Book: Ересь



"Ересь"

Танатос 78

2006-01-25

«Смерть — это маленький мусорщик, тихий, как мышь.

Он ездит в общественном транспорте

и никогда не скажет ничего интересного».

Тибор Фишер, «Пальчики оближешь»

1

Нельзя прожить жизнь и ни разу не получить кулаком в челюсть. Это было первое, о чем я подумал, отрываясь от земли. Согласно закону гравитации, мое тело должно было двигаться по отрицательной параболе с конечной точкой на кафельном полу сортира в трех метрах от точки старта. Восемьдесят килограмм моей материальной составляющей так и сделали — не в моей компетенции спорить с физикой. Я летел, и целое мгновение мусолил ту псевдофилософскую банальность. Сказать откровенно, не первый раз в своей практике я обращался к подобному аутотренингу. Потому что моя физиономия помнит отпечатки трех сотен кулаков.

В полете меня развернуло, так что я грохнулся на бок, сильно ударившись правым локтем, но успев подложить под щеку левую ладонь. Иначе я выплюнул бы несколько зубов, хотя один все равно выплюнуть придется. Это было второе, до чего я додумался, ощупывая языком ротовую полость на предмет повреждений. Наручные часы на левом запястье находились в пяти сантиметрах от моего лица. Я скосил на стрелки глаза, пытаясь сфокусировать зрение на таком коротком расстоянии, и отметил, что времени осталось полторы минуты — вполне достаточно, чтобы успеть сломать мне пару ребер.

У меня заурядная и скучная работа, но иногда в ней появляются интересные моменты, — это было третье, о чем я подумал, считая удар в челюсть точкой отсчета. Следом я заключил, что слишком много мыслей лезет в мою голову за интервал времени в пару секунд. Я давно заметил, что моя голова работает лучше, если ее немного встряхнуть. Но инстинкт самосохранения пресек поток внутреннего монолога — он уверял, что в данной ситуации надо не мысли генерировать, а отползать в сторону, пока тяжелый ботинок не постучался в почку. Так я и сделал. Перевернулся на живот и пополз к унитазу. Наверное, я собирался за ним спрятаться.

Отползая, я думал о том, что удар, которым меня наградил верзила, заслуживает почетного места в коллекции. Такие удары можно собирать, как марки, монеты, или что там еще коллекционируют… Яркий, правильный, без единой лишней детали. Сразу видно, что человек, обладающий способностью к таким хукам, не разбрасывает их направо-налево, но всегда абсолютно точно знает, кому и зачем удар предназначается. Так что данный инцидент можно рассматривать, как дань уважения. А можно, как наказание за глупость… Да, вот в чем причина! Глупость — это грех, до которого человек додумался сам. Не Господь. В списке смертных грехов она не фигурирует. Потому-то я глупостью и злоупотребляю — не в силах посягнуть на запреты божественные, я с удовольствием посягаю на запреты людские. С моей однообразной работой это хорошее развлечение, хотя начальство (если прознает) за подобные выходки по голове не погладит.

— Ну что, еще будут наставления? — интонация голоса верзилы намекала на угрозу.

Я перевел себя в сидячее положение, прислонился спиной к унитазу и потрогал пальцами челюсть. Немыслимо, но она оказалась крепче, чем предполагалось — хук ее не сломал и даже не вывихнул! Хотя, к чему патетика? Если бы эта челюсть была менее прочна, моя коллекции первоклассных хуков не насчитывала бы двести тридцать восемь экземпляров.

— Хороший удар, — сказал я довольно искренне и поспешно добавил, дабы оппонент не успел сменить гнев на милость, — но ты, баран, так ничего и не понял! Да, я вижу, что слово у тебя не расходится с делом, и мое тебе за это уважение. Только, видишь ли, времени у тебя осталось меньше минуты, а ты тратишь его на физические упражнения, хотя впору позаниматься умственными! А то и духовными!

— Я смотрю, с первого раза ты не понимаешь, — он сделал шаг в мою сторону. — Я ведь и убить могу…

Явился в этот бар я пятнадцать минут назад. Опоздал немного, планировал быть пораньше. Что тут поделаешь — пробки. Если транспортные коммуникации — артерии города, то автомобильные пробки — их тромбы.

Я умостил свою задницу на высокий табурет у стойки и с надеждой посмотрел на бармена. Бесполезно, меня он не замечал. Я не обиделся, привык уже, что бармены, кассиры, продавцы, контроллеры, секретарши etc — одним словом обычные живые люди, не воспринимают меня, как раздражитель зрительных нервов. Так что я решил не затягивать игру в гляделки, и обслужить себя сам. Я встал, зашел за барную стойку, снял с полки стакан и бутылку текилы, вернулся на место. Мне удалось пропустить три порции, прежде чем бармен с удивлением обнаружил сие безобразие. Он молча таращился на початую бутылку и стакан рядом с ней секунд десять, потом настороженно оглянулся по сторонам, наконец, сгреб все и спрятал под стойку. Меня он так и не заметил, но четвертую порцию мне уже не хотелось, потому я сосредоточил внимание на «клиенте».

«Клиент» сидел за столиком в центре бара и хлыскал водку, занюхивая ее лимоном. У него случилась болезнь сердца, и узнал он об этом совсем недавно. По этому поводу и пил, хотя врачи строго настрого запретили. Впрочем, в случае с моим «клиентом» медицина ему все равно бы не помогла. Медицина ведь только думает, что спасает людей, на самом деле все гораздо сложнее. В нашей работе, например, тоже бывают огрехи — ничего идеального не существует, но по сравнению с медициной мы — атомный хронометр, по которому весь мир сверяет часы.

Я, не спрашивая позволения, умостился за столик моего «клиента», и пристально так на него уставился.

— Проблемы? — спросил крепыш, спокойно выдержав мой взгляд.

С сердцем такая ерунда — если оно больное, чаще всего по внешности его обладателя этого не определить. Вот и «клиент» мой, мужчина тридцати шести лет, рослый, с развитой мускулатурой и крепкими кулаками, кому придет в голову, что в кармане у него пузырек нитроглицерина?

— У кого? — в свою очередь спросил я и взглянул на часы.

— У тебя. Чего вылупился?

Времени оставалось семь минут, потому я решил пропустить вступление и сразу перейти к сути:

— Наверное, грустно прожить жизнь в спортзале, чтобы в один прекрасный момент узнать, что твое сердце никуда не годиться, и что отныне тебе ничего нельзя поднимать тяжелее килограммовой гантельки?

Брови моего «клиента» поползли на лоб.

— Ты кто такой?

— Мое имя? Зачем оно тебе? Не будем тратить время, потому как осталось его не много, а мы еще ничего не обсудили. Итак… После такой новости ты понимаешь, что тебе даже сексом нельзя заниматься по-человечески, без боязни, что сердце не согласится с оргазмом и пошлет своего хозяина куда подальше. Легкая пробежка может отправить тебя в реанимацию. Стресс, не напрягаясь, способен уложить тебя в деревянный ящик. Резкая смена климата, и ты склеил ласты. Приснился ночью кошмар, и ты дал дуба. Признай, одной ногой ты уже в могиле. Самое время подумать о том, как ты прожил эту жизнь, чего сделал хорошего, как много набедокурил, и построить гистограмму совершенных грехов, чтобы определить с какого начинать каяться. Который из семи ты любишь больше всего?

Удивление в глазах моего «клиента» гасло, взамен проявлялась злость. Голос стал больше походить на рык.

— С какой это радости я должен тебе исповедаться?!

— Вполне возможно, что тебе больше некому будет исповедаться. С твоим сердцем ты можешь не протянуть и до завтрашнего утра. Или до вечера? Как думаешь, много у тебя времени? Ultima forsan*, как писали на церковных башенных часах в средние века.

— Проваливай отсюда, придурок!

За соседними столиками народ начал оглядываться, перешептываться и показывать на моего «клиента» пальцем. С ними я был согласен, верзила и в самом деле вел себя агрессивно.

— Не делай поспешных, к тому же неверных выводов, — посоветовал я собеседнику. — Во что я тебе скажу: забудь про злобу, у тебя нет на нее времени.

Верзила схватил меня за отворот пиджака.

— Обычно я так долго не терплю, — процедил он, пытаясь убить меня взглядом.

Сознаться, от такого взора — бык, готовый вышибить лбом ворота, не меньше — у меня мурашки по коже бегают, вот и тогда я почувствовал, что спина начинает потеть. Но что было делать, раз уж я ввязался в эту глупость, надо было доигрывать спектакль до конца.

— Может быть, поэтому у тебя и проблемы с сердцем? Знаешь, нервы на нем сильно сказываются. И потом, видишь ли, уважаемый, я не могу никуда деться, в данный момент я на работе…

Я хотел было еще раз попытаться ему объяснить, что он попусту тратит время, которое мог бы потратить с большей пользой, но верзила приподнял меня над стулом и придал ускорение в сторону туалета. Я едва устоял на ногах. Как только я переступил порог сортира, он захлопнул за собой дверь и подарил мне тот великолепный хук.

Я улыбнулся. Нет, вы послушайте, что говорит эта тупица! Убить меня! Тавтология. Ну да времени развивать тему словесных каламбуров уже не оставалось — стрелки отчаянно тикали в направление развязки.

Я поднялся на ноги, отряхнулся, скрестил руки на груди и подарил своему клиенту последнее, что еще можно было успеть ему подарить — взгляд глубокой скорби по никчемному болвану, который прожил жизнь зря и ничегошеньки в ней не понял.

— Ты не можешь меня убить, — доверил я ему одну из своих тайн.

И вот он — миг трагической развязки этой короткой, но емкой пьесы! Я закинул правую руку за спину, а запястье левой поднял на уровень груди, так, чтобы часы оставались в поле зрения. Голосом конферансье, объявляющего знаменитейшего актера, я произнес:

— Як Вениамин Гаврилович, ты умрешь через шесть, пять, четыре…

На третьей секунде мой «клиент» вдруг согнулся, в его глазах отразились ужас и боль.

— Кто… ты?.. — прохрипел он.

— Меня зовут Танатос 78, — больше не было смысла скрывать от него правду, которая ему все равно не понадобится. Так всегда с людьми — ищут что-то, ищут, а потом вдруг находят и оказывается, что оно им сто лет не нужно. Иногда меня успевали спросить, почему 78? На это я отвечал: потому, что есть и Танатос 77 и Танатос 79. И это чистая правда.

Верзила уже стоял на коленях, уткнувшись лбом в пол. Странная штука жизнь — минуту назад он припечатал меня мордой к этому кафелю, а теперь сам бил ему челом. С человеческими жизнями всегда так — никогда не знаешь, что ждет тебя за поворотом.

На последней секунде мой «клиент» выудил из кармана пузырек нитроглицерина, но дрожащие пальцы его тут же выронили. Белый бочонок с лекарством неторопливо покатился к унитазу. Наверно, тоже хотел от кого-то спрятаться. Впрочем, лекарства бы все равно не помогли. Если в Книге Судеб напротив твоего имени стоит дата и время (а появляется она там не в момент рождения, но на протяжении жизни), никакая пилюля уже не поможет. Увы.

Верзила замер и плавно завалился на бок. Coda финальной сцены. Можно опускать портьеры и гасить «юпитеры».

Дверь туалета открылась, парень уставился на лежащего человека, нерешительно приблизился, потрогал за плечо, сказал «эй», убежал. Через минуту здесь собралось уже пять человек.

— С ним и в зале было что-то не так, — делился впечатлением один из них. — Он разговаривал сам с собой и дергал руками, словно хотел кого-то схватить…

— Может, почуял Смерть…

Я улыбнулся. Зачем меня чуять? От своих «клиентов» мы не прячемся.

Я достал из внутреннего кармана ежедневник и напротив троесловия «Як Вениамин Гаврилович» поставил галочку. Ниже располагались еще два имени — мой объем сегодняшних дел.

Такая вот работенка. Чуть-чуть статист, немного клерк, самую каплю душеприказчик. Распространенное заблуждение, будто наш брат является, дабы кто-то умер раньше положенного срока в корне неверно. Наше дело засвидетельствовать, что реальные события не расходятся с Книгой Судеб. Всего-то. Я же говорил, пресное однообразное занятие. Если бы не эти маленькие спектакли, которые я себе втихаря от начальства позволяю, можно было бы свихнуться от скуки. Мы даже души умерших не трогаем, этим занимается отдельная служба.

2

Я сидел на парапете девятиэтажки, свесив ноги в тридцатиметровую пропасть, и смотрел, что делается внизу. Там ничего особенного не делалось. Легкий ветерок заставлял дрожать листья тополя, чуть дальше носились по проспекту разноцветные автомобили. С такого расстояния они казались игрушечными. В жизни всегда так — чем дальше отдаляешься от предмета, тем больше проявляется его сущность. Игрушка — вот суть любой материальной ценности. Люди же стремятся приблизить к себе все те безделушки, чтобы разглядеть в них иллюзию иного смысла. Отсюда вывод: жадность и скупость от глупости. Что это, метафизический закон взаимодействия живой и неживой материи?..

Я болтал ногами, генерировал ответы на этот никому не нужный вопрос и старался попасть плевком в прохожих, если они оказывались подо мной. Впрочем, целился не очень тщательно, постоянно промазывал. Нормальный ответ тоже не придумывался. Очевидно, по той же причине, что и с плевками — их владелец особенно не старался. Да и зачем отвечать на идиотские вопросы? Достаточно сказать: не знаю, но вопрос хороший. Тем самым ты остаешься как бы интересным собеседником, и ограждаешь себя от необходимости искать ответ на никому не нужный вопрос.

Таким вот образом я убивал время, потому что моя «клиентка» опаздывала. Я уже начал беспокоиться, что она просто перепрыгнет парапет в последнюю секунду, лишив меня возможности перекинуться с ней парой слов. Но «клиентка» не стала отходить от классической схемы, по которой полагалось выйти на последний рубеж, на Рубикон жизни и смерти, и собрать некоторое количество зевак. Самоубийство — это же спектакль, а каждому актеру нужен по крайней мере один зритель, иначе действо потеряет смысл. То есть, не смысл, а драматизм и пафос.

Она забралась на парапет.

— Хорошая погода, верно? — задал я невинный вопрос.

Моя «клиентка» чуть не оступилась. Она выпучила на меня распахнутые глазища, не в силах понять, откуда я взялся.

— Не пугайтесь ради Бога, — попросил я. — А то вы свалитесь раньше, чем положено.

На ней было тонюсенькое платье, и ветер обклеил им ее стройное точеное тело, зачесал назад подол и волосы. Готов поклясться, час назад она приняла душ и надела чистое белье. От нее даже пахло духами. Это же так символично — свидание со Смертью. Эта тешила мое самолюбие, но девушка была совершенно не в моем вкусе. То есть, не в плане сексуального притяжения, с этим-то все было как раз в порядке. Просто, во-первых, в ее лице уже не было жизни, ее глаза умерли задолго до того момента, когда она отважилась на самоубийство, а я предпочитаю живые натуры, фонтанирующие энергией. А во-вторых, за такую выходку меня могут отправить в длительный «отпуск» ниже центра Земли. Так что «свидание со Смертью» для моей «клиентки» станет совершенно не тем, чего она ожидает. Ни тебе романтики, ни высоких переживаний — бумц, и от тебя кровавая клякса. Ничего более.

— Вы не остановите меня, — уверенно заявила юная особа и опустила взгляд к подножию пропасти.

Там уже собралось целых два зрителя. Один стоял, запрокинув голову и указывая на нее пальцем, второй прижал к уху ладонь, должно быть, звонил по сотовому телефону.

— Боже упаси! Я и не собирался вас останавливать. Скажу вам больше: я не имею право вас останавливать. И даже еще больше: у меня не получится вас остановить, потому что дата вашей кончины прописана несмываемыми чернилами в Книге Судеб. А это значит, что теперь даже вы сами себя не остановите. Просто потому, что вы уже мертвы. Вы умерли для этой жизни давно, и теперь ваше тело попросту догоняет свою кончину. А моя задача засвидетельствовать этот кульминационный момент.

Я взглянул на часы. У нас оставалось пять минут. Девушки снова обратила на меня свой взор.

— Вы повторили слово в слово мое… Кто вы? — законный вопрос.

— Меня зовут Танатос 78.

На секунду она задумалась.

— Когда-то я читала греческие мифы… Вы Смерть?.. Смерть — человек? — в этом вопросе должно было быть удивление, если бы не было столько безнадежности.

— Не знаю, — сознался я искренне, — но вопрос хороший. А человек — это Человек?

— Не так я себе представляла Смерть, — мой вопрос она бессовестно проигнорировала.

Вот она людская природа — даже на смертном одре человек остается эгоистом.

Зрительный зал увеличился на пять ротозеев. Тип, который минуту назад звонил по телефону, теперь выставил в сторону моей клиентки руку. Очевидно, надеялся снять на телефон акт суицида.

— А как вы меня представляли? Я должен был захватить косу? — я говорил с улыбкой. Почему, собственно, я не мог позволить себе легкое издевательство?

— А она у вас есть? — пришлось отметить, что этой особе палец в рот класть не следует. Она продолжила равнодушно, — хотя, какая разница… Символом больше, символом меньше…

Часы напоминали о скоротечности времени, оставалось три минуты.

— Сегодня вы, наконец, обратите на себя внимание, — заверил я свою «клиентку». — Смотрите, даже милиция пожаловала.



К группе ротозеев подъехал УАЗик ППС, стражи порядка в количестве трех человек выбрались из машины и обратили свои физиономии к моей «клиентке». Ничего больше они не предпринимали. Очевидно, решили ограничиться работой сходной с моей — засвидетельствовать кончину, чтобы потом вписать ее в свои протоколы. В свои игрушечные Книги Судеб.

— Сознайтесь, вам приятно, что люди наконец-то воспринимают вас не так, как обычно? — признаюсь, я сознательно толкал девушку на исповедь. Что за спектакли без монологов?

Она молчала ровно пять секунд, потом ее прорвало:

— Я не знаю своих родителей. Мне говорили, что меня нашел милицейский патруль в мусорном баке. Мне тогда было три-четыре месяца. Если бы я не орала, то и они бы не обратили внимания.

Я отметил, что воли к жизни в младенчестве у моей «клиентки» было гораздо больше. Это нормально, в грудном возрасте люди попросту не знают, что такое сломаться, они борются до самой смерти. Сломаться можно, только имея мораль и принципы, потому что без них ломаться нечему.

— Потом детский дом. В тринадцать лет я потеряла девственность и совсем не по своему желанию. Каждую ночь нас сдавали в аренду наши же охранники. Всех, кто хоть отдаленно напоминал женщину. В шестнадцать лет я уже была стерильна, потому что перенесла кучу венерических болячек. Материнство мне заказали раз и навсегда. В семнадцать я покинула эту дыру, в надежде, что мое тюремное заключение закончилось, и теперь, наконец, начнется новая жизнь, полная… тепла. Выходного пособия хватило на билет в плацкартном вагоне в один конец до города, о котором я мечтала, как об Эдеме. Но оказалось, что если у тебя нет денег, то ты совершенно никому не нужна. Ты можешь лечь на тротуар и подохнуть с голоду, а если кто-то и протянет тебе бутерброд, то это будет пятидесятилетний мужик с проплешиной на голове и пивным пузом, который надеется трахнуть тебя, как только ты очнешься от голодного обморока. В жизни изменилась обстановка, но совсем не изменилась суть — меня по-прежнему сдавали на ночь, только теперь я за это получала деньги, и могла снять комнату в общаге, да поступить учиться. Сейчас мне двадцать два и у меня нет будущего. Потому что мое прошлое кошмар, и настоящее едва лучше. Да, я хочу собрать побольше зрителей, потому что я их всех ненавижу! — она уже кричала, она почти скатилась в истерику. — Потому что никто из них никогда не относился ко мне по-человечески!.. Я хочу ляпнуться об асфальт, и заляпать их своим дерьмом и кровью! Мерзкие твари! Ублюдочная жизнь! Ну а ты, хренова Смерть, какого черта ты явился на мою кончину?!

О, какой накал страстей! Апофеоз действа достигал кульминации. Но, извини, юная леди, первая роль все же остается за мной. Мой спектакль, мне и решать.

— Было бы странно встретить Смерть в отсутствие оной, вы не находите?

Я улыбнулся и перевел взгляд на часы — у меня оставалось всего сорок пять секунд. В пору было поторопиться.

— Mores cuique sui fingunt fortunam, — голосом Римского Папы возвестил я.

Она молчала секунду, потом ответила:

— Даже перед самым Концом меня попускает моя же Смерть… Что, мне надо было всю жизнь учить латынь?!

— Это переводится, так: каждому человеку судьбу создают его нравы. Я не могу похвастаться глубоким пониманием Закона Жизни, но даже та малость, которую я понимаю, говорит мне следующее: человек не может и не должен жить, не имея воли к жизни. Иначе род человеческий попросту выродится. Ваша воля к жизни началась и закончилась в мусорном баке, когда вы орали, призывая на помощь. Как только хранитель правопорядка взял вас на руки, она иссякла. Вас приласкали, и она закончилась. Вас били — вы молчали. Вас насиловали — вы терпели. А с чего вы взяли, что все должно было само приплыть к вам на сияющем ковчеге?

— С того, что кто-то рождается, имея за своей спиной табун нянек и сумму на счете, — я не совру, если замечу, что в ее голосе проступила злость. Наверное, это мой талант — вызывать у умирающих злость.

— Положим, это так. Но с другой стороны, вы никогда не задумывались, почему в королевских семьях такой большой процент смертности детей? Возьмите любую царскую династию и посмотрите на количество не состоявшихся царевичей и принцесс, ушедших из жизни в младенчестве. Вам все станет понятно — нет воли к жизни, нет и жизни. И потом, зачем смотреть на других? Чего вы там хотите увидеть? Как они воюют с жизнью? Но ведь этот опыт нужен только тем, кто борется, верно? А вы боролись? Вы убили кого-то из своих насильников, или хотя бы пытались это сделать? Хрен там! Вы плыли по течению канализационных сбросов, в надежде, что оно впадает в чистую реку с красивыми островами. И сознательно гнали от себя мысль, что так не бывает.

— А разве убийство — это не грех? — в ее голосе пронеслась нотка сарказма.

— А самоубийство разве не грех? Хотя все это не так уж и важно. То есть важно, когда речь идет о маньяках убийцах, к которым, вы не относитесь по определению.

