от РЛС и гидролокатора, и выдавал оператору четкую картину тактической обстановки. Это был тот самый компьютер, который предатель из США Джозеф Барр позднее сконструирует для адмирала Горшкова.

На встрече в Норфолке с верховным командующим Союзными силами на Атлантике Маунтбэттен обсуждал дату начала будущей войны. Задачей № 1 должно стать уничтожение военно-морских баз советского Северного флота, для чего будут задействованы 170 ударных самолетов морской авиации. Второй по важности задачей явится оборона Северной Америки от управляемых ракет, запускаемых с подводных лодок, на рубеже, удаленном от Восточного побережья США на 500 морских миль. Если угроза от управляемых ракет не проявится, то силы, выделенные для выполнения второй задачи, приступают к выполнению третьей задачи — по защите морского судоходства. Планировалось, что первые конвои из Америки прибудут в Европу не раньше дня «Икс» + 30. Пентагон озвучил идею относительно того, что батареи баллистических ракет «Поларис» могут быть легко смонтированы на торговых судах, которые могут двигаться в темное время суток, избегая обнаружения советской военно-морской разведкой. Несмотря на заминку в отношениях во время войны на Суэце, кровная близость оказалась крепче, чем разделяющая страны морская вода, и англо-американская Ось оставалась ключевым элементом стратегии Запада по уничтожению хрущевских ракет и подводных лодок.


Глава 7

АНАТОМИЯ ПРЕДАТЕЛЬСТВА, 1958-1964 гг.


В 1950-х годах, когда разведки и Запада, и Востока ломали головы над хитроумными схемами, чтобы пробраться в чужой огород, находились отдельные личности, которые добровольно поворачивались спиной к своей стране. Причины для подобных поступков могли быть самыми разными — от идеологического разочарования до личных мотивов; в качестве последних могли быть отсутствие карьерного роста, жажда денег, любовная страсть или, в отдельных случаях, комбинация всех этих факторов. Один случай, который мог послужить причиной размещения советских ракет на Кубе, был известен только в России — западная общественность с ним не знакома. Речь идет о том, что французский генерал мог оказаться советским агентом. Некоторые из наиболее примечательных случаев предательства и неверности стали полностью известны совсем недавно.


КОМАНДИР БРОСАЕТ СВОЙ КОРАБЛЬ

 Бегство на Запад в 1959 г. советского морского офицера капитана 3-го ранга Николая Артамонова породило загадку, которая, возможно, никогда не будет разрешена. Артамонов, бывший командир эсминца советского Балтийского флота, был известен на Западе как Ник Щадрин. Его бегство оставило след в «холодной войне» разведок военно-морских флотов как одна из самых длинных и запутанных драм.

Лев Вторыгин, сослуживец предателя, имел отношение к этой истории. Вторыгин закончил высшее военно-морское училище в Баку за год до того, как Артамонов завершил учебу в Ленинграде. Они служили вместе на одном корабле — эскадренном миноносце Балтийского флота. Лейтенант Николай Артамонов был специалистом по минам, а его сосед по каюте Лев Вторыгин — офицером-артиллеристом. В тесных помещениях небольшого боевого корабля мужчины подружились. Они откровенно разговаривали на политические темы, делились личными переживаниями и мыслями о будущем, и часто вместе проводили вечера на берегу в своем порту Балтийске, что рядом с Калининградом.

После двух лет совместной службы пути Артамонова и Вторыгина разошлись. Артамонова перевели на другой эсминец, а Вторыгин поступил в Военно-дипломатическую академию в Москве, где он блестяще преуспел в изучении иностранных языков. После академии Вторыгин, как офицер военной разведки, был направлен на военно-дипломатическую службу в ГРУ (Главное разведывательное управление).

В 1958 г. Вторыгин получил назначение на должность в советском посольстве в Аргентине в аппарат военно-морского атташе. Именно там он узнал от другого посольского разведчика, что какой-то советский капитан третьего ранга в 1959 г. сбежал со своего корабля, базировавшегося на Балтике, и потом вынырнул в США уже в качестве перебежчика. Вспоминая об этом, Вторыгин говорит: «Как только я узнал эту новость, то сразу подумал, что это мой приятель и бывший сослуживец Николай Артамонов. Он быстро продвигался по служебной лестнице и завоевал на флоте репутацию восходящей звезды. Я слышал, что у него были какие-то проблемы с психикой. Говорили, что он морально опустился».

Артамонов оставил командование своим эсминцем «Проект 30Б» (класс «Скорый»), когда корабль находился в польских водах. Корабль готовили к передаче индонезийскому флоту по масштабной программе помощи; вместе с ним передавались крейсер, эсминцы и подводные лодки. К этому времени Артамонов, командир эсминца в возрасте тридцать один год, успел модернизировать корабельный моторный вельбот, на котором он собирался рвануть в Швецию из Гданьска, польского порта на Балтике.

На первый взгляд простой случай — раздраженный морской офицер бежит от системы, в которой, как ему кажется, сдерживают его многообещающую карьеру. Позднее, после бегства, он заявил, что пожертвовал своей карьерой советского морского офицера в обмен на свободу и любовь молодой польской девушки. Шведы в конце концов передали его американской разведке, и он начал свою жизнь в Соединенных Штатах.

Рассчитанные на широкую публику рассказы о жизни Артамонова появились в западной прессе после 1975 г. По этим рассказам, к воспитанию Артамонова были причастны многие старшие чины советского военно-морского флота — такие, как адмирал Ф. Головин, герой войны адмирал А. Головко, и даже якобы его тесть — сам С.Г. Горшков, Главнокомандующий советским ВМФ. Артамонов на самом деле был женат на дочери политкомиссара Балтийского флота, который в то время был полковником. Сын Артамонова, Николай Николаевич, родился в Ленинграде в 1953 г.

Когда эсминец, которым он командовал, проходил плановый ремонт на заводе в Лиепае, то Артамонов втайне от всех уговорил рабочих завода поставить на корабельный вельбот дополнительный топливный бак — двухсотлитровую бочку. Артамонов сам установил на вельботе корабельный магнитный компас, объяснив это своим желанием уходить на вельботе подальше в море для рыбалки. Бывшие сослуживцы беглеца говорили, что эти факты были вскрыты в ходе расследования, последовавшего после бегства Артамонова, но они намеренно не были внесены в итоговые официальные материалы, поскольку флотские контрразведчики опасались быть привлеченными к ответственности за халатность и своевременное непресечение побега Артамонова.

После того как Н. Артамонов и его польская любовница Ева сбежали, преодолев штормовое море, на корабельном вельботе в Швецию, они попросили политического убежища в США. Офис военно-морской разведки ВМС США встретил их с распростертыми объятиями и предоставил Артамонову после этого статус специального консультанта и обильного источника внутренней информации о советском ВМФ. На американцев произвели впечатление и отзывы в советской военной печати об Артамонове как об образцовом офицере. Из поля зрения американских офицеров разведки, которые принимали каждое слово предателя за абсолютную догму, как-то выпало то обстоятельство, что Артамонов был командиром эсминца второго класса, выведенного из основного боевого состава советского ВМФ и предназначенного для обучения индонезийцев работе на устаревшей советской технике. Пока Артамонов в США доказывал добросовестность своих намерений как сознательного политического перебежчика, его прежний сослуживец и друг Л. Вторыгин покинул Буэнос-Айрес и получил назначение на должность помощника военно-морского атташе в советском посольстве в Вашингтоне. Зная, что Артамонов тоже находится в Вашингтоне, Вторыгин поначалу опасался своей вероятной реакции на встречу с Артамоновым, который, живя в Вашингтоне, вполне мог разыскать своего давнего близкого приятеля и бывшего сослуживца. Вторыгин не стал докладывать сотрудникам безопасности посольства о своих прежних тесных отношениях с Артамоновым, поскольку это привело бы к отзыву Вторыгина из долгожданной командировки в Вашингтон.

Вторыгин начал службу в военном атташате советского посольства в 1960 г. и проработал во флигеле военного атташе на Бельмонт авеню до 1965 г. 14 сентября 1960 г. молодой помощник военно-морского атташе Вторыгин присутствовал при даче показаний Артамоновым Комитету по антиамериканской деятельности палаты представителей американского конгресса. Артамонов появился на заседании Комитета в гриме и в парике. Он заявил тогда, что имеется «большая разница между теорией советского коммунизма и его практикой». Беглец добавил также, что «советская диктатура предпримет неожиданное нападение, если там посчитают, что войну можно выиграть одним ударом». «Не ошибитесь, — несколько раз тупо повторил Артамонов, — хозяева Кремля рвутся к господству, они не идеалисты в политике». Встреча с Артамоновым, которой опасался Вторыгин, произошла, по его словам, совершенно случайно на забитых народом улицах Вашингтона во время предрождественской беготни по магазинам в декабре 1960 г. Он так вспоминает об этом:

«Случилось то, чего я все время опасался. Я входил в большой универсальный магазин на улице Ф., вместе со мной был еще один помощник атташе из нашего посольства. Стоял ясный холодный день, и улицы были забиты американцами, делавшими рождественские покупки. Я толкнул стеклянную дверь и оказался в закутке между внутренней и наружной дверьми, который обогревался большим и шумным вентилятором. Я увидел, как из-за внутренней двери в тот же закуток вошел мужчина, нагруженный свертками, рядом с ним была женщина, и они вдвоем направились к выходу. Женщина была элегантно одета, на голове у нее была меховая шапка, похожая на те, которые носят в Восточной Европе. Ее спутник, высокий и крупный мужчина, был в шапке американского типа. Парочка разговаривала по-польски, и рослый мужчина показался мне знакомым. Я спросил своего коллегу из посольства, знает ли он этого человека, и он ответил, что это, вероятно, сотрудник польского посольства, с которым мы могли видеться на каком-то общественном мероприятии. «Это Артамонов!» — воскликнул я и бросился из магазина за ним вдогонку, совсем не думая о том, что и как я ему скажу, если мне удастся его догнать. Но Артамонова и след простыл. Наверняка он первым узнал меня и убежал. Мой бывший сослуживец теперь обрюзг и растолстел. Вернувшись в посольство, я доложил о случившемся своему начальнику — военно-морскому атташе. Он был очень толковым человеком и решил не информировать Москву об этом инциденте.

Он понимал, что меня обязательно отзовут из США и я окажусь под подозрением в связи с имевшим место личным контактом с Артамоновым. Как стало позднее известно из материалов, опубликованных в США, Артамонов также узнал меня и, подозревая, что я приехал с целью убить его, доложил своим новым хозяевам о нашей встрече. Потом эту историю приукрасили».

В нескольких опубликованных рассказах об Артамонове упоминается о том, что перебежчик боялся, что Л. Вторыгин, его давний сослуживец и приятель и прекрасный охотник и стрелок, действительно послан в Америку, чтобы устранить его. О таких рассказах, в частности, упоминает журналист Г. Херт в своей хорошо документированной книге про Артамонова, изданной в 1981 г. Когда П. Хухтхаузен показал Вторыгину эти рассказы, тот засмеялся и заявил, что подобное было невозможным. «Конечно, у КГБ были подготовленные люди, которые занимались подобными вещами; это называлось «мокрым делом». Но они никогда бы не привлекли к такой работе человека, которого Артамонов мог опознать. К тому же, — сказал Вторыгин, — я никогда бы не согласился на выполнение подобного задания против старого приятеля, даже если бы я и ненавидел его мерзкие предательские поступки».

Во время кубинского ракетного кризиса Вторыгин на Восточном побережье США подглядывал через ограждения и таился возле железнодорожных вокзалов и портов, где стояли под погрузкой американские суда, а его прежний приятель Артамонов тем временем был занят анализом для американской военно-морской разведки советских намерений в ходе операции «Анадырь». Под этим кодовым названием скрывалась поставка ракет на Кубу, про которую Артамонов, бывший командир устаревшего эсминца, абсолютно ничего не знал. Как сказал Вторыгин: «Наверное, он кормил американские разведслужбы тем, что было написано в наших флотских книгах по основам маневрирования и навигации или в политическом справочнике офицера нашей дивизии. Безусловно, он не являлся специалистом по связи или РЛС, и его знание гидролокатора и противолодочной войны ограничивалось тем кораблем устаревшего класса, которым он командовал до своего бегства».

Тем не менее Артамонов стал живым трофеем для ЦРУ и офиса военно-морской разведки, и его торжественно представляли офицерам на американских военных объектах как образец недовольного советского офицера. Будущий американский военно-морской атташе в Москве П. Хухтхаузен, проходивший в свое время обучение в разведывательной школе министерства обороны США, слушал там лекции, которые читал Артамонов, и вместе с другими слушателями школы, горевшими желанием пообщаться с настоящим советским морским офицером, дважды обедал с Артамоновым. Известный под именем Ника Щадрина Артамонов, казалось, был одолеваем ностальгией по его родине. В США он никогда не получил бы допусков, которые позволили бы ему сделать приличную карьеру.

В декабре 1975 г., после шестнадцати лет пребывания в Соединенных Штатах, перебежчик Артамонов, испарился в Вене, и поначалу подумали, что он опять сбежал, на этот раз в свой родной СССР.

В Соединенных Штатах популярна теория о том, что КГБ отыскал находившегося в США Артамонова и передал ему письмо от его прежней русской жены, в котором она умоляла его искупить его преступления. Эмоциональное письмо взывало к Артамонову совершить патриотический поступок и вернуться ради их сына, Николая Николаевича, в советский идеологический лагерь. Молодому Николаю Артамонову в 1972 г. было отказано в приеме в престижное военное училище из-за позорного прошлого его отца. По американской теории, перебежчик Артамонов, снедаемый угрызениями совести, уступил давлению КГБ и начал работать как двойной агент. В декабре 1975 г. он вместе с Евой, его польской женой, уехал на лыжный отдых в Вену (Австрия) и там исчез. Есть и вариант этой теории: в 1975 г. он был убит неуклюжими сотрудниками советских разведывательных служб, которые пытались похитить его вблизи австро-чехословацкой границы.

Л. Вторыгин слышал подобную историю. После получения письма, написанного его сыном, Артамонов согласился сотрудничать с КГБ, имея явное стремление вернуться в Советский Союз. Когда его попросили достать фотокопию внутреннего телефонного справочника офиса военно-морской разведки, то принесенная им нечеткая фотокопия вызвала подозрение, что он используется Соединенными Штатами как тройной агент. Тем не менее он легко согласился приехать в Вену и при похищении не оказал сопротивления сотрудникам КГБ. О. Калугин, начальник Первого управления КГБ, необычным способом поучаствовал в этой операции. Отстранив женщину-доктора из КГБ, он распорядился ввести перебежчику смертельную дозу успокаивающих средств. Когда их машина прибыла на австро-чехословацкую границу, то застряла в грязи, и уже бездыханное тело

Артамонова офицеры КГБ волоком перетащили на чехословацкую территорию[14].

Этот рассказ об убийстве Артамонова вроде бы подтверждается О. Калугиным, матерым антикоммунистом, который во время горбачевского периода гласности неожиданно прозрел. После своего бегства на Запад Калугин поведал, что он получил задачу похитить Артамонова, накачать его лекарствами и переправить через австро-чехословацкую границу. По словам Калугина, Артамонов умер от сердечного приступа во время этого похищения. После того как Калугин нашел убежище в США, он выразил свое сожаление вдове Артамонова Еве.

 У Л. Вторыгина имеется другое объяснение:

«Калугин опасался, что Артамонов может рассказать некоторые подробности о контактах Калугина с ФБР и ЦРУ; и его инициатива поехать на чешскую границу и убить Артамонова имела целью исключить вероятность такой компрометации. Калугин работал на США с того времени, когда он обучался в Колумбийском университете. Он был агентом влияния; подобно Яковлеву, его менталитет был больше американским, чем советским. Люди, подобные ему, старались протолкнуть американские ценности в Советский Союз. Горбачев с самого начала был марионеткой в руках этих людей».

Очевидно, Артамонов был тройным агентом ФБР. Как пишет Г. Херт, с Артамоновым пытался войти в контакт офицер КГБ В. Кочнев, которого пробовало завербовать ФБР. По словам Херта, ФБР разрешило Артамонову передать Кочневу определенную информацию, которая могла бы поднять авторитет Кочнева в глазах Москвы. США не приняли «липового» перебежчика Кочнева, и он позже вернулся в СССР. Как считает Херт, Артамонов поехал в Вену с одобрения ФБР.

Помимо всего прочего, Артамонов еще и внес раскол в американское разведывательное сообщество. В своей книге «Советская военно-морская стратегия» коммандер Р. Херрик, офицер военно-морской разведки, какое-то время приглядывавший за Артамоновым, выразил уклонистские взгляды перебежчика. По Херрику, советская военно-морская доктрина является, по своей сути, оборонительной и предусматривает многослойное кольцо защитных зон, простирающихся вдоль всего периметра Советского Союза, причем для защиты каждой зоны используются крылатые ракеты морского и воздушного базирования со все увеличивающейся дальностью пуска. Книга Херрика противоречила официальной доктрине ВМС США, согласно которой новый флот открытого моря адмирала Горшкова является серьезным вызовом доминированию Запада в Мировом океане, что требует от США иметь ВМС в составе 600 кораблей. Некоторые считают эти взгляды Артамонова подтверждением того факта, что он был агентом-дезинформатором, который вернулся в Советский Союз. В книге, которая называется «Вдовы» и которая вышла из-под пера офицера разведки сухопутных сил США У. Корсона, говорится, что Артамонова видели на похоронах отставного главнокомандующего советским ВМФ Адмирала Флота Горшкова в мае 1988 г. Американский и английский военно-морские атташе, присутствовавшие на похоронах, решили, что они опознали Артамонова, который стоял рядом с близкими родственниками покойного в форме капитана первого ранга. Этот факт никем больше не подтвержден. Брошенная Артамоновым русская жена часто заявляет в российской печати, что ее бывший муж, живущий под Санкт-Петербургом, тайно посещает ее. По сведениям из других источников, Артамонов тайно похоронен около Лефортовской тюрьмы на востоке Москвы, а для прикрытия на памятнике выбита латвийская фамилия. Несомненно, подлинная история его кончины никогда не будет известна.

Другой необычный случай из практики советского шпионажа, долгое время остававшийся под секретом как на Востоке, так и на Западе, таил в себе семена того, что проросло в советскую неудачу на Кубе.

Из Центра в вашингтонскую резидентуру направили опытного оперативного офицера КГБ Кочнева, а для установления контакта с Артамоновым был сделан весьма дерзкий ход, который даже сегодня нельзя оценить однозначно. Кочнев позвонил домой директору ЦРУ Р. Хелмсу и сказал, что у него есть информация, представляющая интерес для ЦРУ. На встречу с Кочневым Хелмс отправил своего сотрудника, которому Кочнев сообщил, что он является сотрудником КГБ и прибыл в США с заданием установить местонахождение

Артамонова. Кочнев предложил, чтобы ЦРУ помогло ему найти Артамонова и установить с ним контакт. Это будет способствовать карьерному росту Кочнева в КГБ и пойдет на пользу американцам, поскольку он станет работающим на них агентом КГБ, якобы внедренным в ЦРУ.

ЦРУ пошло на это. Кочнев получил в ЦРУ псевдоним Китти Хок[15], сдал, по согласованию с руководством КГБ, информацию на нескольких человек, которыми интересовалась американская разведка, и сообщил ряд сведений но работе КГБ в США. Через какое-то время Кочнев уехал в Москву и, как ЦРУ ни старалось разыскать его и восстановить с ним связь, выпал из поля зрения американской разведки.

С Артамоновым-Щадриным, получившим в КГБ псевдоним Жаворонок, вышел на связь другой сотрудник КГБ, который поддерживал с ним контакт до конца своей командировки в США в середине 1971 г. Все это время КГБ, прекрасно понимая, что контакт с ним находится под контролем ФБР, продолжал использовать Артамонова в качестве источника информации, к которой он мог иметь доступ, работая консультантом по советскому ВМФ в офисе военно-морской разведки США и консультантом ЦРУ по аналогичным вопросам. Одновременно КГБ старался глубже понять Артамонова — искренне ли он намерен вернуться в СССР или же, ведя с нами двойную игру, целиком находится под контролем своих начальников из военно-морской разведки и ФБР. Передавая Артамонову некоторые средства оперативной техники и намекая при встречах о возможности его перевода на прямую связь с Центром, КГБ пытался создать у него и его хозяев иллюзию того, что для советской разведки Артамонов является ценным и перспективным агентом.

 Первые подозрения относительно достоверности передаваемой Артамоновым информации возникли у КГБ в начале 1970-х годов. К концу 1975 г. были проведены дополнительные проверки, убедившие руководство советской разведки в том, что Артамонов ведет двойную игру; поэтому было принято решение привести в исполнение смертный приговор, вынесенный ему еще в 1960 г. О. Калугин в своей книге так вспоминает об этом: «Артамонову предложили встретиться в Австрии для обучения работе на средствах радиосвязи с целью последующей передачи его на контакт офицеру нелегальной разведки КГБ в США. Для пущей убедительности ему пообещали личное знакомство с нелегалом КГБ в Вене. Приманка сработала. В декабре 1975 г. Артамонов приехал с женой в Австрию якобы для катания на горных лыжах. В течение двух дней его обучали работе на агентурном радиопередатчике, на третий день ему была обещана встреча с нелегалом. когда он пришел на условленное место и сел в машину, ему приложили к лицу маску с хлороформом, сделали для гарантии усыпляющий укол и повезли в сторону чехословацкой границы. Там его перетащили на чехословацкую территорию и обнаружили, что он не выдержал стресса и скончался от острой сердечной недостаточности. В Москве, куда на специальном самолете КГБ было доставлено тело Артамонова, начальник 4-го Главного управления Минздрава СССР подтвердил первоначальный диагноз. При вскрытии оказалось, что у Жаворонка развился рак почки и жить ему оставалось недолго».


ВЗРЫВЧАТЫЙ МАТЕРИАЛ МЮРАТА

 Генерал Шарль де Голль вряд ли мог быть довольным вышедшей в 1967 г. книгой, написанной Леоном Урисом, ранее уже выпустившим спорный роман «Исход». В основу нового романа «Топаз» были положены признания французского секретного агента Тиро де Восджоли, который скрывался в одной из мексиканских гостиниц и, по слухам, позднее сбежал в Соединенные Штаты. В «Топазе» рассказывалось о советской разведывательной сети, которая так глубоко проникла в сердце французского правительства, что даже президента страны инструктировал русский агент. Один видный американский издатель даже подумал, что это пасквиль, и швырнул текст романа на пол, однако другой издатель осенью 1967 г. все же решился опубликовать его.

В настоящее время документально установлено, что советская разведка глубоко проникла во французское правительство. Один из предателей, Жорж Паке, помощник (1944—1945 гг.) военно-морского министра у президента де Голля, был завербован НКВД. Позднее Паке служил на высоких должностях в различных министерствах и ушел потом работать в НАТО офицером по связям с общественностью. Паке был арестован французской службой безопасности (ДСТ) в 1963 г. при передаче документов советскому дипломату. Паке судили, обвинили в шпионаже и приговорили к двенадцати годам тюрьмы.

Паке, благочестивый христианин, заявил судьям во время процесса: «Умоляю вас верить мне. Я никогда не был советским агентом. Все, что я делал, делалось ради существования Франции». Семью годами позже он был помилован президентом Помпиду.

Советская военная разведка глубоко проникла и в некоторые другие структуры французского общества, особенно в ВВС. Как последствие братства по оружию, существовавшего во время Второй мировой войны, некоторые старшие офицеры французских ВВС питали искренне симпатии к СССР. И в особенности один из них, летчик-ас Второй мировой войны, который вытянул свой советский жребий в критический период неразберихи во французских вооруженных силах конца 1950-х — начале 1960-х годов. Кураторы из советского ГРУ дали этому французскому генералу псевдоним Мюрат — в честь прославленного наполеоновского генерала-кавалериста. Некоторые подробности работы Мюрата стали известны после выхода в 2003 г. книги Михаила Болтунова. Основное место в этой книге отводится биографии В.А. Любимова, талантливого советского морского офицера и разведчика, который во время своей командировки в Париж (1961—1965 гг.) руководил работой еще троих агентов.

Любимов родился в 1926 г. Он поступил служить на советский флот и закончил военно-морскую академию в 1948 г. Вскоре после выпуска он попал в ГРУ и работал сначала в главном морском штабе и разведывательном управлении Генерального штаба. В 1953 г. он убыл в свою первую заграничную командировку, в США, где занимал должность дежурного на входе в советскую военно-морскую миссию. Когда ему поручили отслеживать перемещения военных кораблей, то он ошарашил своих начальников данными из закрытых источников, которые он раздобыл в Лаборатории боеприпасов ВМС США. Потом Любимова приняли в военно-дипломатическую академию, где он изучал, какие силы ВМС Франции переданы в НАТО для ведения противолодочной борьбы.

Он приехал в Париж в октябре 1961г., назначенный для маскировки на должность в советскую торговую миссию. Его вторая жизнь включала и представление во Франции интересов советского Министерства торгового флота, поэтому он отвечал за контакты с французской государственной компанией «Компани женераль трансатлантик», которая действовала, помимо прочих маршрутов, на линии Ленинград — Гавр. Статуса дипломата или дипломатического иммунитета у Любимова не было.


ПРИТЯГАТЕЛЬНАЯ ЛУИЗА

 Офицер французских ВВС, известный под кодовым именем Мюрат, был завербован в 1958 г. в брюссельском кинотеатре Героем Советского Союза Валентином Лебедевым. Подробности, которые приводит Болтунов в своей книге, во избежание опознания Мюрата могли быть придуманы. В книге говорится, что Мюрат был летчиком-истребителем, однако он не принадлежал к знаменитой эскадрилье «Свободной Франции» «Нормандия-Неман», которая в 1942—1945 гг. воевала на советско-германском фронте. Его дата рождения, указанная в книге, должности, которые он занимал в НАТО, год производства в генералы (1962) и год смерти (1968) не соответствуют ни одной подлинной биографии офицеров ВВС Франции, Однако, если изменить одну-две детали, то под описание Мюрата подпадают сразу несколько французских офицеров. Имело ли это отношение к Мюрату или не имело, но был случай, когда в одном из высших генералов ВВС действительно подозревали советского шпиона. Действиями Мюрата руководили абсолютная ненависть к Соединенным Штатам и — в последние годы — любовь к женщине по имени Луиза, которая была его советским связником. Он объяснял свои поступки тем, что он не передавал информации, касающейся только Франции; наоборот, это была информация преимущественно по НАТО и планам и возможностям Соединенных Штатов. Как пишет Болтунов в своей книге, только после 1962 г. его жгучая любовь к сорокасемилетней Луизе превзошла его первоначальную мотивацию относительно помощи Советскому Союзу.


ХРУЩЕВ В ШОКЕ

 Мюрат много путешествовал и дважды побывал в Советском Союзе, несомненно, по подложным документам и используя сложные маршруты. Переданные им материалы были признаны Советами шокирующим. В первую очередь это касалось подробностей планов НАТО и США по размещению в Европе ракет — как стратегических, так и промежуточной и средней дальности, нацеленных на Советский Союз и его ударные армии в Восточной Германии, которые противостояли НАТО. Эта информация, вместе с появившимися сообщениями об установленных на подводных лодках американских ракетах «Поларис», которые могли запускаться из-под воды, постепенно убедили советское руководство в том, что СССР серьезно отстает от Запада по стратегическим ракетам. Конечно, они знали, что разрыв по количеству ракет существует, но в этом случае увидели обратную сторону того, о чем кричала пропаганда американцев и их союзников. Болтунов приводит подробности восприятия советским руководством факта неполноценности Советского Союза и имеет смелость утверждать, что это оказало определенное воздействие на премьера Н. Хрущева в его азартной игре на Кубе. Болтунов разъясняет свою мысль:

«Изо всех переданных Мюратом документов, помеченных грифом «Совершенно секретно», два оказались особо важными. Первым документом был план нанесения ядерных ударов № 110/59 от 10 января 1960 г., подписанный Верховным командующим ОВС НАТО в Европе. Во втором документе говорилось о чрезвычайном плане обороны тактических и оперативных сил на центрально-европейском ТВД. Первый документ содержал десять приложений, в которых давалось описание основных особенностей будущего конфликта, определялись боевые задачи и планы взаимодействия между вооруженными силами. В приложениях также давалась информация о ядерных силах, которые будут использоваться, и их предполагаемой дислокации на театре; кроме того, приводились, в порядке нисходящего приоритета, перечни целей для уничтожения. Сегодня любой знает о военных планах «Дропшот» и «Фаун плей», разработанных Пентагоном и НАТО наряду с другими планами. Однако в 1960-х годах никто не мог предположить, что американцы планируют полное уничтожение СССР. И Мюрат был тем человеком, который передал нам этот план войны и другие планы войны, разработанные НАТО. Премьер Хрущев, ознакомившись с этими планами, оказался в состоянии шока — как будто советский руководитель прочел смертный приговор своей стране. В наши дни многие либеральные политологи считают, что Хрущев переусердствовал (на Кубе) в своем противодействии похищенным разведкой американским планам. Они заявляют: именно он привел нас на грань катастрофы в 1962 г., это его вина. Но мне это видится совсем по-другому».

Мюрату настолько доверяли, что он смог убедить советское верховное командование провести полномасштабные учения армий стран Варшавского договора, которые он смог бы отслеживать из своего кабинета в штаб-квартире НАТО. Цель подобного мероприятия заключалась в оценке советским командованием разведывательных возможностей Атлантического альянса. Начальник ГРУ 28.11.1960 г. докладывал о предложении Мюрата министру обороны СССР маршалу Малиновскому Р.Я.:

«На последней встрече с нашим агентом, который передаст ценные документы, ему была поставлена задача информировать нас о любом возможном планируемом нападении НАТО на СССР. Он рассказал нам о своих идеях.