Солнце клонилось к горизонту, наливаясь, словно глаз быка огненно-рыжим пламенем. Мой любимый цвет. Мои любимые оттенки.

Я взглянул на часы. Мы мило пообщались, но времени оставалось совсем чуть-чуть. Я перевел себя в стоячее положение и возвестил:

— Итак, Суиница Валентина Аркадьевна, вам осталось жить девять, восемь…

— А если я передумаю? — в ее возражении не чувствовалось силы и возможного упрямства, что только подтверждало теорию.

— Бросьте, сделайте в этой жизни хоть что-то сами. В противном случае за вас сделает это Рок. Порыв ветра, или карниз под ногами обвалится — ни Жизнь, ни Смерть не обманешь. Решайтесь, иначе даже ваша кончина будет пуком без запаха. Три…

— Вы чудовище… — безжизненно уронила девушка и шагнула вслед за словами.

Пока ее бренное тело неслось к земле, я достал ежедневник. Снизу послышалось дружное «а-а-ах», следом одиночные и бессвязные проклятья — кровь и дерьмо Валентины достигли своих адресатов. Я поставил галочку напротив ее имени, спрятал ежедневник в нагрудный карман и обратил свой взор под ноги. Народ не спешил расходиться, и я их понимал — не каждый день становишься свидетелем юной самоубийцы, внутренности которой взрываются фонтаном у твоих ног и оседают на штанах и ботинках. Об этом теперь можно будет рассказывать целый месяц, поражая слушателей реальными и выдуманными подробностями. И потом можно будет вспоминать время от времени это душещипательное шоу, потому что оно, как не крути, окажется одним из самых ярких воспоминаний жизни. Такова природа человека — в своей памяти люди мусолят не что-то действительно значимое, а то, что будоражит потайные человеческие стремления. Греховные стремления. Потому что нет ни одной людской особи, которая никогда бы не думала о самоубийстве.

3

К своему последнему на сегодня «клиенту» я заявился раньше на целый час. «Клиент» мой был писателем, и я надеялся провести это время в приятнейшей беседе.

Вечер давно сгустился до состояния гуталина, и в комнате было темно, хоть глаз выколи. Потому что из всех присутствующих осветительных приборов горела только настольная лампа, примостившаяся на край письменного стола, да еще монитор компьютера мерцал блеклым призрачным сиянием. В пятне света от лампы лежала раскрытая общая тетрадь. Левая страница была исписана на треть, на правой покоилась ручка. Лицо моего «клиента» скрывал монитор, пальцы стучали по клавиатуре.

Пора было начинать спектакль. Я покачнулся на стуле, ожидая услышать скрип ножек, но вместо этого услышал грохот свалившихся на пол восьмидесяти килограмм моей материализовавшейся глупости. Бедный стул не ожидал такого к себе обращения и попросту сложился подо мной, словно карточный домик. Стук пальцев по клавиатуре прекратился, «клиент» выглянул из-за монитора, и уставился на меня, сидящего на обломках.

— Если бы вы постучали, перед тем, как явить мне чудо своего существования, я бы вас предупредил, что этот стул держу исключительно для непрошенных гостей, — совершенно спокойно сказал писатель, и я отметил, что в его голосе присутствовало удовлетворение. Мне почему-то показалось, что на роль режиссера в этом спектакле претендует еще одна персона.

Я поднялся на ноги и произнес стандартное извинение. И что, по-вашему, сделал он? Взял правой рукой настольную лампу и повернул ее светящее око мне в лицо. Такая вот вышла сцена: он сидел за столом и совершенно невозмутимо рассматривал меня в прожекторе лампы, а я стоял перед ним, словно провинившийся школьник перед директором. Словно подозреваемый на допросе! Нет, этот фрукт разбирался в умении поставить кого-то на место!

Я почувствовал, что ситуация выходит из-под контроля и решил сразу же выложить ему главное, дабы соотношение сил вернулось хотя бы к знаку равно. Я начал очень серьезно:

— Я здесь не по собственной прихоти, но всецело из-за вас.

— Невероятно убедительно! И когда же я услышу, чем именно заслужил внимание столь занятой особы?

Черт знает что! — подумал я. — Пора взять себя в руки, пока мой «клиент» не утрамбовал меня в абсолютную психологическую точку.

— Можно убрать свет? — спросил я очень ровно.

— Выключатель за вашей спиной, — отозвался он и вернул настольную лампу на место.

Я включил освещение и оглянулся в поисках, куда бы примостить задницу, твердо решив не продолжать разговор в стоячем положении. Писатель откинулся на спинку кресла, скрестил на груди руки, и с удовольствием следил за происходящим.

У стены располагалась небольшая кушетка, я сел на нее и закинул ногу на ногу.

— Меня зовут Танатос 78, — представился я.

— Оригинально, — похвалил писатель и кивнул сам себе в подтверждение. — Бог смерти семьдесят восьмой по счету. Должно быть, есть Танатос 77 и Татанос 79?

— Совершенно верно, — меня приятно удивило способность моего «клиента» к мгновенным умозаключениям. Надежда на приятное времяпровождение, начавшая было гаснуть в момент поломки стула, вновь обретала силу.

— Красивая мысль, — опять похвалил писатель. — Пожалуй, я это запишу.

Он и в самом деле взял ручку и принялся что-то царапать в тетради.

— Приятно знать, что кто-то разбирается в доолимпийской греческой мифологии, — продолжил он, не поднимая от тетради глаз. — Хм… целая рота Танатосов. Так сказать, бригада зачистки, потому как одному Танатосу за всем человечеством не уследить…

— У вас мало времени, — я не стал дожидаться, когда он соблаговолит снова обратить на меня внимание.

Писатель положил ручку и поднял на меня глаза:

— В самом деле? — честно сказать, я не знал, издевается он, или говорит серьезно.

Я согнул левую руку к локте и постучал пальцем правой по циферблату.

— Вам осталось сорок шесть минут.

Он снова откинулся в кресло, не сводя с меня пристальный взгляд.

— Мне кажется, ваш розыгрыш затянулся, — произнес он после паузы.

Действо входило в привычное для меня русло. Я мог бы поиздеваться но, честно говоря, именно с этим человеком мне хотелось провести общение в более конструктивной форме.

— Вам нужны доказательства? Извольте. Вам сорок шесть лет, вашу жену зовут Людмила, и в данный момент она смотрит сериал по шестому каналу. Вашей дочери двадцать, зовут Наталья, живет отдельно, не замужем...

— Я поражен! — заявил мой «клиент» не соизволив изобразить на лице даже тени удивления. — Чудо! Как вы смогли?!

На этот раз меня трудно было сбить с выбранного курса.

— …Страдаете головными болями. Потребляете много кофе и никотина. Любимый алкогольный напиток коньяк. Сидячий образ жизни. За последние полгода три раза теряли сознание прямо за столом, типичные симптомы переутомления…

— Все это мне прекрасно известно, — оборвал он меня, впрочем, уже с долей заинтересованности, — не могу только взять в толк, зачем пришлось тратить столько времени на изучение моей биографии?

— Позовите вашу жену.

— Это еще зачем?

— Танатос не существует для обычных людей. Но вы другое дело. Вы уже сели в лодку, которая вскорости отправится через Стикс, и Харон уже готовит весла.

— Люда! — заорал мой «клиент» так громко, что я даже подпрыгнул от неожиданности.

Очевидно, ему надоел мой спектакль, и он решил закончить представление сию минуту.

— Это у вас интерком такой? — вставил я шпильку.

— Приятно знать, что моя Смерть имеет чувство юмора, — парировал он.

Дверь кабинета открылась, женщина переступила порог.

— Чего тебе? — спросила она.

— Э-э… — начал писатель в замешательстве. — Ты ничего не замечаешь тут странного?

Женщина обвела взглядом кабинет, ее взор на мне не задержался, скользнул и улетел дальше. Лицо моего «клиента» окаменело.

— Что я должна увидеть? — спросила его жена.

Для убедительности я хлопнул в ладоши, женщина даже бровью не повела. Писатель встал из-за стола и подошел к жене. В его походке чувствовалась скованность.

— Люда… — произнес он и привлек жену к себе. — Я ведь не похож на… шизофреника?

— Господи, Слава, что с тобой? — она немного отстранилась и заглянула мужу в глаза.

— Все хорошо, — заверил мой «клиент» и попытался улыбнуться. — Слушай, мне еще час поработать надо, ты меня не отвлекай, хорошо?

— Хорошо, — отозвалась женщина, не сводя с мужа взгляд. — Ты чего-то нынче совсем бледный. Брось уже свой компьютер, завтра допишешь…

— Нет, надо сегодня. Обязательно сегодня. Слушай. Ты прости меня, если что-то не так… Я не идеальный, никогда не был идеальным… но я любил тебя и люблю. И Наташку люблю…

— Да что с тобой?! — встревожилась женщина.

— Все нормально. Ступай…

Он проводил ее до двери, у самого порога резко притянул к себе и озадачил поцелуем в губы, потом мягко вытолкнул из кабинета и закрыл дверь на ключ.

Я наслаждался. Какая милая сцена человеческого тепла! Какое там кино! Какой театр! Редко кто из моих «клиентов» соглашался поверить в реальность моего существования, и как следствие своей скорой кончины. В основном они планировали навестить на следующий день психотерапевта, дабы пожаловаться на странные видения, в надежде, что тот эскулап выдаст им соответствующую пилюлю. Человек, он ведь в душе надеется на вечность. В людском понимании все плохое случается с кем-то — не с ними. Но даже среди тех, кого удавалось убедить, почти никто не пытался за оставшееся время привести свои дела в порядок. Дела своей души. В данный же момент я был свидетелем обоих явлений сразу.

— Сколько? — спросил писатель. Его голос чуть заметно вибрировал, но в целом он держался достойно.

Я взглянул на часы.

— Тридцать восемь минут.

— И… как это будет?

— Кровоизлияние в мозг. Быстро и качественно.

Лицо моего «клиента» вдруг озарила улыбка.

— Что, не цирроз печени?! — вопросил он с изрядной долей патетики, и я должен был признать, что он отличный актер.

— Нет, — заверил я с улыбкой.

— Отлично! — воскликнул писатель и спрятался под стол.

Через мгновение он появился снова, держа в одной руке бутылку коньяка о пяти звездочках, а в другой два стакана. Два обычных граненых стакана.

— Надеюсь, моя Смерть со мной выпьет? — спросил он, усаживаясь на кушетку рядом со мной.

Впрочем, мой ответ его мало волновал, ибо он уже наполнил обе посудины. Причем набулькал больше половины.

— Конечно, — отозвался я, потому как не видел причин, почему бы не выпить на рабочем месте.

— У меня есть тост, — заявил писатель. — Multa renascentrum, quae jam cecidere**. Так пусть же на моем прахе взрастет нечто достойное!

Его произношение было не идеальным. Так бывает, если человек учит язык по книгам, но он снова меня приятно удивил. Я улыбнулся и поднял вслед за ним над головой стакан. На целую секунду мы стали гражданами Рима, поднимающими серебряные кубки на пиршестве слова Горация.

— Fiat voluntas tua***, — Блеснул в свою очередь я знанием латыни. Кому, как не мне, знать мертвый язык.

Писатель отпил половину, поставил стакан на пол и достал из кармана пачку Camel, протянул мне сигарету. Мы закурили. Коньяк вернул ему расположение духа, на щеках проступил румянец, в глазах промелькнули лукавые искорки.

— А нельзя ли попросить об отсрочке? — как бы между прочим, поинтересовался он.

Определенно, этот типчик мне нравился все больше и больше. За невинным тоном вопроса скрывалось желание выторговать себе Жизнь.

— Бросьте. Вы не Энтони Хопкинс, а я не Бред Пит. И потом, право, не стоит принимать на веру любое человеческое отношение к Смерти. Вы же видите, насколько они разнятся с реальностью.

— Вы следите за нашим кинематографом? — мой «клиент» с любопытством заглянул мне в глаза.

— Это не самое плохое развлечение, с учетом существования в вечности.

— Понятно. И что… совсем не было прецедентов?

— Я догадываюсь, о чем вы. Вот вы думаете, что вместо того, чтобы дуть в свои последние минуты коньяк, следует очертя голову бежать в больницу. Увы, ничего не выйдет. Я не убийца, всего лишь статист. Я пришел не перерезать вам глотку, а засвидетельствовать кончину. Вы все равно умрете в назначенный срок. На месте не будет нужного врача, или вас собьет по дороге прохожий, или вас отправят делать обследование, вместо того, чтобы положить на операционный стол. Разница будет только в том, что ваша семья заплатит за работу врачей, которые искромсают вам голову, и только. Медицина не в состоянии остановить неизбежное. А его величество случай совсем не случаен, как бы странно это не звучало. Он — указующий перст Рока.



Писатель смотрел в одну точку на полу, он был серьезен.

— И что, никогда не бывает исключений?

— Очень редко и только в способе. Так сказать, в инструменте Судьбы. Ну, например, обезумевший от моего появления человек вместо того, чтобы пустить себе пулю в лоб, как он планировал сделать изначально, выскакивает на улицу и попадает под машину. В результате его голова все равно разлетается на куски.

Писатель поднял стакан, кивнул мне и выпил. На этот раз без тостов.

— Я написал двенадцать книг. Но осталось еще столько не реализованного, — в его голосе была тоска, и я его понимал и даже уважал за это, потому что мало кто из умирающих жалеет о не созданных мирах. — Я всегда торопился, хотел успеть как можно больше, и успел бы, будь я собраннее и целеустремленнее, что ли… Меня не хватало моей семье, моим друзьям, я убегал от них в свое воображение, когда собирался писать, или в работу, когда уже писал. А в итоге, я все равно не успел. И что получается? А то, что пенсия мне заказана. Рукой Всевышнего мне не отпущено ее.

— Красиво звучит, — сказал я, ибо и в самом деле насладился сказанным.

— Не проводить мне время в сладком безделье на огромном пароходе посреди густо-синей Атлантики, не любоваться альпийскими лугами из окон швейцарского отеля, не жмурить глаза на слепящие снежные вершины Тибета, — складывалось впечатление, что он пишет новый роман. — И даже внуков на руках не держать… Mori licet, cui vivere non placet.**** Не имеющие воли к жизни и на жизнь не претендующие уйдет незаметно, словно и не было его никогда, но я-то хочу жить! И черт с ними — с Тибетом, Атлантикой и прочими шедеврами руки Господней, всего все равно не увидишь, всего не охватишь, для этого надо прожить сотню жизней! Я сам выбрал себе такую жизнь, и теперь не собираюсь пускать по этому поводу сопли, или искать виноватых! Мне не отсрочка нужна, мне нужно доделать начатое, и дать моим близким хоть немного того, в чем я им так безжалостно отказывал!

Его взгляд был тверд, как кремень, он пытался проткнуть им мой череп.

— Есть кое-что, чего вы не понимаете, — возразил я. — Вы думаете, что не успели сделать что-то важное, хотя на самом деле все самое важное уже сделали. Человек — всегда мессия, просто обычно он не знает в чем его предназначение. Как следствие, момент выполнения миссии проходит для него незамечено.

Писатель чуть отстранился и наклонил голову, его глаза по-прежнему изучали мое лицо, но теперь в них была задумчивость.

— Вы хотите сказать, что я уже выполнил свою миссию, и поэтому умру?

— Нет. Кончина человека иногда совпадает с моментом выполнения его миссии, но далеко не всегда и не обязательно. Человек, выполнивший свою миссию в двадцать лет, вполне может дожить до седых волос.

Писатель наполнил стаканы вновь. Я взглянул на часы — оставалось двадцать четыре минуты.

— Вот как… И какое такое предназначение может быть у трехлетнего ребенка, заживо сгорающего в доме из-за окурка, оброненного алкашом в соседней квартире? — он говорил жестко, как может говорить человек, который терял близких и чувствует за собой право на злость, право на несогласие с Законами Мироздания. — Или может быть, проясните, какое предназначение у пятидесяти детей, взорванных в запертой школе бесноватыми террористами? Или у семилетней девочки, которая умирает от рака гортани?!

Я неторопливо отхлебнул и только сейчас обратил внимание, что коньяк был очень приличный. Я молчал целую минуту, давая своему оппоненту время успокоиться. Мне совсем не хотелось превращать беседу в бесцельную грызню.

— Солнце дает жизнь всему живому на земле, — начал я спокойно, — но уберите атмосферу, и оно превратит эту планету в безжизненную пустыню. Я к тому, что солнцу плевать на ваше к нему отношение. Оно такое, какое должно быть, и никакое иначе.

— Я пока что не улавливаю связи, — холодно обронил писатель.

— Закон, по которому существует все сущее — это просто колоссальная сила. Она ни добрая, ни злая. Ее главная цель — существование вселенной. И в этом смысле она всегда благо, и доказательство этому то, что вселенная таки существует, и заметьте — человечество существует тоже. Понятия о добродетелях, которые вы воспитали в себе тысячелетиями, несомненно нужны, как некий механизм наведения порядка именно в жизни людей, но на этом его смысл заканчивается. Вы, люди, слишком любите себя. Настолько, что готовы возводить собственное горе в ранг Господнего наказания. Но дело то в другом. Все объекты вселенной взаимосвязаны, и если что-то происходит с одним из них, это скажется и на других. Не на всех, но на некоторых обязательно скажется.

— И что, если умирает ребенок, то где-то загорается звезда? — его губы скривились в грустной улыбке.

— Хм… — признаться, он меня озадачил. — Скажу честно, не знаю. Но вопрос хороший.

— Я тоже так отвечаю, когда нет желания искать ответ, — вот так он меня попустил.

Я сделал паузу для глотка алкоголя. Взглянул на часы — шестнадцать минут. Я собрался было продолжить объяснение, но писатель меня опередил:

— Я понимаю, о чем вы говорите. В картине, которую вы обрисовали, вселенная — это бесконечная паутина, трехмерная паутина. А может и многомерная. Узелки этой решетки — объекты. В мире людей это отдельные человеки. Понятно, что все они как-то связаны между собой. Если человек умирает, то некоторые связи рвутся, некоторые наоборот соединятся, минуя уже несуществующий объект. То есть, от этого «умершего» узелка расходятся волны изменения связей, как от камня, брошенного в воду.

Я в очередной раз поздравил себя с отличным собеседником. Мой «клиент» в двух словах обрисовал то, на что мне бы потребовалось получасовая речь.

Писатель прикурил очередную сигарету, неторопливо выдохнул дым, поднес к губам стакан.

— Эх, знать бы, что умру не от цирроза печени, больше бы себя баловал сим чудным напитком, — произнес он и с блаженством в прикрытых глазах просмаковал напиток. — Скажите мне, уважаемый, каким образом моя смерть скажется на развитии вселенной?

Тут я мог либо гадать, либо мыслить логично. Я предпочел второе.

— Допустим, дело будет обстоять следующим образом: это поднимет рейтинг вашего творчества. Выйдет несколько статей о ваших книгах, вас переиздадут большим тиражом. В конце концов, совершенно незнакомый вам человек на другом краю планеты прочтет ваш роман, и что-то такое его там заденет настолько, что он изменит взгляды на жизнь, и сделает то, чего раньше никогда бы не сделал. То есть, пойдет цепная реакция, и результаты будут обязательно.

— Допустим? — переспросил писатель очень серьезно. — То есть, все это только возможно и вовсе не факт, что именно так и произойдет?

— Да поймите, я не знаю, что именно произойдет. Для этого надо отслеживать миллионы причинно-следственных связей — это занятие не по мне. Увы. Я смотрю на вашу жизнь почти так же, как ее видите вы — родился, учился, работал, родил детей, умер. Начало вашей истории теряется в глубоком прошлом, и положено оно совершенно неизвестными вам людьми и силами. И будущее будет таким, каким оно будет, отчасти и благодаря вам тоже. Пытаться понять все в данном контексте невозможно. Это все равно, что открыть толстую книгу на середине, прочитать одно предложение и уразуметь о чем идет речь, как все начиналось, чем закончиться и почему оно все такое, и никакое иначе.

Писатель кивнул.

— Что ж… — произнес он задумчиво. — Всегда мечтал стать знаменитым посмертно.

Он улыбнулся и протянул свой стакан в моем направлении. Я чокнулся с ним, допил, бросил взгляд на часы, и мне стало грустно. Хронос — кровавый каннибал, безжалостный пожиратель реальности, он оставил нам всего лишь четыре минуты.

— Что, совсем не долго? — очевидно, он прочитал на моем лице сожаление.

— Да. Увы.

Он молчал пару секунд, потом неторопливо продолжил:

— Приятно осознавать, что моя жизнь и тем более смерть — явления хоть и малозначимые, но необходимые в существовании такой сущности, как вселенная. Надеюсь, я ее не подвел… Ну а я… Я ни о чем не жалею. Я пытался создавать свои собственные сущности. Ведь сказано же, что мы по образу и подобию сотворены… стало быть и творческое начало у нас от той самой силы, о которой вы говорили. Я спокоен, и я готов.

Он и в самом деле говорил спокойно, а я… я не нашелся, что ему ответить.

Писатель разлил по стаканам остатки коньяка, мы звякнули стеклом, молча выпили. Мне хотелось сказать ему что-нибудь, но ничего толкового в голову не приходило. Моя черепная коробка не соизволила родить даже занюханную банальность. Возможно ее, мою голову, следовало стукнуть, дабы она заработала снова, но в этой комнате кандидатур на эту процедуру не оказалось. Я просто сидел и пялился на свои часы. И когда осталось несколько последних секунд, я поднял глаза и встретил спокойный взгляд писателя. Он спросил:

— И как оно там, на том берегу Стикса?

— Там так же спокойно, как и у вас в душе, — соврал я, потому что понятия не имел, какой там ответ. — Прощайте.

И он умер.

4

Звезды давно уже висели над городом, словно россыпи спелой черешни. Луна пряталась за горизонтом, и если бы не огни набережной, мерцающие на противоположной стороне реки, было бы совершенно темно — на этой стороне не работал ни один фонарь.

Этой ночью нас собралось пятеро. Танатос 112, 63, 81, 140 и я — ваш покорный слуга, семьдесят восьмой по счету. Сто двенадцатый отвинтил пробку, бутылка текилы пошла по кругу.

— Как прошел день?

— Нервно. Кто у тебя был?

— Коммерсант, банковский клерк, шестилетний ребенок… У тебя?

— Адвокат, дизайнер, домохозяйка, школьник… А ты?