1.  На последних учениях НАТО, проведенных осенью этого (1960) года выявлено некоторое... отсутствие организованности, что привело к срыву выполнения некоторых задач.

2. Проводя частые учения ВВС вблизи границ СССР и соседних с ним стран, силы НАТО стараются заставить ВС СССР привыкнуть к их присутствию. Генералы НАТО считают, что таким способом они ослабляют бдительность ВС СССР.

3. Агент предлагает нам проверить готовность ВВС НАТО путем проведения военных учений в Восточной Германии. Мы должны сообщить ему о начале учений и их характере, чтобы он мог отслеживать реакцию и делать расчеты».

Выполняя пожелание Мюрата, Советский Союз провел стратегические учения в первой половине 1961 г.

В октябре 1962 г. Мюрат получил назначение в штаб-квартиру НАТО в Париже

(Порт Дофин). Он был в идеальном положении, помогая Москве по мере развития кубинского кризиса. Луиза передала Мюрату 25 кассет с пленкой для его фотоаппарата «Минокс», на которые он переснял списки из 1093 целей на территории СССР и стран Варшавского договора, подлежащих уничтожению ядерным оружием. Эта информация получила оценку ГРУ как «очень важная».

В период с 10 по 30 октября цепочка Любимов-Луиза-Мюрат трудилась по двадцать четыре часа в сутки. 24 октября Мюрат предупредил Любимова, что американские войска в Европе находятся в полной боевой готовности. По его словам, обстановка внутри НАТО достигла крайнего напряжения. Любимов, бывший тогда куратором Мюрата, убежден, что переданная им во время кризиса информация помогла советскому руководству принять ключевые решения.

Мюрат редко передавал Луизе печатные материалы. Принимая во внимание чрезвычайность ситуации в октябре 1962 г., он нарушил это свое правило и передал ей бумаги, раскрывающие тогдашнюю организацию и дислокацию ядерных сил НАТО. Он передал также планы ядерных ударов под кодовыми названиями «Кенгуру», «Помпезность», «Павлин» и «Динго».


ДРУГИЕ АГЕНТЫ ЛЮБИМОВА В ПАРИЖЕ

 Мюрат не был единственным удачливым источником, с которым работал умница Любимов. Он курировал еще трех незаурядных агентов, известных под именами Гурон, Артур и Бернард.

Гурон служил в американских войсках, дислоцированных во Франции. Полагают, что именно оп передал своему советскому куратору подробности организации американской военной командной структуры и дислокацию складов ядерных боеприпасов в Европе. В феврале 1964 г. министр обороны маршал Р.Я. Малиновский и начальник Генерального штаба маршал А. Бирюзов направили советскому премьеру Н.С. Хрущеву совершенно секретный документ, в котором они высоко оценивали работу Гурона и подводили ее итог: «В период с 20.01.1963 по 30.01.1964 мы получили около 200 документов, относящихся к доставке, обслуживанию и перемещению ядерных боеголовок НАТО и США на европейском театре. После получения этой информации обнаружено шесть складов в Западной Германии, Нидерландах и Греции; двадцать семь ядерных бомб находятся в Турции и шестнадцать в Греции. Нами также вскрыто местоположение хранилищ ядерных боеприпасов на двенадцати авиационных объектах: один в Англии, пять в Западной Германии, один в Нидерландах, два в Греции, три в Турции».

Второй источник Любимова был не менее ценным. Любимов характеризует Артура как «великого ученого». Артур передавал в парижскую резидентуру ГРУ «ценную информацию» по ракетной технологии и вооружению НАТО — ракетам «Найк», «Сайдуиндер», «Фалкон», «Сейфгард», «Блоупайп» и «Хорнет», а также новейшим разработкам по корабельным средствам борьбы с самолетами.

Продуктивным был и третий источник, Бернард. Он являлся заместителем директора французской компании, в которой 70% капитала принадлежало американцам. Любимов и Бернард пришли к выводу, что существует два пути получения информации об американских технологиях. Первый путь заключался в шпионаже, которым бы занимался сотрудник вроде Бернарда во французской компании, связанной бизнесом с Соединенными Штатами.

Второй путь был абсолютно «легальным»: СССР покупает какие-то технологии с помощью подставного лица типа Бернарда, действующего от лица своей компании. Существовала одна область деятельности, на которую очень существенно повлияла работа Бернарда. Кубинский кризис вскрыл слабость советских ядерных сил, и СССР требовалась подробная информация об американском твердом топливе для баллистических ракет. За 1962 и 1963 годы Любимов раздобыл двадцать четыре нужных документа, в которых находилась информация по химическому составу твердого топлива для МБР «Минитмен». Он получил эти документы от Бернарда, который, действуя внутри своей компании, скопировал или похитил их.

В то время советские ученые, работавшие над новыми ракетами, стояли на распутье: что использовать — крайне опасное жидкое топливо или же более стабильное твердое? В начале мая 1965 г. тогдашний американский министр обороны Р. Макнамара уверял американскую общественность, что у СССР нет твердотопливных ракет большой дальности, сравнимых с американскими твердотопливными ракетами «Минитмен» и «Поларис». Однако, используя полученную от Бернарда информацию, КБ специалиста по ракетам и конструктора С. Королева уже разработало твердотопливную ракету «РТ-2», имевшую дальность пуска 900 километров. В мае 1965 г. присутствовавшие на параде на Красной площади в честь двадцатилетия победы в Великой Отечественной войне западные военные атташе были ошеломлены, едва увидев советскую ракету, которая однозначно работала на твердом топливе. На самом деле Любимов и Бернард сделали больше, чем просто помогли ракетному гению Сергею Королеву.


ОТСТАВКА МЮРАТА

 В 1964 г. Москва дала указание парижскому резиденту освободить Любимова от задачи вербовки новых агентов. Это делалось с двоякой целью — защитить его от французской контрразведки и предоставить ему больше времени для работы с наиболее ценными агентами.

В связи с этим для руководства парижской сетью ГРУ был назначен новый резидент, который внимательно следил за работой Мюрата. Мюрат, все еще глубоко увлеченный Луизой, достиг пика своей разведывательной производительности. В середине июня 1964 г. новый парижский резидент докладывал начальнику ГРУ, что в новых донесениях Мюрата уточнены огневые позиции новых американских ядерных ракет «Першинг» и перечень ста первоочередных целей в Центральной Европе, подлежащих поражению этими ракетами. Как Болтунов пишет в своей книге, Мюрат был очень активен в июле—августе 1964 г.: в этот период мы получили от него тридцать один документ под грифом «совершенно секретно» общим объемом 2300 страниц. Более впечатляющим, чем объем, явилось чрезвычайно ценное содержание этих документов. В информации, полученной от Мюрата в июле, содержались сведения по различной тематике, начиная со стратегического планирования, тактики борьбы с танками и инфракрасной технологии, и заканчивая конструктивными подробностями многих западных автоматизированных систем. И все же, это была лебединая песня Мюрата. ВВС Франции перевели Мюрата на должность, где у него был очень ограниченный доступ к секретным материалам, и Луиза оставила генерала. Для Советов не было большой необходимости идти на дополнительный риск в отношении их плодовитого источника. С уходом Луизы Мюрат сломался.

В книге Болтунова приводятся слова Любимова о значимости работы Мюрата:

«В 1960-х годах, когда обстановка в мире была сложной и напряженной, было трудно переоценить значение работы, проделанной Мюратом. Ее можно сравнить только с информацией, которую давал Зорге во время Второй мировой войны. Она была даже более значимой, поскольку Мюрат передавал документы, а не аналитическую информацию. Выполняя мои требования, Мюрат шел на чрезвычайный риск и приносил в жертву благополучие своей семьи и свое личное положение в буржуазном обществе, поступая таким образом, словно СССР был его второй родиной».

Позднее планировалось присвоить Мюрату звание Героя Советского, но он так и не был удостоен этой чести. В 1965 г. Любимову[16] было приказано прекратить работу в Париже и вернуться в Москву. В книге сказано, что через три года Мюрат умер. Скорее всего, эта дата сфальсифицирована.


ПРОФЬЮМО

В начале 1960-х годов Британию потрясла череда шпионских скандалов, в которых были замешаны служащие ее военно-морских сил. По наводке из источников ЦРУ англичанами были арестованы клерк Адмиралтейства и главный корабельный старшина, которых признали вовлеченными в шпионаж на КГБ.

В 1961 г. в Хельсинки переметнулся в ЦРУ А. Голицын, старший офицер КГБ, служивший в аппарате Первого главного управления КГБ. Голицын, имя которого появилось на страницах романа Леона Уриса «Топаз», рассказал своим новым хозяевам о двух британских военно-морских шпионах, работавших в НАТО и передававших информацию о технических характеристиках британских подводных лодок. Первый военно-морской шпион был завербован в Москве Вторым главным управлением КГБ (которое занималось сбором разведывательной информации за рубежом). Второй шпион, которым руководила лондонская резидентура КГБ, был, предположительно, более важной фигурой, передавшей не менее трех совершенно секретных документов Адмиралтейства, касающихся планов расширения базы подводных лодок НАТО с ракетами «Поларис» в Холи-Лох на реке Клайд.

Накануне своего бегства Голицын составлял справку, касающуюся военно-морской стратегии НАТО, когда в британском МИ-5 (национальное агентство по безопасности разведки) ему показали три документа, то он сразу узнал их. МИ-5 после этого проверило листы рассылки документов и определило круг подозреваемых. И все же решающий вклад в разоблачение шпионов внес другой старший офицер КГБ по имени Ю. Носенко, который в 1962 г. перебежал к американцам в ЦРУ. Голицын до этого заявил, что КГБ для вербовки важного британского агента использовал шантаж, относящийся к его гомосексуальным наклонностям. Информация, полученная от Носенко, привела МИ-5 к заключению, что два военно-морских шпиона являются одним и тем же человеком. Им оказался Джон Вэссел, который до службы в Адмиралтействе работал в Москве. В его доме были найдены катушки с пленками, на которые были засняты 176 секретных документов Адмиралтейства.

Джон Вэссел согласился работать на КГБ — под фальшивым предлогом шантажа из-за его гомосексуальной ориентации — в основном из-за желания удовлетворить свою тягу к роскошной жизни. Он был приговорен к восемнадцати годам тюрьмы за шпионаж.

 В другом примечательном случае фигурировал Гордон Лонгсдейл, советский агент-нелегал, выдававший себя за канадца. Лонгсдейл завербовал в Адмиралтействе целую сеть агентов. Писатель П. Райт вспоминал, что агент ЦРУ в Польше Снайпер рассказывал ему о двух шпионах в Британии, которые в документах МИ-5 фигурировали как Лямбда-1 и Лямбда-2. В марте 1960 г. Снайпер дал МИ-5 наводку, которая привела к аресту бывшего главного корабельного старшины британских королевских ВМС Гарри Хоутона. Он в 1952 г. работал в Варшаве и был завербован секретными службами Польши; позднее в Портланде он работал в организации, занимавшейся подводными вооружениями, и докладывал о своей деятельности в Варшаву.

Но самым живописным советским шпионским скандалом был тот, в котором оказался замешан министр обороны Джек Профьюмо, политический деятель от Консервативной партии и потенциальный будущий премьер-министр Великобритании. Компрометация Профьюмо привела к падению консервативного правительства Г. Макмиллана и победе Лейбористской партии на последовавших за этим всеобщих выборах.

У Д. Профьюмо была интрижка с Кристин Килер, двадцатилетней англичанкой, у которой одновременно уже была связь с сотрудником аппарата советского военно-морского атташе в Лондоне капитаном 2-го ранга Евгением Ивановым. Британская и иностранная пресса поспешили раструбить, что высшие круги страны разлагаются в новом «порнократическом обществе». Достаточно странно, что сенсационная новость стала достоянием публики с подачи малоизвестного журналиста, печатавшегося в информационном бюллетене «Вестминстер конфиденшнл». Этим журналистом оказался Эндрю Рот, бывший лейтенант резерва ВМС США, покинувший США в августе 1948 г. из-за того, что его обвинили в передаче секретной информации Советскому Союзу.


СТАНОВЛЕНИЕ НОВОГО КУРАТОРА

 Как уже было сказано выше, сотрудником аппарата советского военно-морского атташе был Евгений Иванов. В годы Второй мировой войны пошел служить на флот и был принят в Бакинское военно-морское училище. Позже Иванов проходил службу на Тихоокеанском и Черноморском флотах. В 1949 г. молодой Иванов уже учился в военно-дипломатической академии. В академии он общался с другим офицером, Олегом Пеньковским, который позднее занялся шпионажем в пользу Запада, был арестован, осужден и расстрелян в 1962 г. Евгений окончил академию в 1953 г. и был назначен помощником военно-морского атташе в Осло.

Все четыре года пребывания в Норвегии Иванов вел троих агентов. Из них двое были наиболее важными, поскольку являлись старшими офицерами в штабе норвежских ВМС в Хортене (Норвегия). У обоих офицеров были сходные биографии и мотивы, и они оба почти одновременно предложили свои услуги советской разведке. Как писал Иванов в своей книге «Голый шпион», «в обоих случаях это была любовь с первого взгляда, как я уже объяснял. Мой интерес в деликатной информации, соответствующий моей должности помощника военно-морского атташе, был очевиден для обоих офицеров; их нужда в деньгах также была прозрачной. Достаточно скоро оба дали мне понять, что у них есть информация из источников в НАТО, которой они готовы поделиться со мной за плату. По всему было видно, что их это не очень беспокоило, возможно, потому, что информация, которую они предоставляли, касалась сил США и НАТО, но не Норвегии».

Как старшие штабные офицеры, они имели доступ к совершенно секретному материалу. Поверхностно сформулированные правила секретного делопроизводства позволяли им заполнять определенные формуляры, в которые они вписывали, что такие-то документы уничтожены, после чего передавали эти документы своему куратору. Один из офицеров постоянно ездил на совещания НАТО либо в Европу, либо в Соединенные Штаты и, вернувшись домой, снабжал Иванова самыми свежими новостями НАТО. Чтобы не привлекать внимания при встречах со своими агентами, Иванов присмотрел себе местечко в норвежской глубинке, куда каждые выходные ездил кататься на лыжах и обедать. Каждое третье воскресенье месяца он на пять минут покидал ресторан через заднюю дверь и встречался со своим первым агентом, или же делал короткую пешую прогулку и виделся со своим вторым агентом; в процессе этих отвлекающих действий он избавлялся от норвежской группы слежения, которая за год просто устала от такого распорядка. «Это все было довольно прозаично, — вспоминал Иванов. — К остаткам того, что я съедал в кафе, добавлялся свернутый пакет с деньгами и инструкциями, после чего все выбрасывалось в мусорный бак. Одновременно я забирал пакет, предназначенный для меня... Чтобы уменьшить риск, мой подопечный наблюдал за мной из окна гостиницы, расположенной через дорогу. Лампа на подоконнике означала, что он положил пакет в условленном месте».

Помимо работы с агентами Иванов наблюдал за военными базами НАТО и заходил в бары, расположенные рядом с базами. Однажды, говорит Иванов, ему чертовски повезло. Он заметил на столе коричневый конверт, который всего на несколько секунд оставил без внимания американский полковник, заказывавший себе очередной «дринк». Иванов схватил конверт и был таков. В конверте оказался совершено секретный документ, относящийся к дислокации сил и средств НАТО в Скандинавии.


ЦЕННЫЙ ДРУГ

 Доктор Стивен Уорд был знаменитым британским остеопатом, заработавшим свою репутацию в 1950-х годах, когда он лечил знаменитостей, таких как принц Филипп, бывший премьер-министр Уинстон Черчилль, миллиардер Поль Гетги и лорд Уильям Астор. Дом Уорда был всегда открыт для друзей. Он наслаждался обществом красивых женщин, включая не достигших еще двадцатилетия Кристин Килер и Мэнди Райе Дэвис, которые часто у него оставались. Уорд был известен также как талантливый художник, который, нарисовав для «Лондон иллюстрейтед ньюс» портреты членов королевской семьи и некоторых политических деятелей, собирался набросать портреты членов Политбюро ЦК КПСС. Правда, у него возникли трудности с получением визы для поездки в Москву.

Одним из известных пациентов доктора Уорда являлся сэр Колин Кут, бывший одно время редактором «Дейли телеграф» и служивший в 1920-е годы в Италии офицером «Сикрет интеллидженс сервис» (СИС, известной также как МИ-6). В начале 1960-х годов Кут принимал Иванова, только что назначенного на должность помощника военно-морского атташе в Лондоне, во время ознакомительного визита иностранных военных атташе в редакцию его газеты. Кут представил Иванова доктору Уорду, возможно, чтобы русский помог утрясти вопрос с визой. После оживленного обеда с Уордом, Кут и Иванов стали друзьями. Иванов писал в своей книге, что знакомство с Уордом открывало ему доступ к королевской семье и в высшие круги британского общества. «Стивен оказался для меня подлинной находкой, — писал Иванов. — Он много знал и был хорошим компаньоном». Доктор Уорд познакомил Иванова со своими родственниками и взял его в гости к Уинстону Черчиллю. Тот, будучи уже в отставке, прочел ему нотацию об англосаксах и русских. По Черчиллю, первые были современным вариантом древних греков, а вторые — современным вариантом варваров.

Советский военно-морской офицер Иванов поражал своих новых друзей интеллектом и умным разговором. Иванов писал позднее в своих воспоминаниях:

«Первое место в моем списке занимали министр обороны Джек Профьюмо и его жена Валери Гобсон... Потом шло семейство Асторов... На третьем месте были принцесса Маргарет и Энтони Армстронг Джонс. Меня познакомил с ними и сообщил некоторые подробности их жизни доктор Уорд... Выход на них давал возможность получения информации путем провокации и шантажа. Четвертым стоял миллиардер Поль Гетти, человек, чьи деловые связи могли вывести меня на производителей и торговцев оружием. На пятом месте стояли два человека, связанные с прессой... И последним был кэптен Соулз (из береговой охраны Ее величества), которого я завербовал».

В знак признательности, Иванов пригласил доктора Уорда в советское посольство па прием в честь находящегося в Англии с визитом советского космонавта Юрия Гагарина.


БАССЕЙН

 В воскресенье, 8 июля 1961 г., Уильям Астор принимал гостей в своем имении в Кливдене. Среди многих других известных лиц, приглашенных к нему, были лорд Луис Мауитбэтген, первый морской лорд, министр обороны Джек Профьюмо с женой и премьер-министр Пакистана. В тот же самый день доктор Уорд с К. Килер и несколькими друзьями были в его коттедже, расположенном рядом. Когда лорд Астор и Профьюмо случайно проходили позади бассейна, то встретили там обнаженную девятнадцатилетнюю К. Килер, которая попыталась, но не чересчур быстро, прикрыться полотенцем. Профьюмо был покорен ее красотой и проводил молодую леди в дом. В тот же вечер К. Килер уезжала в Лондон за Ивановым, которого Уорд пригласил в Кливден на воскресенье. Потом Уорд, К. Килер и Иванов смешались с другими гостями лорда и присоединились к плаванью наперегонки, которое устроил Астор. Вскоре Профьюмо и К. Килер начали на пару играться в воде. Позже тем же вечером

Уорд предложил Иванову и К. Килер уехать в его лондонскую квартиру, пообещав туда также приехать, осмотрев сначала больную спину лорда Астора.

В тот вечер Уорд в Лондон не вернулся. Он появился на следующий день и встретился с Кристин, чтобы узнать про Иванова. Та сказала, что Иванов напился, уснул и уехал до того, как она проснулась. Тот факт, что Уорд оставил Иванова и К. Килер одних в своей квартире был, безусловно, частью плана МИ-5 втемную использовать К. Килер для компрометации сотрудника советского атташата. План не удался. Иванов, женатый на дочери важного партийного чиновника, вряд ли бы пошел на внебрачную связь. Это была проверка Иванова со стороны МИ-5.

Во вторник Профьюмо позвонил молодой женщине и прокатил ее по Лондону на служебном автомобиле. Позднее на той же неделе он пригласил ее к себе домой и, как позднее свидетельствовала К. Килер, впервые вступил с ней в половую связь. Парочка регулярно встречалась в квартире доктора Уорда, где Иванов также был частым гостем.

Зная, что случилось, МИ-5 попросила Профьюмо помочь подловить Иванова. Министр отказался от предложения МИ-5 и, под предлогом подготовки к поездке за границу, явно отдалился от К. Килер.


ОБХОДНОЙ КАНАЛ МОСКВЫ

 Седьмого августа 1961 г. Н.С. Хрущев выступил по телевидению с речью о ситуации в Берлине, и призвал к быстрому наращиванию советских сил. В те дни доктор Уорд предпринял удивительный шаг, добровольно предложив свои услуги британскому МИДу в качестве посредника в отношениях Восток—Запад. Его первая попытка была неудачной, однако опять обратился в МИД через лорда Астора. Позже он пригласил одного из своих пациентов, члена парламента от Консервативной партии сэра Годфри Николсона, на обед с помощником атташе Ивановым. В ходе разговора за столом он предложил организовать обходной канал связи между британским МИДом и Хрущевым, который бы действовал через Николсона, самого Уорда и Иванова. Как писали Ф. Найтли и К. Кеннеди в своей книге «Государственное дело», «Уорд обсуждал международные политические проблемы с высокопоставленным офицером ГРУ... выступая неофициальным каналом обмена информацией между русскими и англичанами».

В своих мемуарах Иванов рассказывает, что во время как берлинского, так и кубинского кризисов Москва просила его попробовать организовать нечто вроде обходного канала связи с британским правительством:

«Тогда я был храбрецом, совсем как Хрущев. Самое главное, считал я, что я дерзок и уверен в себе. Этот урок заставить американцев не окружать нас своими военными базами! Размещение наших ракет прямо у них под носом означало, что никакая система раннего предупреждения не спасет их от ракетной атаки, потому что подлетное время ракет составляет всего три-четыре минуты. За пять дней одной критической недели Уорд организовал мне пять встреч с лордом Астором, лордом Арраном и сэром Годфри Николсоном. Премьер-министр Гарольд Макмиллан может сделать значимый шаг к миру, если он предложит провести советско-американскую встречу в верхах, призванную урегулировать кубинский кризис. Я заверил их, что Хрущев будет готов принять такое предложение... Мне вежливо сказали, что премьер-министр будет проинформирован о моем предложении».


ГОРЯЧЕНЬКАЯ НОВОСТЬ ОТ ЭНДРЮ РОТА

 Более года сенсационная новость о любовных похождениях министра обороны Профьюмо пролежала под сукном. А в декабре 1962 г. резидент ГРУ в Лондоне вызвал к себе Иванова и сказал: «Тут назревает крупный скандал с участием К. Килер, Профьюмо и тебя. Короче, пакуй вещи».

Иванов был уже в Москве, когда Эндрю Рот, бывший лейтенант ВМС США, убежавший в 1948 г. из США в Англию после того, как его заподозрили в шпионаже в пользу СССР, нарушил молчание и «выстрелил» залежавшуюся новость о связи Профьюмо — Килер — Иванов, что вызвало падение правительства консерваторов. Что, Москва собиралась в конце концов использовать этот случай с выгодой для себя? Когда в марте 2006 г. Профьюмо скончался, Рот опубликовал некролог в газете «Гардиан», в котором дал хронологию всего дела и объяснил мотивы появления своей тогдашней публикации:

«Хотя МИ-5 много месяцев была в курсе флирта Профьюмо с Килер, первым политическим деятелем, узнавшим об этом случае, оказался Джон Льюис, бывший лейбористский член парламента от Болтона, который ошибочно полагал, что доктор Стивен Уорд соблазнил его жену. В январе 1963 г. Льюис рассказал Джорджу Уиггу, возглавлявшему в правительстве Макмиллана разведку, что протеже Уорда К. Килер, бывшая до этого подружкой спекулянта недвижимостью Питера Рэчмэна, четыре месяца состоит в связи с Профьюмо, имея перед этим короткую интрижку с сотрудником советского военно-морским атташата Евгением (!) Ивановым. В феврале 1963 г. о связи Профьюмо—Килер доложили личному секретарю Макмиллана Д. Уиндхэму (позже ему было пожаловано звание лорд Эгремонт). Примерно в это же время Боб Керби передал мне копию любовной записки Килер от Профьюмо. Килер безуспешно пыталась продать эту записку в какую-нибудь из газет на Флит-стрит, где ее содержание было уже многим известно. Редакторы газет не решались снова связываться с правительством Макмиллана, потому что двое их журналистов уже находились в тюрьме из-за скандала, вызванного разоблачением советского шпиона Джона Вэссэла. Я стал проверять подноготную письма Профьюмо К. Килер. Мой коллега по ложе прессы, работавший на ТАСС, советское агентство новостей, подтвердил, что у Иванова имеются связи в кругах тори. Потом, совсем неожиданно, мне пришлось напечатать этот материал в моем вестнике «Вестминстер конфиденшнл», поскольку был отменен план тогдашнего министра финансов Реджинальда Модлинга отпустить курс фунта стерлингов, план, по поводу которого у меня тоже кое-что было припасено. Вот из-за чего в марте 1963 г. я напечатал письмо Профьюмо в «Вестминстер конфиденшнл». На меня спустили всех собак и мне прекратили доставлять почту. После того, как Боб Керби показал мой журнал сэру М. Редмэйну, главному партийному организатору консерваторов в парламенте, его лицо, и так красное, покраснело еще больше, и он поспешил с этим журналом к Гарольду Макмиллану, требуя, чтобы меня лишили журналистских привилегий. Я сидел в ложе прессы и слушал яростные нападки Макмиллана в мой адрес. Потом выступал Профьюмо, по бокам которого стояли Макмиллан и лидер палаты общин Ян Маклеод; он угрожал применить к таким, как я, закон о клевете — зачитав перед этим отмазку, состряпанную за ночь Редмэйном, генеральным солиситором, генеральным прокурором и У. Дидесом, министром информации; министр внутренних дел Г. Брук отсутствовал на этом «совещании» из-за болезни. Профьюмо упорствовал: «В моем знакомстве с мисс Килер не было ничего непристойного». Именно после этих слов член парламента от тори Н. Берч, который известен прямотой высказываний, озвучил все циничные подозрения, сказав: «А зачем тогда нужны проституки?»

Начался переполох и стали искать виновных. Про Килер было сказано, что ей поручили выведать у Профьюмо сведения о перевооружении Германии. Стивен Уорд был обвинен в том, что он «живет, полностью или частично, на доходы от проституции». Уорд покончил с собой 3 августа 1963 г., не вынеся, очевидно, предательства со стороны его многочисленных друзей.

В конце концов вмешалась королева Елизавета II, которая позволила Профьюмо уйти в отставку, не дожидаясь позорного снятия с должности.


СПАЛ... ИЛИ НЕ СПАЛ С КРИСТИН КИЛЕР

 Во вступлении, которое К. Килер написала для изданной в 1993 г. книги воспоминании Е. Иванова, рассказывается о драматической цепочке событий, произошедших после той ночи, которую она якобы провела с Ивановым: «Если бы в ту ночь я не отправилась в постель вместе с Ивановым, то, вероятнее всего, ничего из случившегося никогда бы не произошло. Мой любовный роман с Джеком Профьюмо никогда не имел бы и намека на супружескую измену. Правительство Гарольда Макмиллана никогда бы не получило такой удар ниже пояса. Стивен Уорд никогда бы не покончил с собой». Потом Кристин добавляет: «По сей день я уверена, что никто, кроме Евгения (!) и меня не знает всей правды. Он пытался убедить своих московских начальников, что он соблазнил меня, выполняя какой-то сногсшибательный шпионский план».

В своей книге, написанной через тридцать лет после указанных событий, Иванов тоже признается, что спал с Кристин Килер:

«Даже сам факт того, что Кристин была и моей любовницей, и Джека Профьюмо, был потенциальной козырной картой в любой возможной будущей игре с участием горемычного министра обороны. Секс всегда был и, вероятнее всего, останется мощным оружием политического шантажа и шпионажа. ГРУ не так часто использовало его, как КГБ. В этой области Лубянка (штаб-квартира КГБ) была неоспоримым чемпионом. Достаточно вспомнить Уильяма Вэссэла, британского военного дипломата и гомосексуалиста, завербованного московским центром».

Исследователи Найтли и Кеннеди, изучив магнитофонные записи доктора Уорда, поставили под сомнение эту версию. Они отмечают, что молодая Килер, доверявшая доктору подробности своих амурных романов, никогда не рассказывала ему о ночи, якобы проведенной ею с капитаном 2-го ранга Ивановым, т.е. о том случае, который, однозначно, создал сам доктор, оставив эту пару наедине в своей квартире. Бывший однокашник и коллега Иванова Лев Вторыгин даст противоположную интерпретацию всего дела:

«Сотрудникам советского посольства в Лондоне было известно, что доктор Уорд и его приятельница Килер являются агентами-провокаторами. Персонал посольства знал, что их надо избегать любой ценой. Но в случае с Ивановым было по-другому. Он один или два раза встречался с Килер на приеме в высших кругах. Ему такие контакты были нужны. Но я не могу сказать, что у него были настолько тесные отношения с этой девушкой. Иванов был достаточно умен, чтобы не попасться в ловушку и соблазниться молодой Килер. Не было пи советского намерения, ни советского участия в компрометации Профьюмо. Это не принесло пользы и карьере Иванова. Позднее, будучи уже в отставке, Иванов работал в издательстве "АПН", и ему много раз предлагали написать книгу для иностранного читателя о его похождениях в Лондоне. Книга "Голый шпион" не отражает правды».

В конце концов, получается так, что первоначальный английский план шантажа сотрудника советского военно-морского атташата, имевшего большие связи в британском высшем свете, с использованием для этого его интрижки с молодой женщиной, мог стать советской схемой подрыва консервативного правительства путем огласки случайной связи министра обороны с той же самой молодой женщиной. Случайное совпадение, да? А как быть со случайностью, если журналист, который выдал эту сенсацию, являлся бывшим морским офицером США, ранее обвиненным в работе па Москву? Что делать со случайностью, если его статься появилась после того, как Иванов покинул Англию? Какими бы ни были ответы на эти вопросы, вклад советского военно-морского офицера в победу Г. Вильсона на выборах не был забыт вновь избранным лейбористским премьер-министром. Рассказывают, что во время своего визита в Москву в 1964 г. Вильсон попросил советские власти организовать ему встречу с его благодетелем — капитаном 2-го ранга Евгением Ивановым.


Глава 8

КУБА, 1962 г.


Однажды в начале апреля 1962 г. министр обороны СССР Р.Я. Малиновский и Первый секретарь ЦК КПСС и Председатель Совета министров Н.С. Хрущев гуляли вместе по пляжу шикарного черноморского курорта под названием «Омега». Министр указал в сторону моря и сказал: «Вон там, в Турции, сразу за Черным морем, НАТО разместила ракеты «Юпитер», дальность пуска которых позволяет поражать этими ракетами города по всему Советскому Союзу. Средств оповещения о пусках таких ракет нет». Первый секретарь ЦК КПСС молча сделал несколько шагов, потом резко остановился и сказал: «У нас теперь есть потенциальная площадка для ракет прямо на американских задворках. Ну да, Куба. Мы можем развернуть там ракеты той же дальности действия, которая имеется у их ракет в Турции и Италии. Развернем их секретно и поставим американцев перед свершившимся фактом».

Кубинский ракетный кризис был, наверное, самым ярким примером конфронтации времен «холодной войны», хотя некоторые исследователи утверждают, что берлинский кризис 1961 г. был еще серьезнее. В 2002 г. была издана книга П. Хухтхаузена «Октябрьское безумство», в которой приведены советские свидетельства того, как быстро инцидент достиг той стадии, когда в любой момент между противолодочными эсминцами ВМС США и советскими подводными лодками могла вспыхнуть катастрофическая конфронтация в Атлантике. Один-единственный выстрел с любого из военных кораблей мог привести к немедленному обмену ядерными ударами.


ВООРУЖАЯ РЕВОЛЮЦИЮ

 Совершенный Ф. Кастро в первый день нового 1959 г. захват власти на Кубе не был организован Кремлем и не был направлен против Соединенных Штатов. Но экономическая политика нового режима и национализация принадлежащих США компаний восстановили против Кубы президента Дуайта Эйзенхауэра и привели впоследствии к разрыву дипломатических отношений с Кубой.

Американская разведка тем временем непрерывно получала свидетельства того, что Москва оказывает Кубе военную помощь.

В июле 1960 г. Хрущев заявил, что «СССР с народом Кубы и протягивает ему руку помощи». В случае необходимости, добавил советский премьер, «советские артиллеристы смогут поддержать кубинский народ своими ракетами». На следующий день Че Гевара, уже тогда пламенный революционер, сославшись на помощь Москвы, заявил, что Кубу «защищает» Советский Союз, «величайшая военная держава в истории».

Прошло два месяца, и Агентство национальной безопасности (АНБ) пришло к выводу, что СССР экспортирует оружие на Кубу. Американские станции прослушивания перехватили серию сообщений, в которых шла речь о торговом чиновнике Леониде Ястребове и Кубе. На тот момент этот человек уже более шести лет был связан с экспортом советских военных грузов в Индонезию, Египет, Сирию, и вот теперь — на Кубу.

В сентябре два советских судна, «Илья Мечников» и «Солнечногорск», доставили военную технику на остров в Карибском море. Разведка установила, что грузовое судно «Николай Бурденко» с неизвестным грузом весом 3244 тонны прибудет из советского порта Николаев на Кубу в середине октября. АНБ также перехватило сообщения о том, что торговое судно «Аткарск», принявшее в Николаеве 2454 тонны «ястребовского груза», должно прибыть на Кубу в конце октября. Затем из материалов перехвата стало известно, что Ястребов, являвшийся торговцем оружием, обратился за кубинской визой. В январе 1961 г. анализ материалов перехвата выявил вероятное военное сотрудничество между коммунистическим блоком и вооруженными силами Гаваны. Западными станциями радиоперехвата в чехословацкой УКВ-радиосети «борт—земля» была отмечена испанская речь, что свидетельствовало о том, что испаноговорящий летчик, возможно, проходит летную подготовку на самолете неустановленного типа на аэродроме чехословацкого города Тренчин.

До разрыва дипломатических отношений с Кубой последний американский военно-морской атташе в Гаване коммандер Д.Х. Флойд активно отслеживал прибытие и убытие судов советского блока и их грузы, для чего использовал свою сеть информаторов, в которую входили кубинцы, недовольные новой властью, военные атташе других стран и проститутки. В конце 1960 г. в гаванском порту Флойд заметил нечто, похожее на укрытые для транспортировки ракеты, однако не сумел подтвердить этот факт. Радист-кубинец передал атташе весь перечень радиочастот, используемых кубинскими вооруженными силами, что оказалось чрезвычайно полезным для АНБ при перехвате кубинского радиообмена. После закрытия посольства США в марте 1961 г. американцам пришлось в большей степени рассчитывать на британских и французских военных атташе, передававших информацию с места события, а радиоперехват стал основным источником информации о советско-кубинских сделках.

Злополучная операция в заливе Свиней в 1961 г. не вызвала народного восстания против Фиделя Кастро. Офис военно-морской разведки (ОВМР) работал тогда как посредник между ВМС и ЦРУ, организуя морскую поддержку операции. Принятые ЦРУ на период проведения высадки в заливе Свиней меры безопасности были настолько жесткими, что в ОВМР всего пять офицеров были в курсе мероприятий флота по поддержке десантной операции. План ЦРУ отводил ВМС задачу защиты сил десанта на море. ВМС, правда, указали тогда, что в случае неудачи с десантной операцией не предусмотрен вариант возможной обратной погрузки на суда антикастровских бойцов. Точно так и произошло. Последовавшее затем расследование генерального инспектора ЦРУ признало, что ЦРУ допустило «серьезные ошибки», не подключив отдельные виды и рода вооруженных сил, в особенности ВМС, для «холодной и объективной оценки» планов и, самое вопиющее, не доложив немедленно президенту о том, «что успех вызывает опасения».

Оружейный делец Ястребов продолжал оставаться главной целью АНБ. Его имя часто звучало в радиообмене, связанном с поставками грузов на Кубу, поэтому, едва услышав в эфире его фамилию, можно было уверенно говорить о характере груза. Прослушивая болтовню операторов кубинских ВВС, АНБ узнало, что кубинским военнослужащим приказано учить русский язык. Из разговоров кубинских военных, подслушанных американцами, можно было узнать о новых видах военной техники и требованиях по подготовке специалистов: «Как там у вас дела? — Хорошо. Скажу тебе, что мы даем жару. Теперь у нас здесь РЛС... — Как? Где? — Да здесь, за станцией, за каким-то манговым деревом».

В целом за первый квартал 1962 г. на Кубе побывали сорок три советских сухогруза, которые доставили на остров 228 000 метрических тонн груза, не считая военных грузов. Те же суда перевезли в СССР примерно 370 000 метрических тонн кубинского сахара и 2238 тонн никелевого концентрата. И хотя количество заходов советских торговых судов в кубинские порты в первом квартале 1962 г. оставалось на уровне первого квартала 1961 г., они перевезли примерно на 50% больше грузов, чем за тот же период 1961 г. Особую ценность представляли восемь торпедных катеров и пять патрульных кораблей класса «Кронштадт», прибывшие из Мурманска. Два судна, «Тбилиси» и «Колхозник», имели на палубе в качестве груза по четыре торпедных катера, и буксировали еще по одному патрульному кораблю. Еще три судна, «Балтийск», «Братск» и «Льгов», помимо груза в трюмах, также буксировали по одному патрульному кораблю.

Открытый радиообмен в военных радиосетях продолжал давать гору информации по новым «игрушкам» кубинцев. В начале апреля 1962 г. в их разговорах было упомянуто радиолокационное сопровождение, кроме того, приводились наименования известных комплексов советских РЛС. В мае получил подтверждение факт обучения кубинцев боевому применению новой техники. Лингвистический анализ перехваченных разговоров операторов РЛС установил присутствие руководящего персонала не кубинского происхождения, а, вероятно, «славянского или из Центральной Европы».


ОПЕРАЦИЯ «МАНГУСТ»

 После унизительного поражения в заливе Свиней президент Кеннеди понял, что его политика сдержанности не повлияла на кубинский марш к коммунизму. В потоке беженцев с Кубы начали встречаться представители среднего класса, что каким-то образом отражало народное недовольство. Данный факт навел Кеннеди на мысль предпринять особые усилия «для того, чтобы помочь Кубе свергнуть коммунистический режим». 18 января 1962 г. президент дал своему брату Роберту Кеннеди, генеральному прокурору США, прямое указание: «Это надо сделать, и это будет сделано».

На следующий день Роберт Кеннеди собрал совещание, на котором присутствовали представители объединенного комитета начальников штабов вооруженных сил США, директор ЦРУ Ричард Хелмс и другие чиновники из ЦРУ и офиса военно-морской разведки. Генеральный прокурор дал ясно понять, что «решение кубинской проблемы является высшим приоритетом». Вооруженным силам США было приказано вести против Кубы провокационные действия под кодовым названием операция «Мангуст». Конечная цель операции заключалась в уничтожении урожая сахарного тростника и побуждении Кубы к ответным действиям, что привело бы к открытой войне и свержению режима Кастро. Тем временем долгожданное общественное недовольство удерживало бы правительство Кастро от вмешательства во внутренние дела других латиноамериканских стран. 14 марта 1962 г. были даны указания на проведения тайных операций. Американские ВМС в них не участвовали, однако ЦРУ спланировало собственную морскую операцию. Было сделано девятнадцать попыток заброски диверсионных групп, одиннадцать из них оказались неудачными.

Однако в наступившем июле погодные условия и только что полученные советские патрульные катера неожиданно сделали заброску диверсантов морем очень трудным делом, и план заброски провалился, не достигнув своих целей.


МАСКИРОВКА

 После того как Советы успешно запустили свой спутник, разведывательные службы США решили было, что между двумя странами существует разрыв по ракетам или, говоря другими словами, Соединенные Штаты значительно отстают по общему количеству боеготовых МБР. По мере развития только что появившейся космической фоторазведки в 1961 г. вдруг неожиданно выяснилось, что утверждение о разрыве но ракетам некорректно. Теперь аналитики из разведки ВВС США определяли общее число советских МБР цифрой в 500 единиц. ЦРУ насчитало тогда всего около пятидесяти ракет. А первые снимки со спутников фоторазведки показали, что у Советов только четыре МБР. В феврале 1961 г. министр обороны США Р. Макнамара заявил американской общественности, что отставания по ракетам нет. Два месяца спустя его оценка была подтверждена предателем из ГРУ О. Пеньковским.

Теперь Вашингтон знал реальную мощь СССР, а Кремль понял, что его блефу пришел конец. Именно из-за боязни отставания по МБР Соединенные Штаты и планировали полное уничтожение коммунистического блока в течение нескольких часов путем применения около пяти тысяч ядерных боеприпасов. Бывший офицер ГРУ капитан 1-го ранга Л. Вторыгин объяснил, что «возможности Соединенных Штатов и Советского Союза не были равными, и информация, переданная в Москву французским генералом (Мюратом) по военным планам НАТО была точной и поэтому оказалась чрезвычайно важной для Советского Союза». Переданный Мюратом военный план ВВС НАТО № 110/59 от 10 января 1960 г. произвел такое сильное впечатление на Хрущева, что он мог оказаться решающим фактором для принятия советским лидером решения о размещении ракет на Кубе, сокращая таким способом самое что ни на есть фактическое отставание СССР по ракетам. Мюрат оказался для Москвы тем же, кем для Запада был Пеньковский — человеком, раскрывшим реальные возможности противника.

В июле 1962 г. министр обороны СССР маршал Малиновский в рамках операции под кодовым названием «Анадырь» отдал устные распоряжения на начало советских тайных перевозок ракет, атомных боеголовок и большого количества тяжелой военной техники. План Хрущева по развертыванию на Кубе советских ракет средней и промежуточной дальности требовал максимальной секретности. Русское слово «маскировка» переводится на английский язык как «ruse», хотя у американцев имеется более расширенное толкование этого слова — «уловки», «хитрости». Всевозможные уловки и хитрости широко использовались советским командованием в ходе переброски войск, вооружения и военной техники на Кубу. Например, всех солдат мотострелкового полка, который разворачивался на Кубе, переодели исключительно в «гражданку». Сотрудники военного аппарата, убывавшие на Кубу самолетом, сначала летели в Конакри (Гвинея), а оттуда, не привлекая ненужного внимания, уже на Кубу. Тяжелая военная техника тщательно упаковывалась в деревянную тару, и даже бетонные пусковые столы для ракет отливались в СССР и морем отправлялись на Кубу. И сам выбор названия операции — «Анадырь» — был призван отвлечь внимание от Карибского моря. Под именем «Анадырь» скрывался старый советский послевоенный план вторжения на Аляску. С одной стороны, по одной и той же заявке заказывались и теплая одежда для Арктики и тропическая форма цвета хаки, хотя, если верить рассказам некоторых советских подводников, жена каждого морского офицера на Северном флоте была уверена, что она скоро окажется в чудесном климате Карибского моря. В рамках этой операции Куба, находившаяся под носом у США, становилась стратегической ракетной площадкой СССР, а основные американские города гарантированно попадали в зону поражения ракет средней и промежуточной дальности.

В августе восемьдесят шесть советских судов, предназначенных для перевозки личного состава, вооружения и средств МТО, начали ходить на Кубу из разных портов Советского Союза. Были приняты меры по тщательной маскировке, хотя иногда она имела топорный вид. Советские самолеты, включая перехватчики МиГ-21 и морские бомбардировщики Ил-28 среднего радиуса действия, разбирались и перевозились в деревянной таре на грузовых судах. Однако Советы не смогли полностью скрыть свои грузы, и аналитики западных разведок вскоре начали отслеживать и подсчитывать спрятанные Советами сокровища.


СЛУШАТЬ И СЛУШАТЬ

 Как маршал Малиновский отдавал приказания на начало операции «Анадырь», так и министр обороны США Р. Макнамара отдал приказ министру ВМС США увеличить объем усилий радиоразведки по вскрытию советско-кубинских действий. Под контролем начальника штаба ВМС командование группы военно-морской безопасности подобрало несколько специализированных судов для перехвата радиосвязи и ведения радиоразведки в интересах АНБ. Увеличение объема работы разведки вызвало нужду еще в одном корабле и двух десятках офицеров и матросов, которые должны были сменить корабль ВМС США «Оксфорд» (AGTR-1) много сделавший для перехвата радиообмена в сетях ВВС Кубы. ВМС и АНБ пришли к обоюдному согласию относительно того, что таким кораблем будет новый разведывательный корабль, частично укомплектованный личным составом сухопутных войск; пока же, в связи с выводом «Оксфорда», его временно заменял другой корабль. 19 июля директор АНБ отправил телеграмму начальнику штаба ВМС, в которой подчеркнул высший приоритет данной задачи:

1.  Министр обороны указал АНБ, как на высший приоритет, на необходимость развертывания вблизи Гаваны (Куба) разведывательного средства для ведения радиоразведки. Первоначально для этих целей использовался корабль ВМС США «Оксфорд». Директор АНБ предпринял шаги по получению корабля из состава Командования морских перевозок (логистическая поддержка), который начнет выполнение боевой задачи не позднее 01.12.1962 г.

2. В связи с тем, что в районе Гаваны нельзя в полной мере использовать разведывательные возможности «Оксфорда», прошу начальника штаба ВМС, в качестве временной меры, до прибытия корабля из состава военной службы морских перевозок (корабли с гражданским командами, находящиеся в подчинении военных) выделить корабль для смены «Оксфорда».


ЧЕРЕСЧУР МНОГО ПАССАЖИРСКИХ СУДОВ НА КУБУ

 24 июля, в самом начале операции «Анадырь», АНБ сообщало о перемещении пассажирских судов, конечным пунктом плавания которых была Куба. Отмечалось, что было «не менее четырех, а, возможно, и пяти пассажирских судов на пути на Кубу, с примерно 3335 пассажирами на борту». Из них три судна вышли из балтийских портов, и два — из черноморских. О «Хабаровске» и «Михаиле Урицком» говорилось, что они направляются во Владивосток, однако АНБ полагало, что это маскировка, скрывавшая реальный маршрут на Кубу. На выходе из Черного моря «Адмирал Нахимов» и «Латвия» сообщили, что направляются в Конакри (Гвинея), однако «Латвия» прямиком пошла на Кубу. Исходя из этого, АНБ заключило, что «Адмирал Нахимов», скорее всего, последует ее примеру. Сообщения высшей категории срочности, передаваемые на «Хабаровск» и «Михаил Урицкий», выдавали деятельность, не похожую на повседневную.

Эти большие пассажирские суда (например, «Адмирал Нахимов», которое позже затонуло на Черном море, унеся на дно много человеческих жизней) использовались Советами для переброски личного состава трех мотострелковых бригад, отправленных для поддержки кубинцев. И хотя радиоразведка позволяла Соединенным Штатам отслеживать перемещения советских судов на Кубу, сама цель этих перемещений для аналитиков АНБ оставалась неясной. 7 августа АНБ сделало попытку дать объяснения этой деятельности, однако оно так и не признало наращивание советского военного присутствия на Кубе:

«Некоторые из этих явно неординарных аспектов подобной активности торговых судов находят разумное объяснение: а) малая загрузка этих судов может свидетельствовать о неспособности СССР поставлять кубинцам промышленные или сельскохозяйственные материалы; b) на Кубе уже столько военной техники, что можно говорить о се избытке или неспособности всю се оплатить; поэтому суда будут нужны для перевозки экспортных материалов с Кубы (беспрецедентное совпадение); и с) следует ожидать судоходства малой интенсивности... если суда не повезут ничего другого, кроме заявленного груза».

Вероятность того, что эти суда могут перевозить военную технику, казалась малой, хотя полностью не исключалась:

 «Имеются некоторые свидетельства в пользу предположения о том, что, по крайней мере, некоторые суда могут перевозить военный груз. Прошлый опыт свидетельствует, что Советы обычно пытаются скрыть военную технику, используя такой прием, как называя ее «разнообразным» или «общим» грузом при декларировании прохода через Босфор. Не менее девяти судов сделали такие декларации, что позволяет считать некоторое количество их груза, вероятнее всего, военным».

Тем временем материалы перехвата, полученные на «Оксфорде», заставляли говорить о беспрецедентном количестве новой советской техники, используемой кубинскими военными. В августе 1962 г. корабль трижды перехватывал электромагнитное излучение, «технические характеристики которого свидетельствовали о его принадлежности к советской РЛС управления огнем зенитной артиллерии», что подтверждало данные о развертывании подобных РЛС на Кубе. Несмотря на то, что советский персонал старался говорить по-испански, радиоразведка продолжала отмечать русские и некубинские голоса на боевых частотах радиосетей кубинских революционных ВВС. Как докладывали операторы радиоперехвата «Оксфорда», «пилоты и авиадиспетчеры коммунистического блока приложили немало усилий, чтобы полностью перейти на испанский язык, однако, время от времени, они пользуются родным языком, передавая трудную команду или запрашивая другого летчика блока или диспетчера. Зафиксирован единичный случай, когда летчик из коммунистического блока попросил кубинского диспетчера говорить медленнее, поскольку он не мог его понять».


СПОКОЙНОЕ ЯСНОВИДЕНИЕ ЦРУ

 10 августа 1962 г. на совещании в конференц-зале государственного секретаря Д. Раска директор ЦРУ высказал предположение о том, что советские поставки на Кубу могут являться «электронным оборудованием для использования против американской базы на мысе Канаверал (Флорида), и/или военной техникой, включая БРСД». Через десять дней ЦРУ повторно предупредило о повышенной активности в кубинских портах:

«Следует считать, что, начиная с 1 июля, на Кубу прибыли от четырех до шести тысяч военнослужащих СССР или стран коммунистического блока. О многих известно, что это технический состав; свидетельств присутствия организованных советских частей, как таковых, нет... Разгрузка большинства судов производится с максимальной секретностью, включая запрет доступа кубинского населения на территорию портов. Отмечено крупногабаритное вооружение; замечена крупная деревянная тара, в которой могут находиться фюзеляжи самолетов или компоненты ракет».

ЦРУ все же еще не было абсолютно уверено в характере поставок и по-прежнему рассматривало желательную для нее вероятность «расширенной помощи промышленности и сельскому хозяйству Кубы». Военной стороной помощи являлось «возможное создание позиций для ракет «земля—воздух» и «возможное создание советских объектов радио- и радиотехнической разведки, нацеленных на мыс Канаверал и другие важные цели в США».

Тиро де Восджоли, резидент французской контрразведки в Вашингтоне и Гаване, к этому времени уже сыграл, по-видимому, свою решающую роль, сделав фотографии советской техники, которую разгружали в кубинском порту Мариэль, — как рассказывает об этом роман Леона Уриса «Топаз» и как показано в фильме А. Хичкока.

21 августа директор ЦРУ передал госсекретарю Раску конкретную информацию о ракетах «земля—воздух» и представил свои соображения относительно наличия или отсутствия советских БРСД на Кубе. В течение двух последующих дней он повторил ту же информацию президенту Кеннеди и задался вопросом — не помогает ли основательное оборудование позиций ракет «земля—воздух» спрятать баллистические ракеты средней дальности. В ходе этого разговора Макнамара высказался решительно: «Должно быть предпринято любое агрессивное действие, будь то разведка, диверсии или партизанская война». Директор ЦРУ докладывал тогда, что усилия его ведомства дают разочаровывающие результаты — «в связи с очень жесткой ситуацией в области внутренней безопасности на Кубе».

23 августа президент Кеннеди распорядился подготовить анализ возможного политического и психологического воздействия факта базирования на Кубе ракет, которые могут достичь Соединенных Штатов— как класса «земля—воздух», так и класса «земля—земля». Обдумывая свой план действий, он также распорядился изучить преимущества и недостатки его возможного заявления о том, что США не потерпят размещения на острове вооруженных сил, способных нанести с Кубы ядерный удар. Президента, в случае нежелательности его выступления с таким заявлением, также интересовали возможности и варианты военного развития событий.

Все более соблазнительным становилось желание рискнуть и получить фотоснимки, сделанные с малой высоты; с этой целью над Кубой могли быть задействованы самолеты «RF-101» ВВС и «F8U» ВМС США. 29 сентября снимки, сделанные с большой высоты самолетом «U-2», подтвердили обширные советские поставки, в числе которых были 8 катеров УРО класса «Комар». По оценкам ЦРУ, наводимые по РЛС ракеты, которыми были вооружены эти катера, имели боевую часть, снаряженную 2000 фунтов взрывчатки, и могли эффективно применяться на дальностях 15—17 миль. Из фотографий, сделанных «U-2», также явствовало, что в стадии оборудования находятся восемь позиций ракет «земля—воздух»; также на фотоснимках было выявлено базирование тридцати семи истребителей «МиГ» из расчетных шестидесяти, поставленных на Кубу. На Кубу в это время шли шестнадцать советских сухогрузов, из которых, как предполагалось, десять перевозили военную технику.


ПРАВО НА ЗАЩИТУ КУБЫ

 К первому сентября Советский Союз переправил в порт Мариэль полный комплект снаряжения, запчастей и ракет. После этого торговые суда доставили большие ракетные катера класса «Комар», предназначенные для обороны побережья. Спрятать их было невозможно, поэтому их перевозили на верхней палубе. Первая партия ракет средней дальности, каждая из которых имела длину 67 футов (примерно 20,5 м), была погружена на торговое судно «Полтава» в закрытом порту Севастополя. При погрузке ракет в трюм на самый низ грузили пятитонные пусковые столы из бетона. Тысячи военнослужащих из состава трех ракетных полков сгрудились на нижних палубах, им было приказано оставаться там в течение всего перехода и появляться на верхней палубе только с наступлением темноты. Генерал-майор Игорь Стаценко, командир ракетной дивизии, очень опасался, что его солдаты и груз будут обнаружены до их прибытия в порт Мариэль.

В начале сентября два советских грузовых судна, «Индигирка» и «Александровск», покинули Севастополь с первыми партиями ядерных боеголовок для ракет, которые уже находились на Кубе. Боеголовки были складированы в судовых помещениях главной палубы. На «Индигирке» было восемьдесят боеголовок для крылатых ракет, которыми вооружались патрульные ракетные катера класса «Комар», шесть ядерных боеголовок для средних бомбардировщиков морской авиации Ил-28 и двенадцать атомных боеголовок для ракетных комплексов «Луна». «Александровск» перевозил двадцать пять атомных боеголовок для БРСД Р-14, которые, по прибытии судна в кубинский порт Ла Изабелла, оставались в трюмах судна, поскольку сами ракеты под эти боеголовки еще не прибыли на Кубу. Ракета Р-14 оснащалась одной ядерной боеголовкой и имела дальность пуска более 2000 миль. Оба эти судна совершили переход за восемнадцать дней, они были сфотографированы американскими и английскими средствами наблюдения, по никакой тревоги не вызвали.

Приказы капитанам «Индигирки» и «Александровска» гласили: «Относительно самообороны ваших судов... во время транспортировки специального груза суда будут оснащены двумя 37-мм автоматическими зенитными пушками с 1200 снарядами на каждую пушку. Открывать огонь только при попытке захвата или потопления вашего судна с одновременным докладом о подобной попытке в Москву».

Аналитики американской военно-морской разведки подготовили и разослали адресатам в ВМС инструкцию для экипажей самолетов и кораблей но распознаванию советской военной техники, исхода из размеров и конфигурации деревянной тары. На некоторых советских грузовых судах имелись большие грузовые люки, через которые производилась погрузка механизированной техники, танков и бетонных пусковых столов для ракет. Для того чтобы уменьшить вероятность обнаружения американцами процесса производства таких столов на Кубе, их изготавливали в СССР, грузили на торговые суда и выгружали ночью в кубинских портах. План требовал быстрого сооружения и ввода в эксплуатацию стартовых позиций ракет, поскольку рано или поздно их все равно обнаружат американские самолеты-разведчики. Весь советский военный персонал, включая командующего всеми советскими силами на Кубе генерала И. Плиева и его штаб, добирались до места назначения в «гражданке» и по запутанным маршрутам, чтобы сбить с толку американцев. Генерал и его штабные офицеры прилетели в Конакри (Гвинея), им поставили в паспорта штампик, и они продолжили полет до Гаваны.

Аналитикам западных разведок не составило особого труда определить разницу между темнокожими кубинцами и их белыми наставниками, преимущественно блондинами. Кубинцы прозвали их «ночными ползунами» за склонность к передвижениям и строительству только под покровом темноты. В целом советская операция отличалась поспешностью в ее организации и легким налетом маскировки. Временами хитрости Советов вызывали у западных аналитиков смех, но это длилось не слишком долго. Угроза конфронтации оставляла мало места для юмора.

4 сентября США выступили с протестом по поводу сооружения стартовых позиций зенитных ракет и поставок катеров, вооруженных крылатыми ракетами. Оказавшись не в состоянии и дальше скрывать размах своих военных поставок, Москва опубликовала коммюнике, в котором заявила о «праве на оказание военной помощи, пока существует опасность вторжения».

К середине сентября на Кубе находились атомные боеголовки для советских БРСД Р-12 «Двина» (SS-4). Теперь у СССР на Кубе имелись бомбардировочная эскадрилья (6 самолетов Ил-28) с атомными бомбами и три дивизиона БР «Луна» малой дальности (6 ПУ, 12 ракет, 12 боеголовок со спецзарядом и 24 ракеты с обычными боеголовками). 8 сентября министр обороны СССР Р.Я. Малиновский разрешил командующему группировкой советских войск на Кубе — в случае ожидаемой высадке американцев — применять это оружие по его усмотрению:

 «В том случае, когда поражение противника становится первоочередной задачей, а возможности получения инструкций от Министерства обороны СССР нет, вам разрешается принять собственное решение и использовать ядерные средства типа «Луна», Ил-28 и ФКР-1 в качестве оружия локальной войны для уничтожения противника на земле и вдоль побережья с целью полного уничтожения захватчиков на кубинской территории и защиты Республики Куба».

С целью дальнейшего ухудшения обстановки вокруг Кубы вооруженная группа кубинских эмигрантов под названием «Альфа-66» организовала нападения на английское и кубинское суда, находившиеся у северного побережья Кубы. Теперь советские суда могли подвергнуться нападению незаконных вооруженных групп. 27 сентября Министерство морского флота СССР дало советским судам следующую телеграмму:

«В случае невозможности защиты от вооруженного нападения иностранных граждан, силой проникающих на ваше судно, начальник находящегося на судне воинского подразделения уничтожает имеющиеся на борту судна документы, содержащие сведения, которые представляют военную или государственную тайну. В случае угрозы захвата вашего судна иностранными судами, капитан и начальник находящегося на судне воинского подразделения организуют отражение нападения и высадки на судно и, в случае необходимости, топят судно, используя для спасения экипажа все средства согласно указаниям Министерства морского флота».

В это время на пути на Кубу находились еще 26 советских торговых судов, и агент ЦРУ в кубинском военном флоте сообщал о прибытии новых торпедных катеров и противолодочных кораблей в конце 1962 г. и начале 1963 г. ЦРУ также скорректировало свою оценку предполагаемой ракетной позиции в Баньес (Куба). Теперь, по прогнозу ЦРУ, с этой ракетной позиции, расположенной на высоте около 300 метров над уровнем моря и ориентированной в сторону океана, могли производиться пуски крылатых ракет по морским целям на относительно короткие дальности. Скорее всего, этими ракетами могли быть SS-N-1 или SS-N-2 с эффективной дальностью пуска от 20 до 30 и от 10 до 15 морских миль, соответственно. Не исключалось применение и более крупных ракет SS-C-1, имевших дальность пуска 150—300 морских миль и предназначенных для поражения авианосцев.