— Спортсмен-вышибала, девушка-самоубийца, писатель…

— Пенсионер, военный в отставке, парнишка на роликах, наркоман…

— Проститутка, ветеран, грудной младенец, бомж…

— Ничего не меняется…

— Да уж…

— Послушайте, что заявил мне мой «клиент», который адвокат. Сказал, что если его ждет Страшный суд, то у него есть к Богу пару претензий, которые его — адвоката — оправдают. И еще он добавил, что жизнь его была полное дерьмо, следовательно, свой срок он отмотал заранее, так что ад ему не светит, в противном же случае он построит из апелляций Вавилонскую башню, залезет на нее и доведет до истерики всех архангелов.

— Смешно…

— Ridiculus homunculus...*****

— Да, забавный человек попался. У тебя было что-нибудь интересное?

— Последние полчаса провел в автомобиле «клиента». Коммерсант сорока двух лет от роду. Я сидел на заднем сиденье, и он понятия не имел о моем присутствии. Все это время «клиент» объяснял сам себе совершенно умиротворенным голосом, что абсолютно все люди уроды, и что он их всех ненавидит. Потом не вписался в поворот.

— Мой дизайнер спросил, почему я так ужасно выгляжу? Сказал, что для его Смерти, я кажусь слишком обыденно. Должно быть, в его представлении Смерть обязана быть эталоном готичности.

— Забавно. А ты?

— Мой «клиент» — писатель. Он спросил: если умирает ни в чем не повинный ребенок, то где-то загорается звезда?

— Хм…

— Интересно.

— И что ты ответил?

— Ничего. Но я думаю… я думаю, что это возможно…

Предутренний сумрак размазывал звезды по небу. Текилу допили, и нужно было возвращаться к работе. Люди, они ведь ждут нас. Даже если не знают об этом. Потому что каждая минута их жизни может оказаться последней.

_________________________

*(лат.) Может быть, это твой последний час.

**(лат.) Многое может возродиться из того, что уже умерло.

***(лат.) Да будет воля твоя.

****(лат.) Можно умереть тому, кому не нравится жить.

*****(лат.) Смешной человечек.

"Ересь"

Три смерти Парацельса

2011-07-13

 

 

     Вместо вступления

    Эту рукопись я получил неделю назад. Она пришла обычной почтой, в обычном бумажном конверте с марками. Письмо было адресовано мне, но имя отправителя совершенно ни о чем мне не говорило. К тому же отправили его из Владивостока, где у меня нет, и никогда не было родственников или знакомых. Но вскрыв конверт, я понял, что отправитель всего лишь исполнил роль курьера, а рукопись (иначе письмо и не назвать) принадлежит другому человеку — Владиславу Никитину.

    Письмо начиналось кратким обращением ко мне, которое я передаю без изменений:

    «Женя, здравствуй.

    Понимаю, что этому письму ты будешь крайне удивлен, учитывая то, что оно дошло до тебя через шесть лет, после того, как я его написал. Но это необходимая предосторожность, и единственная надежда на то, что мою историю узнают люди. Согласен, звучит театрально, но не торопись с выводами. Через третьи руки я оставил завещание в одной адвокатской конторе, которая в случае моей смерти обязывалась отправить письмо из Владивостока, выдержав паузу в 6 лет. Думаю, этого времени достаточно, чтобы Они потеряли след.

    Понимаю, что тебя удивит и мой выбор адресата, так как мы никогда не были друзьями, а после «школы» (школой мы называли ВУЗ, пр. автора) и вовсе не общались. Но в этом и плюс (для меня), потому что подставлять близких мне людей я не могу, а ты лицо незаинтересованное, к тому же занимаешься литературой и публикуешься, так что тебе не составит труда донести мою историю людям.

    В общем, прости, что я навалился на тебя со своими проблемами, но других вариантов у меня нет».

    Письмо Владислава Никитина и в самом деле меня озадачило, но об этом позже.

    Свою историю он написал довольно сумбурно и скомкано, так что я взял на себя смелость ее «причесать», к тому же она не содержала заголовка, поэтому я добавил его от себя. Ну и собственно, сама история.

    Три смерти Парацельса

    Всё началось со смерти Михаила Васильевича Руднева, деда моего давнего приятеля Егора Руднева.

    Внуку в наследство Михаил Васильевич оставил ветхий одноэтажный домик с десятью сотками заросшей бурьяном земли и покосившимся сарайчиком. Вступив во владение, Егор обследовал родовое гнездо и обнаружил груды макулатуры. Шкафы и полки ломились от книг и стопок старых журналов, бумажной пылью пахло даже в подвале, а потолок грозил обрушиться под тяжестью книжных пирамид на чердаке. Дед Егора в молодости работал журналистом, затем военкором, в конце шестидесятых, защитив диссертацию по теме «Становление НЭП’а», начал преподавать историю в университете. Детство Егора прошло в окружении книг, но повзрослев, Егор к литературе остыл, и теперь, с ужасом глядя на книжные завалы, решил звать на помощь. В общем, он позвонил мне, и попросил помочь разобрать весь этот «букинистический хлам», как он выразился. Разумеется, я сразу согласился.

    Два месяца я занимался разбором и сортировкой книг, время от времени находя что-нибудь любопытное, но не более. И вдруг, один за другим из-под книжных куч появились две доисторические драгоценности: второй том первого издания «Encyclopaedia Britannica» («Британская энциклопедия»), выпущенная в 1768 году, и десятый том «Encyclopedie, ou Dictionnaire raisonne des sciences, des arts et des metiers» («Энциклопедия, или толковый словарь наук, искусств и ремёсел»), — французская энциклопедия, изданная в 1751-1766 годах Бретоном и Дидро, и для работы над которой привлекались такие титаны, как Вольтер и Руссо.

    Пропущу сентиментальное охи про дрожание пальцев, и перейду сразу к делу. Каким образом энциклопедии попали в руки Михаила Васильевича Руднева, оставалось только догадываться. Я позвонил Егору, но он ничего не знал, да никогда и не предполагал, что в библиотеке деда может оказаться что-то ценное, хотя факту обнаружения двух редких (а стало быть, и дорогих) книг, обрадовался.

    — Дед был человеком не разговорчивым, и мы с ним, в общем, близки не были, да и виделись не часто, — добавил Егор.

    Состояние обоих фолиантов оставляло желать лучшего, но не настолько, чтобы ими нельзя было пользоваться. Открыв обложку французской энциклопедии, я обнаружил, что ее владелец (я надеялся, что это был самый первый владелец) оставил автограф, который мне прочесть не удалось, поскольку мои познания в старофранцузком равнялись нулю. Да и статьи энциклопедии я прочесть не надеялся, мне просто хотелось полистать древние страницы, ощутить пальцами их пыльную старину. Этим я и занялся.

    Примерно в середине фолианта я обнаружил на полях пометку, сделанную карандашом. Напротив заголовка одной статьи по-русски было написано «однако!». Не было сомнений, что этот лаконичный комментарий принадлежал Михаилу Васильевичу Рудневу. Я вперился в заголовок статьи, и после нескольких минут напряженной работы мозга, наконец, разгадал его смысл: Парацельс Теофраст.

    До этого я мало что знал о Парацельсе. Гениальный врач (я сознательно избегаю термина «лекарь») XVI-го века, естествоиспытатель, астролог, алхимик и предсказатель, — вот и всё, что мне было известно. Но это «однако!» Михаила Васильевича пробудило во мне лёгкое любопытство. Что так удивило историка Руднева в статье о Парацельсе, что он позволил себе оставить пометку на древней бумаге? — непозволительное кощунство, практически акт вандализма! Я отложил энциклопедию и взялся за стопку дневников Михаила Васильевича.

    Дневники покойного эмоций не содержали вообще и по сути представляли собой конспекты, выписки и размышления на различные исторические темы. И ни слова о семье, — видно историк Руднев, как истый учённый, работу и личную жизнь не перемешивал. В его дневниках было много материала о начале XX-го века России, то есть о революции и становлении советской власти. Но нашёлся дневник, всецело посвященный средневековью. К моему удивлению, записи в этом дневнике датировались 2003-м годом, то есть изучать XVI-ый век Михаил Васильевич начал за полгода до своей смерти.

    Я говорю, что дневник содержал сведенья о средневековье, но это не совсем верно. В сущности, там были выписки о жизни и деятельности нескольких человек, имена которых по большей части ничего мне не говорили. Парацельсу отводилось почти полтетради, и я с любопытством прочел эту часть. Да, Теофраст Парацельс был личностью неординарной, всю жизнь путешествовал, собирая сведенья о мироустройстве и природе человека, безбожно пьянствовал, громил авторитеты, когда бедствовал, когда жировал (но по большей части бедствовал), никого кроме себя не любил, и вылечил больше народу, чем вся медицина до него со времен Римской империи. И ещё он оставил миру сотни научных трактатов, и полтора десятка предсказаний. Без сомнения, личность колоритная. Но отчего к нему, алхимику и каббалисту, возник интерес у Михаила Васильевича, взращенного на атеизме эпохи СССР, мне оставалось не ясно. Правда, запись о смерти Парацельса, где говорилось, что Теофраста убили на 47-ом году жизни, была дважды подчеркнута, а рядом стоял жирный восклицательный знак. Это намекало на какое-то объяснение, которое, впрочем, пока оставалось туманным. Я принялся листать дневник дальше, и спустя пару страниц нашел следующую запись:

    2003 г. 18 апреля.

    Письмо К. Маркса к Ф. Энгельсу от 16 июля 1857 г.

    «…Первая британская энциклопедия списана почти дословно с немецких и французских изданий».

    Я отложил дневник и взялся за «Британику». Но в разделе на букву «Р» статьи о Парацельсе не оказалось. Впрочем, этого стоило ожидать, потому что первые британские энциклопедии были куда короче французских, всего-то три тома против семнадцати у французов. И, тем не менее, зачем историк Руднев выписал в свой дневник замечание Маркса?

    Я сфотографировал страницы со статьей о Парацельсе во французской энциклопедии и автограф первого владельца, и отправился по интернету искать форумы лингвистов. Интернет-сообщество, где общались настоящие профи-языковеды, я обнаружил только два дня спустя. Выложив фотографии и попросив помощи в переводе, я принялся искать электронные версии британских энциклопедий более позднего издания. Вскоре я нашел четвертое издание, затем седьмое и, наконец, девятое, состоящее уже из 25-и томов. Заметка о Парацельсе появилась только в этом девятом издании.

    Статья была короткой и представляла собой сжатую биографию Парацельса с указанием его достижений и опубликованных трактатов. Перевести её мне удалось самому, правда, обложившись словарями. Заканчивалась статья панегириками гениальному ученому XVI-го века и скорбным заключением, что великим людям, как правило, не суждено умереть в тихой старости, вот и Филипп Теофраст Парацельс был подло убит неизвестным в возрасте 47-и лет. Ему проломили голову камнем.

    К моменту перевода этой статьи я проштудировал информацию о Парацельсе, и знал о нём всё, что можно было почерпнуть из интернета и книг. Биографические сведенья в целом не расходились с тем, что было написано в статье «Британики» девятого издания и в дневнике Михаила Васильевича. Кроме одного момента — смерти Парацельса. Почти во всех современных источниках говорится, что Теофраст умер в 47 лет от неизлечимой болезни. Я укрепился во мнении, что историк Руднев в своём дневнике не зря подчеркнул отрывок, посвященный смерти Парацельса. И убедился в этом окончательно, когда получил перевод статьи французской энциклопедии. Хотя, «убедился» — не то слово, точнее, я был ошарашен.

    До сей минуты, я воспринимал Парацельса, как медика, химика, учёного, в конце концов. Его занятия каббалой и алхимией проходили мимо моего сознания (признаться, достаточно материалистического), как средневековый фон, как атрибут эпохи — не более. Даже то, что почти все предсказания Теофраста сбылись, я подсознательно воспринимал, как мистический каламбур, как нечто занятное, но бестелесное, не осязаемое. Прочитав же перевод статьи, я испытал помимо оторопи неясную тревогу.

    В статье французской энциклопедии значилось, что Парацельс благополучно дожил до 72-х лет, и скончался на руках своих учеников, заставляя их записывать и запоминать процесс своего умирания. Ни слова о неизлечимой болезни, ни слова о покушении на его жизнь.

    Но и это ещё не всё. Электронный оригинал «Оракула» Теофраста мне найти не удалось, а из общедоступных источников известно, что в этом труде Парацельс дает 15 предсказаний. Десятое предсказание звучит так:

    «Через 400 лет после моей смерти наступит период великого благоденствия, рассвета и материального достатка у каждого. После этого наступит стадия страшного кризиса, со множеством нищих, со зверством людей и каннибализмом даже на улицах крупных городов».

    Но в переводе статьи французской энциклопедии этого предсказания нет, на его месте совсем другой текст:

    «Через 350 лет после моей смерти к власти в Гиперборее придут чёрные маги. Гиперборею охватит террор, от моря до моря разольется кровь. Сын пойдет на отца, а брат на брата. 15 лет будет царствовать в Гиперборее хаос, затем Крест снова воссияет над одной из горных вершин. Это будет первым падением Гипербореи, и её первым подъемом».

    Доподлинно известно, что Гипербореей Парацельс называл Россию, следующие два предсказания, которые неизменны, как во французской энциклопедии, так и в современных источниках, также относятся к Гиперборее. Но поскольку речь в них идет о конце XXI-го века, судить об их справедливости в настоящий момент невозможно.

    Предсказание о первом падении Гипербореи и вызвало у меня чувство тревоги. Потому что, если Парацельс дожил до семидесяти двух лет, значит, умер он в 1566-ом году, а не в 1541-ом, как о том твердят современные источники и девятое издание британской энциклопедии. Плюс 350 лет, и получаем 1916 — промах в один единственный год. «В России к власти придут чёрные маги…» — от такого и в самом деле бросит в дрожь.

    Но оставалась в этом предсказании одна странность — Теофраст говорит, что царство чёрных магов продлится 15 лет, а затем над Россией вновь засияет Крест (надо полагать, православие, а может и монархия). Но всем нам хорошо известно, что революция победила и к 1920-му году большевики очистили Россию от белогвардейцев, а царская семья была расстреляна, так что наследников монархии не осталось.

    В дневнике Михаила Васильевича была такая запись, принадлежавшая, по всей видимости, самому Парацельсу:

    2003 г. 15 апреля.

    Парацельс: книги могут лгать так же, как и люди.

    Трудно с этим поспорить, но какая именно из книг мне лгала? Французская энциклопедия, «Британика», дневник историка Руднева, или все они вместе? Михаил Васильевич наверняка знал ответ, но он уже не мог им поделиться. Я понял, что мне необходимо больше узнать об историке Рудневе. Я позвонил Егору и практически потребовал немедленной встречи.

    В кафе, где мы договорились встретиться, я в нетерпении ждал Егора двадцать минут, успев выкурить три сигареты и выпить кружку пива.

    — Что за срочность? — осведомился Егор, плюхнувшись в кресло напротив меня.

    — Ты знаешь, кто такой Парацельс? — спросил я его, решив обойтись без вступлений.

    — Француз, который предсказал приход к власти Гитлера и Сталина?

    — Нет, это ты про Нострадамуса. Парацельс родом из Швейцарии. Твой дед когда-нибудь говорил о нем?

    — Не знаю… не помню… — Егор безразлично пожал плечами. — Что там с книгами? Когда ты с ними наиграешься? Мне сейчас деньги не помешают.

    — «Британику» можешь продать хоть сейчас. А французскую энциклопедию я бы тебе не рекомендовал продавать вообще.

    — Почему? — в глазах Егора появился интерес.

    — Ну, понимаешь… в некотором роде она уникальна. То есть, я думаю, что второй такой книги не существует.

    — Если уникальна, то стоить будет дороже, так ведь? Ты не переживай, Влад, я тебе процент отстегну.

    — Да дело не в этом! Ладно, это пока не важно… А сейчас напряги память. Неужели Михаил Васильевич никогда не упоминал Парацельса?

    — Да я как школу закончил, виделся с дедом всего несколько раз, — Егор поморщился. — Я в седьмом классе был, когда отец с ним вдрызг разругался, они потом лет десять не разговаривал. Какой там Парацельс! Я понятия не имел, как дед живёт и чем занимается.

    Я задумался. Выходило, что от Егора о Михаиле Васильевиче никакой информации получить невозможно.

    — А с твоим отцом можно поговорить? Может он что-нибудь знает?

    — Разве что с помощью спиритического стола, — Егор грустно улыбнулся.

    — В смысле?

    — Нет его. Ни бати, ни матери. Их «жигуленок» переехал пьяный «камаз». Восемь лет назад. Ты не знал?

    — Нет… Извини.

    — Да ничего.

    — Слушай, Егор, — мне вдруг в голову пришла другая мысль. — А из-за чего твой отец с дедом разругались?

    Егор задумался, ответил неуверенно:

    — Из-за политики, кажется…

    — А точнее?

    — Ну, батя в молодости был отпетым комсомольцем, активистом и всё такое. А дед, хоть всю жизнь при советской власти прожил, тяготел к диссидентству, как я теперь думаю. Тогда-то пацаном я мало что понимал. Красный галстук, барабан и медный горн — и вся пионерская радость.

    — Так-так-так! Стало быть, что-то ты всё-таки помнишь, — я наклонился ближе к Егору, предчувствуя услышать что-то ценное.

    — Не гони лошадей, — Егор безнадежно махнул рукой. — Помню я всего одну фразу, из-за которой теперь и думаю, что дед был диссидентом. В общем, как-то споря с отцом, он крикнул, что верхушка политбюро — черные колдуны. Ерунда какая-то, в общем…

    Егор поднял на меня глаза и осекся. Я таращился на него с открытым ртом.

    — А что? — спросил он с любопытством. — Ты понимаешь, что это значит?

    — Пока что не очень, — сознался я. — Но чтобы в этом разобраться, французскую энциклопедию сейчас продавать нельзя.

    Стало быть, Михаил Васильевич был уверен, что никому неизвестное предсказание Парацельса сбылось, по крайней мере, наполовину. К власти в России пришли черные маги, но что-то пошло не так, закономерности существования бытия нарушились, и вместо положенных 15-ти лет, чёрные кардиналы царствовали до 1991-го года. Всё это звучало, как бред сумасшедшего, и я задавался вопросом, уж не выжил ли из ума историк Руднев на старости лет? И понимал, что нет — до самой смерти Михаил Васильевич оставался в светлом уме и твердой памяти, об этом свидетельствовали его дневники и конспекты, — четкие, ясные и лаконичные. Требовалось продолжать поиски, но в каком направлении двигаться, я не имел понятия.

    Допустим, — размышлял я, — статья о Парацельсе во французской энциклопедии истинна. Из этого следует, что Теофраст сделал предсказание, которое сбылось — чёрные маги пришли к власти в России. Далее происходит странное: по всему миру информация о Парацельсе и его предсказаниях трансформируется, кроме одной конкретной книги — десятого тома французской энциклопедии, на титульном листе которой стоит чей-то автограф. Трансформация информации на бумажных носителях по всему миру — совершенно фантастическое предположение, но быть может магам такое под силу?

    Не то, чтобы я воспринимал эту версию всерьез, но она притягивала меня именно своей несуразностью и таинственностью, каким-то лёгким безумием, так что я решил в первую очередь отработать именно её.

    За ажиотажем поразительных открытий, свалившихся на меня со страниц французской энциклопедии, я совершенно забыл о том, что вместе с переводом статьи я получил и перевод автографа первого владельца энциклопедии. Вернувшись домой, я включил компьютер, открыл почту и уставился на имя: Жан-Мишель де Кастелла. Это имя где-то уже попадалось мне на глаза, и минуту я пытался вспомнить, где именно. Ну, разумеется! — в записях Михаила Васильевича. Я открыл дневник историка Руднева и вскоре нашел эту запись:

    2003 г. 22 апреля.

    Жан-Мишель де Кастелла. Крест и розы.

    Крест и розы… Крест и розы… Розенкрейцеры! Стало быть, Михаил Васильевич знал, кем был первый обладателем французской энциклопедии, а может и о самих розенкрейцерах знал что-то такое, что мне не ведомо.

    Впрочем, об ордене Креста и роз я вообще мало что знал. Мне требовался консультант, и по счастью, у меня был один такой на примете. Я сделал звонок, быстро собрался и отправился в гости к Всеволоду Михееву.

    С Михеевым мы учились на одном курсе в универе. Он уже тогда увлекался эзотерикой и оккультизмом, так что к настоящему моменту мог читать по этим темам лекции, не хуже любого профессора. Если бы каждый день не обкуривался гашишем до состояния полного остекления.

    Всева (так мы прозвали Михеева ещё в студенчестве) встретил меня на пороге, одетый в длинный полосатый халат восточного покроя. Он пожал мне руку и посторонился, приглашая войти. Его однокомнатная квартира говорила о хозяине куда больше, чем он сам. На полу посреди комнаты лежал широкий двуспальный матрас, валялась скомканная простынь, рядом стоял огромный кальян, россыпью лежали карты Таро, на стенах висели репродукции тибетских мандал и тханок (это мне Михеев разъяснил), в углах громоздились стопки книг и журналов. И никакой мебели.

    Я подошел к стене и уставился на одну из мандал, очень красочную, и абсолютно непонятную.

    — Неподготовленному человеку пристально рассматривать мандалу не рекомендуется, — заметил Михеев, усевшись на матрас и раскуривая кальян.

    Говорил Михеев неторопливо, растягивая слова. Видно, к кальяну он сегодня уже прикладывался.

    — Почему? — я оглянулся на приятеля.

    — Мандала, как дверь. Не заметишь, как уйдешь. А сможешь ли вернуться?

    — Куда уйдешь? — не понял я.

    — Куда-то…

    Я ждал разъяснений, но их не последовало.

    — Падай, — пригласил Михеев, я сел на матрас рядом с ним. — С чем пожаловал?

    — Всева, ты слышал что-нибудь о человеке по имени Жан-Мишель де Кастелла?

    Михеев затянулся, неторопливо выпустил дым, протянул мне мундштук, я жестом показал, что не буду.

    — О каких временах идет речь? — наконец спросил он.

    — Средневековье.

    — В XIV-ом веке, кажется, какой-то Кастелла был гроссмейстером Мальтийского ордена. Имя не помню.

    — Нет, мой Кастелла оставил автограф в XVIII-ом веке…

    — Какое ж это средневековье.

    — К тому же имел какое-то отношение к ордену Креста и роз.

    — Розенкрейцер, значит, — Михеев посмотрел на меня с любопытством. — А где он оставил автограф?