16 сентября 1962 г. директор ЦРУ предложил тщательно изучить возможность тайной доставки из СССР нескольких БРСД и их установки на Кубе. БРСД нельзя будет обнаружить, если кубинские средства обороны сделают невозможным разведывательные полеты над островом. Директор ЦРУ не хотел лишней паники, но в этот момент он считал, что на Кубе уже находится 4200 человек советского военного технического состава. С конца июля советские суда выполнили девять незаявленных рейсов на Кубу, и еще два судна были на маршруте на Кубу. По его оценкам, советские поставки значительно усилили кубинские ПВО и оборону побережья, обеспечив дальнейшее существование режима Кастро, «который, вероятно, станет более агрессивным в разжигании революционной деятельности в Латинской Америке». На этой стадии, однако, директор ЦРУ считал более вероятным создание базы советских подводных лодок в Мариэль (Куба), чем установку баллистических ракет средней и промежуточной дальности наземного базирования.

20 сентября ЦРУ опять занялось изучением варианта баллистических ракет. Персональный летчик Кастро Клаудио Молинас заявил 9 сентября, что «у нас есть управляемые ракеты с дальностью

пуска сорок пять миль, это ракеты класса «земля—земля» и класса «земля—воздух»; есть у нас и сеть РЛС, которая перекрывает не только все воздушное пространство Кубы, сектор за сектором, но захватывает и Флориду. Также мы имеем много подвижных пусковых установок для ракет промежуточной дальности».

Приходило много сообщений от агентов, которым довелось случайно увидеть тягачи, сходные с теми, которые используются для транспортировки ракет SS-N-4. Американцам надо было что-то срочно делать. 4 октября Роберт Кеннеди выразил президентскую «озабоченность но поводу успехов программы «Мангуст» и высказал его пожелание усилить диверсионные операции». В связи с «плачевными результатами» он настаивал на «массированной деятельности». Рассматривались разные варианты, например, облет на малой высоте острова самолетами ВМС или же минирование кубинских вод. Указывалось, что «имеются мины неамериканского производства, напоминающие самодельные, которые можно ставить с небольших суденышек, имеющих кубинские экипажи. Генеральный прокурор завершил встречу следующими словами: «Должны быть предприняты все усилия по разработке новых и оригинальных подходов к возможности избавления от режима Кастро».


ОПЕРАЦИЯ «КАМА»

 Участие советского ВМФ в мероприятиях по плану «Анадырь» осуществлялось в рамках операции «Кама», которой руководил подводник контр-адмирал Леонид Рыбалко. Цель операции заключалась в переброске на Кубу эскадры военных кораблей и одиннадцати подводных лодок, из которых семь являлись дизель-электрическими лодками «Проект 629» (по классификации НАТО — класс «Гольф»), вооруженными новыми ракетами промежуточной дальности с атомной боеголовкой. Надводные корабли включали два пушечных крейсера класса «Чапаев», два эсминца УРО и две эскадры кораблей противоминной борьбы. Подводные лодки и надводные корабли их поддержки вместе с кораблями обеспечения должны были постоянно базироваться на глубоководный порт Мариэль в 25 милях западнее Гаваны. Потом последовало измените приказов. Капитал 1-го ранга Рюрик Кетов вспоминает об этих днях так:

«В середине 1962 г. для временного базирования на Кубу была создана 20-я эскадра дизель-электрических подводных лодок. В состав эскадры, которой предстояло базироваться на Мариэль (Куба), входили тендер «Дмитрий Галкин», дивизион ракетных подводных лодок и бригада торпедных подводных лодок. Было обычным явлением, что, по мере изменения политического климата в мире, в высших эшелонах правительства и командования ВМФ менялись взгляды на состав и задачи упомянутой подводной эскадры. Эскадра была сокращена до бригады торпедных лодок с тендером «Дмитрий Галкин», а потом, накануне убытия, всего до четырех подводных лодок класса «Фокстрот». Соответственно, были изменены и наши задачи — от постоянного базирования на Мариэль до временного базирования на тендер «Дмитрий Галкин», а еще позже, всего за неделю до похода, наша задача стала заключаться в простом переходе на Кубу. Следует отметать, что сначала планировалось, что лодки будут совершать переход в надводном положении и по установленному маршруту, однако последние боевые приказы требовали выполнить весь переход в подводном положении... Самое важное, лодки должны были быть вооружены «спецбоеприпасами», т.е. торпедами с ядерной боевой частью. Подобные приказы не так беспокоили офицеров штаба бригады, как командиров подводных лодок. На подводных лодках царило тревожное ожидание того момента, когда возникнет необходимость в применение такого оружия».

Бригада в составе четырех дизельных ударных подводных лодок начала 1 октября 1962 г. выполнение своей необычной задачи.

16 и 18 октября ЦРУ пришло к выводу, что в горах Сьерра дель Розарио, примерно в пятидесяти морских милях на юго-запад от Гаваны, выполняются первичные мероприятия по развертыванию советских БРСД. Размеры трейлеров позволяли говорить о баллистических ракетах «SS-3» или SS-4. Ожидалось также, что рядом с Гаваной будут разворачиваться БРПД «SS-5» с дальностью пуска 2200 морских миль. Операция «Анадырь» увенчалась успехом — баллистические ракеты были незамеченными доставлены на Кубу. Единственным свидетельством присутствия ракет были сообщения агентов, действовавших на Кубе: «Наступательные ракетные системы ввозятся на Кубу преимущественно через порт Мариэль». Однако ЦРУ посчитало, что «отсутствует подтверждение по линии проверки судоходства или из других источников, которые бы свидетельствовали о прибытии на Кубу ракетных частей».

Пока подводные лодки советского ВМФ двигались в южном направлении, эсминцы и авианосцы противолодочных поисково-ударных групп Атлантического флота готовились принять участие в блокаде, неожиданно объявленной президентом Кеннеди 22 октября. Произошло четыре напряженных стычки с участием каждой из четырех лодок адмирала Рыбалко и преследовавшими их американскими противолодочными поисково-ударными группами. После долгой охоты три из четырех лодок были вынуждены всплыть для зарядки батарей. В ходе одной стычки — между советской подводной лодкой «Б-130», у которой были механические проблемы на всех трех дизелях, и американским эсминцем «Блэнди» — неправильно понятый маневр командира эсминца заставил запаниковать его советского соперника. Советские подводные лодки были вооружены торпедами со «спецбоеприпасом», т.е. ядерными торпедами, однако командир лодки не мог самостоятельно принять решение на стрельбу такой торпедой, потому что ему требовалось разрешение специальною офицера, который по приказу Москвы находился на лодке и контролировал ситуацию с атомным оружием. Лишь благодаря непоколебимой выдержке и терпению четверых командиров советских подводных лодок и командиров американских эсминцев две ядерные сверхдержавы не были ввергнуты в ядерную катастрофу.

Невоспетыми героями кризиса следует считать и ту горстку совсем молодых парней, знавших английский язык и бывших радиооператорами на подводных лодках, которые долгими часами внимательно вслушивались в переговоры американских моряков и летчиков. Для советских подводников это был единственный источник правдивой информации о том, что творится вокруг них. Москва им ничего не сообщала. Эти ребята, операторы, были постоянно заняты, кропотливо, по кусочкам, выуживая информацию о том, что войны еще нет, и хотя происходит жесткое противостояние, есть надежда избежать того, что означает неизбежную войну. Прокалывая поверхность океана антеннами, они, замурованные в своих тесных стальных отсеках и испытывавшие кислородное голодание, часто страдали от тепловых ударов. Прочесывая радиоволны американской военной радиосвязи и частоты коммерческих радио- и телевизионных станций, они бесценными крупицами данных выкладывали реальную картину состояния конфликта. Не будь информации, добытой в эфире этими людьми, командиры их лодок могли бы оказаться в ненужной конфронтации с американскими кораблями.

Экипажи четырех советских подводных лодок страдали от ужасающей жары и неопределенности их положения, потому что Москва слабо руководила их действиями. В конце концов их труды оказались бесплодными. По возвращении на базу они стали козлами отпущения — их встретил холодный прием и выговор от начальства за срыв скрытности перехода на Кубу.

Три советских судна, которые, как предполагалось американцами, перевозили баллистические ракеты, развернулись и легли на обратный курс в СССР — вместе с тринадцатью другими советскими сухогрузами, перевозившими до этого военные грузы на Кубу. Тем не менее шесть советских сухогрузов вес еще шли на Кубу. Следует сказать, что за период блокады ни на одно советское судно не было произведено высадки американских досмотровых групп. Американцы остановили и проверили только одно судно — американской же постройки «Маруклу» класса «Либерти», под ливанским флагом и зафрахтованное Советским Союзом.

24 октября 1962 г. кубинская разведка предоставила свои расчетные данные по американской высадке. Капитан Педро Луис из 2-го бюро Генерального штаба не предполагал неминуемой высадки и правильно оценил боевой состав первого эшелона — две или три дивизии из состава сухопутных войск или морской пехоты, для перевозки которых потребуется 120—130 судов; все это будет своевременно вскрыто кубинской и советской разведкой.

Основываясь на успешном применении зенитных пушек при отражении высадки в заливе Свиней, Ф. Кастро опять спланировал разделить имеющиеся у него пушки на три отдельных группировки и использовать их против низколетящих самолетов и амфибийных сил. В самый напряженный день кризиса, 26 октября, Кастро сообщал Хрущеву, что нападение обязательно произойдет в ближайшие сутки-трое, хотя, по мнению Кастро, нападение менее вероятно, чем массированный воздушный налет на «определенные цели». Кастро предложил Советскому Союзу нанести ядерный удар по США, если те попытаются вторгнуться на Кубу. Кастро закончил свое послание выражением бесконечной признательности и уважения советскому народу.

Получив 27 октября такое послание, советский Генеральный штаб разрешил своим силам на Кубе «применять все имеющиеся ресурсы ПВО», запретив «использовать без приказа из Москвы ядерное оружие, ракеты, крылатые ракеты и авиацию». В тот же день ЦРУ отметило, что вооруженные силы Кубы продолжают высокими темпами проводить мобилизацию, выполняя в то же время приказ не предпринимать никаких враждебных действий, если нет факта нападения.


КТО ПОБЕДИЛ?

 Секретное приложение к соглашению между советским премьером Н.С. Хрущевым и президентом США Д.Ф. Кеннеди от 28.10.1962 г. содержало американское обязательство не вторгаться на Кубу и советское обязательство не разглашать договоренность о выводе американских ракет средней дальности с баз в Турции и на Сицилии. Вывод ракет и тот факт, что американского вторжения до сих пор не произошло, преподносится русскими как полный успех Советов. В русской трактовке полностью проигнорирован тот факт, что американские ракеты средней дальности уже планировались к выводу из Европы. Они становились избыточным средством в связи с растущим флотом подводных лодок, вооруженных ракетами «Поларис», что позволяло производить запуски ядерных ракет с моря.

В последующие годы Советы провели несколько конференций в Москве и Гаване, посвященных прошлому успеху. На эти конференции приглашались высокопоставленные участники тех событий с обеих сторон. Советский генерал в отставке И. Плиев, командовавший в 1962 г. советскими силами на Кубе, и генерал армии А. Грибков, разработчик плана «Анадырь», неоднократно говорили о том, что тогдашние приказы разрешали генералу Плиеву применение ядерного оружия в случае американского вторжения на Кубу без приказа из Москвы. В 1989 г. министр обороны СССР Д. Язов, который в 1962 г. командовал советским мотострелковым полком на Кубе, в беседе с кэптеном П. Хухтхаузеном сказал, что в той ситуации любой старший советский офицер на Кубе применил бы ядерное оружие в случае нападения американцев на любую советскую воинскую часть. После неудавшегося мятежа против президента СССР и генерального секретаря ЦК КПСС М. Горбачева в 1991 г. Язов попал в тюрьму.

Капитан 1-го ранга Вторыгин, бывший в начале 1960-х годов помощником советского военно-морского атташе в Вашингтоне, делится своими воспоминаниями:

«Кубинский кризис был самым серьезным из всех кризисов «холодной войны». Мы, в атташате, ничего не знали о развертывании советских ракет. Мы услышали об этом от А.И. Микояна, когда тот летал на Кубу и на обратном пути остановился в Вашингтоне, где он рассказал нам о ситуации, войсках и вооружении на Кубе; только тогда мы поняли размах нашего участия в этих событиях. Микоян летал на Кубу убеждать Кастро согласиться с нашими предложениями по выводу с Кубы советских ракет. Кастро был против. Было неприятно. Вначале Кастро отверг наше предложение, потому что он зависел от этого оружия. Микояну понадобилось несколько дней, чтобы убедить его. Не знаю причины, но Микоян рассказал о происходящем ограниченному кругу сотрудников советского посольства в Вашингтоне. Я участвовал в том совещании».

Секретная сделка между Москвой и Вашингтоном не решила, однако, всех проблем, связанных с операцией «Анадырь». 5 ноября директор ЦРУ ознакомил АНБ США с полученным из Москвы сообщением. Советы заявляли, что отправили на Кубу сорок две ракеты, американцы, в свою очередь, насчитали сорок восемь таких ракет, тридцать три из которых они наблюдали визуально. Советы согласились предоставить всю информацию по транспортировке ракет, чтобы США могли вести их подсчет, и директор ЦРУ остался доволен.

Оставался нерешенным вопрос о других советских вооружениях, доставленных на карибский театр в рамках операции «Анадырь». Президент Кеннеди хотел получить гарантии того, что на Кубе не будет построена база советских подводных лодок. Он также хотел, чтобы носители ядерного оружия самолеты Ил-28 покинули остров. Приблизительно в это же время маршал Малиновский разговаривал по телеграфу с генералом Плиевым и советовался с ним относительно дальнейшей судьбы советского оружия. Малиновский предложил в течение 8—10 месяцев передать кубинцам зенитные ракеты и ракеты обороны побережья, ракетные катера класса «Комар» и остальные корабли и самолеты. Потом Малиновский добавил: «Что касается боеголовок для ракет обороны побережья «Луна» и бомбардировщиков Ил-28, то вывод этих вооружений пока не обсуждался. Они остаются на Кубе под вашим командованием». Получается так, что Советы собирались оставить на острове свои тактические ракеты и ядерные боеголовки. Маловероятно, чтобы Соединенные Штаты их обнаружили, потому что госсекретарь Д. Раек, в силу политических причин, успешно противодействовал увеличению количества разведывательных полетов над островом, возложив тем самым на надводные силы американского флота большую долю работы по сверке количества ракет, вывозимых с Кубы, путем наблюдения за торговыми судами и перехвата радиосообщений.

К концу ноября, с возобновлением разведывательных полетов, стали поступать доклады с самолетов морской авиации берегового и корабельного базирования о демонтаже советских береговых ракетных батарей и о наличии ракетных пусковых установок, погруженных на советские суда, покидающие кубинские порты. Для Соединенных Штатов, не подозревавших об остающихся на Кубе тактических ядерных ракетах, основной заботой оставались бомбардировщики Ил-28. Вашингтон еще не был готов к выполнению обязательства не вторгаться на Кубу.

На встрече президента с членами объединенного комитета начальников штабов вооруженных сил США военные критиковали вариант отмены карантина в обмен на вывод Ил-28. Если отмена карантина не приведет к выводу этих средних бомбардировщиков, то военные предложили «уничтожить их ударом с воздуха». Военные также высказали озабоченность наличием больших запасов современной военной техники, которая может быть использована против американской базы Гуантанамо «или любой другой попытки вторжения». Последнее ясно свидетельствовало о том, что названный вариант действий оставался открытым, несмотря на данное Москве обещание.

Для Москвы основная головная боль заключалась в другом. 22 ноября советский посол в Гаване направил срочную телеграмму А.И. Микояну, главному кремлевскому переговорщику, находившемуся в это время в США:

«Директива кубинского МИД Лечуге, своему представителю в Нью-Йорке, содержит следующую фразу: «У нас есть тактическое оружие, которое мы должны сохранить». Советуем нашим кубинским друзьям срочно скорректировать эту часть директивы Лечуге, и четко сказать ему, что у кубинцев нет ядерного оружия. Важно немедленно дать такое указание Лечуге, чтобы он не сделал какого-нибудь заявления в несерьезном разговоре, который кто-нибудь может услышать».

Американская разведка, безусловно, была в неведении относительно этого дополнительного тактического ядерного оружия. Советский Союз, в конце концов, согласился убрать все бомбардировщики Ил-28, а Кеннеди выполнил свое обещание не вторгаться на Кубу. И это можно считать самым долгосрочным успехом операции «Анадырь» — как с точки зрения СССР, так и Кубы.


Глава 9

ПЕРЕХОД К ВОЙНЕ: ВЬЕТНАМ, 1961-1975 гг.


14.12.1960 г. директор АНБ (Агентство национальной безопасности) вице-адмирал Л.Х. Фрост ввел состояние боеготовности «Браво» (предшествует высшей степени боевой готовности) всем американским станциям радиоперехвата на Дальнем Востоке. Повышенная готовность, введенная Вашингтоном, была вызвана обнаружением американскими средствами радиоразведки воздушного моста, организованного Советами для поддержки коммунистических групп в Лаосе. В последующем администрация Кеннеди даже направила дипломатический протест в Москву. Вашингтон действительно опасался, что возможное вмешательство Советов или китайских коммунистов, или и тех и других в конфликт в Лаосе подтвердит на практике «теорию домино» бывшего президента Д. Эйзенхауэра. Если Лаос рассматривался стратегическим ключом к Юго-Восточной Азии, то проникновение коммунистов в Южный Вьетнам, которое проводилось под руководством лидера Северного Вьетнама Хо Ши Мина, вскоре тоже стало предметом озабоченности президента Кеннеди. Прошло совсем немного времени, и северные вьетнамцы стали использовать в своей стратегии и морские просторы.

Проникновение морем в Южный Вьетнам началось в 1963 г. Тогда под руководством северовьетнамского контр-адмирала Тран Ван Зяна была создана воинская часть для выполнения задачи инфильтрации по морю, которая получила наименование «Группа 759». 603-й отдельный батальон этой группы, базировавшийся на Хайфон, имел своей боевой задачей переброску личного состава и материальных средств на юг страны морским путем вдоль побережья. Второй организацией, занимавшейся подобными вопросами, была секция связи исследовательского управления Партии трудящихся Вьетнама (ПТВ), доставлявшая партийных агентов на юг по морю вдоль береговой линии протяженностью 1200 миль; для маскировки своих действий секция успешно использовала присутствие многочисленных рыбацких суденышек, традиционно занимавшихся промыслом в этих районах. Американская радиоразведка вскоре пришла к выводу, что отслеживать северовьетнамские лодки-нарушители практически невозможно. С другой стороны, сочетание радиоразведки с источниками агентурной разведки, преимущественно с захваченными экипажами и документами противника, также не было эффективным противодействием потоку северовьетнамских агентов на юг.

В декабре 1961 г. ВМС США установили линию патрулирования, которая являлась морским продолжением существовавшей на суше демилитаризованной зоны, разделявшей северную и южную части страны, вдоль параллели 17 градусов. Этот район моря постоянно контролировался пятью минными тральщиками, имевшими большой радиус действия, и несколькими самолетами-разведчиками сухопутных войск и ВМС США. Несмотря на первоначальный скептицизм, высказанный командующим ВМС США в зоне Тихого океана относительно северовьетнамского проникновения морским путем, министр обороны Р. Макнамара приказал продлить линию патрулирования в Южно-Китайском море па юг и на запад вдоль побережья Камбоджи до острова Фукуок. К марту 1962 г. ВМС опять пришли к выводу, что их усилия по противодействию проникновения на юг были непродуктивными: «Исходя из полученных к настоящему времени результатов, следует считать, что патрулирование оказалось неэффективным в захвате нарушителей, если значительное проникновение действительно имело место, хотя, возможно, присутствие патрульных кораблей несколько остудило пыл».


ТАЙНАЯ ПОДДЕРЖКА ЮЖНОГО ВЬЕТНАМА: ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ТОНКИНСКОГО ИНЦИДЕНТА

 Недавно рассекреченная информация позволяет по-новому взглянуть на то, что же на самом деле случилось летом 1964 г. в Тонкинском заливе. В декабре 2007 г. была частично рассекречена работа исследователя из АНБ Р.Д. Ханьока под названием «Спартанцы в темноте: АНБ, американская радиоразведка и война в Индокитае, 1945—1975 гг.» В этой работе впервые представлена полная версия американской радиоразведки относительно развития событий в Тонкинском заливе в период с 1 по 4 августа 1964 г. Исследование Р.Д. Ханьока основано на изучении 122 документов радиоразведки того периода вместе с примечаниями, сделанными в центрах перехвата, и личными беседами с участниками тех событий. Р.Д. Ханьок приводит в своей работе телеграммы, которыми обменивались между собой центры перехвата и военные штабы разных уровней, вовлеченные в Тонкинский инцидент. Информация, которую приводит Р.Д. Ханьок, показывает, как грубая ошибка радиоразведки вынудила президента Джонсона бросить Соединенные Штаты в самый кровавый конфликт со времени окончания Второй мировой войны.

Новый сайгонский режим, и в предшествующие годы неспособный контролировать проникновение северных вьетнамцев морским путем, в 1964 г. все так же вяло противодействовал организованному Северным Вьетнамом проникновению Вьетконга на юг. После убийства президента Нго Динь Дьема власть в Сайгоне перешла к новому правительству. Министр обороны Макнамара и только что вступивший в президентскую должность Л.Б. Джонсон были полны решимости оказать тайную и эффективную поддержку своему южновьетнамскому союзнику. Они приказали усилить военное давление па Ханой. В начале 1964 г. министерство обороны США взяло под свой контроль все тайные операции в этом регионе, которыми до этого занимались другие американские структуры и которые были одиночными и не скоординированными.

Новый план действий охватывал период в 12 месяцев и предусматривал выборочные нападения, которые можно было бы «приписать» Южному Вьетнаму, который старается «убедить руководство Северного Вьетнама прекратить руководство и поддержку подрывной деятельности в Республике Южный Вьетнам и Лаосе». Далее но плану предусматривались «неприметные» регулярные беспокоящие нападения, которые вынудили бы Ханой выделять для их отражения значительные силы. Следующий этап, «изматывающий», предусматривал атаку важных военных и гражданских объектов, потеря которых могла вызвать «временную приостановку поступления важных ресурсов», что, в свою очередь, могло спровоцировать народные выступления на севере страны. В заключительной, «карательной» части плана, рассматривалась возможность повреждения или уничтожения важнейших гражданских или военных объектов. Заключительная фаза плана разрешала проведение кампании воздушных бомбардировок с целью заставить Ханой отказаться от поддержки Вьетконга. Тот же план давал «зеленый свет» новым и более агрессивным операциям на море, которые планировалось проводить на быстроходных катерах «Нейсти» норвежской постройки, предоставляемых и эксплуатируемых ВМС США. Эти норвежские катера перевозили солдат специальных войск Южного Вьетнама, которые были усилены наемниками из числа южнокорейцев и чанкайшистских китайцев. Позднее на эти же катера возложили задачи обстрела северовьетнамских РЛС в ночное время и, путем высадки диверсантов, распространения террора на побережье, уничтожения мостов и других объектов прибрежной инфраструктуры Северного Вьетнама. Какими бы блестящими ни казались эти операции, северные вьетнамцы оказались способными успешно реагировать на них. Самым ужасным недостатком этих операций являлось отсутствие надежной разведывательной информации о назначенных целях до начала выполнения этих операций.

В связи со скудными данными разведки о конкретных целях, министр обороны Макнамара приказал морским силам США организовать специальное патрулирование по сбору разведывательной информации, которая оказала бы практическую помощь в проведении рейдов на побережье Северного Вьетнама. Этой программе сбора информации с помощью радиоразведки, которую должны были вести ВМС и корпус морской пехоты, было присвоено название ДЕСОТО. Подразделения, непосредственно занятые разведкой, должны были базироваться на американских эсминцах, выполняющих патрулирование вьетнамского побережья. Первичной задачей патрулей ДЕСОТО было утверждение права свободного судоходства в международных водах. Посты операторов перехвата обычно размещались в небольших связных фургонах, которые устанавливались на вертолетной площадке корабля. Операторы перехватывали и анализировали речевые сообщения и сообщения по азбуке Морзе, передаваемые ручным ключом, и регистрировали излучения РЛС. Каждое подразделение перехвата имело связь с другими постами перехвата, находившимися как на берегу, так и на других кораблях.

В середине января 1964 г. командование ВМС США во Вьетнаме поставило кораблю ВМС США «Рэдфорд» («DD-446») задачу проверить возможности Северного Вьетнама по отражению планируемых операций флотских коммандос, но, во избежание путаницы в связи с запланированным рейдом южных вьетнамцев, эта задача вскоре была снята с «Рэдфорда. В начале июля, однако, командованию американских сил опять понадобились данные разведки по оборонительным возможностям Ханоя в тех районах, где в июле планировалось провести рейды. В середине февраля генерал Харкинс, возглавлявший командование американской военной помощи во Вьетнаме, потребовал произвести также радиолокационную съемку побережья Северного Вьетнама. В Тонкинский залив был направлен эсминец ВМС США «Джон Р. Крейг» («DD-885»), которому было приказано держаться на удалении 15 морских миль от побережья КНР и 4 морских миль — от побережья Северного Вьетнама. Туман помешал визуальному наблюдению, однако были получены ценные данные от радиоэлектронной разведки. Патрулирование прошло без стычек, хотя за действиями эсминца следили китайский патрульный катер класса «Кронштадт» и неопознанный самолет. В середине марта «Крейг» вернулся на Тайвань, а коммунистический Китай выступил с 280-м «серьезным предупреждением», заявив, что «Крейг» нарушил его территориальные воды.

В середине июля ЭМ ВМС США «Мэддокс» («DD-731»), которым командовал кэптен Д. Огьера и на котором находился командующий эскадры кэптен Р. Херрик, получил задачу определить местоположение всех береговых РЛС по всей протяженности побережья Северного Вьетнама и разведать маршруты для проникновения с моря. «Мэддоксу» было приказано держаться на дальности 8 морских миль от береговой черты Северного Вьетнама и всего в 4 морских милях от любого из островов, которые в это время были атакованы южновьетнамскими коммандос.


ПРИНЯТО РЕШЕНИЕ СРАЗИТЬСЯ С ВРАГОМ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ

 Данные радиоразведки, полученные американскими силами, показали вскоре намерения Ханоя защитить свое побережье от ночных рейдов катеров «Нейсти» и разведывательных патрулей по программе ДЕСОТО. 8 июня АНБ сообщило, что объем радиообмена во вьетнамских боевых радиосетях увеличился почти в четыре раза по сравнению с тем же периодом в мае. Естественно, АНБ предположило, что это явилось реакцией на атаки и патрулирование по сбору разведывательной информации. Усилия радиоразведки по обеспечению этих операций ВМС получили кодовое название «Киткэт». В качестве ответной меры на признаки вьетнамского сопротивления, американская радиоразведка усилила поддержку действий своих ВМС. Количество военных криптологов, работавших в Южном Вьетнаме, было увеличено с 660 до 790 человек. Группа безопасности ВМС в Сан-Мигель (Филиппины) получила дополнительную задачу отслеживать военно-морские системы связи Северного Вьетнама. В тот период местная служба безопасности ВВС США также наблюдала преимущественно за военно-морскими сетями, в которых работали береговые посты наблюдения и патрульные катера Северного Вьетнама. В дополнение к специальному подразделению перехвата, находившемуся на борту «Мэддокса» (оно называлось «USN-467N»), подразделение радиоразведки морской пехоты («USN-414T») было направлено на усиление станции перехвата агентства безопасности сухопутных войск США в Фу Бай («USM-626J»).

Первый серьезный рейд был проведен в ночь с 30 на 31 июля, когда южновьетнамские коммандос атаковали позицию РЛС на острове Хон Me, который находится напротив центральной части побережья Северного Вьетнама. Нападете коммандос было отбито защитниками острова, после чего патрульные катера обстреляли из пулеметов защитные сооружения на побережье и скрылись, пройдя рядом с «Мэддэксом». Тем временем радиоразведка установила присутствие в этом районе одиночного северовьетнамского патрульного катера Т-146 класса «Суатоу», который передавал данные слежения за эсминцем «Мэддокс». Катер Т-146 китайской постройки мог развивать максимальную скорость в 44 узла; на нем была установлена поисковая РЛС «Скин Хэд». Катер, очевидно, использовался в качестве ретранслятора между береговыми командными пунктами и торпедными катерами П-4 (максимальная скорость 50 узлов) советской постройки, которые базировались в ближайших портах.

Вскоре после одиннадцати часов утра 1 августа радиоразведка перехватила северовьетнамское сообщение в адрес неустановленного патрульного катера, которое гласило: «Принято решение сразиться с противником сегодня вечером»; в сообщении также запрашивалось «местоположение противника». Патрульным катерам Северного Вьетнама было приказано к утру 2 августа сосредоточиться у острова Хон Me. АНБ дало предупреждение о возможной атаке со стороны северовьетнамцев, однако «Мэддокс» не вошел в список адресатов рассылки предупреждения. В 11:44 по местному времени группа радиоразведки морской пехоты, дислоцированная в Фу Бай, перехватила сообщение с катера Т-142 (класс «Суатоу») на его базу, в котором сообщалось о предстоящей торпедной атаке: «Приказы получены, 146-му и 142-му после пуска торпед следовать курсом, параллельным кильватерному следу противника». Данные свидетельствовали о том, что два других катера, Т-166 и Т-135, также участвуют в «поиске и преследовании противника».

Через полчаса другая группа радиоразведки морской пехоты, дислоцированная в Сан-Мигель (Филиппины), перехватила то же самое сообщение, переданное повторно. Эсминец «Мэддокс» тем временем обнаружил сначала три, а затем пять патрульных катеров Северного Вьетнама. В час дня по местному времени Сан-Мигель перехватил еще одно сообщение, в котором Т-146 было приказано «покинуть 135-ю эскадру». 135-я эскадра состояла из трех торпедных катеров П-4, которые американцы сначала идентифицировали как одиночный катер. Потом был перехвачен новый приказ: «И вернуться назад на след противника». Через час Сан-Мигель перехватил новое сообщение, которое вроде бы отменяло атаку: «Приказ 135-й в дневное время не атаковать». Через шесть минут группа радиоразведки морской пехоты расшифровала новое сообщение, в котором под словом «противник» понимался большой корабль на пеленге 125 градусов, на дальности 19 миль и шедший со скоростью 11 узлов. После этого северные вьетнамцы вроде бы отдали приказ на атаку — если судить по перехваченной, но искаженной фразе «Тогда принимайте решение».

Приказы, противоречащие друг другу и переданные с двух командных пунктов Северного Вьетнама, создали у американских операторов перехвата ощущение того, что северовьетнамцы потеряли контроль над ситуацией. В этот момент северовьетнамские катера двигались на скорости 45 узлов, имея преимущество в скорости в 25 узлов над «Мэддоксом». Последний, обнаружив до этого излучение РЛС «Скин Хед», увеличил скорость с 11 до 25 узлов, вынуждая противника затратить еще 30 минут хода для выхода на позицию атаки. На «Мэддоксе» к 14:30 местного времени все расчеты заняли свои места согласно боевому расписанию. Еще через 10 минут командир «Мэддокса» запросил воздушную поддержку с авианосца «Тикондерога», который в это время находился от него на дальности 280 миль к юго-востоку. Четверка истребителей «Круссйдер» «Р-8Е», находившаяся в состоянии «дежурство в воздухе», отправилась на помощь «Мэддоксу»; в тот же район поспешил и эсминец «Тернер Джой» («DD-951»). В 15:05 по местному времени «Мэддокс» открыл огонь. Это не остановило катера, через десять минут они приблизились, чтобы занять позицию для атаки, и попали под огонь «Мэддокса» и штурмовку «Крусейдеров». Патрульный катер «Т-339» затонул, четыре человека из его команды были убиты и шестеро ранены, два других катера, получив серьезные повреждения, медленно отходили.

Узнав об атаке, президент Джонсон постарался преуменьшить значение данного инцидента. Он предупредил Ханой, что «новые неспровоцированные действия приведут к печальным результатам». Вашингтон недооценивал противодействие его тайным операциям против побережья Северного Вьетнама, и министр обороны Макнамара посчитал этот инцидент «просчетом» или «импульсивным актом местного командования» северных вьетнамцев. Подразделения радиоразведки оставались в состоянии боевой готовности, и основная нагрузка легла на подразделение ВМС на Филиппинах и радиоразведчиков сухопутных войск и морской пехоты в Фу Бай.


НИЧЕГО, КРОМЕ ТЕМНОГО МОРЯ И ВСПЫШЕК ОТ СТРЕЛЬБЫ АМЕРИКАНСКОЙ КОРАБЕЛЬНОЙ АРТИЛЛЕРИИ

 Несмотря на напряженную обстановку на побережье Северного Вьетнама, Соединенные Штаты решили предпринять очередную тайную операцию в ночь с 3 на 4 августа, которая должна была проводиться одновременно с усиленным патрулированием по программе ДЕСОТО. Как и в первый раз, четыре патрульных катера класса «Нейсти» обстреляли позицию РЛС в Вши» Сон, а эсминцам «Мэддокс» и «Тернер Джой» было приказано не появляться в этом районе. Они отправились к острову Хон Me. Северные вьетнамцы тем временем пытались поднять свои катера, пропавшие в ходе стычки 135-й эскадры с американцами; а патрульный катер Т-142 (класс «Суатоу») успел занять позицию севернее двух американских эсминцев и начал докладывать об их перемещениях. На этом этапе станция радиоразведки в Фу Бай ошибочно приняла действия северных вьетнамцев по поиску и спасению как очередную возможную атаку. В 18:15 станция Фу Бай передала предупреждение «о возможной морской операции ДРВ (Демократической Республики Вьетнам) против патруля ДЕСОТО сегодня, 4 августа, вечером». Еще через сорок минут станция Фу Бай сообщила о «безусловных планах морской операции ДРВ против, возможно, патруля ДЕСОТО. После этого о неминуемой атаке доложили командующему вооруженными силами США в зоне Тихого океана и двум эсминцам («Мэддокс» и «Тернер Джой») было приказано отходить на юго-восток на скорости 20 узлов. Катер Т-146 сообщил в Хайфон, что буксиру «Бак Дан» следует избегать встречи с американскими кораблями, действующими по программе ДЕСОТО. Однако аналитики радиоразведки неправильно перевели предложение с вьетнамского языка, и оно стало звучать так: Т-146 передать топливо «333», чтобы он смог опять принять участие в действиях». Спасательная операция северных вьетнамцев не была понята американскими станциями радиоразведки.

Через двадцать минут после первого предупреждения «Мэддокс» доложил о двух надводных и трех воздушных целях, находящихся от нет в 40 милях к северо-востоку, а в 21:08 доложил о новых неустойчивых радиолокационных засечках всего в 15 милях от него к юго-востоку, которые быстро приближались. На «Мэддоксе» посчитали эти цели торпедными катерами, идущими в тесном строю. Через 28 минут «Мэддокс» обнаружил одиночную цель, приближающуюся к нему па скорости 40 узлов; о движущейся цели доложил и «Тернер Джой». Через три минуты американцам показалось, что объект, находившийся на дистанции 6200 ярдов (около 5700 м) от «Мэддокса», сделал резкий разворот. Дальность для стрельбы торпедой казалась чересчур большой, однако оператор гидролокатора на «Мэддоксе» услышал звук торпеды с работающим двигателем и доложил в Центр боевой информации «Мэддокса», что эсминец атакован. Оба эсминца начали вести беглый огонь по целям, засеченным их РЛС, и цели вскоре исчезли. «Мэддокс» и «Тернер Джой» сделали вывод, что потоплено два катера из тех, которые, предположительно, их атаковали. Осветительные снаряды эсминцев калибра пять дюймов (127 мм) с обоих эсминцев осветили район, в который прибыли самолеты поддержки с авианосца «Тикондерога». Самолеты прилетели напрасно, никаких катеров они не обнаружили.

Д. Стокдейл, бывший летчик морской авиации и участник тех событий, у которого «было лучшее место в «театре», чтобы наблюдать катера», ничего не видел. «Не было катеров, не было кильватерных струй от катеров, не было рикошетов от попадания снарядов в катера, не было попаданий в катера, не было кильватерных струй от торпед — ничего не было, кроме темного моря и вспышек от стрельбы американской корабельной артиллерии». Прибор управления огнем артиллерии на «Мэддоксе» в реальности не видел ни одной цели. Позднее было установлено, что четкий звук двигающейся на высокой скорости торпеды был на самом деле вызван отражением рулями эсминцев турбулентной струи от их собственных винтов. Командующий эскадры кэптен Херрик, находившийся на борту «Тернер Джой», в своем рапорте о стычке высказал такие сомнения: «Все произошедшее оставляет много вопросов, за исключением очевидной первоначальной попытки устроить засаду... ни один объект никогда не был опознан как собственно катер». Доклад с авианосца «Тикондерога» также не внес ясности: «Не наблюдается никаких судов или кильватерных струй, кроме как от «Тернер Джой» и «Мэддокса», различимых с дистанции 2000—3000 ярдов».

В Вашингтоне данные радиоразведки о неминуемой атаке заставили министра обороны Макнамару позвонить президенту в 09:25 утра. Через сорок пять минут сообщения с эсминцев о том, что они на самом деле атакованы, послужили как бы подтверждением первичной информации. Через четыре часа президент одобрил нанесение ответного удара, который был назначен на пять часов утра по местному времени пятого августа. Последующие сомнительные доклады вынудили президента искать подтверждающие материалы. Поступил перевод еще одного сообщения, перехваченного радиоразведкой, которое можно было классифицировать как доклад северных вьетнамцев о проведенной операции: «Мы вели огонь по двум самолетам противника, и повредили, по крайней мере, один самолет. Мы потеряли двух товарищей, однако у всех боевой настрой и осознание своего долга». За этим переводом последовало то, что можно назвать второй частью сообщения: «Они видели собственными глазами, как самолеты противника падают в море. Возможно, корабль противника поврежден. Доложите эту информацию в отмобилизованную часть».

Министр обороны Макнамара обсудил ситуацию с адмиралом Шарпом, командующим американскими силами на Тихом океане, после чего совещался по поводу перехваченных сообщений с объединенным комитетом начальников штабов (ОКНШ) вооруженных сил США. Последний перехват радиоразведки убедил президента и ОКНШ, что это действительно доклад северных вьетнамцев о проведенной операции. Пятого августа в 07:00 местного времени командующий американскими силами на Тихом океане отдал приказ авианосцу «Тикондерога» нанести массированные воздушные удары по военно-морским объектам Северного Вьетнама.


ПОСЛЕДСТВИЯ НЕПРАВИЛЬНОГО ПЕРЕВОДА

 Искаженный перевод и «компот» из двух сообщений, перехваченных радиоразведкой, убедили администрацию президента Джонсона начать войну. К сожалению, отсутствует оригинал сообщения, предоставленного радиоразведкой и переведенного с вьетнамского языка. Президент Джонсон позднее признавал в своих мемуарах, что истинное значение слова «товарищей» было неясным: «Наши специалисты говорили, что это может означать либо два катера противника, либо двух человек из атакующей группы». Наверное, специалисты и сами чувствовали глубину своей ошибки. Ханьок пишет в своей работе:

«В варианте АИБ сказано, что потеряно два катера. Я не являюсь специалистом по вьетнамскому языку, однако я покопался в копировочных таблицах той системы и заглянул в словари. «БДонгчи», что означает «товарищ», является существительным, которое применяется только в персональном контексте. Другими словами, если вы говорите о товарище, то вы говорите о людях. Я не прибегаю к метафоре или поэтическому образу, чтобы не сказать «товарищ-катер», я говорю «товарищ». Слово «катер» по-вьетнамски будет «бтао», которое при радиообмене часто сокращается до одной буквы «т» — посмотрите материалы перехвата, там за «т» следует номер, что означает катер за № такой-то и такой-то. Они даже рядом не стоят но нумерации, поскольку один номер начинается с цифры пять, и номера даже не соседние, что допускает ошибку при передаче сообщения азбукой Морзе. Поэтому в моей голове и головах тех, кто это видел, засел вопрос. Первое — как из товарищей получились катера? И второе — что случилось со всеми оригиналами перехваченных вьетнамских текстов?»


СНОВА СТРАХИ И НЕОПОЗНАННЫЕ СУДА

 Инциденты в Тонкинском заливе нашли свое повторение 18 сентября того же года, когда очередной патруль по программе ДЕСОТО, состоявший из двух американских эсминцев — «Мортон» («DD-948») и «Ричард С. Эдварде» («DD-950»), — отмстил на экранах радиолокаторов цели, которые следовали за эсминцами. В тот период не было оповещения со стороны радиоразведки о возможных враждебных намерениях Северного Вьетнама. Наоборот, материалы перехвата говорили о том, что северовьетнамские корабли были предупреждены о необходимости быть в готовности к «провокациям» со стороны американцев и «избегать этих провокаций». Вскоре после обнаружения преследователей эсминцы увеличили скорость хода и стали маневрировать, стараясь оторваться от катеров, которые, предполагалось, их преследуют. Через сорок пять минут на экранах радиолокаторов эсминцев насчитали пять, предположительно, суденышек, которые шли следом за эсминцами, выдерживая одинаковую с эсминцами скорость. «Мортон» открыл огонь, и в течение часа эсминцы израсходовали на стрельбу по радиолокационным контактам около трехсот выстрелов, доложив после этого о том, что они потопили целых пять преследовавших их судов. ОКНШ приказал произвести поиск обломков, которые подтвердили бы факт атаки. На следующий день самолеты ВВС и ВМС напрасно кружили над морем, не найдя даже пятнышка масла. Программа ДЕСОТО была остановлена и более не возобновлялась.


КОЛДУНЫ ЭЛЕКТРОНИКИ И ВЫЖИВАЕМОСТЬ ЛЕТЧИКОВ

 24 июля 1965 г. во время воздушного налета на Северный Вьетнам советской ракетой класса «земля—воздух» SAM-2 был сбит американский самолет Ф-4 «Фантом» производства компании «Макдоннел-Дуглас». Это событие ознаменовало первый успех советских ракет ПВО в Юго-Восточной Азии. До этого времени вьетнамская противовоздушная оборона состояла из истребителей-перехватчиков МиГ-17 и МиГ-21 и зенитных орудий, управление огнем которых производилось с помощью РЛС, и потери ВВС и ВМС США в самолетах были незначительными. Но теперь появилось подтверждение того, что единственным способом борьбы с новой угрозой для самолетов является создание систем радиоэлектронной борьбы воздушного базирования, способных нейтрализовать РЛС, используемые для наведения на цель ракет «земля—воздух». На самом деле, в связи с увеличением разнообразия применяемых систем оружия и их обновлением, радиоэлектронная разведка и радиоэлектронное противодействие становились ключевыми факторами выживаемости во вьетнамской войне.

Офис военно-морской разведки и центр научно-технической разведки ВМС были глубоко вовлечены в разработку противолокационной ракеты «ARM», предназначенной для уничтожения ПВО противника. Эта ракета наводилась на РЛС противника по лучу, который излучала наземная РЛС противника, и летела вниз, уничтожая на конечном этапе полета саму излучающую РЛС. Одновременно громадные усилия были затрачены на сбор информации о советских ракетах «земля—воздух» SАМ-2 (кодовое обозначение НАТО — «Guideline») и РЛС наведения ракет «Fans—ng». Одна РЛС мота наводить три ракеты одновременно. Система состояла из шести пусковых установок и перевозились на буксируемых трейлерах; время развертывания системы составляло около шести часов. Радиоэлектронная разведка выявила несколько минусов этой системы. После пуска ракеты ей требовалось шесть секунд, чтобы РЛС наведения захватила ее и сопровождала до цели. Имея в запасе эту шестисекундную задержку, американский летчик после пуска ракеты мог перевести самолет в резкое пикирование в направление пусковой установки, а потом взять ручку управления самолетом на себя и начать максимально резкий набор высоты, выполняя эти спасительные маневры внутри траектории полета ракеты. Подобная тактика ухода от ракеты не срабатывала при облачной погоде, когда стартовавшую ракету невозможно было визуально обнаружить с самолета.


РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНАЯ ПОДДЕРЖКА ДЕЙСТВИЙ ФЛОТА

 Командующий военно-морскими силами США во Вьетнаме имел в своем подчинении три американские ударные авианосные группы и ВМС Южного Вьетнама. Однако у него не было специальных морских судов для ведения разведки, а просто радиоразведка с обычных кораблей ВМС была не в состоянии выдавать своевременную информацию о проникновениях северных вьетнамцев на юг морским путем, потому что Северный Вьетнам и Вьетконг не очень много болтали в эфире.

В 1964 г., несмотря на усилия американцев и южновьетнамцев по воспрещению проникновения, коммунисты задействовали целых двадцать шесть крупных траулеров (каждый водоизмещением более 60 тонн) для переброски на юг агентов воинской части «Группа 125». Американские и южновьетнамские ВМС ответили на это операцией «Маркет тайм» — завесой, в состав которой были включены эсминцы, эскортные корабли, суда противоминной борьбы и вооруженные джонки; эта сила должны была остановить поток вооружения и грузов, направляемых на юг.

В 1965 г., однако, несмотря на усилившиеся силы противодействия, южновьетнамские коммунисты, согласно американским подсчетам, получили около 70% своих грузов морским путем, и только 30% процентов сухопутным путем; часть последнего груза также была доставлена морским путем в Камбоджу. Изучив ситуацию с воспрещением проникновения грузов, ВМС Южного Вьетнама установили, что камбоджийский Сиануквилль является перевалочной

базой, с которой грузы поступают Вьетконгу в Южном Вьетнаме. Все это делалось, несмотря на энергичные опровержения принца Сианука. В Сиануквилле грузы с судов перегружались на грузовики и доставлялись в район камбоджийско-вьетнамской границы.

Весной 1968 г. вблизи Сиануквилля начала дежурить американская подводная лодка, которая наблюдала за торговыми судами, заходящими в порт. Однако лодке было приказано держаться в 15 милях от берега, поэтому она не могла с уверенностью утверждать, что все суда заходят в порт.

В Тонкинском заливе действия по воспрещению оказались более успешными. В ходе операции «Маркет тайм» удалось остановить поток лазутчиков, и к середине 1968 г Северный Вьетнам был вынужден более чем па год прекратить переброску людей и грузов морским путем. Военно-морской историк Э. Маролда так пишет по этому поводу:

«Эсминцы, корабли противоминной борьбы, катера береговой охраны, канонерские лодки, патрульные суда, патрульные самолеты берегового базирования и береговые РЛС создали почти невозможную задачу для северовьетнамских 100-тонных судов снабжения с боеприпасами проскользнуть через патрули «Маркет тайм». Союзные военно-морские силы уничтожили или вынудили вернуться в Северный Вьетнам всех, кроме двух из пятидесяти цельнометаллических траулеров, пытавшихся прорвать блокаду в период 1965— 1972 гг.».

Частично этот успех был достигнут благодаря прорыву в радиоразведке.

В октябре 1967 г. в ходе полета самолета-разведчика «RC-130» удалось обнаружить работу северовьетнамской УКВ-радиосети, радиообмен в которой велся голосом; в этой сети передавалась информация о солдатах, проникающих в Южный Вьетнам, включая их конечные пункты назначения. Эта радиосеть была названа «Окно Винь», и она позволила Соединенным Штатам в их борьбе с лазутчиками опираться почти исключительно на данные радиоразведки. Дополнительная информация, например, из допросов военнопленных, восполняла бреши. Для перехвата систем связи коммунистов командующий американским флотом в зоне Тихого океана выделил радиоразведке два корабля технических исследований.

Первый из них, «Оксфорд» (AGTR-1), прибыл в Субик-Бей в мае 1965 г. Перед его уходом в следующем месяце в назначенный район действий к нему присоединился второй корабль, «Джеймстоун» (AGTR-2). Оба корабля могли перехватывать радиосети Вьетконга к югу от дельты реки Меконг, а также и камбоджийские радиосети. Задачи по сбору разведывательной информации выполняли и другие специализированные корабли. 15 ноября 1966 г. корабль ВМС США «Баннер», находившийся вблизи китайских вод, был изнурен назойливостью большого количества северовьетнамских рыболовецких судов. Эсминец «Эверетт Ф. Ларсон» («DD-830») сумел своевременно вытащить из беды разведывательный корабль. Следующие несколько лет «Джеймсон» и «Оксфорд» провели в работе во вьетнамских водах. Использовались и другие корабли, которые вели радиоразведку тактических систем связи или занимались спасением пилотов сбитых самолетов.

На другой стороне, в Северном Вьетнаме, авиационные наводчики могли достаточно рано обнаруживать налеты авиации американских ВВС и ВМС, что давало их «мигам» тактическое преимущество.


ОДИН ИЗ ВЕЛИЧАЙШИХ ПРОВАЛОВ РАЗВЕДКИ В ЭПОХУ ПОСЛЕ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

 Новогоднее наступление «Тет», которое началось 31 января 1968 г., изменило характер войны и вынудило президента Джонсона объявить о прекращении бомбардировок Северного Вьетнама и его желании начать переговоры. Американская военно-морская разведка в который раз оказалась застигнутой врасплох. Следует сказать, однако, что еще за шесть дней до наступления АНБ особо предупреждало о нем. Этого тем не менее оказалось недостаточно, учитывая громадный объем подобных предупреждений, который почти ежедневно сваливался на головы американцев, воевавших на побережье или на реках Южного Вьетнама. Разведывательные корабли «Джеймстоун» и «Оксфорд» находились далеко на юге и были не в состоянии обеспечить эффективную тактическую радиоразведку до начала наступления «Тет». Давались разнообразные объяснения относительно провала по предупреждению и предотвращению наступления «Тет»:

— Недостаточный контроль за водными путями со стороны растянутой группировки войск;

— Отсутствие авиационной поддержки для подтверждения агентурных данных о проникновении;

—  Шаблонные способы действий ВМС США при проведении проверок;

— Плохая подготовка по вьетнамскому языку и неспособность использовать ВМС Южного Вьетнама как инструмент разведки для «получения данных из народа».

Историк Г. Хелм поясняет: «Данные из всех источников, которыми обладал адмирал Вет, тогдашний командующий всеми военно-морскими силами, действовавшими как в море, так и на берегу, на 27 января... свидетельствовали о неминуемом крупном наступлении противника». Повсеместные атаки коммунистов в северных районах Республики Вьетнам в ночь с 29 на 30 января были последним предупреждением, которое в большинстве инстанций было проигнорировано. Сидевший в своем сайгонском доме Вет был убежден, что даже во время праздника, наиболее почитаемого во Вьетнаме, силы противника не рискнут атаковать основные города. Хелм пишет в заключении: «Если бы объединенное разведывательное сообщество уделяло больше внимания сбору разведывательной информации и надлежащим образом реагировало на те данные, которые оно уже имело, то наступление «Тег» никогда бы не вошло в учебники истории как пример одного из величайших провалов американской разведки в эпоху после Второй мировой войны».


«ВЬЕТНАМИЗАЦИЯ» И КАТАСТРОФА

 С приходом к власти президента P.M. Никсона и переходом к политике «вьетнамизации» конфликта, АНБ усилило органы радиоразведки Южного Вьетнама, впрочем, не особо им доверяя, поскольку они были напичканы агентами Вьетконга. Подразделения группы военно-морской безопасности, действовавшие в интересах ВМС США, продолжали находиться в Дананге и заливе Камрань, подразделение морской пехоты также оставалось в Дананге. Станция радиоразведки в Фу Бай была закрыта в 1972 г. Станции радиоразведки на Филиппинах и в Таиланде были вынуждены нести большую часть нагрузки в общих усилиях радиоразведки.

В декабре 1967 г. передовые наводчики вновь активно участвовали в операциях ВМС в возобновившейся кампании тяжелых бомбардировок Вьетнама, выбранной президентом Никсоном как средство разблокирования переговоров. Американское участие в войне в Индокитае прекратилось в соответствии с Парижским мирным соглашением от 28.01.1973 г. Силы и средства разведки американцев постепенно сворачивали свою деятельность в Южном Вьетнаме и были выведены из страны до падения Сайгона в апреле 1975 г.


ЭСКАЛАЦИЯ К МИРОВОЙ ВОЙНЕ?

 Во время вьетнамской войны всегда существовала опасность втягивания в конфликт Советского Союза или Китая. В тот период в западной части Тихого океана количество контактов американских противолодочных сил с предполагаемыми советскими или китайскими подводными лодками менялось как численно, так и по местоположению. Географически, до конца 1968 г., эти контакты начинались с прибрежных вод на севере Вьетнама и шли через Японское море, где их было больше. Активность советских подводных лодок в 1969 г. значительно снизилась, оставшееся небольшое число лодок концентрировалось вокруг Японских островов. Большинство лодок, обнаруженных там, находились на переходе из Петропавловска в район выполнения боевой задачи или на обратном маршруте и отслеживали маршруты американских авианосцев, направлявшихся в те районы Южно-Китайского моря, откуда их палубная авиация наносила бомбовые удары по Вьетнаму, и возвращающихся из этих районов после выполнения боевой задачи.

Капитан 1-го ранга Л.А. Вторыгин, служивший во Вьетнаме в 1980-х годах советником по разведке, полагает, что ситуация во время войны во Вьетнаме не несла в себе опасности эскалации:

«Во время вьетнамской войны мировой войны опасались. Но, в общем-то, мы понимали, что угрозы советским границам нет, поскольку, практически, это была война между американцами и Вьетнамом. Мы всего лишь помогали Вьетнаму. Мне это напомнило гражданскую войну в Испании в 1936 г. Американцы пытались защитить свою зону интересов в этом регионе, но местное население под руководством компартии взяло в руки оружие, чтобы защитить свою землю и не дать американцам господствовать в этом районе и вмешиваться в строительство нового общества, которое осуществлялось под руководством местной компартии. Мы не думали, что это выльется в большую войну. Когда советские разведывательные корабли были атакованы Южным Вьетнамом, то были потери. Наши корабли участвовали. Нам следовало ожидать, что другая сторона не будет чересчур вежливой — обычные потери. Соревнования между Китаем и СССР не было. Мы отстаивали интересы нашей страны и наших вооруженных сил. Позднее мы получили за это очень хорошие базы в Камрани. Наш ВМФ воспользовался ими. Китай преследовал свои собственные интересы. Наши интересы с интересами Китая не совпадали.

Выгоды, приобретенные советским ВМФ в ходе использования военно-воздушной и военно-морской баз в Камрани, после окончания «холодной войны» быстро улетучились с уходом российского ВМФ со своих баз за рубежом. По иронии Соединенным Штатам было предложено взять в аренду Камрань, что могло бы стать противовесом поднимающемуся Китаю и поддержать Вьетнам, неожиданно очутившийся в стратегических партнерах Америки. Правительство Вьетнама официально опровергло слухи о подобных предложениях».


Глава 10

ЛОДКА ПРОПАЛА — ЛОДКА НАЙДЕНА: 1968-1974,1989 г


Год 1968-й был неудачливым для подводников. 24 января в Средиземном море Израиль потерял свою подводную лодку «Дакар», а 27 января, опять же в Средиземном морс, пропала французская подводная лодка «Минерва». В марте в районе севернее Гавайских островов советский ВМФ лишился дизельной подводной лодки класса «Гольф» со стратегическими ракетами, а в мае ВМС США к юго-востоку от Азорских островов потеряли атомную ударную подводную лодку «Скорпион», на которой произошел взрыв. На время написания этой книги причина взрыва оставалась неизвестной.

То, что вы прочтете ниже, является воспоминаниями П. Хухтхаузена об исчезновении, подъеме и последствиях потери советской подводной лодки К-129 в марте 1968 г. П. Хухтхаузен служил в Москве в качестве американского военно-морского атташе с 1987 по 1990 год.

В один из августовских дней 1989 г. в моем офисе в посольстве США в Москве раздался телефонный звонок. Голос капитана 1-го ранга советского ВМФ В. Серкова, который нельзя было спутать ни с каким другим голосом, зарокотал в трубке по-русски: «Товарищ атташе, к одиннадцати часам требуется ваше присутствие в кабинете адмирала Макарова на улице Грибоедова». Как военно-морской атташе, я свыкся с выполнением необычных задач во имя дипломатии или разведки, однако та встреча с советскими военно-морскими офицерами оказалась самой причудливой. Я прибыл в штаб их ВМФ, одиночному и аккуратно выглядящему зданию в этом запущенном районе Москвы, поднялся по ступенькам, миновав бюст Ленина и двух часовых в форме, которые приветствовали меня неестественным поворотом головы — надменным, показалось мне я, хотя и знал, что они просто демонстрировали бравый вид. Нервный адъютант, от которого несло салями и табаком, проводил меня в кабинет адмирала.

В штабе царила сердечная атмосфера. Адмирал Валентин Макаров, начальник главного штаба ВМФ, встретил меня строго в центре своего кабинета, все атрибуты которого свидетельствовали о безусловной принадлежности его хозяина к морякам. Адмирал был солидно скроенным мужчиной с простыми манерами моряка. За адмиралом стояло с полдесятка морских офицеров в синей форме, которые, как и сам адмирал, выглядели преисполненными сознанием долга. Встреча, на удивление, началась без обычного представителя разведки от отдела по внешним связям Министерства обороны, который получил у американцев прозвище «рассадник шпионов». Мы пили русский чай из стаканов в металлических подстаканниках, стенки которых были украшены изображением кораблей.

— В прошлом месяце наших матросов хорошо встретили в Норфолке, — начал адмирал без намека па улыбку, — ваших также хорошо примут в Севастополе. — Обмен визитами военных кораблей двух стран возобновился этим летом после семнадцатилетнего перерыва. Американские корабли впервые с 1921 г. — тогда они помогали в эвакуации остатков белой армии, проигравшей Гражданскую войну в России, — должны были посетить Крым. Однако предстоящий визит американских кораблей не являлся основной темой встречи. Разговор продолжался в необыкновенно расслабленной атмосфере до появления капитана 1-го ранга В. Серкова, буквально ворвавшегося в кабинет.

Капитан 1-го ранга В. А. Серков был ведущим экспертом советского ВМФ по морскому праву. Он неоднократно участвовал в различных международных конференциях и был в числе первых участников начатых в 1972 г. переговоров между ВМФ СССР и ВМС США о предотвращении инцидентов на море. Как и другие американские военно-морские атташе, служившие в Москве последние двадцать лет, я был хорошо знаком с Серковым. Он был одним из немногих продолжавших служить морских офицеров, которые некогда принимали участие в самых первых переговорах и последующем подписании соглашения между тогдашним министром ВМС США Джоном Уорнером и советским адмиралом Петром Навойцевым. Появление Серкова в кабинете было неожиданным и сразу изменило атмосферу в кабинете в сторону большей строгости и официальности. Я предполагал, что Серков сейчас доложит о каком-то ужасающем происшествии, которое могло случиться в море, хотя число инцидентов на море с участием двух флотов значительно уменьшилось в тот период улучшения отношений. Вместо этого Серков в нескольких словах рассказал о том интересе, который с недавних пор проявляет советская пресса к американской операции, проведенной пятнадцать лет назад в Тихом океане и получившей название операция «Дженнифер».