    Я уже собрался было ответить, но что-то во взгляде Михеева меня остановило.

    — Это пока не важно. Расскажи мне про этот орден.

    — Адепты розенкрейцеров — могущественные маги, цель которых, борьба со Злом. Не просто злом, а со Злом космического масштаба. По крайней мере, так говорят предания.

    — Как-то всё это туманно, — я поморщился.

    — В орден Креста и роз входили многие видные ученые средневековья, — продолжил Всева, — и, разумеется, астрологи и алхимики. Думаю, розенкрейцеры первые разгадали секрет философского камня. Без него противостоять космическому злу — всё равно, что лезть с шашкой на пулеметы. Впрочем, эти ребята умели и умеют хранить свои тайны. Всё это и в самом деле туманно, но иначе и быть не может. На то они и тайные общества.

    — Умеют хранить вои тайны? — переспросил я, сделав ударение на слове «умеют». — Так ты считаешь, что розенкрейцеры существуют до сих пор?

    — Конечно.

    — Допустим… А каким боком философский камень тулится к борьбе со злом? Камень же искали для того, чтобы делать из свинца золото.

    — Это общепринятое заблуждение хранители гнозиса целенаправленно укрепляли и культивировали в сознании человечества, — спокойно ответил Михеев. — На самом деле в процессе создания философского камня золото превращается в свинец. Цель здесь, разумеется, не свинец, а именно Камень. И парадокс в том, что Камень этот, скорее всего, на вид — обычный булыжник. Его не требовалось прятать под семью замками, его могли вмуровать в стену крепости, или он мог столетиями лежать в придорожной канаве. Им могли играть дети. Крестьяне могли придавить им крышку в кадушке с солеными рыжиками. Или какой-нибудь ворюга, второпях схватив Камень, мог проломить им череп своей жертве, совершенно не понимая, что именно он использует в качестве орудия убийства.

    Я вспомнил ту версию смерти Парацельса, где ему проломили голову камнем. Конечно, камень не тащили с собой специально, а просто подобрали у дороги первый попавшийся… Я снова ощутил тревогу, как тогда, когда прочёл перевод статьи французской энциклопедии.

    — Так для каких целей искали философский камень? — спросил я в замешательстве. — Зачем он вообще нужен?

    — Предсказывать будущее, я полагаю, — задумчиво отозвался Всева. — Ты обратил внимание, что все предсказатели были алхимиками?

    Подумав, я согласился, кивнул. Михеев продолжил:

    — Дальше. Я натыкался на странные несостыковки истории, когда логика событий ломалась самым неожиданным образом… Я думаю, что сильные маги, обладая философским камнем, способны менять закономерность развития человечества, то есть — историю.

    Это высказывание меня взволновало.

    — И не только современную историю, так ведь? — спросил я, наверное, слишком напористо, потому что Всева даже слегка отшатнулся. — И прошлое тоже?

    Михеев долго и пристально меня рассматривал, затем сказал осторожно:

    — Может и так. Только доказательств этому не существует.

    — А розенкрейцеры? Были они достаточно сильными магами, чтобы?.. Ну скажем, чтобы не позволить истории измениться? Или хотя бы оставить весточку о том, что историю сознательно изменили?

    Всева надолго замолчал, затем затянулся, запрокинув голову тонкой струйкой выпустил дым, грузно поднялся, добрел до угла комнаты и принялся рыться в стопке журналов. Это заняло минут десять; в ожидании, я снова перевел взгляд на мандалу. Куда же именно ведет эта дверь? — почему-то задался я вопросом.

    — Вот, нашел, — наконец, произнес Михеев, держа в руках раскрытый журнал. — Блаватская, статья «Оккультизм и магия»:

    «Немецкий рыцарь по имени Розенкранц приобрел на родине очень сомнительную репутацию, практикуя магию. Он был обращён через видение. Оставив свою практику, он принёс торжественную клятву и отправился пешком в Палестину, чтобы у Святого Гроба принести amende honorable (публичное извинение). Когда он прибыл в Палестину, ему явился христианский Бог, кроткий, но знающий назареян, обученный в высшей школе Ессеев, праведных потомков халдеев — ботаников, астрологов и магов.

    …Цель этого посещения и предмет их разговора навсегда остались тайной для многих братьев; но сразу же после этого разговора бывший колдун и рыцарь исчез, о нём больше не слышали до тех пор, пока к семье каббалистов не присоединилась таинственная секта розенкрейцеров. Силы членов этой секты привлекли большое внимание даже среди народов Востока, беспечно и привычно живущих среди чудес. Розенкрейцеры стремились соединить самые различные направления оккультизма и вскоре стали известны предельной чистотой жизни и необычной силой, а также глубокими знаниями тайны тайн.

    Как алхимики и заклинатели они вошли в легенды. Позднее от них произошли более современные теософы, во главе которых стоял Парацельс…»

    — Парацельс?! — поразился я.

    — А что тебя удивляет?

    — Я не знал, что Теофраст имел отношения к тайным обществам…

    — Влад, я смотрю, твои познания о Парацельсе далеко выходят за рамки рядового обывателя, — Всева теперь смотрел на меня внимательно, и в его взгляде угадывалась беспокойство. — О том, что одно из его имен Теофраст, знают очень не многие.

    — Ну, да… В последнее время я много о нем читал.

    — Зачем?.. Впрочем, не отвечай. Нафига мне чужие демоны…

    Я усмехнулся, хотя смешно мне не было. Михеев сидел, по-турецки скрестив ноги, и остекленевшим взором смотрел на мандалу. Хотя, может быть, правильнее сказать: смотрел в мандалу?..

    — А всё же, куда именно ведет эта дверь? — не удержался я от вопроса.

    — В астрал… в nihil… — тихо ответил Михеев, а потом перевел на меня взгляд, и мне стало жутко. Его зрачки сжались в крошечные черные точки, на губах застыла злая улыбка — улыбка безумца.

    — Тебе нельзя туда, — продолжил он, при этом губы его практически не шевелились, а голос стал низким и гулким. — В наше время там царствуют маги… по большей части — чёрные.

    Мне вдруг показалось, что я не в квартире приятеля, а в морозильной камере морга; каждой клеткой тела я ощутил потусторонний холод. Я тут же простился и спешно ушёл.

    Было ещё не поздно, что-то около шести вечера. Я торопился домой, хотя смысла торопиться не было. Разговор с Михеевым оставил в душе неприятный осадок, и я вдруг осознал, что моя поспешность кроется в желании как можно скорее от этого осадка избавиться. Я остановился и огляделся. Для восстановления душевного равновесия мне требовалось 150 грамм хорошего виски и людской гомон. На противоположной стороне улицы я разглядел вывеску бара; без промедления туда и направился.

    Сделав пару добрых глотков алкоголя, я почувствовал некоторое облегчение. Я откинулся на спинку кресла, закурил, и решил проанализировать разговор с Михеевым. В свете новой информации вырисовывался ответ на вопрос, почему статья французской энциклопедии не претерпела трансформации.

    Потому что владел фолиантом маг-розенкрейцер Жан-Мишель де Кастелла, — ответил я сам себе. — Может быть, автограф этого господина и есть печать, хранящая книгу в неизменном виде, а может, требовался какой-нибудь обряд, хотя это не так уж и важно.

    Два дня назад, разговаривая с Егором, я сказал, что продавать французскую энциклопедию нельзя, потому что она уникальна. Тогда эта мысль появилась у меня по наитию, она была всего лишь вербализацией предчувствия. Теперь же я понимал, что энциклопедия Жана-Мишеля действительно уникальна, потому как содержала неизмененные предсказания Парацельса и первую версию его смерти. Возможно, есть и ещё экземпляры, которые розенкрейцеры уберегли от мутации, но до тех пор, пока они не обнаружены, 10-ый том французской энциклопедии Кастеллы остается единственным осколком истины.

    Важно ещё и то, — размышлял я далее, — что Кастелла (а скорее и весь орден розенкрейцеров) знал о необходимости защитить книгу от изменений, предвидя, что такие метаморфозы возможны. Если Парацельс имел с орденом Креста и роз какие-то сношения, то и о предсказаниях Теофраста розенкрейцеры были осведомлены. Знали об этом и чёрные маги, захватившие власть в Гиперборее в 1917-ом году… Знали, а потому не сидели сложа руки, ожидая, пока отпущенный им срок в пятнадцать лет минет, а действовали!

    Эта мысль меня поразила, и минут пять я сидел неподвижно, пытаясь её переварить. Опять всплывал вопрос о философском камне, без которого изменить историю невозможно. Получалось, что вожди Октябрьской революции — маги и алхимики, хранители древнего гнозиса и обладатели философского камня. Чёрные кардиналы, объединившиеся с целью установить новый мировой порядок, и решившие, что начинать следует с России.

    Чувство тревоги, временно побежденное алкоголем, вернулось снова. Я расплатился и вышел на улицу. Я начинал сожалеть о том, что ввязался в эту странную и, скажем прямо, какую-то потустороннюю историю… Да какого чёрта! — я встряхнулся, пытаясь усилием воли вернуть себе душевный покой. — Это всего лишь забавный сюжет для романа в стиле мистического реализма. В самом деле, всё это надо записать и отправить кому-нибудь, кто сможет нарисовать по этим бредням захватывающий триллер.

    И в этот момент я ощутил затылком взгляд. Должен сказать, что я не обладаю чувствительностью к подобным вещам. Я не просыпался в детстве от того, что мать смотрела с умилением на своё спящее чадо; не чувствовал девичьи взгляды, наполненные эротическими флюидами; не ощущал взоров ненависти и агрессии представителей мужского пола. Обо всём этом мне после рассказывали родственники и друзья, удивляясь моему хладнокровию. Но никакого хладнокровия не было, а была «толстокожесть», то есть слабое сенсорное восприятие. Но в тут минуту, выйдя из бара, я понял, что значит ощутить взгляд. Мне казалось, что от спины по шее к затылку ползет скользкая змея, или щупальце осьминога, оставляя на коже холодный липкий клей. Я испытал чувство гадливости, омерзения и страха; резко оглянулся, с паникой заглядывая прохожим в глаза, но в следующую минуту это чувство исчезло.

    У меня развивается паранойя, — заключил я, но ощущение опасности, хоть и притупилось, полностью не исчезло.

    Я перевел дыхание, и решил, что всю эту историю действительно необходимо задокументировать. «Отправить эти бредни кому-нибудь, кто умеет писать», — эта мысль родилась, как усталая шутка, теперь же я задумался о ней всерьёз.

    Вернувшись вечером домой, я принялся подробно описывать происходящие со мной события. Когда я закончил, было поздно, но спать не хотелось, я заварил себе кофе и взялся за дневник Михаила Васильевича, только теперь за один из тех, в которых историк Руднев вел заметки о начале XX-го века. Спустя десять минут я увидел следующую запись:

    1976 г. 12 октября.

    Вполне вероятно, что тирания, устроенная советской властью по отношении к Церкви, имела вполне конкретную материальную (а вовсе не идеологическую) цель — изъять у духовенства золото.

    Этой мысли Михаила Васильевича я не удивился. Ни для кого не секрет, что советская власть подгребала под себя золотые запасы страны просто с маниакальной напористостью. Рядовому гражданину СССР иметь золото в то время считалось преступлением против революции. Всева говорил, что золото необходимо для получения философского камня, но если чёрным магам золото требовалось в огромных количествах, то получается, что производство Камней они поставили на поток? — спросил я себя, и уже одно то, как звучал этот вопрос, заставляло меня ёжиться в недобром предчувствии.

    Заснул я поздно, и спал тревожным нервным сном.

    На следующий день я встал поздно. Умывшись и выпив кофе, я позвонил Михееву.

    — Всева, можешь мне объяснить механизм предсказаний? — озадачил я его вопросом. — Почему предсказание сбывается, даже если оно негативное и крайне нежелательное? Ведь люди, зная предсказание, могут изменить ситуацию так, чтобы предначертанные события не произошли вовсе.

    — Не всё так просто, Влад, — подумав, отозвался Михеев. — Предсказание бывает двух типов: ситуационное и структурное. Хороший пример ситуационного предсказателя — Вольф Мессинг. Он звонит друзьям и говорит, чтобы они не летели таким-то рейсом. Друзья откладывают поездку, самолет разбивается, в результате — друзья Мессинга живы. Но такие предсказания ограничены пределами судеб нескольких людей, которые на социальную структуру, такую, как например государство, не влияют, или влияют бесконечно мало. А великие предсказатели древности, такие, как тот же Парацельс, видели суть бытия. Им открывались законы развития социальных структур, а не судеб отдельных людей. Но изменить вектор развития даже небольшой страны, это тебе не билет на самолет сдать.

    — И всё же это возможно? В смысле, не позволить структурному предсказанию сбыться?

    — Теоретически да. Для этого необходимо изменить историю так, чтобы и предсказания не было…

    — Например, убить предсказателя?

    — Но если предсказатель жил в средневековье, то сделать это, как ты сам понимаешь, крайне затруднительно, — справедливо заметил Михеев.

    — Но, надо полагать, что достаточно сильным магам такое под силу?

    Михеев надолго замолчал, потом ответил тихо:

    — Влад, ты не понимаешь, куда лезешь, и чем это для тебя может закончиться.

    И, не прощаясь, повесил трубку.

    Я и в самом деле не понимал, куда лезу, и главное, насколько глубоко я уже туда залез. В конце концов, я, человек, живущий в XXI-ом веке, не верил до конца в магическое начало революции 1917-го года. Хотя с другой стороны, не зря же первым делом советская власть уничтожила интеллигенцию и духовенство. Первых за то, что могли понять, что происходит, а вторых, чтобы отбить у народа любой интерес к потусторонней реальности. А заодно и золотишко, которое водилось как у тех, так и у других, к рукам прибрать. И вместо религии навязали населению атеизм, — как не крути, а для царствующих колдунов это лучшая маскировка. А символ советской власти — пятиконечная звезда, использовавшийся в древнем Вавилоне, а потом и в Египте, как мощнейший оберег, кормчие нового порядка переиначили по-своему — закрасили кровью. Точно так же оккультисты III-го рейха взяли себе символом свастику — древнейший знак солнца, только зеркально ее перевернули. Вроде и тот же знак, а смысл уже совершенно другой. Да и что такое мавзолей Ленина — мраморная пирамида, с его толпами паломников и забальзамированным идолом внутри, как не зиккурат?..

    Я снова вернулся к дневникам Михаила Васильевича, к тем, в которых он делал заметки о начале двадцатого века. И полчаса спустя обнаружил запись, которая меня поразила:

    1972 г. 8 августа.

    Сегодня, работая в Ленинградском архиве, я случайно обнаружил странный документ, датированный 17 июня 1918 года. То, что документ попал мне в руки, не иначе как чудо, поскольку на нем стоял гриф «совершенно секретно», несмотря на то, что секретность давно пора было снять, ведь прошло 54 года.

    По сути, документ является инструкцией, описывающей сценарий убийства некоего лица под кодом ПКР, некоторым лицом под кодом ТСТ. Портрет этого ТСТ давался достаточно подробно. ТСТ бездарный врач, но амбициозен, сластолюб, жаден, даже алчен, в достижении цели не гнушается самых грязных средств. Кто эти два персонажа совершенно не ясно. Но далее текст ещё загадочнее. Говорится, что некий ГБ 13 октября 1541 года по настоящему календарю должен на охоте упасть с лошади и сломать ногу. ТСТ, не способный самостоятельно вылечить ГБ, обратится за помощью к ПКР, который начнет успешно лечить ГБ. Когда кризис болезни ГБ минует, ТСТ руками своих подручных убьет ПКР, чтобы не делиться с ним заработком, полученным от ГБ за лечение. Орудие — Камень (от чего-то, с большой буквы). Далее следует указание товарищу Боччи выдать товарищу Киловару Камень №7. Товарищу Тоциану предписывается разработать развернутую непротиворечивую легенду. Операцию следует провести неотлагательно, пока Воин играет со Львом. Подписан документ товарищами Левил, Боччи, Киловар, Тоциан и Дзож.

    Инструкция предписывает выполнение действий, но в прошлом! В середине XVI-го века. Далее: что может значить «Камень №7»? И самая загадочная фраза: пока Воин играет со Львом…

    Я несколько раз перечитал эту запись, и потом долго сидел и тупо на неё таращился, не желая принять смысл, который она несла. Я оставил дневник, поднялся, добрел до холодильника, выудил бутылку виски, вернулся за стол, налил себе полстакана, отпил, не чувствуя крепости алкоголя, закурил, и только потом позволил себе дальше размышлять о странном документе.

    1541-ый год — дата смерти Парацельса по версии «Британики» и современных источников. Стало быть, ПКР — Парацельс, но что же может значить КР?.. Думал я над этим не долго, «Крест и розы» сами напрашивались. Труднее было с персонажами ГБ и ТСТ. Я снова просмотрел биографию Парацельса, и обнаружил, что последний год своей жизни Теофраст провел в Зальцбурге, которым заправлял тогда герцог Баварский — вот и ГБ. А личным лекарем герцога был Себастьян Теус, жирная сволочь и подлый интриган. Так что первая «Т» — очевидно, толстый. Камень — вне всяких сомнений, философский камень, а учитывая №7, то подготовились к своей миссии чёрные маги основательно, и до 1918-го года успели задействовать целых 6 Камней. Оставалось разобраться с фразой «пока Воин играет со Львом». Видимо, мой взбудораженный мозг разогнался настолько, что и эту загадку я решил слёту. Там, где магия, — размышлял я, — там и астрология, так что Воин и Лев, скорее всего, астрологические термины. Я нашел сайт, посвященный астрологии, и скоро выяснил, что загадочную фразу нужно трактовать так: Пока Марс находится в созвездии Льва. На том же сайте я узнал, что: это одно из самых сильных состояний Марса, поэтому он может давать огромную энергию для воли, напора, настойчивости и бесстрашия, которое вполне может дойти до безрассудства, — отличная энергетическая подпитка при магических ритуалах.

    Весь вечер и полночи я провел в размышлении. Бутылку допил, но нисколько не опьянел. Закончились и сигареты… Цепь событий длиною в три с половиной столетия выстраивалась четко, но это была безумная логика, и она сводила меня с ума. Если документ, на который случайно наткнулся историк Руднев существовал, то мне он был недоступен. Вполне возможно, что и уничтожен. В общем, версия, по которой чёрные маги Гипербореи в начале XX-го века изменили историю 350-ти летней давности, чтобы Парацельс умер раньше срока, а его десятое предсказание изменилось, всё больше и больше казалась мне истинной, но прямых доказательств этому не было. В конце концов, я решил, что необходимо снова посетить жилище Михаила Васильевича; возможно, мне удастся найти адресованные ему письма, ведь не может же быть такого, чтобы он вообще ни с кем не общался?

    С этой мыслью я и заснул.

    Следующим утром я позвонил Егору и уговорил его ехать на завещанную ему дачу; после некоторых колебаний он согласился. Но мы опоздали. От домика и сарая остались обгоревшие головешки, и судя по всему, пожар случился дня три-четыре назад. Егор был в бешенстве. Он матерился и орал небесам риторический вопрос: что теперь делать? Я молчал. Я был подавлен и, признаться, напуган. И ещё неизвестно, кому из нас было хуже, ведь Егор потерял всего лишь деньги.

    — Продай этот участок как можно скорей, — посоветовал я ему. — Не вздумай строить здесь себе дом.

    — Ну вот и купи! — тут же взъярился он. — Без дома этому куску земли цена три копейки!

    За всю дорогу до города мы не сказали друг другу ни слова. Высадив меня, Егор укатил не попрощавшись. Я медленно брёл по улице, размышляя о том, что мое расследование окончательно зашло в тупик. Если какие-то ниточки к связям Михаила Васильевича и существовали, то они сгорели вместе с домом. Следом я задался вопросом: а что, собственно, я ищу? То есть, что я искал, было понятно, но зачем мне это было нужно? Из праздного любопытства я вляпался в историю, развитие которой грозило не просто неприятностями, но, возможно, и смертью. Я был уверен, что пожар в доме Михаила Васильевича не случайность, и беда в том, что Егор теперь об этом догадывался тоже. Поэтому он на меня и разозлился… Смертью!.. Я застыл, как вкопанный. Какая-то женщина толкнула меня плечом, едко выругалась, но я не обратил на неё внимание. Я думал о том, что во всей этой кутерьме совершенно выпустил из виду факт смерти историка Руднева. Да, он был стар, но как именно он умер?

    Хреновый из меня сыщик, — заключил я, а затем поспешно достал телефон и набрал Егора.

    — Егор, только не бросай трубку! Это важно!

    — Говори, — отрывисто и сухо бросил он.

    — Как именно умер твой дед?

    — Голову ему проломили. Менты сказали — камнем.

    Я почувствовал слабость. Сказав «спасибо», я оборвал связь, кое-как засунул телефон в карман, добрел до ближайшей скамейки, буквально свалился на нее. У меня дрожали руки, и сосало в желудке. Видимо, я выглядел ужасно, потому что рядом вдруг остановился мужчина и спросил, всё ли у меня в порядке. Я ответил «да», мужчина помялся, отошёл и сел на соседнюю скамейку. Всё это я отмечал автоматически, в моей голове не было никаких мыслей — густая вязкая пустота. Так я сидел минут двадцать, а затем снова почувствовал на затылке взгляд. Мерзкий, холодный и колючий. Странно, но я не испытал страха или паники, вместо этого меня захлестнула ярость. Я вскочил и резко обернулся, готовый кинуться на первого подозрительного типа. Но ощущение взгляда пропало так же внезапно, как и появилось, люди проходили мимо по большей части не обращая на меня внимания.

    Нафига мне чужие демоны, — вспомнил я замечание Всевы Михеева, и решил, что мне стоит с ним поговорить ещё раз. Я встал и направился к ближайшему магазину, рассудив, что бутылка виски в предстоящей беседе лишней не будет. Но отойдя метров десять, я вдруг оглянулся — мужчина, который остановился спросить, всё ли у меня в порядке, по-прежнему сидел на скамейке, и теперь пристально за мной наблюдал. Его взгляд не вызывал во мне никаких ощущений, обычный взгляд обычного человека. Я махнул ему рукой, мол: всё в порядке, отвернулся и поспешил в магазин.

    — Заходи, — сказал Всева, нисколько не удивившись моему визиту. Выглядел он ужасно, осунулся и даже как-то постарел.

    Я прошел в комнату и сел на пол, облокотившись спиной о стену. Над моей головой висела дверь в nihil — мандала. На стенах появились новые знаки — пятиконечные звезды, вписанные в круги. Их было по одному на каждой стене, на потолке и полу, и ещё одна на двери, — всего 7. Войдя вслед за мной, Михеев плотно прикрыл дверь, повернулся и задумчиво на меня уставился.

    — Обереги? — я кивнул на одну из звезд.

    — Да. Тут безопасно. Пока.

    Откупорив виски, я сделал глоток из горлышка, протянул бутылку Михееву. Всева глотнул алкоголя, поставил бутылку на пол, подошел к окну, взял с подоконника какой-то старый журнал.

    — Заинтересовал ты меня своим Парацельсом, — сказал он, листая страницы. — Я нашёл статью, посвященную его смерти.

    — Какой именно? — спросил я отрешенно.

    — Что? — не понял Михеев.

    — Какая версия смерти? Там, где он умирает от неизлечимой болезни, или та, где ему голову расшибли камнем?

    — Так ты знаешь, что есть две версии его смерти? — этот вопрос должен был прозвучать удивленно, но удивления в голосе Михеева не было. — Впрочем, разумеется…

    Он протянул мне раскрытый журнал, я взял и начал читать. Текст назывался «Камень для Парацельса» (символичное название, — подумалось мне) и по своему содержанию больше походил на художественный рассказ, а не на публицистический очерк. Автором значился некий Тоциан Велинский. Я вспомнил это имя, оно фигурировало в инструкции, которую случайно обнаружил историк Руднев. Вспомнил, и не удивился.

    «…Погруженный в воспоминания, Парацельс сидел в трактире за кружкой пива, когда в помещение вошел толстяк Себастьян Теус – главный врач Зальцбурга. Завидев Парацельса, он тут же направился к нему и рассыпался в приветствиях «многоуважаемому коллеге». Оказалось, он разыскивал Парацельса, чтобы пригласить к его светлости герцогу Баварскому.

    На просторный двор герцогского дома они ступили с черного хода, и слуга препроводил их в покои раненого, лежавшего в забытьи. Парацельс откинул лебяжье одеяло: из ноги больного в нескольких местах торчала кость. Оказалось, что его светлость был на охоте и упал с внезапно понесшей лошади. Парацельс вправил больному кость, стараясь причинить как можно меньше боли, дал укрепляющую микстуру и приказал обтирать его всякий час уксусом против лихорадки. Сейчас опаснее всего была угроза начинавшейся гангрены. После этого поднялся, сказав, что должен составить гороскоп, чтобы понять, какова будет дальнейшая судьба больного.

    Теус был взбешен. Какой ещё гороскоп? Ему рассказывали, что Парацельс лечит отварами трав, особыми обеззараживающими примочками и собственного изготовления пилюлями. Их-то он и хотел заполучить, а уж кто даст их больному – не суть важно. Ведь всегда можно представить дело так, будто это он, Теус, помог его светлости, и заполучить в свои руки тот огромный гонорар, который Сабина, сестра его светлости, посулила за излечение брата.

    Так при чем тут гороскоп? Похоже, проклятый Парацельс просто тянет время и ищет способ, чтобы оттеснить его, Теуса, от постели больного.

    «Ничего, мы выбьем из тебя нужные примочки и таблетки, урод проклятый!» – такая мысль пронеслись в голове Себастьяна Теуса, когда он выходил вслед за Парацельсом на улицу.

    Теус привык действовать быстро. Благо, что осенний день не слишком долог, и на улице уже темнело. Короткое приказание, отданное шепотом, и вскоре на пути Парацельса, словно из-под земли, выросли какие-то люди в масках. Они стукнули лекаря по голове, сунули кляп в рот, нахлобучили ему на голову мешок, стянули руки веревкой и куда-то поволокли. Очнулся Парацельс в зловонном подвале на каменном полу. Дверь подвала вскоре отворилась, вошел огромный детина в маске с прорезями для глаз. Он внес свечу и дощечки для записей, сложил всё это у ног врача.

    – Чтобы к утру гороскоп был готов, – с угрозой в голосе произнес незнакомец, – и заодно напиши, что делать, чтобы герцог выздоровел, как можно быстрее встал. Иначе…

    Детина выразительно провел рукой у себя по шее и захлопнул дверь. Загремел задвигаемый засов.

    Парацельс задумался. Его наверняка убьют, хоть напишет он рецепт, хоть нет, – Теусу не нужны свидетели его темных делишек. А в том, что за похищением стоит именно Себастьян, Парацельс нисколько не сомневался. Только ему известно о гороскопе для герцога. Жаль только, что он забыл дома маленькую склянку с опием, которую обычно всегда носил с собой. Тогда не пришлось бы ждать своей смерти до утра. Чтобы занять томительно тянущееся время, Парацельс и в самом деле принялся за гороскоп герцога Баварского.

    Утро застало Парацельса погруженным в расчеты. Снова загремел засов, в подвал вошли два давешних его похитителя в масках.

    – Ну что, чудотворец, придумал ли ты лечение для его светлости? – спросил один.

    – Звезды говорят, что его светлость не поднимется и всякое лечение бесполезно, – прошелестел пересохшими губами Парацельс.

    Он обманывал своих похитителей. Звезды, напротив, сулили герцогу Баварскому долгую жизнь, и если бы его допустили к больному, он, наверное, смог бы ему помочь. Однако толстяк не способен изготовить нужные снадобья…

    Громилы переглянулись в нерешительности. Потом, забрав записи, отправились докладывать Теусу, как обстоят дела. Тот, услышав приговор, вынесенный Парацельсом герцогу Баварскому, пришел в ярость. И приказал убить непокорного, вдоволь поиздевавшись над его несчастным телом.

    Но мучители опоздали. Когда они вернулись в подвал, тело Парацельса уже начало остывать. Говорят, он напоследок проверил на практике ещё одну свою гипотезу. Он полагал, что сильный человек может не только продлить себе жизнь, но и ускорить собственную смерть. И он представил себе, как берет в руки заветную склянку с опием, откупоривает ее, вдыхает опиумные пары, и опьянение медленно, постепенно туманит голову и окутывает тело…

    Так что когда приспешники Теуса спустились в подвал, они нашли тело врача распростертым на холодном полу. На его некрасивом лице застыла гримаса блаженства. Руки его ещё оставались теплыми, но сердце уже не билось. Недолго думая, они выволокли его из подвала, оттащили на пустырь и бросили на произвол судьбы, проломив для верности жертве голову придорожным камнем».

    Отложив журнал, я поднял на Михеева глаза, спросил:

    — Всева, как ты думаешь, почему существует две версии смерти Парацельса?

    — Да мало ли… В одних хрониках написали так, в других эдак, и пошло-поехало.

    — Но есть ещё одна версия его смерти, третья. Она дошла до нас, потому что книга, в которой эта смерть описана, когда-то принадлежала розенкрейцеру Жану-Мишелю де Кастелла.

    — И что там написано?

    — Что Парацельс дожил до 72-ти двух лет и скончался на руках своих учеников.

    Всева шумно выдохнул, глотнул виски, задумчиво произнес:

    — Ну, брат, и дела… То-то я смотрю энергии зашевелились. Да какое там зашевелились — целый шторм поднялся, и ты в эпицентре! И как тебя угораздило в такое вляпаться?

    — Как ты думаешь, что теперь будет? — спросил я рассеяно.

    Он заглянул мне в глаза и очень серьезно ответил:

    — Если я всё правильно понимаю, тебя убьют.

    — И что, совсем нельзя избежать? Ну, уехать там, спрятаться?

    — Убежать можно от милиции, от спецслужб, и то, при очень большом везении и наличии достаточной суммы денег. От заклятия убежать невозможно.

    — Слушай, но ведь эти… чёрные маги, их же царствование кончилось в 91-ом! Как?.. Почему до сих пор?..

    Минуту Всева смотрел на меня, как на неразумное дитя, затем ответил устало:

    — Ты наивный, Влад, как напильник. С чего ты взял, что их правление кончилось? Просто вывеску сменили.

    Я оставался у Михеева до вечера, потом, не спрашивая позволения, лег на матрас. Глаза слипались, хотелось спать, и я чувствовал, что действительно могу выспаться, потому что в стенах квартиры Михеева ощущал защищенность, какую моя собственная квартира мне дать не могла. Перед тем, как уснуть, помню, Всева накрыл меня простыней.

    Я и в самом деле спал крепко, но проснулся всё равно разбитым. Покидая квартиру Всевы, я оглянулся на звезды-обереги, Михеев проследил мой взгляд, понял, о чём я думаю, сказал печально:

    — Это всего лишь маскировочная сетка. Прятать тебя тут вечно не выйдет.

    Я пожал ему руку, а он грустно сказал мне «прощай», чем усугубил моё и так подавленное состояние. Я отправился домой, решив, что французскую энциклопедию и дневники Михаила Васильевича необходимо спрятать. Но прятать ничего не пришлось. Дверь моей квартиры была прикрыта, но замок оказался сломанным. Французская энциклопедия и дневники Михаила Васильевича исчезли. Пропал и системный блок компьютера, а следовательно и записи, которые я вел. Всё остальное оставалось на своих местах. В некоторой прострации я сел за стол, взял ручку и принялся восстанавливать свою историю, записывая её теперь на бумагу, и занимался этим до самого вечера, сделав всего пару перерывов на чай с бутербродами.

    Рукопись я решил вложить в конверт и отправить своему знакомому по университету, который сможет правильно ею распорядиться.

    Вот и всё. Мне остается отправить письмо, больше никаких дел у меня нет. Никаких, кроме как ждать, когда Камень проломит мне голову.

    Вместо послесловия

    На этом текст рукописи заканчивается. Я назвал её «Три смерти Парацельса», но правильнее было бы назвать этот текст «История, которой не было». Дело в том, что я не знаю, кто такие Владислав Никитин, Всеволод Михеев и Егор Руднев. Я обзвонил своих товарищей по университету, и ни один из них не смог вспомнить эти имена. Мало того, один из моих приятелей посетил архив нашего ВУЗа и перелопатил списки студентов за 10 лет, с 1990-го по 2000-ый — ничего.

    Но это ещё не всё. На последнем листе есть дописка, сделанная другим почерком. Её содержание так же загадочно, как и история Владислава:

    «Владислав Никитин скончался 26-го декабря 2003-го года. Причина смерти: черепно-мозговая травма, нанесенная тяжелым тупым предметом, предположительно камнем. Моя обязанность, как душеприказчика господина Никитина В. А., доставить это письмо адресату без изменений».

    И подпись: Николас де Кастелла.

    P.S. Я воздерживаюсь от комментариев к этому тексту. На детских площадках, в парках и придорожных канавах полно камней, и откуда мне знать, какой из них — философский?

    

"Ересь"

Небесный механик

2006-11-09

 

 

     — Что ж, Яков, картина, которую вы обрисовали, весьма интересна! — глаза Антона Васильевича искрились возбуждением. — Образ Машины настолько глобален, настолько всеобъемлющ, что мне, пожалуй, необходимо собраться с мыслями, прежде чем что-то ответить.

    Антона Васильевича я знаю давно. Ещё со времен, когда он был двадцатилетним парнем, и звали его просто Антоха. Было лето, и они с друзьями бродили по побережью, гонимые юношеским азартом и потребностью новых впечатлений, — иначе никак не объяснить их появление на этом забытом богом клочке планеты. До ближайшего посёлка сорок километров по разбитой грунтовке, и люди не торопятся сюда заглянуть, потому что увидят они унылое побережье, избавленное как от красот дикой природы, так и от комфорта цивилизации. От океана на запад тянется и тянется, постепенно теряясь в дымке горизонта, однообразная степь, бледно-зелёная летом, бледно-жёлтая весной и осенью, и грязно-белая зимой. Только в трёх километрах на северо-запад темнеет, словно трехдневная щетина на небритой щеке, куцый плешивый лесок. Единственная достопримечательность тут — мой маяк. Это каменный колосс высотой в сорок метров и шириною в десять, сработанный из тёсанного серо-синего гранита. В 1938-ом советская власть достроила кирпичный шпиль и водрузила прожекторы, а меня назначила смотрителем новоиспеченного маяка. Я и до этого жил в Башне, так что на моё существовании нововведения повлияли не сильно. Правда, раз в восемь–десять лет шпиль приходится ремонтировать, а то и вовсе перестраивать, — ну да это забота портового хозяйства.

    Так вот Антон со своими друзьями, наглотавшись за сорок километров пыли в старенькой «Волге», решили сделать привал у моей Башни. Так мы и познакомились. Я напоил их чаем, они рассказали, что хотели найти уютную заводь и порыбачить. Заводь я им показал (для адекватной молодежи не жалко), они там чего-то даже наловили, ещё раз забрались на смотровую площадку, чтобы с сорокаметровой высоты бросить взгляд на безбрежные воды океана («Слышь, Антоха, мощь!..» — как сейчас помню восторг в их глазах, а в голосе благоговейный трепет). Поблагодарили, попрощались и укатили. Но Антон стал возвращаться почти каждое лето. Порыбачить, отдохнуть от городской суеты, как он говорит, и насладиться видом океана с высоты моей Башни. Ну и, наверное, чтобы за глотком вина правильной выдержки поболтать о разных разностях. Поболтать со мной — старым, выжившим из ума сказочником.

    Мой гость неспешно поднёс стакан к губам, задумчиво отпил, так же задумчиво покивал головой, толи оценивая винный букет, толи соглашаясь с какой-то своей мыслью, снова замер. Я не торопил его с выводами. Антон ко всему подходит обстоятельно, даже к сказкам. Иначе бы он не стал профессором, я так себе мыслю.

    Мы поднялись в мой «кабинет». Это круглая комнатушка с винтовой лестницей в центре и двумя малюсенькими арочными окнами, из которых открывается вид на океан с высоты шестого этажа. Вдоль южной стены полукольцом ютятся несколько узких книжных шкафов. Напротив них потёртый журнальный столик, за ним мы с Антоном Васильевичем и разместились. Тут же стоит торшер с жёлто-коричневым абажуром, который я недавно включил, потому что сумрак уже пару часов, как пробрался в комнату. И завершают интерьер высокие напольные часы в дубовом коробе с маятником, которые в пору назвать курантами. Эти часы мне подарил один хороший человек (давно уже покойный), и случилось это сто лет назад, но они до сих пор идут исправно, и каждый час отбивают один удар, а в полночь все двенадцать. Прямо как в книгах Стивена Кинга.

    На столике початая бутылочка вина и два стеклянных стакана. Увы, на бокалы я не богат.

    Пока Антон Васильевич пребывал в размышлении, я окинул взглядом книжные стеллажи. Раньше книг у меня было больше, но они такие нежные, а время не щадит бумагу. Впрочем, время мало что щадит, разве что, мою Башню.

    Глубоким раскатистым «до-о-о-н» часы отвлекли меня от размышлений. Я перевел на них взгляд, стрелки показывали 22:00.

    Антон практически единственный мой регулярный посетитель. А ещё чайки, от которых грязи больше, чем радости, да Лёнька из портового хозяйства раз в месяц привозит мне на своём раздолбанном «УАЗике» (который я слышу за километр) припасы. Рыбу я сам ловлю, да и не только рыбу — океан любого прокормит, у кого руки не из головы растут, но соль, спички, крупы, масло, книги и вино приходится заказывать на "материке".

    Лёнька долго у меня не задерживается. Разгрузится под Башней и чёсу, я иногда даже спуститься не успеваю. Лёнька считает меня «мирным психом», а ему, человеку молодому и глупому, то есть, цивилизованному, с ненормальными общаться «нет резону», как он выражается. Так же считал и его отец. А у деда Лёньки в обиходе понятия такого не было — «псих», зато он знал слово "юродивый". Да и не только Лёнька со своими предками, все они в поселке так считают. Люди, они ведь как? Если человек живёт в одиночестве и на глаза не показывается, стало быть, человек этот не от мира сего. А может и того хуже — прячет от людей какую-нибудь страшную тайну, стало быть, к нему и подавно соваться не следует. Так что книги мне нужны крайне. А что ещё делать старому человеку долгими одинокими вечерами? Вот и читаю всё подряд.

    Сейчас Антону Васильевичу хорошо за сорок, из беззаботного студента он вырос в солидного профессора и теперь сам преподает студентам историю. Но за эти годы его страсть к рыбалке и мифологии не угасла ни на копейку. Рыбачить он готов сутками, и столько же обсуждать всякие чудные истории и идеи. К тому же он не считает меня старым маразматиком — должно быть, профессорская братия сама не совсем того… Вот и сейчас я подкинул ему одну заковыристую мысль, дабы после сытного ужина из нежной трески, которую мы поймали сегодня в обед, и под бокал красного ароматного, было над чем пошевелить извилинами.

    Антон созрел для обсуждения:

    — Яков, ваша легенда… то есть видение мироустройства — не что иное, как культ Машины. То есть бог в подобное трактовке — механизм! Устройство! Это, должен я вам признаться, нечто! Это же религия, помноженная на современные технологии! Технократия, ассимилированная с мифом! Сознайтесь, вы заразились модными словечками вроде «киберпанка»?

    — Нет, — я засмеялся и махнул на него рукой. — Для меня это слишком сложно. Что-то там Бёджесс писал про механический апельсин, ну да мне такого не осилить.

    — Заводной… — автоматически поправил меня Антон, но тут же вернулся к основной теме. — Итак: бог — Машина?

    — Не совсем. В понятие бога люди вкладывали всегда больше смысла, чем оно того требовало. Во всех религиях бог влияет не только на существование вселенной, но и активно вмешивается в судьбы каждого конкретного человека, что для людей намного важнее жизни и смерти звёзд, между прочим. Звёзды — это слишком далеко, а человек — он тут, рядом. Вот, например, жил себе человечишка, никого не трогал, тут к нему спустился ангел и сказал: делай то, не делай это, а не будешь повиноваться — накажу. Это прямое влияние на людскую судьбу. Машина так не может. Она влияет косвенно — засухи, наводнения, пожары, или увеличение рождаемости мальчиков после тотальных войн. То есть, Машина управляет стихиями, глобальными сущностями, законами природы, но никак не психикой человека.

    — Ого! Нет, давайте-ка по порядку. Итак, вы говорите, что существует некий механизм, то есть выполненное из металла устройство?..

    — Вовсе нет. Вернее, не только из металла.

    — Хорошо, хорошо… который работает по заданной программе, и задает импульс движения совершенно всем объектам вселенной — от атома до галактик! Я верно понял?

    Я кивнул.

    — Но ведь такая Машина должна представлять собой что-то невероятное! Я имею в виду масштабы.

    — Строго говоря, все объекты вселенной, начиная от атома и заканчивая галактиками — часть Машины. Вернее, следствие её работы. Да, Машина огромна, но ведь и вселенная не маленькая. Как бы там ни было, Машина соизмерима с вселенной и никак не больше неё.

    — Хм. Положим, насчет размеров вы меня убедили. Знаете, у нас получается что-то вроде Небесной механики. Только, боюсь, не её имел в виду член Парижской Академии наук… — Антон Васильевич сделал паузу для глотка вина.

    — Пьер Симон Лаплас, — закончил я за него.

    Поверх стакана Антон Васильевич улыбнулся мне одними глазами, оторвался от вина, сказал:

    — Яков, иногда мне кажется, что вы знаете намного больше, чем хотите показать.

    — Ах, Антон Васильевич. Я живу так долго, что знаю не только Лапласа, — я сказал это с грусной улыбкой и Антон рассмеялся.

    — Обожаю ваше чувство юмора. Кстати, отличное вино!

    Кивком головы я дал понять, что комплимент принят. Вино, которое мне привозит Лёнька, я переливаю в дубовые бочонки и выдерживаю ещё несколько лет, так что оно набирает густоты и красок. Антон Васильевич продолжил:

    — Яков, вы сказали, что Машина работает по программе. Но кто написал эту программу? Кто установил правила?

    — Никто не устанавливал правила, Антон, Васильевич, они возникли вместе с Машиной. И опережая ваш следующий вопрос, откуда же Машина взялась, отвечаю: Машина создала сама себя. И это, кстати, подтверждает современная наука.

    Брови моего собеседника полезли на лоб. Оно и понятно, до этого момента беседа шла в плоскости мифологии, теперь же она грозила перебраться в осязаемый мир. Я выдержал паузу, дав собеседнику проникнуться удивлением, а часам пробить 23:00, продолжил:

    — Я имею в виду вселенную. Астрофизики говорят о Большом взрыве. То есть, ничего не было, потом это «ничто» взорвалось и разлетается до сих пор в виде звёзд, квазаров, галактик и прочего межгалактического мусора. Говоря проще: вселенная создала сама себя, при этом одновременно создав законы своего существования, которые так отчаянно пытаются постигнуть физики, химики, биологи, астрономы, математики.

    Мой гость кивнул, но в его взгляде присутствовала озадаченность. После паузы он задумчиво произнёс:

    — То есть, вселенная, Машина и её правила появились одновременно...

    — Именно. Но при этом вселенная — всего лишь следствие существования Машины. Никак не наоборот. Тут детерминизм однозначен и необратим.

    Антон прищурил на меня глаза, спросил с улыбкой:

    — Яков, сознайтесь, лет тридцать-сорок назад вы преподавали философию?

    На что я ответил без тени иронии:

    — Лет тридцать-сорок назад — маловероятно, я бы помнил. Но вполне возможно, что пару тысяч лет назад я что-то и вещал с мраморной кафедры прыщавым студиозусам в белых туниках.

    Антон в приступе веселья откинулся на спинку стула, заставив его жалобно скрипнуть, и хлопнул ладонями себя по коленям. Сказал, улыбаясь:

    — Вы знаете, Яков, у меня студенты те ещё артисты, но вы с легкостью дадите им фору!

    Я улыбнулся в ответ, глянул на часы — 23:15.

    Антон вернул себе серьёзность, некоторое время молчал, видно вновь обратившись к размышлению о Машине. За это время я наполнил его стакан и он, не торопясь из него потягивал. Было видно, что он искал нестыковки моей теории, и по тени улыбки, пробегавшей по его губам, я понимал, что он их находит.

    Наконец, он подался вперед, и начал говорить:

    — Если это Машина… то есть механизм, у неё должны быть рычаги управления. Потому что иначе её уже и Машиной называть нельзя. Но вот представить себе пульт управления вселенной!.. мне как-то не хватает воображения. Далее, если рычаги управления всё же имеются, то должен быть кто-то, кто на эти рычаги нажимает. Эдакий Небесный механик, раз мы уж позаимствовали у Лапласа терминологию… Но зачем Машине нужен Механик, если она создала сама себя и алгоритм своей работы? Менять масло и шестерёнки? Но по вашим словам изначально Машина существовала без Механика, стало быть, способна ремонтировать себя сама. Получается, что в Механике надобности нет! А Машина без рычагов управления и без Механика уже не Машина, всего лишь очередное представление Бога.