Серков резко перешел к делу: «Советский ВМФ, от имени семей девяноста восьми наших моряков с подводной лодки, потерянной в Тихом океане в 1968 г., просит вас подтвердить, что останки членов экипажа лодки, извлеченные вами при проведении операции по подъему корпуса лодки со дна океана, были перезахоронены в море». — Я остолбенел.

Серков продолжал: «Также, для удовлетворения религиозных чувств семей верующих Русской православной церкви, мы просим вас указать точное место их упокоения. — Внося в разговор еще больше интриги, Серков мрачно добавил: — Просьба обоснована, учитывая роль американских ВМС в потоплении этой лодки». — Встреча закончилась. Я согласился доложить по инстанции об их просьбе, поднялся со стула, сгреб свой дипломат и поддел назад мимо тех же часовых, которые, казалось мне, выглядели теперь сердитыми. Через всю Москву я поспешил в посольство.

Этой встрече и просьбе о помощи предшествовало появление сенсационной статьи в популярном журнале «Огонек»; в статье говорилось о подъеме американцами советской подводной лодки Тихоокеанского флота. В статье, о которой упомянул при встрече Серков, сообщалось, что лодка пропала в 1968 г., затем была найдена и поднята в ходе американской операции «Дженнифер». В «Огоньке», со ссылкой на западные источники, утверждалось, что американцы подняли останки некоторых членов экипажа советской подводной лодки и затем захоронили их в море.

Потеря этой советской подводной лодки с баллистическими ракетами до сих является одним из самых значимых и все еще не объясненных инцидентов «холодной войны» под водой. Катастрофа случилась 8 марта, именно в этот день в северной части Тихого океана, где глубины достигают 18 000 футов (около 6000 м), исчезла советская дизельная подводная лодка «Проект 629-М» с баллистическими ракетами на борту (классификация НАТО — класс «Гольф-II»). Причина гибели лодки, имевшей тактический номер К-129, никогда публично не объявлялась ни одной из сторон. И хотя некоторые подробности той истории появились в печатных изданиях, ВМС США до сих пор отказываются официально комментировать тот случай.

В 1995 г., когда я, уже уволившись из ВМС США, был в России и собирал материал для своих книг, то встретился с контр-адмиралом А. Дыгало, бывшим командиром 22-й дивизии подводных лодок Тихоокеанского флота (Рыбачий). Злополучная К-129 входила в состав именно его дивизии. Холодным московским вечером в своей крохотной и плохо освещенной квартире Дыгало поведал мне свою версию исчезновения лодки. Дыгало, долгое время бывший помощником редактора советского военно-морского журнала «Морской сборник», говорил по-русски, выбирая слова, а в конце разговора передал мне свои воспоминания о том случае, собственноручно отпечатанные им на машинке. По сей день доброжелательный и глубоко верующий бывший подводник считает, что американские ВМС причастны к исчезновению его подводной лодки со всем экипажем.

По мнению Дыгало, когда К-129 в подводном положении совершала переход в район боевого дежурства в центральной части Тихого океана, периодически идя под шноркелем, то в какой-то момент была обнаружена американской атомной ударной подводной лодкой класса «637», которая начала за ней следить. Идя по следу советской лодки, американская лодка активно маневрировала и, проходя под нашей лодкой на критически малых дистанциях, пыталась исследовать и сфотографировать нижнюю часть нашей лодки. Как считает Дыгало, столкновение произошло 8 марта, когда якобы советская лодка стала выполнять неожиданный разворот и подставила американцам свой борт. Этот маневр не был своевременно замечен американцами, и их лодка ненамеренно ударилась верхней частью рубки по нижней части центрального командного поста советской лодки; произошло это на глубине 150 футов (около 50 метров).

Почти тридцать минут экипаж К-129 боролся с бедой, но лодка все-таки ушла на дно. Дыгало считает, что когда командование ВМС США в зоне Тихого океана опровергло версию о возможном столкновении, то объясняло знание американцами координат точного места гибели лодки тем, что подводные станции пассивного прослушивания системы СОСУС зарегистрировали звуки ломающегося под давлением воды металла тонущей советской лодки и определили ее местоположение. До 1997 г. американцы держали в тайне — как политически болезненный и потенциально вредный секрет — точное наименование их подводной лодки, якобы участвовавшей в том инциденте. (Советы заявляли, что это была американская лодка «Суордфиш», которая 17.03.1968 г. пришла в японский порт Йокосука с поврежденным перископом.) В октябре 1997 г. один человек, пожелавший остаться неизвестным, рассказывал мне, что в момент происшествия он якобы находился на борту некоего американского военного корабля, и советская лодка действительно затонула в результате либо столкновения, либо из-за случайного применения оружия с неназванного корабля ВМС США.

С самого начала адмирал Дыгало был убежден, что американская ударная ПЛ «села на хвост» К-129, когда последняя выполняла разведывательную задачу вблизи базы американских ПЛ в Перл-Харборе, на Гавайях. Последовательность выхода на радиосвязь и то, что советская лодка была найдена на дне с рваным отверстием в нижней части корпуса, а также факт нахождения перископа, антенн и шноркеля лодки в убранном состояния подтверждают, по мнению Дыгало, факт ее столкновения с другой подводной лодкой или же то, что К-129 стала мишенью для какого-то противолодочного оружия. В противном случае, лодка бы затонула с поднятым шноркелем.

Американские офицеры опровергли первоначальные советские обвинения в том, что с американской стороны участником инцидента была атомная ударная ПЛ «Суордфиш», — обвинения, которые основывались исключительно на обнародованном факте прибытия этой ПЛ на ремонтную базу в Йокосука (Япония) 12.03.1968 г. с сильными повреждениями боевой рубки. 31 августа 1994 г. состоялось заседание совместной российско-американской комиссии, на котором стороны пытались найти ответы на вопросы, оставшиеся со времен «холодной войны», и выяснить судьбы пропавших военнопленных.

Отставной адмирал ВМС США УД. Смит письменно проинформировал Дыгало о том, что утверждения о причастности «Суордфиш» к гибели К-129 некорректны и что «Суордфиш» находилась не менее чем в 200 милях от места гибели советской лодки. (Наверное, случайность, но такая же дальность (200 миль) присутствует и в объяснении американских ВМС по поводу местоположения ближайшего советского военного корабля относительно места гибели американской подводной лодки «Скорпион» позднее в том же году.)

Совместная комиссия, которую возглавляли генерал Д. Волкогонов и посол США в России М. Тун, проинформировала российскую общественность, что ни одной американской подводной лодки в радиусе 200 морских миль от места обнаружения К-129 не было. В изданной в России в 2005 г. книге М. Вознесенского «Кража подводной лодки К-129 утверждается, что лодка класса «Гольф-II» потонула в результате применения (возможно, случайного) противолодочного оружия с американского эсминца, подводной лодки или самолета. В упоминавшейся беседе П. Хухтхаузена с адмиралом Дыгало последний заявил, что СССР начал подозревать, что К-129 затонула, после изучения материалов перехвата радиообмена в сетях командования ВМС США в зоне Тихого океана. Действительно, если бы произошел какой-нибудь инцидент с участием американского военного корабля, то в радиообмене должны были бы проходить доклады и сообщения о его подробностях.

Эд Оффли в своей книге «Скорпион» уходит вниз» предполагает, что осужденный за шпионаж Джон Уолкер начал передавать Советскому Союзу ключи от кодов американских ВМС в зоне Тихого океана до 1968 г., подразумевая, что к тому времени Москва уже читала радиообмен в радиосетях ВМС США. Слова Дыгало о том, что К-129 имела пробоину под третьим отсеком подтверждают то предположение, что причиной гибели лодки стало либо оружие, либо удар при столкновении в нижнюю часть корпуса. Предположение об американском участии в инциденте подтверждает и тот факт, что американцы до сих пор не опубликовали фотографии поднятого корпуса советской лодки. Примечательно, что американцы до сих пор не опубликовали и фотографии всего корпуса своей подводной лодки «Скорпион». В беседе с Ч. Холлистером, специалистом-глубоководником компании «Вуд хоул», который много раз осматривал останки американских лодок «Скорпион» и «Трешер» и советской К-219, находящиеся на дне Атлантического океана, с борта нескольких глубоководных аппаратов, мне было сказано, что на фотографиях корпуса «Скорпиона» виден скрюченный металл с впечатанными в него русскими буквами.

По словам Дыгало, лодку К-129 объявили пропавшей после того, как она не вышла на два плановых сеанса связи. Дыгало, как командир дивизии, обязан был доложить о случившемся командующему Тихоокеанским флотом адмиралу Н. Амелько. Н. Амелько в штабе Тихоокеанского флота не было, поскольку в тот момент он находился на борту крейсера «Дмитрий Пожарский», направлявшегося с визитом в Мадрас (Индия).

Безуспешные поиски К-129 продолжались несколько месяцев. Командование вооруженных сил США в зоне Тихого океана спокойно держало в тайне свое знание точного места гибели лодки, которое якобы было определено системой СОСУС. Если бы координаты места гибели лодки стали известны из какого-то другого источника, например, от корабля, который был причастен к гибели, то и в этом случае ВМС США придержали бы эту информацию как секретную.

Часть материалов, касающихся организованной ЦРУ операции по подъему лодки, появилась в открытой печати, однако американские ВМС, особенно его подводные силы, не публиковали никаких материалов относительно обнаружения и преследования ПЛ класса «Гольф-II» противолодочными силами американского флота на Тихом океане. ВМС США, очевидно, знали о точных координатах места гибели лодки и, выдержав приличную паузу, направили свои силы для изучения останков лодки. Такая задача была поставлена перед океанографическим исследовательским кораблем ВМС США «Мизар» и глубоководной подводной лодкой особой конструкции ВМС США «Хэлибат».

Подводная лодка ВМС США «Хэлибат» (SSGN 587) первоначально строилась как носитель запускаемой из надводного положения крылатой ракеты (сконструированной немецким ученым Гербертом Вагнером, см. Главу 1) «Регулус» с дальностью стрельбы 80 миль. В 1965 г. лодка прошла глубокую модернизацию для выполнения задач глубоководной разведки и спасения, и получила новый номер — SSN-587. В обширных отсеках «Хэлибат» размещались катушки с кабелями, предназначенными для установки оборудования наблюдения глубоко на дне моря. В прессе сообщалось, что лодка, находясь в подводном положении и будучи ненаблюдаемой со стороны, способна поднимать с больших глубин мелкие предметы.

«Хэлибат» обнаружила советскую лодку через четыре месяца после ее гибели, обследовала ее корпус и сделала фотографии. В 1968 г. это было невероятным достижением, за что лодка получила первую благодарность от президента, а всем членам экипажа был вручен особый знак отличия. После изучения внешнего состояния лодки и участка дна, где она лежала, ЦРУ спланировало операцию по подъему лодки, получившую секретное название «Житель Азорских островов». Судно «Гломар эксплорер», предназначенное для добычи полезных ископаемых со дна моря, построенное и эксплуатируемое ЦРУ под прикрытием компании «Сумма корпорейшн», пришло в район гибели советской лодки в 1974 г. и подняло на поверхность несколько отсеков лодки с глубины 3 мили. В прессу просочилась информация об этой замечательной операции, когда она еще шла полным ходом вплоть до завершения, несмотря на прибытие нескольких советских военных кораблей. Они вели пристальное наблюдение с близкой дистанции, но не вмешивались.

Судно-спасатель по виду напоминало платформу для подводной добычи полезных ископаемых. Оно опустило под воду когтеобразное устройство, смонтированное на конце плети, состоящей из труб и тросов и имеющей длину 3 мили, захватило самую крупную секцию из останков корпуса лодки, и начало поднимать ее на поверхность. Физику этого трюка можно сравнить с попыткой снять шляпу с головы прохожего на Пятой авеню с помощью удочки рыбака, сидящего на крыше небоскреба «Эмпайр стейт билдинг» в Нью-Йорке. По мере того как останки лодки, удерживаемые механическим захватом, приближались к поверхности воды, некоторые элементы корпуса отрывались от него и вновь уходили вниз. Носовую часть корпуса подняли из воды и уложили на плавучую баржу для осмотра. После тщательной подготовки, специалисты по конструированию лодок, судебные эксперты и инженеры спустились внутрь скрюченных останков лодки и стали копаться в вызывающих суеверный страх останках того, что было на лодке. Они хотели отыскать кодировочные книги и боеголовки — бесценные трофеи разведки. Найденное потрясло их.

Внутренняя часть корпуса, хоть и была искалечена огромным давлением на глубине, ясно показывала очень грубую конструкцию лодки. Стальные плиты корпуса имели разную толщину, а сварка оказалась грубой и неравномерной. Одна секция корпуса была усилена деревянными распорками; между внутренними и внешним корпусами лодки спасатели обнаружили балласт в форме сотен свинцовых грузиков, которыми, очевидно, вручную регулировали дифферент лодки. Присутствие таких примитивных устройств шокировало американских специалистов по конструированию лодок, которые предположили, что подобные грубые меры были предприняты для устранения серьезных дефектов устаревшей конструкции. Изъяны, обнаруженные в корпусе лодки, резко контрастировали с технически современными боеголовками на торпедах и ракетах.

Американцы извлекли из корпуса лодки останки по меньшей мере шести членов экипажа, которые были потом перезахоронены в море с соответствующими военными почестями. Все это снималось на видеокамеру — как подтверждение того, что захоронение было проведено с достоинством; при погребении исполнялся гимн Советского Союза.

По мнению американского исследователя Н. Польмара, операция не достигла своей основной цели, которая состояла в восстановлении до исходного состояния одной или несколько ракет Р-21 (SS-N-5) и криптографического оборудования.

В ходе операции было поднято и другое ценное оборудование, включая книги по секретной радиосвязи и компоненты ядерных боеголовок от двух торпед. Внутренняя часть корпуса лодки и останки членов экипажа имели явные признаки радиоактивного облучения, полученного от поврежденных ядерных боеголовок торпед.

В 1989 г. публикации в советской прессе о гибели К-129 дали советскому ВМФ новый предлог для получения ответа от США и возможность выйти на сотрудничество в выяснении многих других инцидентов с подводными лодками. Советские представители на ежегодной встрече в рамках соглашения о предотвращении инцидентов на море, подписанного флотами СССР и США в 1972 г., безуспешно пытались получить информацию о К-129. Советский ВМФ неоднократно предлагал подвести подводные лодки под действие вышеназванного соглашения; американские ВМС также последовательно отказывались рассматривать эти предложения. Американские офицеры упорно настаивали на том, что соглашение должно по-прежнему затрагивать только надводные корабли и самолеты; наложение ограничений на любую американскую подводную лодку нарушило бы традиционную автономность действий американских подводников.

В 1975 г. первая попытка получить подтверждение от американского правительства о подъеме К-129 дала небольшой результат, когда госсекретарь США Г. Киссинджер передал советскому послу А. Добрынину имена трех советских моряков, погибших на лодке. Были опознаны останки только троих членов команды, а общее количество останков советских моряков, поднятых со дна моря, не называлось. Это была последняя информация, переданная американским правительством Советскому Союзу до его распада в 1991 г. На следующий год, в рамках подготовки к сотрудничеству, представители ЦРУ и бывшего КГБ стали встречаться для обсуждения некоторых вопросов. Во время одной из таких встреч официальные представители ЦРУ передали русским несколько документальных свидетельств подъема лодки, включая видеозапись захоронения русских моряков. В 2007 г. американское правительство передало российскому флоту еще несколько предметов с поднятой лодки, включая колокол К-129 и фотоаппарат одного из членов экипажа.

Какие бы мотивы ни стояли за попытками русских в 1989 г. узнать от американского военно-морского атташе подробности о пропавшей лодке, после появления публикации общественное мнение сфокусировалось на мне. Еще до приглашения посетить главный штаб советского ВМФ у меня была серия звонков от советских граждан и несколько звонков из газет с просьбой дать комментарий по этому поводу.

В дни, последовавшие за публикацией и моей встречей с адмиралом Макаровым, я получил много звонков от граждан, которые представлялись близкими родственниками членов экипажа погибшей лодки. Был звонок из Ленинграда от инвалида-мичмана, потерявшего зрение во время службы на атомной подводной лодке. Он сказал, что его отец был в числе пропавших членов экипажа подводной лодки К-129. Бывший моряк настаивал на встрече, потому что у него была какая-то важная информация, которую он хотел показать мне. Помня о тягостных минутах моей встречи в главном штабе российского флота и просьбе раскрыть местоположение захоронения останков моряков, я согласился встретиться с молодым человеком из Ленинграда. По его просьбе встреча должна была произойти в сквере парка у гостиницы «Украина», которая находилась напротив американского посольства за Москвой-рекой. Для сотрудников посольства не было ничего необычного в том, чтобы прогуляться по мосту через реку к гостинице «Украина» и купить что-нибудь в газетном киоске вестибюля гостиницы, в котором всегда был хороший выбор периодических изданий.

Я подходил к парку с опасением, и колокольчики тревоги позванивали в моей голове. Был 1989 год, и «холодная война» еще не была окончена, поэтому любая заранее оговоренная встреча советского гражданина с западным дипломатом все еще являлась рискованным делом.

Парк был заполнен любителями погреться на летнем солнце. Вглядевшись в толпу, я увидел мужчину в темных очках, стоявшего у статуи в центре парка. Его поддерживала за руку женщина, которая наблюдала за моим приближением. У нее были высокие щеки, которые выдавали ее татарское или грузинское происхождение. Увидев лицо мужчины, я отшатнулся — это была нелепая маска из кожной ткани разного цвета, с сильно изуродованным носом, носившим следы пластической хирургии. Шарф закрывал большую часть его лица. Молча обменявшись сигналами опознавания, мы пожали друг другу руки и вместе пошли по парку. Был конец лета, где-то высоко в чистом небе висели редкие облака, однако подходившие с востока низкие темные тучи обещали хороший дождь.

Слепой, который коротко представился Игорем, шел медленной походкой матроса. Он был высок и строен, хотя возраст его определить было невозможно. Из-под темной куртки виднелась тельняшка, и, как у многих бывших советских военных моряков, на куртке был приколот небольшой металлический значок, указывавший на его прежнюю службу, — силуэт подводной лодки на голубом фоне со словами «дальний поход».

Игорь говорил медленно и аккуратно, словно ему было это нелегко делать, и явно глотал окончания слов. «Мой отец был инженером на ракетной подводной лодке, которую мы потеряли в Тихом океане в 1968 г. Я пошел в море, следуя примеру отца, и служил на подводной лодке электриком, дослужившись постепенно до мичмана». — Он повернулся, словно оглядываясь, и я засомневался, действительно ли он незрячий. Потом он продолжил: «Я служил на подводной лодке К-131, вооруженной крылатыми ракетами». — Игорь остановился и повернулся, дав мне возможность взглянуть на него. Он размотал шарф, закрывавший шею и подбородок, и я увидел жуткие шрамы и обезображенную плоть.

— Я обгорел на пожаре, в котором погибли четырнадцать моих сослуживцев; это случилось в июне 1984 г. в Баренцевом море. — Он вернул шарф на место и опять зашагал. Подводная лодка К-131 принадлежала к классу «Проект 675» (по классификации НАТО — класс «Экоу-II»).

Пока мы прогуливались, Игорь рассказал мне о печальном состоянии радиационной защиты и общей безопасности на подводных лодках советского ВМФ: «Я работаю с группой бывших подводников, многие из которых являются выжившими участниками различных происшествий. С помощью бывшего флотского политработника и писателя капитана первого ранга Николая Черкашина мы составляем перечень всех катастроф на подводных лодках, который мы собираемся опубликовать. Пока нас зажимают. Я отдам вам этот перечень, если вы поможете нам рассказать всю правду».

Игорь взмахнул рукой, и мы остановились. Он достал из красной заплечной сумки пластиковую папку и показал мне ее содержимое — толстую пачку исписанных от руки листов бумаги. Он быстро сунул листы в папку и передал ее мне: «Прошу вас, господин атташе, чтобы вы, пожалуйста, постарались узнать местоположение останков моего отца. Нас не интересует, поднимали ли вы, американцы, эту лодку; мы просто хотим знать местоположение перезахоронения, и было ли найдено какое-нибудь доказательство, могущее помочь в опознании мертвых». Я обещал помочь и поблагодарил его за переданный материал. Перед тем как мы расстались, спутница Игоря, о которой мне было известно только то, что ее зовут Еленой, передала мне пластиковый конверт.

— Здесь рассказ еще об одной катастрофе, о которой молчат вот уже больше тридцати лет, — печально сказала она. Полученные мной в тот день бумаги были первыми отчетами о происшествиях, которые в последующем, на протяжении почти пяти лет, мне передавали Игорь и другие бывшие подводники и члены их семей.

В папке, которую я получил от Игоря, находился перечень происшествий на советских подводных лодках, произошедших в период с 1956 по 1989 годы; на листах, аккуратно переписанных от руки, приводились наименования подводных лодок, даты, имена командиров и другая информация. Материал был на русском языке, он был предоставлен разными людьми, скорее всего, бывшими членами экипажей упомянутых в материале лодок. Позже я узнал, что конечный вариант этого перечня был опубликован на русском языке в 1992 г. в книге «Расследуя катастрофы подводных лодок». Таблица в конце книги содержала перечень происшествий с подводными лодками, с указанием количества пострадавших, командиров, места и причины каждого происшествия, а также места захоронения погибших, если таковое было известно. На первых страницах книги были приведены графические подробности одного из первых (1961 г.) происшествий с подводными лодками, в результате которого появились и первые жертвы среди членов экипажей, подвергшихся радиоактивному облучению на море; эти описания были составлены по воспоминаниям выживших очевидцев катастрофы и членов их семей.


Глава 11

НАБЛЮДЕНИЕ ЗА ОКЕАНОМ, 1962-1980-е гг.


В первые годы своего пребывания в должности Главкома советского ВМФ адмирал Сергей Горшков был осторожным исполнителем морской политики Хрущева. Однако после кубинского ракетного кризиса он, видимо, обрел политическую поддержку своей идеи присутствия советского флота в Мировом океане; такая поддержка стала особенно заметна с приходом к власти Леонида Брежнева в 1964 г. В феврале 1968 г. портрет Горшкова появился на лицевой обложке журнала «Тайм» с подписью: «Российский ВМФ — новый вызов на море». В статье, опубликованной в журнале, приводились слова, автором которых якобы являлся Горшков: «Флаг советского ВМФ гордо реет над океанами планеты. Рано или поздно, но Соединенным Штатам придется понять, что они больше не являются хозяевами морей».

В начале 1960-х годов отношение советского политического руководства к своему флоту радикально изменилось. Перед сухопутными войсками по-прежнему стояла задача уничтожения «вероятных противников» в Европе и выхода в максимально короткое время к атлантическому побережью для предотвращения высадки американских подкреплений. Тем временем стратегические ядерные силы морского базирования становились важным компонентом советской ядерной триады. Основу мощи советского ВМФ теперь составляли ядерные ракеты на подводных лодках класса «Зулу», «Гольф» и «Хоутел», к которым позднее добавились лодки класса «Янки». Советские дальние бомбардировщики морской авиации также были оснащены ядерным оружием. Именно благодаря этим новым возможностям советский ВМФ стал играть более важную стратегическую роль в советских вооруженных силах — по сравнению с той, которая виделась в свое время Хрущеву. Ключевым аспектом стратегического баланса, значение которого все время возрастало, стало слежение за американскими авианосцами и подводными лодками с ядерным оружием и сдерживание вероятного нападения на Советский Союз. С другой стороны, это усиление советской военно-морской активности оправдывало увеличение усилий американцев по разведке и наблюдению у советских берегов.

Обе стороны сделали выбор в пользу специальных разведывательных кораблей, которые помогали бы их средствам контроля океанов определять местоположение сил противника в отдаленных районах Мировою океана и вели перехват сообщений в системах связи. Однако известные случаи нападения израильских и северокорейских сил па американские разведывательные корабли «Либерти» и «Пуэбло» в 1967 г. и 1968 г., соответственно, заставили Вашингтон прекратить использование большинства специальных разведывательных кораблей; Москва, наоборот, увеличивала количество кораблей-разведчиков морского класса.

Развертывание советских стратегических подводных лодок у берегов «вероятною противника» и угроза, которую представляли авианосные ударные группы с самолетами — носителями ядерного оружия и подводные лодки с ракетами «Поларис», требовали более четкого отслеживания действий кораблей ВМС США. Как объяснял капитан 1-го ранга советского ВМФ Владимир Кузин, «систематическая разведка сил вероятного противника в глобальном масштабе являлась предпосылкой обеспечения высокой боевой готовности советского ВМФ». После масштабного насыщения советского ВМФ радиостанциями, РЛС и аппаратурой гидролокации перехват радиоэлектронных излучений стал для него основным источником информации о «вероятном противнике».

Для регулярного ведения разведки этих излучений в тех районах Мирового океана, где активно действовали США и другие «вероятные противники», советский ВМФ сформировал три категории разведывательных кораблей, которые, в зависимости от поставленной задачи и обстоятельств, подчинялись либо управлениям разведки флотов, либо непосредственно ГРУ.

Постоянный рост советского рыболовного флота дал Москве возможность начать изучать Мировой океан за десять с липшим лет до начала дальних океанских операций советского ВМФ. Рыболовство являлось одним из вариантов Москвы в борьбе с нехваткой продовольствия, которая все сильнее ощущалась в СССР. При среднемесячном потреблении 20 фунтов (около 9 кг) рыбы на человека, морепродукты становились основным источником протеина для простого советского человека. Другой стороной деятельности рыболовного флота были бесценные разведывательные данные. Советские траулеры вели наблюдение везде, где это можно было делать, — у побережья и в открытом море, и нередко возникали ниоткуда в самый разгар плановых учений НАТО. Используя эхолоты и другие датчики, советский китобойный флот мог получать ценную информацию о движении льда; скорости поверхностных и глубинных течений, что было очень важно для действий подводных лодок; противолодочном и минном оружии. Многочисленные суда советского рыболовного флота могли также исследовать плотность земного магнетизма в удаленных районах, получая тем самым данные, которые могли использоваться в радиосвязи, навигации и размагничивании военных кораблей (снижение силы магнитного поля стальных военных кораблей для их защиты от магнитных мин). Подводные телевизионные камеры, используемые при ловле рыбы, могли применяться и для картографирования морского дна, что было важно для действий подводных лодок.

Советскому ВМФ требовались специальные платформы для выполнения разведывательных задач по слежению за растущим неприятельским флотом из стратегических подводных лодок с ракетами «Поларис» и атомных авианосцев. Первыми чисто разведывательными кораблями советского ВМФ стали переоборудованные рыболовецкие траулеры и исследовательские суда. Эти суда водоизмещением до 1200 тонн могли выходить в открытое море, имели достаточно высокую скорость и большую дальность плавания. Они брали на борт радио-, электронное и акустическое разведывательное оборудование, которое использовалось для перехвата сигналов и излучений с американских военных кораблей. Советский флот специальных разведывательных судов (классификация НАТО — AGI) за пять лет вырос с нуля до примерно десяти единиц.

К 1975 г. службу несли уже двадцать пять подобных траулеров. Все они ходили под флагом ВМФ и имели на борту тактический номер. Они особо не таились, однако их растущее присутствие в океане помогало создавать подробную картину деятельности военно-морских сил НАТО. Как итог их наблюдения с близкого расстояния, советский ВМФ мог на берегу изучать тактику западных флотов, приемы действий, способы пополнения запасов в море и организацию полетов на авианосцах. Задачи по разведке этим траулерам ставили разведывательные управления флотов или непосредственно ГРУ. Те же самые разведывательные траулеры были способны как следовать по пятам за военными кораблями НАТО, так и находиться в отдельных районах для выполнения специальных задач. К примеру, один советский разведывательный траулер находился у побережья Северной Ирландии, перехватывая радиосвязь между британской армией и королевской полицией Ольстера и отслеживая прибытие и убытие американских и английских стратегических подводных лодок на реке Клайд.

Эти советские добытчики разведывательной информации имели общие отличительные черты — петлеобразные пеленгаторы на топах своих мачт, которые использовались для определения местоположения других кораблей, и дополнительные контейнеры на судовой надстройке, в которых находились оборудование и рабочие места персонала, ведшего перехват или наблюдение. В тех случаях, когда возникали сомнения в точном местоположении западных сил, с траулеров запрашивали поддержку самолетов-разведчиков дальней авиации Ту-95 или разведывательных спутников. Нередко в целях самообороны эти корабли вооружались оружием малого калибра. Корабли одного и того же класса тем не менее не имели стандартного разведывательного оборудования, и корабль, уходя в плавание, мог менять оборудование в зависимости от поставленной боевой задачи на поход. Большая часть перехваченной информации регистрировалась и доставлялась на базу приписки в целях углубленного изучения.

Обычный пример работы на борту траулера-разведчика позволяет понять, чем занимались члены экипажа во время их долгих и зачастую тяжелых походов в бурном море и при экстремальных температурах.


НА БОРТУ «ВЕРТИКАЛИ»

 Ветеран советской военно-морской разведки Ю.А. Берков вспоминает о своем назначении на корабль радиотехнической разведки «Вертикаль» Северного флота. Водоизмещение корабля составляло 1200 тонн, и он базировался на Горячий Ключ возле Полярного. Берков был младшим офицером, только что закончившим престижное военно-морское училище имени Ф. Дзержинского по специальности «кораблестроение». По словам Беркова, главной задачей его корабля

было слежение за местоположением американских подводных лодок с ракетами «Поларис»: «Мой первый поход начался в конце октября. Наша задача заключалась в наблюдении за военно-морскими маневрами НАТО в центральной Атлантике. Радиотехническая разведка должна была перехватывать все сигналы, передаваемые береговыми радиостанциями (большей частью норвежскими). Имелась также и «береговая» группа специалистов радиоразведки, которая помогала нам. В северной Атлантике мы стали отслеживать передачи радиостанций типа AN/BQQ-9, установленных на подводных лодок НАТО. Мы искали районы патрулирования американских подводных лодках с баллистическими ракетами. Лично моя задача заключалась в поиске лодок и недопущении столкновения с другими кораблями».