    — Рычаги управления существуют, — ответил я. — Точнее, рычаг всего один.

    — Что, кнопка «Вкл-Выкл»? — Антон рассмеялся.

    — Я бы назвал это Пружиной «Вкл», — ответил я невозмутимо.

    — Яков, я что-то не понял. Почему пружина? Почему только «Вкл»?

    — Пружина, потому что её заводят. А «Вкл», потому что выключить Машину невозможно. Она сама выключается.

    — Друг мой, вы не перестаете меня удивлять. — Антон откинулся на спинку стула, заставив его снова заскрипеть. — Ваша Машина заводится, как будильник? Машина, которая управляет жизнью вселенной, имеет заводную пружину! Нет, ваша фантазия — это что-то удивительное!.. И кто же заводит эту пружину? Боюсь, если все атланты и герои античности соберутся вместе, им всё равно не хватит сил сдвинуть с места ключ этого заводного механизма!

    Я бросил взгляд на часы — 23:27. Свет торшера рисовал за чёрными стрелками на белом циферблате косые, длинные, остроконечные тени, напоминавшие копья. Если бы не светильник, в комнате стоял бы полный мрак. Я ответил:

    — Эту пружину заводит не Геракл, и не Зевс — их сила не требуется. Её заводит обычный человек… то есть, не совсем обычный. Потому что пружина эта, милый мой Антон Васильевич, меньше, чем те, которые ставят в будильники. Совсем не тугая. Три оборота по часовой стрелке ключом — всего делов-то. А заводит её… Ну пусть он так и зовется: Механик.

    Антон помахал указательным пальцем перед своим лицом — несогласие выразил, начал энергично:

    — Нет, нет! Если бы Механик существовал, если бы существовала Пружина, их бы давно обнаружили! О Машине знали бы, её бы изучали!

    — Так её же и так изучают. Я имею в виду науку. Изучают не саму Машину, конечно, а законы, по которым она произвела и поддерживает вселенную. Сама Машина непознаваема, увы. Этот горизонт открытий ещё не скоро будет доступен человечеству. А может, и вовсе никогда.

    — Звучит как-то слишком обреченно и совершенно не убедительно! — отрезал мой оппонент где-то даже с раздражением.

    — Что поделать, Антон Васильевич, что поделать, — ответил я неопределенной репликой, давая время угомониться горячности моего гостя.

    Я снова наполнил стаканы, мы звякнули стеклом. Этот звук отразился от каменных стен, наверное, десяток раз. С едва различимым щелчком минутная стрелка часов перескочила на цифру 36. Я заметил, как Антон непроизвольно передёрнул плечами.

    — Если при Машине существует Механик, а Машина создала себя тогда же, когда и появилась вселенная, — продолжил он с расстановкой, — хотелось бы знать, сколько Механику лет?

    Губы Антона медленно растянулись в улыбку человека, который нашёл идеальный аргумент, и уверен, что противнику нечем крыть. Но меня его вопрос не смутил, я спокойно ответил:

    — Что-то около трёхсот миллионов. Я точно не помню.

    Улыбка уже не сходила с лица Антона. Моя история по прежнему его интересовала, но теперь ещё и забавляла. Антон сцепил руки в замок, поддался вперед и, не спуская с меня глаз, спросил:

    — Получается, что наш Небесный механик появился гораздо раньше человечества?

    В наступившей вслед за вопросом тишине я снова отчетливо услышал, как минутная стрелка перепрыгнула на следующую ступеньку. 23:49. Я ответил:

    — А почему вас это удивляет? Машина создала себя и вселенную, позже создала Механика, потом условия, при которых появилось человечество. И кстати, весьма вероятно, что человечество создано по образу и подобию Механика. Такова была её программа. Вас же не удивляет, что христианский бог создал себе ангелов, а потом и сына Иисуса? Почему же Машине не сделать тоже самое?

    — Хм, — мой гость не нашёл, что ответить, в задумчивости почесал переносицу, продолжил:

    — Так что же?.. Механик–Пружина — как всё это работает?

    Я бросил взгляд на часы. Стрелки показывали без четырех минут двенадцать. Я допил вино, которого в стакане оставалось на палец, посмотрел Антону в глаза, ответил:

    — Каждый день в полночь Машина останавливается, а вместе с ней останавливается всё — вселенная, реальность, время… Останавливается всё, кроме Механика. И тогда Механик делает три оборота серебряным ключом по часовой стрелке, и… время и реальность появляются снова.

    — Господи!.. — на лице Антона не было и намека на иронию, напротив, его восхищала идея Машины бесконечноё мощи и могущества, требующая ежедневного завода хлипкой пружины.

    Я посмотрел на часы. Без двух минут полночь. Антон перехватил мой взгляд, проследил его, секунду его лицо выражало озадаченность, потом он облегчённо рассмеялся.

    — Яков! А вы оказывается ещё и мастер мистификаций! — произнес он сквозь смех. — Честное слово, на какое-то мгновение я было подумал, что стоит часам пробить полночь, как время и в самом деле остановится!

    Я не ответил, только улыбнулся.

    — Ну да ладно, иллюзионист вы эдакий… А вот скажите, зачем Машине заводной механизм? Почему она не может заводить себя сама, как заводит движение атомов и галактик?

    – Видите ли, Антон Васильевич, Машина давно отработала программу развития реальности, в сущности эта программа закончилась в момент появления на планетах биологических разумных видов. Всё, что происходит сейчас в рамках физики и астрофизики является цикличным повторением прошлого. Во вселенной уже никогда не будет ни одного явления, которое случилось бы впервые. Сверхновые, квазары, коллапс чёрных дыр — всё это уже было. Машина смоделировала все возможные варианты взаимодействия материи, выработала ресурс креативности, если можно так сказать, и пришла к дилемме: стоит ли ей существовать далее? Вы думаете, это простой вопрос?

    — Нет, я так не думаю, — отозвался Антон, от его веселья не осталось и следа.

    — Вот и Машина не смогла ответить на этот вопрос, поэтому и создала Механика, Пружину и необходимость еженощно эту пружину заводить. До тех пор, пока Механик видит смысл в существовании жизни, и в первую очередь, конечно же, в существовании человечества, он заводит Пружину, чтобы вселенная жила ещё миллисекунду своего космического времени...

    Первый удар курантов и за ним гробовая тишина. Всё замерло, застыло, остановилось. Не было ни звука, ни эха. Казалось, замедлился даже свет. Перед моими глазам стояло лицо Антона, каким я его помнил мгновение назад. На нём отражалось восхищение пред картиной могущественной Машины, чья программа заставляет зажигать новые звёзды и взрывать сверхновые, превращать во вселенские радиомаяки квазары и собирать галактики из первородного газа.

    И ещё казалось мне, Антон представлял себе древнего Механика, перед глазами которого проходили расцветы и закаты цивилизаций, их прогресс и упадок; этого абсолютного блюстителя, следившего за рождением гениальных творений человечества и его безумств, за высоким полётом человеческого духа и чёрным ужасом полного бездушия. Кто бы ни был этот Механик, ясно, что являет он собой вселенского судью, чья бесконечная вера в Человека не позволяет ему остановить Машину, хотя сколько раз само человечество этого жаждало!..

    Лицо моего собеседника быстро становилось безликим, растворялось в сумраке комнаты. Его глаза, мгновение назад сиявшие восторгом, точь-в-точь, как двадцать шесть лет назад, когда он смотрел на океан с высоты моей Башни, подернулись дымкой, словно они замерзали и их покрыл иней. Столик с резными ножками, почти пустая бутылка вина, два стеклянных стакана — они колыхались, будто это не материальные сущности, а всего лишь изображение, нарисованное солнечным лучом в толще белёсого дыма. Времени больше не было и реальность медленно растворялась в вечном Ничто.

    Я повернулся к стене, открыл дубовую дверцу, нащупал ключ и сделал три поворота по часовой стрелке. Я успел захлопнуть дверцу и поднять глаза на Антона, прежде чем часы начали отбивать следующие одиннадцать ударов.

    Антон смотрел то на меня, то на часы. Когда отзвучало эхо последнего гонга, он остановил на мне взгляд, в котором читалось лёгкое разочарование. Разочарование оттого, что моя сказка так и осталась сказкой.

    — Это всё же поразительно, милый Яков! Ваше воображение! Вам впору писать книгу — новую религию! Эдакую Liber Machina — Книга Машины. Вы же продумали все детали! Каждую мелочь!

    Я усмехнулся.

    — И всё же… всё же… — продолжил Антон с улыбкой и легкой грустью. — Не спорю — это красивый и даже стройный миф. Но он — всего лишь миф.

    — Возможно, Антон Васильевич, возможно, — я откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

    Что я мог ещё ему рассказать о мифе длинною в триста миллионов лет, сутью в целое человечество, и невозможностью в бесконечную вселенную?.. Я молчал, а за каменной стеной моей Башни океан, словно выживший из ума старик, что-то невнятно бормотал прибрежному шлейфу.

    

"Ересь"

Сказание о Ланселоте

2009-04-13

 

 

"Для себя он взял два острых серебряных копья

с железными наконечниками,

которыми можно было бы до крови ранить ветер,

и которые были быстрее

падающей июньским утром росинки..."

Кельтские мифы, «Килхух и Олвен, или Турх Труит».

Ничто не поражает меня так, как человеческая фантазия. Спасаясь от скуки повседневности, люди с радостью домысливают истории, которые слышали вполуха, а то и не слышали вовсе. Оно и не во зло вроде как, да вот только со временем эти байки наваливаются друг на друга, громоздятся, втаптывая Истину в землю, откуда ей все труднее и труднее подать голос, а позже от нее и вовсе не остается следа, становится Истина перегноем для скоро растущих побегов человеческого воображения. Я понимаю людей, им нужен идеал, сияющий над горизонтом путеводной звездой. Зачем бардам восхвалять в песнях серого простолюдина, зачем завсегдатаям таверны передавать из уст в уста собственную жизнь, с ее скучными горестями и пресными душевными муками? Какое в этом может быть развлечение, какие порывы всколыхнут в человеческой душе подобные байки? Совсем же другое дело — деяния великого рыцаря, повергающего грозных врагов, покоряющего сердца прекрасных дам, воителя, слава о котором катится впереди него!.. Так и случилось, что ныне никто не знает и четверти правды о Ланселоте, а то, что знают, мягко говоря — бред сивой кобылы. Истина же, как с ней всегда и бывает, проще и ужаснее. Ланселот никогда не побеждал Дракона и даже не сражался с ним, хотя намерение такое имел.

Теперь я расскажу вам о Ланселоте, потому что знал (вернее узнал) его куда глубже, чем сам Ланселот понимал себя.

1

Сын короля Беневика Бана и его супруги леди Элейны при рождении получил имя Галахад, но этим именем мальчика звали недолго. Едва исполнился ему год, как на Беневик обрушилась беда. С юга пришел сильный и жестокий народ, воины которого одевались в шкуры собак и медведей, на головах носили шлемы с тремя рогами, а длинные волосы вместе с бородой и усами заплетали в тугие косы, которые привязывали к поясам, так что даже отрубленная голова оставалась при своем хозяине. Из черепов поверженных врагов они делали кубки, в которые наливали вино цвета речной тины. Это вино пахло полынью, а если его поджигали, горело желто-зеленым пламенем. Их знамя имело цвет осеннего кленового листа — цвет отблеска пожарищ и багряных закатов, предвещающих бурю, в центре же содержало черное пятно, — этот народ поклонялся черному солнцу, затмению.

Воины в звериных шкурах сражались огромными двухголовыми топорами, и одним ударом могли разрубить рыцаря от макушки до паха вместе с щитом и доспехами. Они разгромили воинов Бана и за считанные недели сожгли страну, так что король Беневика, его супруга с годовалым ребенком на руках да несколько слуг покинули дворец и спасались бегством.

Преследователи настигли беглецов. Королю Бану отрубили руки и вырвали язык, и пока он исходил кровью, болью и позором, воины в звериных шкурах сорвали с королевы одежду, надругались над ней, а потом прибили к старой березе стрелами, так что дух королевы Беневика вышел через тридцать три раны и вошел в дерево, отчего береза помолодела и здравствует и поныне, даруя благословление доброму путнику и насылая порчу на лихих людей.

Но прежде, чем состоялась казнь, верная служанка королевы Анна, с маленьким Галахадом на руках, скрылась в густых зарослях Уэльских лесов, выбрав единственный путь к спасению, путь в земли славного короля Артура. Она шла четыре дня и четыре ночи, и все съестное, что находила в пути — ягоды, коренья и орехи, скармливала ребенку. На пятый день от усталости и голода она потеряла сознание, а придя в себя, поняла, что больше сыну короля Беневика опекой быть не может. Тогда Анна воззвала к духам леса, пообещав им саму себя принести в жертву, дабы только ребенок выжил, и смог отомстить за тех, кто пал от рук жестоких варваров. Лес услышал молитвы преданной Анны, раздвинулись ветви боярышника, и к девушке вышла старая волчица. Животное ухватило ребенка за ворот, закинуло его на спину и отправилось к Озеру, а дева Анна, счастливая, что духи вняли ее молитвам, и стало быть, она свою миссию исполнила, закрыла глаза и умерла счастливой смертью. На том месте вскоре выросла липа, спокойная и стройная, какой и была дева Анна.

Волчица принесла мальчика к порогу дома Вивианы, тявкнула четыре раза, дабы ее приход без внимания не остался, и воротилась в лес. Вивиана же, прекрасно зная голоса всех своих соседей, как людей, так и животных, тут же вышла на порог, где и нашла подкидыша.

Вивиана была травницей и ворожеей. Она жила в маленькой хижине на самом берегу Озера, врачевала крестьян окрестных поселений, да и звери дикие приходили к ней за помощью, а то и просто наведывались полакомиться солью и лаской Хранительницы Воды. Левый глаз Вивианы имел цвет утренней росы, и говорили, что этот глаз ей дало само Озеро, а потому она видела им глубоко, а правый походил на изумруд, и значит, был способен к лечению. Еще у нее были быстрые, как воробьи, пальцы, и воздушные, как утренний ветер волосы, которые она обрезала каждый месяц и ткала из этой пряжи самые прочные на всем Острове власяницы.

Вивиана, чуткая душа, вымыла ребенка своими волосами, накормила козьим молоком и печеной тыквой, и дала новое имя, так как старое мальчику больше не подходило, потому что у него начиналась новая жизнь. Так Галахад стал Ланселотом. Вивиана приняла мальчика, как родного сына, и была ему доброй матерью шестнадцать лет и две полные луны, пока Ланселоту не пришло время отправляться на свою собственную войну, потому как удел мужчины — всю жизнь готовиться к войне, и погибнуть на поле брани, а удел женщины — наполнить эту войну смыслом.

Но пока Ланселот был при Озере, Вивиана учила его своему знанию, и мальчик быстро впитывал науку Воды, Воздуха, Огня и Земли. В пять лет он бегал на перегонки с юными волками, в двенадцать мог брать в руки огонь, прошептав перед этим заклинание, а в пятнадцать на равных боролся с молодыми медведями и умел дышать водой, как воздухом. Духи Леса и Озера благоволили Ланселоту, потому как чуяли в нем чистую душу и твердый характер. Ланселот же, напитанный мудростью Вивианы, никогда и ничем не обидел ни одно растение, животное или бестелесную сущность. Так что к шестнадцати годам его левый глаз стал прозрачнее, и казалось, что в нем отражаются воды утреннего Озера, а правый начал слегка искрить изумрудом.

Рассказала Вивиана своему воспитаннику и историю Озера.

Триста лет назад Озера не было, а была долина, которая на солнце лоснилась, как круп откормленного быка, потому что ее покрывала густая жирная трава, питаемая кровью тысяч воинов. То было время жизней, коротких и блистательных, как отблеск солнца на лезвии меча, когда дождь, поливая долину и три подхода к ней, шелестел на разных языках, и только оружие молвило единою речью.

В этой долине сошлись три непримиримых народа, силуры, икены и деметы, и ровно год сражались друг с другом, пока не позабыли мотивы, толкнувшие их к войне. Война стала самопричиной, а значит, утратила свою суть. Тогда в эти края пришел незнакомец, посланный самим Мерлином. Кто-то говорит, что это был Дракон, кто-то, что человек, но все сходятся в одном — силой и мудростью он обладал необычайной. Человек-Дракон собрал вождей воюющих народов, и объяснил им, что раз они позабыли цели войны, дальше продолжать ее невозможно, и пора заключать мир, в противном случае, они уничтожат друг друга, так как силой обладают равной, тем самым, поставив крест на своих народах. Вожди вняли доводам пришельца, воины подняли щиты острыми концами вверх, — древний знак мира, а Человек-Дракон взял у каждого вождя его меч, так что в его руках их оказалось три, и сжал их с такой силой, что в результате три меча превратились в один. Этот меч Человек-Дракон с силой воткнул в землю, и удар был столь могуч, что земля содрогнулась и разродилась десятками родников, так что долина начала наполняться водой. По примеру Человека-Дракона многие воины оставили свои мечи, копья, щиты, а кто и доспехи, так что теперь дно Озера было усеяно оружием. Тот же меч, который Человек-Дракон сделал из трех, так же покоился на дне Озера, пока Вивиана не достала его, чтобы вручить королю Артуру. Случилось это так.

Король Артур, который за время правления Бретанью начал и выиграл одиннадцать войн и проиграл двенадцатую, шел походом за своей четвертой победой. Путь воинов проходил мимо Озера, на берегу которого они решили сделать привал.

— Чья это хижина? — спросил Артур свою свиту.

— Там живет Хранительница Воды, травница и ворожея Вивиана, — ответили ему. — Говорят, ни один человек или тварь лесная не уходят от нее в несчастье, всем помогает и платы за то не требует.

— Клянусь рукой своего друга, стоит сражаться и умирать за этот народ! — воскликнул Артур. — Эта женщина делает для нашей земли больше, чем я! Должно мне увидеть ее и воздать почести.

— Она поклоняется духам леса, — заметил клирик Бедвини. — Не престало тебе, досточтимый Артур, христианину, выказывать почести ведьме.

На что Артур, который утром крестился на восток, а вечером на запад, ответил:

— Ты верно забыл, что Иисус сперва — солнце, и только затем — человек. А я, король Бретани, служу каждому своему подданному, если он несет благо для нашей земли.

Клирик Бедвини потупился, а король Артур направился к хижине Вивианы, рыцари Кэй и Гавейн, а также несколько воинов последовали за ним. Бедвини минуту спустя все же присоединился к свите Артура.

Вивиана вышла мужчинам навстречу.

— Приветствую тебя, Хранительница Воды, — обратился к ней Артур. — Знаешь ли ты, кто я?

— Да, мой король, — с поклоном ответила травница.

— Правду ли говорят, что ты о любой жизни в округе заботишься, и ни одна тварь божья от тебя в несчастье не уходит?

— Так жила моя мать, а до нее ее мать. Другая жизнь мне неведома.

— Твое сердце больше моего замка, да и всего Камелота! Ты заботишься о наших братьях и сестрах, и заслуживаешь награды. Чем я могу отблагодарить тебя за твою службу?

— Ничего мне от тебя не нужно, Артур, но я хочу, чтобы ты принял от меня подарок.

С этими словами Вивиана скрылась в хижине, а через мгновение воротилась и протянула Артуру меч Человека-Дракона.

— Народ Бретани любит тебя за справедливость и силу, король мой, — с этими словами Вивиана опустилась на колени и протянула Артуру меч. — Ты защищаешь свой народ, а потому на нашей земле царит благоденствие. Ты заслуживаешь этот меч, потому что сделан он был во славу мира, а не войны.

Артур с удивлением принял оружие, и внимательно его рассмотрел. Меч был в отличном состоянии, словно только вчера покинул кузню. Лезвие украшала гравировка в виде двух драконов, глаза которых хищно искрились маленькими рубинами, только кожа на рукояти требовала замены. Тем временем Вивиана продолжила:

— Этот меч изготовил Человек-Дракон, посланник Мерлина, и случилось это триста лет назад. Не убив ни единого воина, не нанеся ни единой раны, этот меч положил конец кровной вражде трех могучих народов, тем самым заслужил себе имя — Калибурн. До тех пор, пока ты будешь сражаться во имя мира, Калибурн будет тебе помогать. Но будет горе тебе, если ты поднимешь Калибурн не на врага, но на друга, ибо тогда твоя жизнь перестанет от тебя зависеть.

Артур оглянулся на друзей, Кэй и Гавейн заметили в его глазах беспокойство, но не удивились этому, потому что пред пророчеством все одинаково беспомощны, и нищие и короли.

— Что ж… — после минуты размышлений произнес Артур. — Это справедливо. До тех пор, пока я служу своему народу, Калибурн служит мне, и как только это прекратится, меч погубит меня.

— Артур! — возмущенно воскликнул клирик Бедвини, — тебе нельзя принимать сей меч! Он — источник диавольской силы!..

Но сэр Кэй возложил на плечо священника ладонь в кожаной перчатке, которую украшала эмблема в виде медведя, так что Бедвини присел под ее тяжестью, а потому тут же прекратил свою тираду. Артур же молча оглянулся на клирика, но ничего не сказал, вернул взор на Вивиану, продолжил:

— Но почему ты считаешь, что пройдет время, и я перестану быть королем для моего народа, и стану королем для самого себя?

— Потому что не человек правит богами, но боги — человеком, — спокойно ответила травница. — Какой бы славный и сильный не был воин, у него всегда отыщется место, которое можно пронзить отравленной стрелой.

— Велика твоя мудрость, Вивиана, — в задумчивости сказал на это Артур. — Но есть и у меня одно преимущество, я чую, когда надо мной сгущаются тучи. Что же мне делать, когда я пойму, что сам не смогу темным силам противостоять?

— Верни Калибурн Озеру, — последовал незамедлительный ответ Вивианы.

— Так тому и быть! — постановил Артур. — Хранительница Воды, я пришел воздать тебе почести, а уношу мудрость и силу. Я в долгу перед тобой, и пока жив, буду помнить это!

На это Вивиана ничего не ответила, поклонилась королю и воинам, и вернулась в хижину. Она знала, что Артур будет править Бретанью еще многие годы, и Калибурн ему в этом поможет, а затем, когда настанет час Ланселоту покинуть Озеро, он сможет отправиться в Камелот, где король Артур возьмет юного воина под свою опеку. Так и случилось.

Как только Ланселоту исполнилось семнадцать лет и две полные луны, Вивиана снарядила его в путь. Храня в сердце благословление Хранительницы Воды и, держа в одной руке копье, а в другой древко синего знамени с белой лилией, Ланселот вошел в Камелот, чтобы стать самым любимым и самым ненавистным, самым славным и самым ничтожным из всех, когда-либо живших на земле, людей.

2

За три следующих года Ланселот, который умел поймать за хвост ветер и завязать его в четыре узла, с легкостью выиграл все рыцарские турниры, у северных границ Бретани в одиночку разгромил племя кровожадных великанов, и сражался на передовой в двух победоносных Артуровских войнах, так что снискал себе славу непобедимого воина. Его доблесть затмила даже славу сэра Гавейна, и бросила тень на величие сэра Кэя, и если Гавейн, который одинаково искусно владел и мечом, и улыбкой, а все его женщины не поместились бы в римской галере, любил Ланселота и с радостью вел с ним дружбу, то сэр Кэй, чей взор был острее копья, а слова тяжелее булавы, смотрел на юного Ланселота с досадой, а то и с затаенной злобой. Ланселот рвался в бой, и рыцари, сердца которых были юны, а дух отважен, чуяли в нем могучую силу и охотно шли за ним, но были и такие, кто в этой силе видел угрозу для себя, а потому сторонились отважного воина. Как бы там ни было, личная война, которую Ланселот начал, как только покинул Озеро, шла уже три года, но пока еще не было женщины, которая наполнила бы эту войну смыслом. И потом эта женщина появилась.

Артуру требовался союз с Лодегрансом, королём Камелиарда, и союз этот был достигнут в браке Артура и дочери Лодегранса Гиневры. Хоть и мудр был Артур, и дальновиден, но женитьба его на Гиневре не сулила ему ничего, кроме погибели, потому что нет на свете более разрушительной силы, чем любовь.

Ох, Гиневра… Страстная и безразличная, преданная и коварная, нежная и надменная, дикая и покорная, рассудительная и взбалмошная, — она была всеми женщинами сразу и каждой из них в отдельности, созданием, у которого всего слишком много: красоты и беспощадности, обаяния и жестокости, ума и сумасшествия. Она, как истинная дочь Доны, была многолика, но не двулична.

В плаще из алого атласа, подбитого черным бархатом и расшитого золотыми соколами, с огнем в волосах и властью во взгляде, Гиневра, ведомая Артуром, лебедем проплыла по тронному залу, повергая непобедимых воинов одной улыбкой, и заняла место у трона по правую руку от мужа. Ланселот же, глядя на королеву, испытал чувство, которое никогда раньше не испытывал. Казалось ему, что в груди разливается жгучая, но сладкая боль, отчего сердце перед каждым ударом делало глубокий вдох, а каждый выдох отдавался звоном в ушах, так что не было больше звуков, мир стал вязким туманом, и только Гиневра оставалась для Ланселота реальна.

Смысл любой истории проявляется в повторениях и, как вино, созревает со временем. Парис, увидевший Елену, и в одночасье осознавший, что готов ради нее бросить в котел войны тысячи жизней, и великий Гектор, понявший брата и отдавший жизнь за его счастье. Знал ли Ланселот эту историю, и то, как трагично она закончилась? Скорее всего да, ведь народ Бретани — потомки Брута, внука Энея. Но, как учила Хранительница Воды, боги правят людьми, а не наоборот. Великим историям должно повторяться, желают того люди или нет. Ланселот был обречен на эту любовь, но в отличие от Париса, у него не было брата, который бы понял его и разделил его участь, — Ланселот ступил на путь отчаянья и одиночества, который всегда заканчивается одинаково — крахом.

С ужасом понимая, что отныне его ближайший друг Артур, а с ним половина рыцарей круглого стола, становятся для него врагами, но испытывая болезненное удовлетворение от невозможности и греховности своих намерений, Ланселот присягнул королеве на верность и поклялся до конца своих дней не поднимать глаза на других женщин. Гиневре понравилась пылкость юного воина, Артура же она удивила и только, а вот клирик Бедвини был уязвлен до глубины души. Истинный христианин, Бедвини не мог смириться с тем, что женщину можно любить больше, чем Господа Бога, и совершать великие подвиги не во имя Его, но во славу обычной смертной, — существа, от рождения являющегося сосудом греха! Ланселот же, который на указательном пальце правой руки носил перстень синего золота с белой лилией, а на безымянном пальце левой руки — серебреный перстень с красным крестом, никогда не забывал, что праматерь всех богов — Дона, и даже Иисуса родила смертная Мария. В свое время Ланселот принял крещение, как необходимую мистерию, ибо все рыцари круглого стола обязаны были ее пройти, но он так и не стал истинным христианином, потому что был воспитан Вивианой, и чтил Иисуса не больше, чем Мерлина. В то время Ланселот не знал, что в войне, которую затеяли боги и могучие волшебники, а король Артур и его рыцари старались держать нейтралитет, он — Ланселот, сам о том не догадываясь, поступил неразумно, выбрав сторону Вивианы и Мерлина, потому что это война длилась уже пять столетий, и не было никакой надежды на ее скорое завершение. Ланселот был молод, горяч и глуп, — мудрость не являлась его добродетелью, ибо в двадцать лет мужчине рано быть мудрым, только если он не друид. Ланселот шел за велением своего сердца, а оно вело его к погибели, и хуже всего было то, что это нисколько Ланселота не волновало. Истинная любовь — это лавина, она легко сносит преграды благоразумия.

Но Ланселот был не единственным, подпавшим под чары Гиневры. Мордред, сын сестры Артура Моргаузы, и сверстник Ланселота, так же воспылал страстью к супруге своего дяди.

С детства Мордред имел привычку носить во рту камень, а потому почти не разговаривал. Однажды во сне он случайно его проглотил, так что камень стал частью юноши, но Мордред все равно остался молчуном. Его глаза имели цвет рыбной чешуи, а черные вьющиеся волосы напоминали сожженный лес. Слева на поясе Мордред носил клинок в виде рыбы, который без звука входил в тело и всегда попадал в сердце, а справа — меч с длинной поперечной гардой. Этот меч в любой момент можно было воткнуть в землю и молиться ему, как кресту. Мордред походил на одинокого волка, прогнанного стаей, он был холоден, расчетлив и смертоносен, как копье Арауна, и если Артуру требовалась жизнь какого-нибудь воина во вражеском стане, он поручал это своему молчаливому племяннику, и тот уходил, а потом возвращался с отрубленной головой в мешке.

Раз в три дня Мордред, если был не в походе, преклонял колени пред клириком Бедвини и исповедовался, и то были самые долгие речи, которые он говорил, хотя все слова его исповеди можно было поймать одной рукой и спрятать в карман. Бедвини благоволил воину-молчуну, такому страстному в молитвах, и принимал его за истинного христианина, потому что Мордред был единственный среди рыцарей круглого стола, который повергал врагов не во славу Бретани, Артура, и даже не во славу себя самого, или тем более женщины, но — во имя Господа Бога. По крайней мере, сам он так об этом говорил. Христианские добродетели писаны людьми, а не богами, а потому полностью подходили Мордреду, ведь они и самое коварное деяние оправдывали именем Иисуса.

Так что если Ланселот желал любви Гиневры и ничего более, то Мордред жаждал не только королеву, но и все, что с ней связано — он метил на место Артура, а потому ненавидел и дядю, и Ланселота, к которому Гвиневра с каждым днем становилась все благосклоннее.

— Придет время, сын мой, и ты взойдешь на трон, чтобы царствие Господа нашего Иисуса Христа укреплялось и множилось, — наставлял Мордреда клирик Бедвини, и крестоносец свято в это верил, ибо только о том и мечтал.

Предсказанию христианского священника суждено было сбыться, правда, принесло оно Мордреду вовсе не то, на что он рассчитывал. Но так всегда и случается, когда желаешь больше, чем способен вынести.

3

Ланселот твердо держал свое слово. Выиграв рыцарский турнир, устроенный Артуром в честь новой королевы, и заслужив тем самым поцелуй Гиневры, Ланселот отправился в поход, и странствовал три года и три месяца, повергая всех, кого встречал с оружием в руках, а повергнув, даровал противникам жизнь взамен на клятву вечно помнить, что спасением они обязаны королеве Бретани леди Гиневре, самой прекрасной женщине на земле. То есть, вел себя, мягко говоря, неразумно, но в том и прелесть любви, что разум ей не потребен.

Но не только честь рыцаря, и обязанность держать свое слово, толкнули Ланселота покинуть Камелот. Тяготился он обществом Артура, сознавал Ланселот, что одной только мыслью о Гиневре уже предает короля, самого близкого ему человека. В походе же, в удалении от Гиневры и Артура, тяжелые мысли покидали воина, Артур оставался верным другом, а Гиневра недостижимой возлюбленной, и Ланселот, хоть и тосковал по ним, все же испытывал душевное отдохновение.

Неизвестно, как долго бы странствовал Ланселот в своей бесполезной войне, понемногу забывая знания, принятые им от Вивианы, но прошло три года и три месяца, и случилось так, что встретил он барда из Камелиарда, и тот рассказал, что Артур отправился на войну с саксами к южным границам Бретани. Заволновался влюбленный рыцарь, ведь Гиневра осталась без защиты, а потому спешно отправился в Камелот.

В своих опасениях Ланселот был прав, потому что пока он громил ни в чем неповинных воинов, Мордред готовил ему ловушку, зная, что ради Гиневры Ланселот готов броситься в пропасть и сразиться с самим Арауном. Мордред вступил в союз с сэром Мелегантом и убедил его похитить королеву Бретани, как только Артур с войсками покинет Камелот. Сэр Мелегант, который не иначе, как из врожденного скудоумия, возомнил себя великим воином, способным бросить вызов самому Артуру, и который не меньше Мордреда желал прекрасную Гиневру, дал себя уговорить. Как только король Артур отправился в поход, а с ними и Мордред (дабы обеспечить себе непричастность), Мелегант с сотней воинов ворвался в Камелот, перебил стражу, пленил королеву и увез ее в свой замок.

Когда Ланселот об этом узнал, его левый глаз потерял прозрачность и налился кровью, а правый стал серым, как морская волна в бурю. Он взял с собой двадцать воинов, всех, кого смог собрать, и отправился к замку Мелеганта. Когда до городской стены оставался один полет стрелы, Ланселот снял доспехи, оставил оружие, облачился в дублет из дешевого полотна и велел воинам ждать его сигнала, а сам в одиночку отправился к замку. Не было хуже позора для славного рыцаря, чем прятаться за нищенскими обносками, но Ланселота больше не заботила слава, он жаждал свободы для своей возлюбленной и жестокой мести для тех, кто покусился на ее честь.

За городские ворота Ланселот проник, спрятавшись в повозке торговца шкурами, дождался ночи, подкрался к ближайшему стражнику и оторвал ему голову. Затем облачился в его доспехи, поднял его меч и до утра рубил воинов Мелеганта, пока не умер последний из них. Он вырезал их, как волк овечье стадо, не издав ни единого звука, и никому не даровав пощады. С первыми лучами солнца Ланселот ворвался в покои сэра Мелеганта и двумя ударами разрубил его на четыре части, потом поднялся на городскую стену и протрубил в рог, так что его воины поспешили в замок. Убедившись, что опасности больше нет, Ланселот отправился в покои Гиневры, где пробыл в объятиях благодарной королевы семь дней и семь ночей. Только затем они вернулись в Камелот.

Вскоре, неся на копьях одиннадцатую победу, в замок прибыл король Артур. В честь великой виктории и не менее славного спасения Гиневры устроили пышный пир. И хоть столы ломились от мяса и кувшинов с медом и элем, барды в песнях славили рыцарей, воины были веселы, а женщины ласковы, и сам Артур радовался возвращению блудного Ланселота, печалился Ланселот, ибо Гиневра хоть и одарила его своей любовью, по-прежнему оставалась королевой Бретани, и принадлежала Артуру. Он уже было засобирался в новый поход, но уйти ему не позволила королева, не хотела Гиневра лишаться такого страстного любовника.

Мордред же на пару с клириком Бедвини сеяли слухи о порочной связи Ланселота и королевы, не забывая упомянуть, что семь дней и семь ночей любовники не покидали опочивальню сэра Мелеганта, ныне покойного. Доходили эти слухи и до Артура, но он отмахивался от них, как от надоедливых мух.

Многие барды пели после, что Артур оказался недостаточно расторопен, чтобы распознать супружескую измену, а в ней разглядеть надвигающийся крах Бретани. Но эти выводы скоры и поверхностны, а потому к Истине отношения не имеют. Артур знал о связи жены и Ланселота, но не противился этой связи, и на то были причины. Во-первых, он женился на Гиневре в интересах королевства, а не в своих собственных. Артур ценил мудрость супруги, прислушивался к ее советам, она в свою очередь почитала мужа, как великого воина и правителя. Они делили ложе, но молния любви так ни разу и не ударила между ними. Во-вторых, за четыре года их супружества, Гиневра не принесла Артуру ни сына, ни дочь, и Артур всерьез задумывался о том, способна ли она вообще к зачатию, и даже обращался с этим вопросам к друидам, но получил туманный ответ, что женитьба на Гиневре была ошибкой, а потому подумывал о других женщинах, которые принесли бы ему наследников. И, наконец, Артур любил Ланселота, как младшего брата, видя в нем себя самого в молодости, понимал его, и готов был мириться с тем, что Гиневра одаривает Ланселота своей любовью.

Но Артур был королем великой Бретани, страны, суровой к своим вождям, и знал, что народ не простит ему безрассудство супруги, потому как если ты не король над своей королевой — ты не король и над народом. Любовников требовалось разлучить, но так, чтобы не пошли кривотолки. И вот тогда Артур вспомнил о Граале, а потому спешно собрал рыцарей круглого стола на совет и так говорил воинам:

— Все вы славные рыцари, и за плечами у вас столько побед, сколько листьев на дереве. Свои победы вы одержали на поле брани, теперь же я призываю вас на битву, в которой придется сражаться не только мечом, но и сердцем. От разных людей слышал я о чудесной вещи, которая от ран бережет и даже мертвого воина воскресить способна. Тот, кто владеет ею, всегда сыт и здоров, но, главное, душевный покой обретает и вечное счастье. Вещь эта Граалем зовется, и должно ему в Камелоте быть, чтобы народу Бретани здоровье и счастье нести.

— Что же это за вещь такая? — спросил сэр Гавейн, — как нам узнать ее?

— Не просто это, ибо никто никогда Грааль не видел, — ответил Артур. — Кто говорит, что это котел, в который четыре быка поместиться могут, кто упорствует, что это камень священный. От римлян я слышал, что это копье, которым Иисуса в сердце ранили, а клирик Бедвини полагает, что это кувшин, в котором кровь Христа собрана.

— Как же искать Грааль, когда неизвестно, как именно он выглядеть должен? — удивился сэр Тристан.

— Без совета друида не обойтись, — высказал мысль Ланселот, выказав не свойственную ему мудрость. — С чего начинать поиск, и что искать? Иначе, всю жизнь можно бродить кругами, так и не поняв, что ищешь.

— Не каждый друид тут поможет, — отозвался на это Тристан. — Отец рассказывал мне о великом волшебнике по имени Мерлин, наверное, ему такая задача была бы по силам.

— Мерлин спит в пещере под холмом Доны, и сон его стережет Дракон. Так говорят друиды и барды, — сказал Артур.

— Значит надо разбудить Мерлина, а если Дракон тому будет помехой — убить Дракона! — воскликнул Ланселот, и никто не стал ему возражать.

— Друиды говорят, что найти Грааль может только воин, душа которого чиста, а сердце отважно, — продолжил Артур. — Не все из вас уйдут в поход, но лучшие из лучших. Теперь мы должны выбрать трех воинов, кому выпадет честь отправиться на поиски Грааля.

Из двенадцати рыцарей круглого стола выбрали троих, сэра Персефала, чье копье с наконечником из рога нарвала крутилось в полете и пробивало любые щиты и доспехи, сэра Тристана, чей меч был так быстр, что им можно было надвое рассечь падающую дождевую каплю, и, конечно, Ланселота, потому что какие бы слухи о нем не ходили, он все равно оставался первым из первых. Артур был доволен, ибо получил то, чего желал, но судьба уже сделала зарубки на будущем каждого рыцаря круглого стола, да и не во власти людей изменять предначертанное.

В ночь перед походом Ланселот отправился в покои Гиневры, дабы проститься с любимой и получить благословление. Мордред же, раскусивший замысел Артура выпроводить Ланселота от греха подальше, был начеку. Он собрал рыцарей Камелота и потребовал от них постоять за честь королевы, на которую посягает распутник Ланселот. Те рыцари, которые были старше и опытнее, за Мордредом не пошли, даже сэр Кэй отказался, но нашлось несколько юных и глупых воинов, внявших доводам Мордреда. В их числе, к несчастью, оказались три младших брата сэра Гавейна — Агравейн, Гахерис и Гарет.

Дальше случилось то, что и должно было случиться. Рыцари, ведомые Мордредом, ворвались в покои Гиневры и попытались арестовать Ланселота, но тут же один за другим свалились мертвыми. Ланселот, чей меч был куда быстрее мысли, в мгновение ока перебил всех, кроме Мордреда, ибо тот, не дожидаясь развязки, бросился к Артуру, вопя на весь Камелот о бесчестии Ланселота, то есть вопил он всего два слова: «Ланселот» и «бесчестие», «бесчестие» и «Ланселот».

Не заставил себя ждать и клирик Бедвини. Когда Артур с воинами примчался в покои супруги, Бедвини сторожевой башней возвышался над перепуганной Гиневрой, и, вытянув в ее сторону железный крест, выл, что она — исчадие ада, и только священный огонь способен очистить ее черную душу. Глядя на истерзанные тела своих рыцарей, на рыдающую Гиневру, слыша безумные речи священника, Артур в ярости выхватил из ножен Калибурн, желая тут же покончить со всеми бедами раз и навсегда. Черная пелена затмила ему сознание, ярость захлестнула сердце. В тот момент он готов был зарубить и жену, и клирика, но сэр Кэй положил на плечо ему руку в перчатке с эмблемой медведя, и остыл Артур. Священника он выпроводил, а супругу запер на ключ и поставил у входа охрану.

Тем временем Ланселот оставил Камелот и, как ветер, несся на север, а вдогонку ему с городских стен летели проклятия и стрелы. Сознавая, что отныне дружба Артура, Гавейна, да и всех остальных рыцарей круглого стола для него утрачена безвозвратно, холодея от мысли, что никогда больше не увидит Гиневру, и ужасаясь того чудовища, которым стал, подняв меч на близких ему людей, Ланселот думал, что не может быть боли острее, чем та, что вместило его сердце, и нет пропасти глубже, чем та, в которую он падал. Его левый глаз остался багровым, правый теперь светился наполированным серебром. Ничего Ланселоту не оставалось, как найти Грааль, ведь он — источник могучей силы, способный оживлять убитых!.. В душе Ланселота теплилась слабая надежда, что все еще можно исправить, вернуть братьев Гавейна к жизни, служить им до самой смерти, искупая вину… Ланселот, величайший из воинов, несокрушимый и победоносный, покидал Камелот, как бродячий пес, преследуемый своими же друзьями, потому что оказался самонадеян и слаб для самой главной битвы — битвы с самим собой. Путь, который он выбрал много лет назад, предрешал крах, а стало быть, ничего вернуть уже было нельзя, но Ланселот не понимал этого раньше, не догадывался и теперь. Ланселот был воином, а не друидом, все задачи он решал мечом и копьем, и никак иначе не мог. Теперь же, лживый огонек надежды подсказывал решение — убить Дракона, разбудить Мерлина, и найти Грааль, и чем больше Ланселот об этом думал, тем тверже становилась его решимость, тем сильнее распалялась ярость.

А над Камелотом сгущались тучи. Гонцы принесли дурные вести, — к южным берегам пристали ладьи саксов, и число им — тьма, а значит, пора было выступать в поход. В двенадцатый поход. Артур призвал своего близкого друга сэра Бедивера и так сказал ему:

— Чую я, не пережить мне эту войну. Не молод я уже, и слишком многое потерял, а взамен ничего не нашел. На близких мне людей я поднял Калибурн, а стало быть, пророчество Хранительницы Воды сбывается. Потому я прошу тебя вернуть Калибурн Озеру.

Грустно Бебиверу было слышать эти слова, но в мудрости Артура он не сомневался, а потому исполнил веление. Так Калибурн вернулся Вивиане.

Тем временем Мордред, который еще неделю назад тайно покинул Камелот, вел переговоры с вождем саксов Медраутом, обещая чужеземцам треть дани от всех доходов, и половину всех земель Бретани, если они помогут Мордреду убить Артура и взойти на трон. Медраут подивился коварству племянника Артура, и тому, что он говорил одно слово вместо трех, но согласился охотно, ибо всегда полезно иметь предателя во вражеском стане, особенно, когда собираешься с тем врагом воевать. Медраут, который знал, когда надо достать топор, а когда — золото, и в самом деле собирался посадить Мордреда на трон… на то время, пока вся Бретань не будет подвластна саксам. Так что крестоносец с вождем саксов договорился быстро и вскоре Мордред отправился назад в Камелот, сопровождаемый тремя сотнями сакских воинов.

Артур сошелся с саксами под Камланном, и войско его билось неистово, и когда саксов падало мертвыми четверо, в стане бриттов погибал только один. Но силы все равно были неравны, к берегу Острова все причаливали ладьи с воинами Медраута, и не было им числа, так что, в конце концов, Артур сам вышел на поле боя, и положил триста воинов и еще тридцать, пока не добрался до вождя саксов. Их поединок длился четверть дня, и закончился тем, что Артур поразил копьем вождя саксов в грудь, но ударил с такой силой, что наконечник вышел у Медраута со спины, и тот, ухватившись за древко, притянул Артура к себе и рубанул его мечом с такой неистовостью, что разрубил и шлем и голову. Так закончилась для Артура двенадцатая война. На том поле брани нашли свою смерть и Гавейн, и Кэй, и Бедивер, и многие другие славные рыцари.