В ноябре того же года «Вертикаль» принимала участие в спасении подводной лодки «Ленинский комсомол» (К-3) — первой советской атомной лодки, на которой в центре Атлантики случился пожар. Тридцать девять членов экипажа лодки умерли. Вернувшись на базу, корабль прошел плановый ремонт. Берков тоже активно работал в период ремонта: «Пока корабль проходил ремонт, я смастерил несколько широкополосных антенн; те, которые были установлены на нашем корабле, не могли определять направление на источник перехваченного излучения, что затрудняло определение местоположения источника».

В марте 1967 г. «Вертикаль» снова была в море, разведывая в этот раз действия американской авианосной группы: «Наша задача заключалась в разведке учений НАТО в центральной Атлантике. На дальности 90 километров до района учений я обнаружил американский противолодочный авианосец «Эссекс». Мне помогла в этом моя новая антенна. Мы подошли к эскадре ближе. В ее составе было семь кораблей — авианосец «Эссекс», фрегат «Фаррагат» и пять эсминцев».

В предыдущем походе капитан «Вертикали» и капитан эсминца «Кортни» ВМС США прониклись симпатией друг к другу. Это вылилось в необычный и дружеский обмен между кораблем-разведчиком и американским эсминцем: «Мы предложили им водку и папиросы «Беломор», а они дали нам пива, консервированных ананасов и порнографические журналы типа «Плейбой». Этот обмен длился минут двадцать... Примерно с неделю мы наблюдали за авианосцем; мы анализировали излучения, фотографировали корабли и противолодочные самолеты «Трэкер», стараясь понять, каким образом им удастся так хорошо обнаруживать наши лодки. Вскоре выяснилось, что в том районе было две подводные лодки, одна из них была английской, а вторая норвежской. Эскадра маневрировала, и мы им часто мешали. Вскоре они поняли, что мы ведем разведку и не оставим их в покое. Нам удалось перехватить их радиограмму в Пентагон, в которой они спрашивали, что за люди на «Вертикали». Вскоре он получили ответ, что «Вертикаль» является советским разведывательным кораблем под командованием Леонида Шулыгина».

Как-то раз, вспоминает Берков, «над нами завис американский противолодочный вертолет и начал делать снимки. Он был так близко, что мы видели лицо фотографа. Мой коллега Бутурлин вышел и показал ему кулак. Американец «парировал» тем, что бросил в нас апельсин. Я стоял рядом с Бутурлиным и бросил апельсин назад... В общем, англичане и американцы враждебности не выказывали; «холодная война» была делом правительств. Простые люди просто хохмили».


ХОЛИ-ЛОХ И НЕОБЫЧНЫЙ СПОСОБ ОБНАРУЖЕНИЯ ПОДВОДНЫХ ЛОДОК

 Одно из наиболее интересных воспоминаний Беркова касается неакустического и гидроакустического устройств, которые применялись на «Вертикали» для обнаружения подводных лодок с ракетами «Поларис» на выходе с их мест базирования. Помимо оборудования радиоперехвата и гидролокатора, на «Вертикали» имелся датчик температуры, который регистрировал небольшие изменения температуры морской воды после прохождения в этом районе подводной лодки с ЯЭУ. Это оборудование обозначалось как МИ-110К, оно было совершенно секретным, и в то время Запад о нем не знал. Это оборудование использовалось советским ВМФ в непосредственной близости от американо-британской базы подводных лодок Холи-Лох для обнаружения выходящих в море стратегических подводных лодок. Берков вспоминает: «В ноябре нам опять пришлось выйти в море. Наш корабль получил датчик температуры МИ-110К и гидроакустическое устройство МГ-409 с ртутно-цинковыми батареями третьей серии. Корабли «Буй» и «Гироскоп» были оснащены таким же радиотехническим оборудованием, что и наш корабль. На этот раз наша задача заключалась в поиске районов патрулирования американских атомных ракетных подводных лодок в северной Атлантике.

МИ-11 OK на тот момент являлся новейшим секретным прибором для определения температуры воды на следе атомной лодки, а МГ-409 использовался для подтверждения контакта. К этому времени «Гироскоп» уже вернулся и доложил о нескольких контактах с лодками. В течение двух месяцев мы искали лодки, а я научился пользоваться новыми приборами и пришел к выводу, что на скорости в шестнадцать узлов найти лодку невозможно. Нам приходилось несколько раз ходить зигзагом по следу одной и той же лодки. Я выдвинул свою «теорию», согласно которой корабль разведки, чтобы обнаружить след лодки и «поймать» ее, должен двигаться со скоростью двадцать узлов. Требовалась также хорошая гидроакустическая станция, которая могла бы искать лодку в режиме «отражение». Новый 1968 г. мы праздновали в море. Вскоре мы ушли к Холи-Лох, недалеко от Лондондерри (Северная Ирландия), где находилась британско-американская база стратегических лодок. Мы засекали английские лодки при их выходе с базы и следили за ними до тех пор, пока они полностью не уходили под воду».

Подобные разведывательные операции часто проводились во взаимодействии с советскими подводными лодками. В том же году самолет британских королевских ВМС засек советскую подводную лодку «Проект 633» (по классификации НАТО — класс «Ромео»), которая вела разведку в британских территориальных водах возле Холи-Лох. Советская лодка обнаружила корабль ВМС США «Этан Аллен» и две подводные лодки, английскую и американскую, которые переговаривались между собой с помощью новой подводной системы связи. После этого радиоразведчики на советской лодке перехватили сообщение о том, что два военных корабля готовятся преследовать их, и советская лодка попробовала скрыться, но безуспешно, потому что разряженные батареи заставили ее всплыть. До самой базы на Кольском полуострове лодку сопровождали английские, американские и норвежские самолеты морской патрульной авиации.

В марте 1968 г. «Вертикаль» принимала участие в необычной операции — она проверяла устойчивость радио- и радиотехнических систем Северного флота к радиоперехвату и сбору разведданных о них. Как вспоминал Берков, «Вертикаль» играла роль иностранного разведывательного корабля-нарушителя. «Мы пробыли в Горячем Ключе около месяца, а затем командование направило нас в Белое море проверять степень защищенности наших береговых сооружений и баз от перехвата радио- и радиотехнической разведки. Мы вышли в море в марте и прошли вдоль Кольского полуострова. Мы спустили свой флаг и закрыли надпись «Вертикаль» и не отвечали на запросы береговых постов. Мы подходили близко к берегу и записывали все излучения и переговоры в диапазоне УКВ. В результате мы смогли определить всю инфраструктуру Севера, местоположение частей ПВО, береговой артиллерии и баз подводных лодок».

Позже Берков стал командиром «Вертикали», а затем был переведен в Ленинград, «Вертикаль» же была передана Черноморскому флоту. Дивизион разведывательных кораблей в Горячем Ключе получил новый корабль «Харитон Лаптев», водоизмещение которого составляло 3000 тонн и который «был нашпигован разведывательной аппаратурой».

В 1970 г. «Харитон Лаптев» отслеживал испытательные пуски новой баллистической ракеты «Посейдон», которые проводились со стратегической ПЛ с ЯЭУ ВМС США «Джеймс Мэдисон» вблизи Чарльстона. 3 августа «Джеймс Мэдисон» вышла из базы для проведения очередного пуска новой ракеты, который был 21-м пуском начиная с 1968 г.; лодку сопровождали эскортный эсминец «Калькатерра» и инструментальное судно «Обзервейшн айленд». «Харитон Лаптев» выбрал такую позицию в море, которая дала ему возможность выслать его катера для подъема из воды фрагментов мембраны ракетной шахты на подводной лодке и американских телеметрических буев. Американские самолеты пробовали напугать нарушителей полетами на предельно малых высотах, но их отогнали выстрелами сигнальных ракет, и «Харитон Лаптев» ушел домой с дорогим подарком. Такие инциденты происходили из года в год. В отдельных случаях советские разведывательные корабли пробовали перерезать кабели системы СОСУС, которые еще были только опущены в воду американскими судами-кабелеукладчиками и находились близ поверхности. Советские ветераны морской службы отказываются вспоминать подробности таких дел, опасаясь возможного судебного преследования со стороны правительства США при их поездках в какую-нибудь западную страну.

Советы не были одиноки в использовании плавающих собирателей разведывательной информации. ВМС США и флоты их западных союзников использовали свои собственные корабли прослушивания, которые перекрывали гораздо меньшую площадь Мирового океана по сравнению с большущим флотом советских траулеров-разведчиков.


АМЕРИКАНСКИЕ НАДВОДНЫЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ КОРАБЛИ

 Американские специальные разведывательные корабли комплектовались экипажами, которые предоставлялись ВМС США, боевые задачи этим кораблям ставило Агентство национальной безопасности (АНБ), и действовали эти корабли, ведшие преимущественно радиоразведку, больше в интересах государства, чем в тактических интересах ВМС США. Разведка в интересах ВМС обычно являлась вторичной задачей для этих кораблей. Для прослушивания линий связи у границ Советского Союза и других государств, представляющих интерес, в начале 1960-х годов были построены семь кораблей. Это были корабли технических исследований «Оксфорд» (AGTR-1), «Джорджтаун» (AGTR-2), «Джеймстаун» (AGTR-3), «Бельмонт» (AGTR-4) и «Либерти» (AGTR-5), и вспомогательные суда «Рядовой Хосе Вальдес» (T-AG169) и «Сержант Джозеф Мюллер» (T-AG 171). Эти корабли активно использовались с 1964 г. по 1966 г. в Карибском море, в южной Атлантике, и в Южно-Китайском море.

Агентство национальной безопасности (АНБ) практиковало создание объединенных разведывательных групп, в которые входили представители АНБ и ВМС. Эти группы дислоцировались на эсминцах, спасателях подводных лодок («ASR») и других вспомогательных судах и участвовали в операциях типа патрули ДЕСОТО. В 1963 г. ценная информация была получена от американского ледокола, который сообщил количество кораблей, их класс и другие характеристики советского военно-морского конвоя, прошедшего из Мурманска Северным морским путем в Тихий океан. С ноября 1963 г. по апрель 1964 г. эскортный эсминец радиолокационного дозора («DER»), находившийся на позиции в центральной части Тихого океана, вел плотное наблюдение за советскими кораблями инструментально-измерительного комплекса, которые контролировали падение головных частей МБР в этом районе и регистрировали баллистическую и радиометрическую информацию при испытательных пусках ракет и запусках космических аппаратов. Наблюдение за деятельностью кораблей советского измерительного комплекса со стороны американских кораблей продолжалось вплоть до окончания «холодной войны». С конца 1940-х годов, когда коммунистический Китай впервые пригрозил вторгнуться на Тайвань, американские ВМС — обычно эсминцы — находятся в мелководном и неспокойном Тайваньском проливе. В последующие годы эти эсминцы часто приближались к побережью КНР или КНДР, провоцируя китайцев или северных корейцев на включение их РЛС или систем управления огнем береговой артиллерии. ВМС США после этого производили регистрацию и анализ полученной электронной информации.


ПРЕСЛЕДУЯ ЛОДКИ КЛАССА «ЗУЛУ»

 Находившийся на переходе из Южно-Китайского моря на базу в Йокосука (Япония) эсминец ВМС США «Орлек» (DD-886) был перенацелен на выполнение разведывательной задачи. В 1966 г. такая задача была лакомым куском для эсминца, оснащенного и вооруженного преимущественно для ведения противолодочной борьбы и проведшего несколько длинных месяцев в нудном патрулировании Тайваньского пролива и Тонкинского залива. Новое задание заключалось в наблюдении за группой из восьми советских дизельных подводных лодок, находившихся на поверхности и сопровождаемых тендером подводных лодок класса «Дон».

Эта группа подводных лодок советского Тихоокеанского флота, в составе которой были и лодки большого радиуса действия «Проект 611» (по классификации НАТО — класса «Зулу»), находилась на переходе во Владивосток из Филиппинского моря, в теплых весенних водах которого они отрабатывали учебные задачи. Экипаж «Орлека» с энтузиазмом встретил новое задание. На своем корабле противолодочной борьбы им редко удавалось померяться мастерством с реальными подводными лодками.

Американская Третья эскадра эсминцев в составе восьми кораблей базировалась на Йокосука (Япония) вместе с флагманом Седьмого флота ВМС США «Оклахома сити» (CLG-5). В составе экипажей эсминцев имелись «матросы западной части Тихого океана», наследники старого Азиатского флота. Это были старшины и главстаршины, которые постоянно находились в Японии и переходили с одного корабля на другой, по мере того, как каждые три года состав кораблей их эскадры менялся на новый по ротации. Как результат, некоторые из старшин первого класса и главстаршин были опытными морским волками, живущими в Японии со времен окончания войны в Корее, а некоторые даже дольше, с окончания Второй мировой войны. Многие из этих моряков поселились в домах либо в самой Йокосуке, либо рядом с ней, в живописной префектуре Канагава.

В 1960-х годах Япония была недорогой страной, предоставлявшая морякам приятную передышку между походами и лишь некоторой сдержанностью отличавшаяся от жизни в портах Западного побережья США.

Офицерский состав «Орлека» был представлен преимущественно молодыми и легко относящимися к жизни офицерами. Они были сильны своим характером, боевым духом и гордились своими действиями в Южно-Китайском море у побережья Северного Вьетнама. Они на полном ходу неслись в заданный район действий и, наверное, представляли собой забавное зрелище, потому что на топе мачты и на реях развевались три боевых вымпела неправдоподобно больших размеров, а на крохотной вертолетной площадке на корме стоял загадочный фургон цвета хаки. Три дня тому назад фургон поспешно, менее чем за два часа, погрузили на корабль на базе в Субик-Бей. Вместе с фургоном появилась горстка техников-связистов и имевший ученый вид взъерошенный лейтенант, неизвестно почему бегло говоривший по-русски. Присутствие фургона, с крыши которого торчали странные антенны, и внезапное появление техников-связистов, само существование которых представляло секрет, делало предстоящую работу «Орлека» еще более захватывающим делом.

Для одиночного эсминца, имевшего на вооружении только слегка обновленное оборудование времен Второй мировой войны для обнаружения подводных лодок, непрерывное наблюдение за восемью лодками представляло непростую задачу, особенно тогда, когда некоторые из лодок выполняли погружение. Предполагалось, что «Орлек» будет удерживать контакт с любой из лодок, находящейся под водой, передавая его, при возможности, самолету патрульной авиации, не теряя одновременно контакта с основной группой, состоявшей из тендера и остальных лодок. Поначалу это было необычно и интересно, потом наступила вторая неделя слежения, а советские моряки не выказывали признаков усталости или стремления вернуться в Японское море и свою родную базу.

Один молодой лейтенант был старшим вахтенным офицером, отвечавшим за подготовку и несение службы по офицерскому вахтенному расписанию. Он регулярно стоял вахты на мостике. Наблюдение за Советами было хорошим способом скоротать четыре часа вахты, а если повезет, то и узнать что-нибудь интересное. Глядишь, вылезет из своего фургона взъерошенный лейтенант, шмыгнет на мостик и сказанет что-то мудреное о том, что у Советов на уме. Ни у кого не заняло много времени узнать, что этот лейтенант, которого прозвали «шпиончиком», командовал группой радиоперехвата.

Офицеры, стоявшие длинные вахты, одобрительно относились к появлению «шпиончика» на мостике. Он обычно выходил наружу во время ночных вахт, когда капитана не было на мостике и он не мог лицезреть его ужасающий внешний вид — «шпиончик» обычно выглядел так, словно он только что вылез из мешка с грязным бельем. И хотя офицерский состав корабля знал, что только трем корабельным офицерам разрешено быть в курсе того, в чем состоит работа «шпиончика», взъерошенный лейтенант частенько давал подсказки, обычно почти явные, относительно того, чем Советы собираются заниматься. Лейтенант называл такие подсказки «прямой тактической поддержкой», и офицеры «Орлека» поняли, что они идут из фургончика радиоразведки лейтенанта. С самого начала наблюдения за советскими лодками офицеры «Орлека» пришли в изумление от возможностей группы «шпиончика», которая называлась подразделением группы военно-морской безопасности; однажды «пшиончик» продемонстрировал эти возможности, материализовавшись теплой тропической ночью на мостике во время полночной вахты. «Через несколько минут у вас будет пара надводных целей, идущих с севера. К нам присоединятся советский заправщик и эсминец класса «Котлин», — сказал он и исчез.

Через полчаса РЛС обнаружила две цели, идущие с севера. Их засеют РЛС обзора морской поверхности на дальности примерно 35 миль; обе цели шли курсом на эсминец. Все произошло абсолютно так, как предсказал «шпиончик». После этого случая другие офицеры глядели ему в рот, поражаясь силе зрения, скрытого в фургончике.

Любимым приемом советских моряков было двигаться на скорости восемь узлов, имея две лодки класса «Зулу», пришвартованными к длинному лодочному «выстрелу» на корме тендера (экипажи лодок в это время наслаждались удобствами на борту тендера водоизмещением 7000 тонн). Остальные шесть лодок тем временем описывали циркуляции вокруг тендера. На «Орлеке» приходилось нелегко, когда лодки менялись местами и одна из двух лодок начинала медленно отдаляться от тендера и незаметно погружалась. Русские иногда выполняли этот маневр ночью, когда легкая зыбь ограничивала возможности обзорной РЛС, а частый дождик затруднял визуальную видимость.

Репутация «Орлека» — как противолодочного корабля — была подвешена на тонкой ниточке непрерывных докладов об обстановке, которые первым читал командующий эскадры, затем командующий Седьмым флотом, и уж потом — множество надменных офицеров штаба, аналитиков и предсказателей, скрупулезно изучавших ситуация с противолодочной борьбой во времена «холодной войны».

Однажды ранним утром, при ухудшившихся погодных условиях, вахтенный офицер на мостике оказался не в состоянии определить, находятся ли по-прежнему за кормой советского тендера две подводных лодки или нет. Приказ командира эсминца ночной вахте требовал, во избежание опасной или сложной ситуации, держать в ночное время постоянную дистанцию до тендера в 1500 ярдов (около 1500 м). Однако вахтенный офицер был обязан поднять тревогу в случае неожиданного погружения одной из лодок, поскольку потеря одной лодки как визуально, так и на экране РЛС означала бы профессиональную дискредитацию «Орлека».

Держа в голове все эти мысли и все еще неспособный сосчитать, одна или две лодки тянутся за тендером, озабоченный молодой вахтенный офицер последовательными маневрами изменил местоположение «Орлека» за кормой тендера, плавно уйдя с левого борта тендера на правый. В обычных условиях это является абсолютно безопасным маневром, однако в нашем случае эсминцу пришлось пересечь курс одной из советских подводных лодок, шедшей в надводном положении в 2000 ярдах от тендера. Когда американский эсминец приближался к тендеру и занимал предписанную его командиром дистанцию для ночного времени, то он пересек курс советской подводной лодки, оказавшись от нее на дальности 500 ярдов, что, по мнению вахтенного офицера, представлялось нормальным. Эсминец медленно выходил на свою новую позицию, а вахтенный офицер все еще не мог разобраться, сколько же лодок тянется за тендером впереди эсминца.

Прошел почти час неопределенности, и, наконец, не получив подтверждения от гидролокатора, что одна из лодок могла занять подводное положение, молодой офицер, с растущей уверенностью и отбросив предосторожность, медленно подвел эсминец к тендеру на дистанцию 1200 ярдов, потом на 1000 ярдов и, наконец, на 800 ярдов. Все еще не могущий сосчитать лодки, вахтенный офицер приблизил эсминец почти на 600 ярдов к тендеру и приказал осветить прожектором море по правому борту тендера. Это было правильно, потому что он четко разглядел в красном свете прожектора только видневшуюся над водой рубку лодки, которая медленно уходила от тендера. Я их застукал, подумал молодой американец, и вздохнул с облегчением. Теперь от него требовалось только отойти от тендера на безопасную дистанцию в 1500 ярдов и поймать гидролокатором погрузившуюся лодку. «Орлек» начал медленно отставать от тендера, вес время держа в поле зрения остававшуюся за кормой тендера подводную лодку. Вахтенный офицер, который формально нарушил приказ командира эсминца ночной вахте, был убежден, что Центр боевой информации эсминца и вахтенный офицер этого Центра, отслеживавший ситуацию из своего закутка, а также остальные младшие чины его вахты не обмолвятся и словечком о том, что он подвел эсминец всего на 600 ярдов к советскому судну.

Медленно светало, близился конец вахты; гидроакустики удерживали хороший контакт с погрузившейся лодкой, да и остальные лодки были либо перед глазами наблюдателей, либо на экранах РЛС. Вахтенный офицер приободрился — ведь он сумел незаметно вернуть эсминец на предписанную командиром дистанцию, и тут на мостике появился командир. То, что везде был порядок, командиру вроде бы понравилось. В этот момент советский тендер начал подавать «Орлеку» световые сигналы.

В ходе наблюдения американцев за советским подводными лодками обе стороны обменивались световыми сигналами только в случае необходимости, т.е. обычно тогда, когда одна сторона хотела заранее предупредить другую о потенциально опасном маневре. Поэтому когда с противной стороны стали подавать световые сигналы, американцы поняли, что с советского тендера будет передано важное сообщение. Через несколько минут в рубку зашел сигнальщик и сказал: «Сообщение от русских световыми сигналами, сэр, на английском языке».

На мостике воцарилось молчание, пока командир читал сообщение. После слов командира «когда сдадите вахту, зайдите в мою каюту» эйфория лейтенанта по поводу маленькой победы над русскими как-то не сразу, а постепенно, все же перешла в угрызения совести.

Вскоре лейтенант стоял в каюте командира, а тот громко читал вслух сообщите русских, переданное на корявом английском языке:

«Ваш вахтенный офицер в последние часы ночи ведет себя вызывающим и провокационным образом, сокращая дистанцию между кораблями до менее 500 метров, пересекая курс одного из советских кораблей и вынуждая его совершить маневр во избежание опасности. Я требовать, чтобы ваш вахтенный офицер был сурово наказан и подобные безответственные действия избежать впредь. Я доложу об этом грубом проявлении слабой морской подготовки в штаб нашего флота для надлежащих дипломатических действий.

Советский командир».

Больше об этом случае не было сказано ни слова.


«ЖУК-ЩЕЛКУН»

 В апреле 1964 г. американское судно-спасатель подводных лодок «Шантеклер» (ASR-7) достигло значительных успехов, отслеживая весенние военно-морские учения советского Тихоокеанского флота. Достигнутые результаты дали командующему ВМС США в зоне Тихого океана повод обратиться в феврале 1965 г. к начальнику штаба ВМС США с предложением снарядить новые суда для ведения военно-морской разведки в дополнение к уже имеющимся кораблям. Имевшиеся на то время корабли-разведчики действовали в интересах АНБ и не предназначались для специального наблюдения за океаном. В сентябре 1965 г. командующий ВМС США в зоне Тихого океана так объяснил цели действий этих новых судов: «выявить советскую реакцию на небольшое безоружное судно ВМС США, действующее в оперативных районах советского ВМФ». Таким образом, эти суда должны были являться наблюдательными платформами, «одетыми в форму ВМС США» и действующими в районах, где им будет приказано, и никоим образом не скрывающими свою национальную принадлежность, внешний вид и выполняемые действия.

Американские ВМС начали подобные разведывательные операции, получившие кодовое название «Жук-щелкун», направив в западную часть Тихого океана новое переоборудованное небольшое судно «Бэннер» (AGER-1). В период с августа 1965 г. по декабрь 1967 г. оно часто становилось мишенью для враждебных и провокационных действий со стороны Советов или коммунистического Китая. Историк военно-морской разведки У. Паккард пишет:

«Враждебные действия заключались в прохождении параллельным курсом на очень близкой дистанции, сближении на близкую дистанцию и опасном маневрировании, сближении с наведенными на «Бэннер» орудиями, окружении «Бэннера» траулерами и подачей сигналов «Ложись в дрейф или я открываю огонь». «Бэннер» надо было либо выводить из района, либо прикрыть его эсминцами. В 1967 г. командир «Бэннера» коммандер Ч.Р. Кларк, однако, не видел угрозы со стороны советских кораблей, поскольку у Советов было много своих действующих судов-разведчиков, и они, захватив «Бэннер», могли потерять гораздо больше. С другой стороны, Кларк отмечал, что «северные корейцы и красные китайцы были очень сомнительным фактором, поскольку никто не знал, как они себя поведут, однако сам факт нашего пребывания в международных водах и выполнения законных действий являлся нашей самой надежной защитой».

Успешные действия «Бэннера» по программе «Жук-щелкун» подвигай ВМС США оснастить еще два небольших судна для выполнения разведывательных задач. Этими судами стали «Пуэбло» (AGER-2) и «Палм Бич» (AGER-3).

Выполняя свои задачи, «Бэннер» вел радиоразведку не только в национальных интересах, но и снабжал ВМС США сведениями о Советах. Как свидетельствует Паккард, концепция «небольшого одиночного судна, действующего как корабль наблюдения и разведки, прошла испытания». Способность «Бэннера» находиться близко у берега позволила ему перехватывать такие радиосигналы, которые были недоступны станциям перехвата берегового базирования или же недостаточно полно перехватывались другими мобильными или береговыми средствами разведки. В ходе операций «Бэннера» был также накоплен значительный объем фотографий, сведений по акустике и гидрографии в районах вероятных целей.

Сходный рецепт решили попробовать на Атлантике. В период с 21 июня по 14 сентября 1966 г. судно «Атакапа» (ATF-149), оснащенное средствами электронного перехвата, впервые вело электронную разведку учений советского ВМФ у норвежского побережья. Ожидая начало учений, «Атакапа» обнаружило и вело наблюдение за двумя советскими подводными лодками класса «Зулу», следовавшими в Средиземное море. Успехи «Атакапы» подтвердили правильность концепции использования небольших судов в качестве собирателей разведывательных данных. После этого «Атакапа» вошла в Балтийское море, где также набрала значительный объем информации от перехвата в радиосетях, однако в этот раз она оказалась не совсем нужной, поскольку большая часть подобной информации уже была получена от других сил разведки. Реакция Советского Союза на плавание «Атакапы» как в Норвежском, так и в Балтийском морях была спокойной.


СУДНО ВМС США «ЛИБЕРТИ» И РАКЕТНЫЕ КАТЕРА КЛАССА «КОМАР»

 Восьмого июня 1967 г. израильскими самолетами и торпедными катерами было атаковано и серьезно повреждено американское разведывательное судно «Либерти» (AGTR-5), ведшее разведку у побережья Египта. Тридцать членов экипажа «Либерти» погибли. Отказавшись от помощи, предложенной эсминцем советского ВМФ, «Либерти» ушло в Ла-Валлетту (Мальта) для срочного ремонта. После этого «Либерти» никогда больше не занималось разведкой. Израиль заявил, что ошибочно принял американское разведывательное судно за гораздо меньший по размерам египетский транспорт, и выплатил компенсации за погибших. Многие из оставшихся в живых членов экипажа «Либерти», включая старшего помощника капитана «Либерти» Джеймса Эннеса, считают, что израильское нападение было умышленным и имевшим своей целью не дать Соединенным Штатам узнать об израильском наступлении против Сирии, которое должно было вот-вот начаться. Опубликованные в 2004 г. документы, относящиеся к внешним сношениям США периода арабо-израильской войны 1967 г., дают самую свежую оценку правительством США того инцидента, которая сводится к тому, что нападение произошло по ошибке. В статье, опубликованной в журнале «Записки американского военно-морского института», военно-морской историк Норман Польмар обращает внимание читателей на то, что может являться ключевым элементом головоломки:

«Одним из наиболее значительных документов является длинная расшифровка перехвата, сделанного американским самолетом-разведчиком ЕС-121 в сети радиообмена между израильскими вертолетами (летавшими рядом с «Либерти» после израильской атаки) и наземным пунктом управления. Одно из самых важных сообщений для вертолетов, которым уже сообщили, что в воде находятся люди, которых надо спасать, звучит так: «Обратите внимание: если кто-то из них (среди поднятых из воды) разговаривает, и разговаривает по-арабски, то вы доставляете его в Эль-Ариш. Если они разговаривают по-английски, а не по-арабски, то вы доставляете их в Лод (аэропорт близ Тель-Авива). Это понятно?» Снова и снова наземный пункт управления требовал от вертолетов определить национальную принадлежность судна. Американские документы критикуют израильтян за то, что они не разобрались с национальной принадлежностью судна до нападения до него, потому что (только единожды) определили, что «Либерти» движется со скоростью 30 узлов, и автоматически приняли решение атаковать быстроходное судно, о котором известно, что оно не принадлежит Израилю. И хотя документы, особенно длиннющая телеграмма от американского военного атташе в Белый дом, объясняют, как возникают подобные ситуации, израильское «сверхусердие» в условиях боевой обстановки безусловно внесло свою лепту в трагедию».

Польмар указывает, что в день нападения посольство США направило государственному секретарю США телеграмму, в конторой процитировало высказывание начальника разведки Армии обороны Израиля, который рассказал американцам о намерении Израиля «нанести удар по Сирии, чтобы получить больше свободного пространства». Польмар подчеркивает, что сторонники теории преднамеренного удара по «Либерти» неправы, полагая, что Израиль держал в секрете свою подготовку нападения на Сирию. В день нападения эта информация стала доступной как правительству США, так и общественности Израиля. Бывший летчик палубной авиации А.Д. Кристол, а ныне писатель и судья, занимался изучением этого инцидента четырнадцать лет, и также поддерживает версию Польмара. Кристол критикует Д. Бэмфорда, автора книги, в которой говорится о том, что нападение было умышленным:

«Бэмфорд совершенно игнорирует тот факт, что всего за два дня до 8 июня 1967 г. Соединенные Штаты в Совбезе ООН публично заявили на весь мир, что на сотни миль от зоны боевых действий нет ни одного американского военного корабля. Цепная реакция началась с сообщения израильской армии о взрывах в Эль-Арише. Поскольку израильтяне контролировали ситуацию на земле и в воздухе, они предположили, что их обстреливают с моря, с какого-то военного корабля, бывшего у них па виду. Принимая во внимание публичное заявление США, кажется более логичным, что израильтяне приняли нечетко видный серый военный корабль, плывущий у них на глазах, за судно противника, а не за американский корабль».

Замечание Кристола о взрывах в Эль-Арише подтверждает разговор А. Шелдона-Дюпле с египетским лоцманом, который произошел 20 апреля 1988 г. на борту французского эсминца «Монкальм» во время прохождения эсминцем Суэцкого канала. Лоцман канала был раньше морским офицером и в июне 1967 г. служил на ракетном катере класса «Комар». По словам лоцмана, египетские катера выпустили несколько ракет «Стикс» по израильским наземным войскам, наступавшим возле Эль-Ариша. По мнению лоцмана, израильская атака «Либерти» была вызвана стремительными действиями египетских ракетных катеров и их последующим исчезновением с места событий, что оставило израильтян в недоумении относительно действительного источника этой бомбардировки с моря.

Государственный секретарь США Дин Раек и командующий ВМС США в зоне Атлантики адмирал Томас Мурер израильские объяснения не приняли. Для многих выживших членов экипажа «Либерти» и писателя Д. Бэмфорда, израильская торпедная атака, которая последовала за авиационным ударом по «Либерти», вряд ли может быть объяснена неправильным определением национальной принадлежности.

Торпедная атака подтверждает их заявления о том, что это было обдуманное и циничное нападение с целью убрать нежелательного свидетеля. Кристол, однако, оспаривает утверждения о том, что нападение израильских ВВС длилось около двенадцати минут и было прекращено, как только израильтяне поняли, что «Либерти» не является арабским судном. Кристол далее поясняет: «Пока ВВС начинали спасательную операцию, подошли торпедные катера, которые остановились и начали подавать сигналы «Либерти». «Либерти» ответило стрельбой по торпедным катерам, вследствие чего катера начали торпедную атаку. Она длилась менее пятнадцати минут, и все это время на торпедных катерах считали, что перед ними находится противник, который их обстрелял». Столкнувшись с фактами, военно-морская разведка Израиля представила свой вариант событий, который в изложении Кристола выглядит так:

«На рассвете 8 июня, примерно в 06:00, самолет-разведчик ВМС Израиля обнаружил «Либерти», которое двигалось курсом на юго-восток и находилось более чем в 70 милях к юго-западу от Эль-Ариша. Была определена национальная принадлежность судна, после чего информация была передана в штаб военно-морской разведки, который отметил «Либерти» значком на планшете боевой обстановки в штабе ВМС. Прошло пять часов, и отметку «Либерти» на планшете посчитали устаревшей информацией и удалили с планшета. В 11 :00 в штабе произошла смена дежурных, однако информация о «Либерти» не была доложена офицеру, который принял дежурство. Приблизительно в 13:00, когда стало известно о судне, находящемся в 14 милях от побережья Синайского полуострова и двигающемся на запад, и обстреле с моря позиций израильской армии, старший морской начальник ничего не знал об утреннем обнаружении «Либерти» за много миль к западу».

Аналитики ЦРУ пришли к выводу, что «Либерти» и египетский транспорт на удалении могли выглядеть одинаково и поэтому по ошибке могли быть приняты один за другой. Более убедительным выглядит заявление доктора М. Новицки. Бывший переводчик иврита в ВМС США, находившийся в тот момент на борту разведывательного самолета АНБ ЕС-121, писал Бэмфорду: «Мы записали многое, если не все, о нападении. Далее, наши материалы перехвата, до этого никогда не публиковавшиеся, свидетельствуют, что со стороны Израиля нападение было случайным». В журнале «Уолл Стрит джорнал» от 16.05.2001 г. Новицки писал, что израильская атака действительно произошла по ошибке: «Мое мнение, которое противоречит мнению мистера Бэдфорда, состоит в том, что... нападение было величайшей ошибкой». Ставшие достоянием публики материалы перехвата АНБ подтверждают эту точку зрения.

Рассказ египетского лоцмана о том, что взрывы в Эль-Арише были вызваны ракетами, выпущенными с катеров класса «Комар», что, в свою очередь, вынудило израильские ВВС искать виновника взрывов в море, может послужить еще одним свидетельством для снятия обвинении с Израиля в умышленной атаке на своего лучшего союзника.


ВТОРОЙ ЭТАП ОПЕРАЦИИ «ЖУК-ЩЕЛКУН» И АМЕРИКАНСКОЕ СУДНО «ПУЭБЛО»

 После инцидента с «Либерти» заместитель начальника штаба ВМС США приказал вооружить все разведывательные корабли США. 14.12.1967 г. разведывательным судам «Бэннер», «Пуэбло» и «Атакапа» перед последующими разведывательными операциями в море было приказано установить минимум по два пулемета калибра 12,7 мм. Это, конечно, вряд ли могло быть эффективным средством против реактивных истребителей и торпедных катеров, которые напали на «Либерти». Несмотря на неуспех с «Либерти», ВМС США продолжал сбор разведывательной информации в Средиземном море, на Черном море, у побережья Африки, на Кубе и в западной части Тихого океана. (Модернизированный морской буксир «Атакапа» работал в Средиземном море с июня по октябрь 1968 г.)

В 1967 г. «Пуэбло», построенное двадцать пять лет тому назад и использовавшееся сухопутными войсками США для прибрежных грузовых перевозок, было переоборудовано в надводное разведывательное судно и планировалось к использованию в ходе второго этапа операции «Жук-щелкун». Боевой приказ командующего военно-морскими силами США в Японии № 301—68 от 12.03.1968 г. гласил:

«Мной успешно проверены боевые возможности и политическая значимость использования одиночного малоразмерного судна типа траулер в качестве корабля наблюдения на море и ведения разведки. Второй этап предусматривает расширение объема операции с использованием двух судов («Бэннер» и «Пуэбло») для обеспечения непрерывного ведения разведки в заданном районе или в ходе операции. Целью операции является также проверка реакции Советского Союза на непрерывное присутствие американских разведывательных судов в районах действия советского ВМФ. Предполагается, что как опыт, накопленный в ходе выполнения второго этапа, так и тактические приемы и оборудование, разработанные и примененные нашими силами, последовательно приведут к выполнению третьего этапа операции — использованию большего количества малых судов».

Инструкции второго этапа операции «Жук-щелкун» требовали от разведывательных судов держаться не ближе 13 морских миль от берега и избегать любых действий, которые могут быть расценены как провокация. Погодные условия вдоль советского побережья в это время года и агрессивное поведение военных кораблей красных китайцев заставили отправить в первое плавание свежеиспеченного разведчика «Пуэбло» к берегам Кореи, «страны утренней свежести». Риск от предстоящей операции представлялся минимальным, поскольку однотипное судно-разведчик «Бэннер» и более крупное «Оксфорд» во время их предыдущих походов к берегам Кореи не подвергались никаким угрозам. Служба перехвата иностранных широковещательных станций слышала предупреждения Пхеньяна о провокационных актах в территориальных водах «катерами-разведчиками», замаскированными под рыбацкие лодки, но американцам показалось, что недовольство северокорейского флота распространяется только на рыбаков и военные корабли Южной Кореи.

Начальник отдела текущей разведывательной информации при штабе командующего ВМС США в зоне Тихого океана Б.Р. Инман не был встревожен. Он не был знаком с телеграммой директора АНБ от 29.12.1967 г., в которой отмечалась усиленная активность морских сил Северной Кореи, в том числе и потоплении ими южнокорейского патрульного катера, однако позже заявил, что указанная телеграмма вряд ли бы повлияла на его оценку обстановки. 11 января 1968 г. «Пуэбло» покинуло Японию. Двенадцатью днями позднее судно было окружено канонерскими лодками Северной Кореи и, при попытке оторваться от них, было обстреляно, что привело к гибели одного американского моряка. Коммандер Л. Блэчер не пошел на риск потерять своих людей в ледяной воде и сдал судно в плен. Восемьдесят два члена экипажа «Пуэбло» были доставлены в Вонсан (КНДР) в качестве пленников. В последующие одиннадцать месяцев северные корейцы подвергали пленников пыткам, заставив некоторых моряков угрозами подписаться под «признаниями» в их вине и выступить по радио в политических передачах. Президент Линдон Джонсон отверг несколько военных вариантов решения вопроса и пошел на переговоры. 23 декабря 1968 г. экипаж судна был освобожден. ВМС США не стали предавать военно-полевому суду капитана судна и его первого помощника. Несмотря на все усилия экипажа, они не смогли уничтожить все имевшиеся на борту «Пуэбло» секретные документы, которые требовались им для выполнения поставленной задачи.


БУДУЩЕЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫХ КОРАБЛЕЙ

 В течение 1968 г. американские разведывательные суда продолжали вести радио- и визуальную разведку в северной Атлантике. (Третье переоборудованное судно из серии «AGER», «Палм Бич», в июле и начале августа 1968 г. занималось патрулированием в Норвежском море и северной Атлантике.) Планы увеличения количества судов серии «AGER» были положены под сукно. В июне 1969 г. «Палм Бич» действовало в восточной части Средиземного моря. В августе и начале сентября «Белмонт» также в восточной части Средиземного моря наблюдало за советским вертолетоносцем «Москва». К концу 1969 г. большая часть надводных разведывательных судов была выведена из боевого состава ВМС США. Предполагалось заменить их более быстроходными и лучше вооруженными эскортными эсминцами радиолокационного дозора. Эскортные эсминцы «Томас Д. Гэри» (DER-326) и «Калькатерра» (DER-390) были переоборудованы под корабли тактической военно-морской разведки (NTRS). На эсминцах были установлены специальные электронные комплексы (ICS Van), которые должны были обеспечить «сбор разведывательной информации в различных диапазонах по обнаруженным или указанным морским целям, обработку собранной информации на борту корабля и ее предварительную оценку, и передачу тактической и важной информации в режиме времени, близком к реальному». Во время иорданского кризиса (17—25 октября 1970 г.) «Калькатерра» действовал в восточном Средиземноморье. Однако финансовые трудности вынудили отказаться от переоборудования еще двух эскортных эсминцев для нужд ВМС США в зоне Тихого океана, а потом США вообще отказались от плана создания кораблей, могущих вести разведку в различных диапазонах радиоизлучений. Нападения северных корейцев на «Пуэбло» и через год на самолет-разведчик ЕС-121 вынудили Вашингтон отступить из-за опасения начала еще одной войны в Азии.

Несмотря на то, что советские траулеры-разведчики, сообщавшие в Ханой о предстоящих воздушных налетах, 03.10.1969 г. и 22.04.1970 г. подверглись нападениям со стороны южных вьетнамцев, советский ВМФ оказался более осмотрительным и последовательным в применении своих разведывательных судов. Как вспоминал советский разведчик-ветеран, «мы действовали не так, как американцы. Такими кораблями, как «Пуэбло, мы не рисковали. Мы действовали продуманно и тщательно планировали каждый свой шаг». Забавно, что после инцидента с захватом «Пуэбло», когда в США разгорелись дебаты относительно ценности кораблей-разведчиков, министр обороны США Р. Макнамара, выступая на закрытом заседании сенатского комитета, отметил полезность советских кораблей-разведчиков: «Иногда нам важно, чтобы советские корабли-разведчики... находились поблизости от наших сил. Во время арабо-израильского конфликта один советский корабль-разведчик следил за нашей ударной группой в Средиземном море... что позволило Советскому Союзу узнать о том, что заявление Насера и Хусейна о нападении американских самолетов на египетские войска не соответствует действительности, и для нас было чрезвычайно важно, что Советский Союз об этом знал».

Соединенные Штаты не полностью отказались от концепции надводного разведывательного судна, а просто вернулись к прежней практике использования амфибийных или вспомогательных судов. С противоположной стороны, советский ВМФ расширял свой флот разведывательных судов, свои «изгои» были и в советском рыболовном флоте — траулеры настолько чистые, что никто не поверил бы, что они регулярно занимаются ловлей рыбы. Обычно чайки не обращали на них внимания — признак, выдававший отсутствие запаха рыбы. В Англии, траулеры из Гулля и Гримсби с конца 1940-х годов занимались разведкой в Баренцевом море в рамках операции «Граб». Потеря траулера «Гол» в Баренцевом море в 1974 г. возродила слухи о причастности английских траулеров к секретной разведывательной работе. Западная Германия, Норвегия и Франция, в числе других стран-членов НАТО, также имели разведывательные корабли, как имели их нейтральные Швеция и Финляндия и члены Варшавского договора Польша и Восточная Германия. В отличие от английского «Гола» и советских «изгоев», все они ходили под военно-морским флагом и считались военными кораблями.

Со своей стороны, в 1970-х и 1980-х годах советские «военно-морские» суда-разведчики («AGI»), как элемент национальной системы контроля за океаном, продолжали успешно выполнять свои задачи в Мировом океане в районах постоянного и временного дежурства. Китобойные суда типа «Мирный» и траулеры класса «Маяк», «Океан» и «Альпинист» стали ходить в Средиземное море в 1962 г. и с 1964 г., в связи с войной во Вьетнаме, в Южно-Китайское и Восточно-Китайское моря.

Более крупные «Николай Зубов» и «Мома» использовались у Западного и Восточного побережья США и вблизи Гавайских островов, отслеживая действия американских ПЛАРБ вблизи Чарльстона и Пьюджет Саунд. Первое патрулирование было выполнено в 1965 г. После 1970 г. использовались гораздо лучше оборудованные корабли классов «Приморье» и «Бальзам», особенно для слежения за испытаниями американских ракет в Тихом океане. Суда классов «Приморье» и «Бальзам» были наиболее современными надводными судами-разведчиками, имевшими большие возможности для перехвата и анализа информации. На некоторых судах-разведчиках имелись средства для подводного обнаружения объектов (гидролокационные буи и незвуковые средства), а также электронно-оптические датчики.

Суда советского океанографического флота, как военные (AGR), так и гражданские (AMGS), также занимались разведкой. В военное время и военные, и гражданские океанографические суда могут использоваться как связные ретрансляторы, как постановщики мин — благодаря их точному навигационному оборудованию, или же как постановщики акустических ловушек, вырабатывающие шумы, которые введут в заблуждение систему СОСУС и замаскируют реальное развертывание советских подводных лодок.

Советские корабли управления космическими объектами и контроля космического пространства также представляли ценную категорию разведчиков. Суда управления космическими объектами могли подавать различные команды на спутники, тогда как суда контроля просто отслеживали состояние космического пространства. Суда управления часто отмечались в Карибском море, как раз посередине между советскими наземными станциями в Крыму и на побережье Тихого океана; суда контроля, в свою очередь, ходили в Южную Атлантику и Индийский океан.


Глава 12

РЕВОЛЮЦИЯ В ВОЕННО-МОРСКОЙ РАЗВЕДКЕ, 1970-е гг.


Семидесятые годы прошлого века ознаменованы революцией в военно-морской разведке, которая характеризуется несколькими важными моментами. Во-первых, развертывание советского ВМФ в отдаленных районах океана заставило СССР увеличить свой флот разведывательных судов. Во-вторых, сегодня нам известно, что СССР в течение почти десяти лет мог читать расшифрованную переписку в системах связи американского флота и предугадывать почти каждый шаг ВМС США. Случись война, это обстоятельство оказалось бы решающим. В-третьих, появление средств разведки космического базирования позволило как СССР, так и США увеличить свои возможности по поиску морских сил друг друга в открытом море. Эти новые методы в какой-то мере потеснили традиционные методы сбора подобной информации с помощью агентурной разведки. И, наконец, военно-морская разведка Соединенных Штатов полностью изменила свою оценку и расчеты советской военно-морской угрозы.

К январю 1968 г. развертывание советских подводных лодок за пределами пунктов базирования показало их улучшение и новизну. Одна подводная лодка с ЯЭУ, предположительно, класса «Новембер», действовавшая в океане с 04.12.1967 по 19.01.1968 г., вообще озадачила американскую военно-морскую разведку. Выйдя со своей базы в Петропавловске (полуостров Камчатка), лодка прошла Алеутские острова, проверив, тесно взаимодействуя с советским разведывательным кораблем, систему СОСУС у Западного побережья США, после чего на высокой скорости произвела перехват авианосца ВМС США «Энтерпрайз» (CVAN-65), который направлялся в свою зону дежурства в западной части Тихого океана. Фрегат ВМС США «Тракстан» (DLGN-35) с ЯЭУ, сопровождавший «Энтерпрайз», начал преследовать лодку и обнаружил ее своим гидролокатором, после чего передал контакт противолодочному самолету Р-3 «Орион». В сумерках лодка всплыла, и «Орион» «обрадовал» ее своим неожиданным появлением. Комментируя всю операцию, командующий противолодочными силами ВМС США в зоне Тихого океана писал:

«Это продолжительное плавание подводной лодки (предположительно, класса «Новембер») вне района базирования показало значительные возможности и тактические приемы, которые до этого на Тихом океане не отмечались... В высшей степени скоординированные действия с разведывательным судном «Гавриил Сарычев» («AGI») явились первой операцией подобного рода, отмеченной на Тихом океане. По существу, это является признаком очень современного уровня планирования операции, очень эффективного командования и управления подводной лодкой и эффективной обеспечивающей системы связи. Маневры как подводной лодки, так и «Гавриила Сарычева» указывают на их но меньшей мере общее знакомство с системой СОСУС у Западного побережья США. Вопрос о том, знают ли они точное местонахождение приемников системы СОСУС или же их месторасположение определено теоретически... лежит в области догадок. Перехват «Энтерпрайза» (CVAN-65) является впечатляющей демонстрацией растущего профессионализма и уверенности в своих силах как экипажей советских атомных подводных лодок, так и системы управления и контроля, которой они подчиняются... Есть свидетельства того, что плановый выход «Энтерпрайза» в западную часть Тихого океана натолкнул Советы на мысль проверить свои находящиеся в море противоавианосные ресурсы и выполнить многократный перехват. И хотя нет окончательных свидетельств, возможно, что перехват или попытка перехвата «Энтерпрайза» выполнялась и другими средствами... 5 января 1968 г. и ... возможно, 12 января другой лодкой, предположительно, также класса «Новембср». Разведывательное судно «Гавриил Сарычев»... могло внести значительный вклад в эту операцию, перехватывая информацию в районе Гавайских островов. Таким образом... операция в целом... требовала чрезвычайно эффективной и ответственной системы управления и контроля, высокой компетенции и уверенности экипажей подводных лодок и надежных систем подводной лодки».


ПРОХОДЯ МИМО...

 Как раз в то время, когда советская атомная подводная лодка, которая позднее перехватила в западной части Тихого океана авианосец «Энтерпрайз», собиралась в дальний поход, уоррент-офицер американских ВМС Джон Уолкер, как полагают, забрел в советское посольство в Вашингтоне (федеральный округ Колумбия) и продал за несколько тысяч долларов шифровальную таблицу для радиосвязи. Он договорился о последующей плате от 500 до тысячи долларов в неделю за передачу новой информации, которую он достанет в центре связи с подводными лодками ВМС США на Атлантике на ВМБ Норфолк, где он проходил службу. После своего ареста 20.05.1985 г. Уолкер пытался оправдать свои действия, заявив, что секретная информация по военно-морской связи, которую он продавал Советскому Союзу, уже была скомпрометирована в результате захвата северными корейцами американского судна-разведчика «Пуэбло» 23.01.1968 г.

Точная дата первого контакта Уолкера с советской разведкой остается неясной. Жена Уолкера, которая сдала его ФБР, заявила под присягой, что первые «необъяснимые» деньги и дорогие подарки появились буквально перед Рождеством (25 декабря) 1967 г. «В конце 1967 г.», писал об этом генерал-майор Олег Калугин, бывший начальник контрразведки КГБ, в своих противоречивых мемуарах. Калугин пишет о приходе Уолкера в советское посольство, но не указывает месяц, который мог быть ноябрем или другим, даже более ранним:

«Он приехал из Норфолка, нашел в телефонной книге адрес советского посольства и просто вошел в парадную дверь. Оказавшись внутри, он сказал кому-то из дежурных: «Мне нужно увидеться с офицером безопасности или с кем-то, кто занимается разведкой». Один из наших офицеров, который говорил по-английски, спустился к Уолкеру... Он взял принесенные Уолкером материалы и поднялся наверх, где сидели Соломатин (резидент в Вашингтоне) и я... Мы никогда не видели ничего подобного... и было ясно, что материалы, которые принес Уолкер, являются подлинными. Соломатин, выросший в черноморском портовом городе Одессе, был к тому же и фанатиком флота. Он пролистал бумаги, которые принес Уолкер, и широко раскрыл глаза и закричал: «Мне это нужно!» Наш офицер спустился вниз и передал Уолкеру аванс в несколько тысяч долларов, после чего договорился встретиться с ним в этом же месяце в одном из универмагов Александрии, штат Вирджиния».

Слова Калугина звучат убедительно. Однако в диссертации, которую в 2001 г. в командно-штабном колледже сухопутных войск США защищала майор американской армии Лаура Хит, показано, что следователи ФБР сомневаются в этой версии. Они полагают, что Уолкер мог начать работать на Советский Союз ранее этой даты, может быть, как сообщник своего брата, лейтенант-коммандера Артура Уолкера. Артур подозревался в продаже секретной информации Советскому Союзу еще в начале 1960-х годов. Следователь ФБР по особым дела Р.Х. Хантер пишет в своем появившемся в печати отчете о расследовании дела Уолкера, что Джон Уолкер последовательно проваливал проверки на полиграфе. Камнем преткновения был всегда один и тот же «всепоглощающий вопрос» — как он начал шпионскую деятельность. Более того, в описании советского посольства, которое дал Уолкер, фигурирует железная ограда, в действительности же она появилась значительно позднее, в 1974 г. Как указывает Хантер, полиграф, однако, признал достоверным следующее заявление Уолкера:

«Я знаю, что вы уверены, будто я вру относительно начала работы из-за того, что я не прошел полиграф и истории с оградой. Тогда я предлагаю вам такой вариант: мой брат Артур попал в финансовое затруднение какого-то рода, возможно, это произошло в Нью-Йорке, и связался с нью-йоркскими волками-заемщиками. Артур отчаянно нуждался в деньгах, и я передал ему несколько секретных документов для продажи. После того, как Артур продал документы и получил какие-то деньги, он испугался и захотел свалить. Я не видел вреда в продаже информации Советам, поскольку наши страны не воевали и никогда не будут воевать. Я посчитал, что это легкий шанс заработать немного денег, поэтому где-то на земном шаре я нашел советское посольство и зашел в него».

Джон Уолкер споткнулся на двух вопросах полиграфа: участвовал ли каким-нибудь образом его брат Артур Уолкер в продаже секретных документов Советскому Союзу? Участвовал ли каким-либо образом Артур Уолкер в подталкивании Джона па его первый контакт с Советами?

Лейтенант-коммандер Артур Уолкер поступил на службу в ВМС США в 1953 г. и проходил службу в качестве офицера-подводника и инструктора по противолодочной борьбе. Имевшийся у него допуск обеспечивал ему доступ к совершенно секретной информации по системе СОСУС. Он мог передать информацию по СОСУС, которую определенно имел советский Тихоокеанский флот, когда в январе 1968 г. авианосец «Энтерпрайз» был успешно перехвачен советской атомной подводной лодкой. Джон также мог быть источником информация по СОСУС, если он начал свою предательскую деятельность в 1965—1966 гг., проходя службу на подводной лодке ВМС «Симон Боливар» (SSBN-641), вооруженной ракетами «Поларис». Хит полагает, что Джон мог заскочить в советское посольство «где-то на земном шаре» во время захода его лодки в один из иностранных портов, и начать шпионить еще до декабря 1967 г., дав Москве больше времени на то, чтобы спланировать захват «Пуэбло» чужими руками. Специалисты, которые допрашивали Уолкера и работали с материалами, уличавшими его в предательстве, полагают также, что на самом деле Уолкер начал работать на Советы сразу же после своего перевода в Норфолк в марте 1967 г.


УОЛКЕР И АМЕРИКАНСКОЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЕ СУДНО «ПУЭБЛО»

 Когда Джон Уолкер передал Советскому Союзу экземпляр ключей для шифровальных машин KL-47/KL-7, KL-7 являлась самой распространенной на Западе шифровальной машиной. Она использовалась во всех видах вооруженных сил США, в ЦРУ, Государственном департаменте и в некоторых странах — членах НАТО. Шифровальные машины KL-7 начали применяться в 1950-х годах, и их первым пользователем было Агентство национальной безопасности США. Когда Уолкер служил на подводной лодке «Симон Боливар», вооруженной ракетами «Поларис», то имел доступ ко всем криптографическим документам, относящимся к KL-7, включая ключи к кодам и секретные инструкции. KL-7, сходная со знаменитой немецкой шифровальной машиной «Энигма», но более сложная, была размером с телетайп и имела клавиатуру с тремя рядами кнопок и регистрами для переключения па буквы или цифры. Машина имела восемь роторов с тридцатью шестью контактами на каждом из них. Для установки новых ключей оператор должен был выбрать ротор, поместить его во внешнее пластиковое кольцо и установить новое положение контакта. Эта операция повторялась до тех пор, пока не будут сменены положения всех контактов ротора. Смена ключей производилась ежедневно в полночь по Гринвичскому времени. На борту «Пуэбло» имелась KL-7, и советская разведка об этом знала.

И хотя Уолкер заявляет, что он скомпрометировал только ту информацию, которая уже была утрачена с захватом «Пуэбло», именно информация Уолксра могла навести Москву на мысль просить Пхеньян захватить «Пуэбло». Вот что об этом пишет майор Хит:

«Скрупулезный анализ деталей говорит о том, что Джон Уолкер сыграл определенную роль в планировании инцидента с «Пуэбло». С советской точки зрения, подталкивание к захвату судна ВМС США, даже чужими руками, является очень рискованным делом, которое может быть оправдано только соответствующей богатой добычей. Захват одной или двух шифровальных машин может быть такой добычей; однако существует одна проблема — резонно предполагать, что на такую очевидную компрометацию США ответят какими-то изменениями в блоке шифрования, которые сделают захваченные шифровальные машины непригодными. США поступили именно так; однако у Советов был Джон Уолкер, передавший им копии приказов па внесение изменений в шифровальные машины, что позволило Советам доработать захваченные шифровальные машины до уровня, который был определен американскими приказами».

В день нападения экипаж «Пуэбло» не смог выполнить требования, касающиеся находящихся под угрозой захвата противником секретных документов и секретного оборудования. На «Пуэбло» имелась печь для сжигания документации, но она находилась на палубе и, следовательно, могла быть обстреляна артиллерией северных корейцев. Тяжелые мешки с документами были неудобны для переноски, и, в случае их затопления на мелководье, могли быть легко подняты северными корейцами. Попытки сломать шифровальные машины KL-47/KL-7 с помощью кувалд и пожарных топоров не увенчались успехом — машины выдержали удары.

Джон Уолкер, которого, как утверждают, председатель КГБ и будущий советский премьер Ю.В. Андропов считал «первым номером», дал Советскому Союзу возможность более десяти лет удерживал» решающее превосходство над американскими ВМС. Это случилось потому, что, по крайней мере, с 1967 г. по 1983 г., Уолкер передавал КГБ шифровальные ключи к американской системе трансляции «по флоту» (СТпФ). Как могло случиться, что единственный человек и, позднее, его подручные, могли достигнуть таких успехов? Майор Хит поясняет:

«Факты говорят, что СТпФ была сконструирована таким образом, что было практически невозможно обнаружить или удержать какого-нибудь негодяя со стороны от компрометации системы. Изучение персонала, работавшего с этой системой, было поверхностным и проводилось с задержками, основываясь преимущественно на интуиции, а не на строго научных критериях. Слишком много людей имело доступ к ключам и секретным документам, а система учета была не в состоянии даже теоретически обнаружить незаконное копирование секретных материалов. Ответственность за безопасность СТпФ была распределена между множеством организаций, что обусловило появление многих «дыр» в безопасности. Эти огрехи были перенесены в конструкцию и новых систем закрытой связи».

Как подчеркнула Хит, защита ключей СТпФ имела много изъянов. Когда Уолкер служил на флоте, там было восемьсот кораблей, на каждом из которых несколько матросов имели доступ к ключам для выполнения своих повседневных обязанностей. Сотни матросов работали на узлах связи на береговых базах. Хит определяет их общее число в «десятки тысяч». И это число может «быть больше 100 000», если добавить «личный состав, который мог иметь нерегулярный доступ к ключам — обманом или мошенничеством».

Хит пишет, что когда в 1971 г. Уолкер получил назначение на корабль снабжения ВМС США «Ниагара Фоллз», который готовился отправиться к побережью Вьетнама, на корабле находились — в качестве «резерва на борту» — ключи к шифровальным машинам на шесть месяцев вперед. Поскольку это был корабль снабжения, который имел на борту специальное помещение для работы и хранения секретных документов, «Ниагара Фоллз» использовалась также для доставки новых ключей и секретных документов другим кораблям, включая подводные лодки и авианосцы, а также большое количество ключей для американских сухопутных войск во Вьетнаме. Уолкер прослужил на «Ниагара Фоллз» три года (1971—1974), и в течение этого периода мог скомпрометировать ключи для всего американского фл