Тело Артура еще не успело остыть, а Мордред с отрядом саксов уже ворвался в Камелот и захватил беззащитный город. Глядя в окно, как Мордред отдает приказы чужестранным воинам, Гиневра поняла, что Артур мертв, а его племянник торопиться занять освободившийся трон. Гиневра, потерявшая и мужа и любовника, была готова на все, ибо нет существа страшнее, чем женщина, которую лишили и любви, и власти.

Мордред вбежал в покои королевы, сбросил доспехи, оставил щит и меч, приблизился к Гиневре. Она дала воину обнять себя, и когда он склонился для поцелуя, выхватила из ножен Мордреда клинок в виде рыбы и воткнула ему в грудь. Нож вошел тихо и попал прямо в сердце, только кончик сломался, наткнувшись на камень. Крестоносец хотел отстраниться, но Гиневра так сильно держала его язык зубами, что рот Мордреда заливала кровь. А потом Гиневра выдернула нож и засунула в грудь неудачливому любовнику руку, нащупала рану на сердце, а затем и камень, и достала его. Предсказание клирика Бедвини сбылось, Мордред стал правителем Бретани и завладел Гиневрой, но всего на мгновение. Сердце крестоносца вдохнуло открытой раной уэльский воздух и зашлось хрипом, и Мордред, за миг до смерти, понял, что прожил не свою жизнь.

Тем же ножом, ножом в виде рыбы, Гиневра остригла свои волосы цвета огня, сбрила брови, а потом проглотила камень сердца Мордреда, после чего вышла из замка и покинула Камелот. И ни один воин саксов не смел ее остановить, или даже окликнуть, ибо думали они, что это сама Моргана, черная фея бриттов, что, в общем-то, было недалеко от Истины. Никто больше не слышал, чтобы Гиневра сказала хотя бы слово. А позже и саму ее больше не видел никто, говорят, покинула она мир людей, обернулась одинокой совой, и навеки поселилась в Лесу.

4

Ланселот был в пути две недели и один день. Когда он добрался до холма Доны, случилось ему увидеть знамение. На камень опустился сокол, и едва сложил крылья, как из щели выползла гадюка и ужалила его. Сокол заклевал змею и порвал ее когтями, но вскоре и сам умер от яда. Так Ланселот понял, что король Артур пал в сражении. Переполняемый горем, отчаяньем и яростью, рыцарь ворвался в пещеру, готовый крушить все на своем пути. И тогда я вышел к нему навстречу, и так сказал Ланселоту:

— Зачем ты обнажил свой меч, рыцарь? Здесь нет никого, кто повинен в твоих несчастьях.

— Я ищу священный Грааль, и для этого мне нужно разбудить Мерлина, и спросить у него совета. И если ты будешь мешать мне, клянусь рукой своего друга, я убью тебя! — проревел Ланселот.

— Не клянись тем, чего у тебя нет, Ланселот. Твои друзья, которые еще не пали от копий саксов, ненавидят и презирают тебя. Никто из них не отдаст за тебя свою руку.

— Ты знаешь кто я, и в чем мое горе, — уже спокойнее сказал Ланселот, пристально глядя мне в лицо; он видел, что левый мой глаз светится алым, а зрачок правого имеет пять углов и черен, как гагат. — Не мудрено, ведь ты — Дракон. Но раз так, значит известно тебе и то, что не отступлю я от своих намерений. А потому или сражайся, или уйди с дороги.

— К чему торопиться, Ланселот, ведь ты уже везде опоздал. Сперва послушай, что я скажу, а после решай, будить Мерлина или нет.

Ланселот внял моему совету, убрал в ножны меч и скрестил на груди руки, — он готов был слушать, и тогда я продолжил:

— Только безумный может полагать, что великую силу, способную оживлять мертвых и дарить вечное счастье, можно упрятать в котел, кувшин, камень или копье. В своей войне ты забыл, чему учила тебя Вивиана, — силы Огня, Воздуха, Воды и Земли объединить невозможно, но из их борьбы рождается сама жизнь. Грааль не существует и существовать не может, а несчастен ты не потому что, от тебя отвернулись друзья, а потому что твое желание неисполнимо. Горе всегда проистекает из неисполнимых желаний. Но ты мог бы найти душевный покой и вечное счастье, но не в Граале, а в женщине. И ты был к этому близок…

— Довольно! — вскричал Ланселот. — Я не верю тебе, и хочу слышать Мерлина!

— И ты услышишь его, вернее, увидишь. Увидишь его сон. Но прежде, чем ты на это решишься, должен я рассказать тебе о войне, которую ведет Мерлин. Слушай теперь. Пятьсот лет назад в далеком королевстве царя Ирода родился могущественный друид, белый колдун, перед которым преклоняли колени все твари земные и бестелесные сущности. Все четыре стихии были подвластны его слову. Он творил добро, и люди почитали его, как царя всех царей, но с каждым годом креп друид в убеждении, что земля — суть царствие зла, несчастия и скорби, а потому решил построить собственное царство, но не на земле, а на небе, куда чистые души после смерти могу отправиться и жить вечно и счастливо. И чтобы построить свое царство, собрал друид все светлые силы, и приказал им отправиться на небо и охранять его, так что на земле остались только силы темные, а они, почуяв свободу, тут же растеклись во все стороны, подчиняя себе сердца и людей, и зверей, и порождая страшных чудовищ. Тогда Мерлин призвал меня, и велел сторожить его сон, ибо сон его — это вечная битва, которую он ведет с тьмою, чтобы она не заполонила землю полностью. Если Мерлин проснется, эта битва будет проиграна, и на земле человеческой наступит время хаоса и ужаса, рядом с которым нашествие саксов покажется детской забавой. Идем теперь, я покажу тебе сон Мерлина, но должен тебя предупредить, увидев его, ты навечно изменишься, ибо не может человек увидеть такое и остаться прежним. Готов ли ты к величайшей битве своей жизни, Ланселот?

— Веди меня! — воскликнул воин, да и мог ли он ответить иначе?

Мы вошли в покои Мерлина и приблизились к спящему друиду.

— Возложи ладонь на лоб Мерлина, Ланселот, и ты увидишь все, что видит он, — сказал я воину.

Ланселот вытянул руку и всего на мгновение коснулся брови Мерлина, но этого хватило, чтобы волосы его поседели, а зрачок левого глаза стал пятиконечным и черным, как гагат. Он долго стоял неподвижно, и в правом его глазу алым пламенем светился ужас. Я уж подумал, не стал ли он безумен, потому что не каждому дано увидеть сон Мерлина, и сохранить разум, но позже морщины на лице Ланселота разгладились, а во взгляде появилось осознание. За руку я вывел его на воздух, и сказал так:

— Теперь ты знаешь все, Ланселот. И нет у тебя больше другой дороги, кроме нашей. Отныне ты — Дракон, воин Мерлина. Иди в мир и борись за равновесие.

Ланселот оставил меч, копье и доспехи, потому что больше в них не нуждался, сел на коня и отправился на запад. Никогда больше я не видел его, но изредка доходили до меня слухи о Человеке-Драконе, который появлялся то тут, то там, побеждая воинов не мечом, но мудростью, и уча людей миру, и тогда я знал, что это Ланселот. А я, как и прежде, сторожу сон Мерлина, ибо если он проснется, на земле воцарит хаос.

"Ересь"

Краткая история времени Стивена Хока

2010-05-31

 

 

     Осенью 2004-го года в Майами проходила научная конференция, посвященная проблемам психофизики. Один из её участников, амбициозный ученый, профессор Пенсильванского университета Джефри Снаут поднял проблему, озаглавленную им как "Колибри и черепаха", что вызвало настоящий переполох. Суть доклада профессора Снаута заключалась в том, что биологическое время черепахи течёт значительно медленнее, чем у юркой колибри, настолько, что птичка может часами кружить вокруг пресмыкающегося, а черепаха так её и не увидит. Сам по себе этот факт новостью не являлся, но Снаут копал глубже, он заявил, что, суть эффекта "Колибри и черепаха" кроется не столько в реакции периферийных органов чувств, сколько в способности мозга воспринимать происходящее в контексте собственного биологического времени. К тому же доподлинно известно, что биологическое время каждого организма на планете зависимо от внешних факторов, таких, как солнечные и лунные циклы, время года, дрейф магнитных полюсов или стрессовые ситуации (то есть информацию о времени каждый отдельно взятый мозг черпает из внешнего мира, чтобы затем синхронизировать с ним биологическое время своего организма). А зная всё это, почему бы не предположить, что существует вероятность обратной связи, при которой мозг может влиять на время внешнего мира?

    Данный вопрос прямиком вёл из области психофизики в туманные сферы физики времени, и даже философии, на что Снауту справедливо указали коллеги. Снаут и сам понимал, что в философских ребусах сопряжения Хроноса и сознания ещё океан неизведанного, а потому внешне оставался верен практическому опыту и биохимии. Но сердцем истинного ученного, которое, как известно, ведёт не разум и здравый смысл, а интуиция, Снаут чувствовал свою правоту. Чтобы заручиться поддержкой коллег, он закончил выступление ажиотажным спичем, на этот раз не выходящим за рамки всем привычной психофизики. Сумма доклада сводилась к тому, что чрезмерная разбалансировка внутреннего биологического времени с всеобщим временем окружающего мира может быть причиной множества психических расстройств, большинство из которых разрешить пока невозможно или крайне затруднительно. Таких, как маниакально-депрессивный психоз, шизофрения, склонность к убийству, суицид и прочее.

    Надо заметить, что к моменту, когда состоялась та памятная конференция, психофизика и психиатрия сотрудничали тесно, ибо обозначенные Пенсильванским профессором проблемы являлись для обеих наук архиактуальными. Так что поднятая Снаутом тема "Колибри с черепахой" вызвала резонанс, и как следствие, материальные вливания в практические опыты, которые Снаут собирался осуществить.

    Суть опытов Джефри Снаут видел в следующем: требовалось построить камеру временной изоляции, в которой будет размещён подопытный. При этом исключался любой его контакт с внешним миром, так что стены камеры должны были иметь нулевую звукопроводимость и не содержать окон. Во всём остальном камера должна походить на обычный гостиничный номер, с мебелью, ванной, туалетом и прочими удобствами. Регулируя освещение, температуру и движение стрелок настенного хронометра, можно добиться, чтобы для находящегося внутри бокса человека сутки растянулись на тридцать шесть часов, час состоял из пятидесяти минут, а ночь наступила бы среди белого дня. Практика же лечения психических расстройств сводилась к простому алгоритму: камеру настраивали на внутреннее биологическое время пациента, а затем медленно нормализовали его с временем внешнего мира.

    Снаут вернулся в Филадельфию и в содружестве с психиатром Николосом Сандориусом (греком по происхождению) приступил к осуществлению проекта. В больнице при Пенсильванском университете он и построил свою "камеру манипулирования времени".

    Первые результаты обнадёживали, в частности нормализация внутреннего биологического времени пациента с временем внешнего мира давала положительный результат при лечении депрессий. Но Снаут хотел большего, он не оставлял идею разработки практик, кои дадут мозгу способность временем управлять. Но для этого требовалась нечто более масштабное, чем бокс временной изоляции — абсолютно автономная (а в идеале и автоматическая) система, способная обеспечить нормальное существование человека в течение нескольких лет, при этом изолированная не только от звука и света, но и от вибрации, электромагнитных волн всего спектра, и даже низкочастотных колебаний земли. Этот проект требовал, разумеется, немалых денег, которых у Снаута не было, так что в последующие три года, вплоть до лета 2007-го, Снаут довольствовался возможностями больницы Пенсильвансткого университета. Но затем ему улыбнулась удача.

    Его работой заинтересовался Пентагон. Военные прибыли к профессору с вопросом, можно ли научить человека управлять своим биологическим временем? Интерес армии понятен; солдат, обладающий способность "подхлестнуть" своё биологическое время, в разы повышал реакцию, а в идеале смог бы уворачиваться от пуль. Не колеблясь ни секунды, Снаут заверил военных, что повышение реакции за счет ускорения биологического времени возможно, но эта возможность пока что остаётся теоретической, поскольку не известно, как именно будет реагировать мозг на мгновенную и столь мощную разбалансировку времени. Это базовая информация, имея которую можно приступать непосредственно к исследованиям, коими заинтересованы уважаемые генералы. Военные люди практичные, спросили сколько и чего требуется профессору, на что Снаут ответил:

    — Лаборатория, построенная по моим чертежам, где-нибудь в пустыне подальше от городов, деньги, и три года на исследование.

    Пентагон согласился, и следующий двенадцать месяцев Снаут и Сандориус, который пока что не в полной мере осознавал далекоидущие планы своего коллеги, провели в пустыне штата Невада, руководя строительством. К лету 2008-го года работы закончились, сама лаборатория пряталась глубоко под землей, а шахту выхода на поверхность прикрывал невзрачный ангар, охраняемый десятком солдат. Полной автономности удалось добиться благодаря компактному и экологически чистому реактору, использовавшему в качестве топлива торий а не уран, — замечательное изобретение русского физика Льва Максимова.

    Обеспечение секретности проекта военные выполнили безупречно: доступ в лабораторию имели только ученые, в крайнем случае техники (для обслуживания оборудования), охрана менялась раз в неделю, и никто из солдат понятия не имел, что находится под землей. Пора было искать кандидата на эксперимент.

    16-го июня 2008-го года Джефри Снаут и Николос Сандориус расположились на кожаном диване в комнате отдыха бокса долговременной изоляции, пока ещё не работающего, отпраздновать окончание работ по монтажу лаборатории. Снаут откупорил бутылку вина, подчеркивая торжественность ситуации, разлил по бокалам и начал посвящать коллегу в свои планы. Этот диалог доступен нам и теперь, поскольку Сандориус вечером того же дня записал его в дневник.

    — Вот что я хочу сделать, дружище, и надеюсь на твоё понимание и поддержку, — начал Снаут. — Наша теория о том, что разбалансировка внутреннего времени человека с временем окружающего мира пока что подтверждается. Синхронизацией этих времён мы лечили депрессии и истерии, предполагая, что в случае, скажем, шизофрении, эта разбалансировка ещё глубже. Но кто знает, какой предел разбалансировки способен выдержать человеческий мозг?

    — Полагаю, это риторический вопрос, — отозвался Сандориус. — Никто не знает.

    — Вот именно. Но без этих знаний мы не сможем подступиться к шизофрении. Нам необходимы данные о длительной работе мозга, когда его биологическое время отстает или опережает время окружающего мира не на минуты или часы, а на дни и недели!

    — Джефри, ты хочешь целенаправленно ввести подопытного в состояние, которое мы с тобой считаем причиной шизофрении?! — поразился грек.

    — Да! Но не паникуй раньше времени. Я разработал методику. Она заключается в следующем: время внутри бокса будет замедляться не порционно, а в прогрессии, и замедление будет происходить не раз в сутки, а перманентно. Прогрессия рассчитывается на основании коэффициента приращения, который составляет 1.02976254411, я его давно вычислил. Таким образом, когда в камере длительной изоляции закончатся первые сутки, у нас пройдет 1.0298 суток, когда в камере закончатся вторые сутки, у нас уже пройдет 2.121 суток. На первый взгляд изменения малозаметны, но это же прогрессия! Так, скажем, подопытный будет уверен, что провел в камере две недели, у нас же будет утро двадцать второго дня с начала эксперимента!

    Снаут говорил воодушевлённо, но Сандориус слушал коллегу настороженно.

    — И как долго будет длиться эксперимент? — спросил грек.

    — Для подопытного два месяца, сущая ерунда! В то же время для нас с тобой пройдет ровно год. Его последние сутки будут составлять семнадцать суток внешнего мира.

    — Ох! — выдохнул пораженный Сандориус. — Ты хоть представляешь себе, насколько это может быть опасно для подопытного?

    — Да, — охотно согласился Снаут. — Именно поэтому я не хочу посвящать его в истинную цель эксперимента, это обязательно скажется на чистоте опыта. Он должен быть уверен, что живет в обычном времени. Твои опасения, дружище, обоснованы, но мы готовы к трудностям. Бокс нашпигован камерами слежения и телеметрическими датчиками, за состоянием работы мозга и организма подопытного мы будет наблюдать двадцать четыре часа в сутки. Если обнаружим критические отклонения, прекратим замедление, затем плавно нормализуем.

    Грек тяжело вздохнул, но промолчал.

    — К тому же у нас будет возможность наблюдать работу мозга в течении непосредственного изменения времени, чего никто раньше даже не пытался делать, — с энтузиазмом продолжал Снаут. — И ещё я думаю, что при чрезмерной разбалансировке внутреннего и внешнего времени мозг психически устойчивого человека попытается провести нормализацию самостоятельно. Это всего лишь предположение, но в случае удачи, ты представляешь, в какие глубины скрытого потенциала человека мы заглянем!..

    Отчасти подавшись воодушевлению Снаута, отчасти влекомый жаждой открытий, Сандориус дал себя уговорить, хотя в душе испытывал дискомфорт и смутную тревогу.

    Кандидата на эксперимент подбирали тщательно и потратили на это полтора месяца. Им оказался сорокатрёхлетний астроном Стивен Хок. Хок был человеком обособленным и замкнутым, компании предпочитал уединение, друзей не имел, с женой развёлся едва женившись, то есть пятнадцать лет назад, не успев обзавестись детьми, отца не помнил, а мать похоронил четыре года назад. Идеальный кандидат для "эксперимента по исследованию психики человека, пребывающего длительное время в замкнутом пространстве", — как объяснил ему суть опыта профессор Снаут.

    История Хока банальна, как жизнь любого рядового учёного. Окончив колледж, он устроился работать в обсерваторию Ловелла, штат Аризона, изучал поверхности планет, спутников, астероидов и комет, с помощью спектрографов и поляриметров определял состав атмосфер небесных тел и особенности их рельефа, долго и кропотливо записывая результаты, которые потом публиковались в толстых и скучных каталогах. Однообразная малоинтересная работа, осточертевшая Хоку уже на третий год. Но после смерти матери Стивен неожиданно узнал, что её жизнь была застрахована на приличную сумму. Получив страховку, он вдруг осознал, что может теперь покончить с тягомотиной пресной жизни и предаться размышлениям о том, что его больше всего волновало — проблемам происхождения вселенной. Хок заперся в своем доме, обложившись справочниками, таблицами и звездными картами, и погрузился в постижение Истины. По редкой случайности ему на глаза попалось объявление о поиске кандидатов на эксперимент профессора Снаута, и Хок экспериментом сразу же заинтересовался. Дело в том, что Стивен хоть и сидел взаперти, полной изоляции от внешнего мира не имел, постоянно в его изыскания вторгалась суета внешнего мира. То заявятся бывшие коллеги, то соседская собака под окном ударится в лай, то молодежь на байках по улице гонки устроят. Вся эта мышиная возня раздражала астронома, сбивали с мысли. В эксперименте же предлагался полный покой на несколько месяцев, к тому же сулилось денежное вознаграждение, что никогда не бывало лишним, так что предприятие для астронома выглядело соблазнительно.

    Пройдя тесты на психологическую стойкость, Стивен Хок загрузил в пикап чемоданы с книгами, тюки с научными журналами, кейсы с документальными фильмами на DVD-дисках по астрономии, физике и астрофизике, прихватил несколько чистых тетрадей и минимум личных вещей, сел за руль и направил автомобиль в Неваду, где его ждали Снаут и Сандориус. 1-го августа 2008-го года двери бокса долговременной изоляции закрылись, отгородив Стивена Хока от внешнего мира, приборы и оборудование включились и персональное время астронома начало медленно замедляться.

    Первая неделя эксперимента прошла гладко, как и должно было быть, потому что разница во времени составляла всего чуть больше дня, то есть в микровселенной Стивена прошло всего пять суток и восемнадцать часов. Хок много читал, делал пометки, смотрел фильмы на DVD-плеере, который, как и настенные часы, был синхронизирован с общей системой контроля времени, и проигрывал фильмы тем медленнее, чем сильнее внутреннее время бокса дифференцировалось с внешним миром. По окончании второй недели так же ничего особенно не произошло, хотя разница составляла уже трое с половиной суток. Зато именно на этой неделе Стивен Хок приступил к работе, которая впоследствии перевернула представления современной физики о мироздании.

    На десятый день эксперимента (у Хока это был восьмой день), Стивен взял тетрадь и вывел на титульном листе:

    «Краткая история времени, или философия большого взрыва».

    Перевернув лист, он написал вступление:

    "ХХ-ый век был столетием революционных открытий в науке, и панихидой по философии. То, что позволяло науке добиться прорыва — технологии и невообразимо сложные приборы, философию убивало. Если ещё полтора столетия назад философия была способна собрать воедино научные открытия, чтобы выстроить единую непротиворечивую теорию из противоречивых фактов совершенно различных наук, то уже во второй половине ХХ-го века науки так глубоко зарылись в узких специализациях, а математический аппарат, который они используют, стал настолько сложным, что философам не осталось ничего другого, как самоустраниться. Научно-технический прогресс оставил их за бортом, и в этом самая большая трагедия современной космогонии, потому что сама по себе наука призвана ответить на вопрос "как?", в то время как онтологичным посылом возникновения философии являлся вопрос "почему?".

    Последствия не заставили себя ждать. Восторги от возможностей Общей теории относительности растянулись на тридцать лет, эйфория была всеобщей, и казалось, что дело за малым — объединить ОТО с квантовой механикой, и вселенная будет понята, осознана и покорена! Единая теория поля — божественный Грааль физиков-крестоносцев! Но настал ХХI-ый век, эйфория давно улетучилась, а строптивые теории так и не объединились. Почему же?.. Заметьте, это философский вопрос, и я в своем исследовании собираюсь идти дорогой философа, используя математику и физику, всего лишь как инструмент, а не как путеуказатель. Само время говорит о том, что такой подход к постижению тайн мироздания верен, потому что все остальные подходы с треском провалились".

    Факт того, что рядовой астроном взялся за решения проблемы, над которой мировое научное сообщество ломало голову последние сто лет, удивлять не должен. Гений может проявиться когда-угодно и в ком-угодно. О существовании Альберта Эйнштейна, незаметного служащего патентного бюро, тоже никто не знал, пока он не опубликовал Специальную теорию относительности. Но и назвать работу Стивена Хока прозрением будет не корректно, поскольку вопросам возникновения вселенной он посвятил четыре последних года. Ко всему прочему, эксперимент, который над астрономом проводился, сказывался на нём благоприятно. Помимо научной работы Хок вёл дневник, куда записывал мысли и соображения, относящиеся как к "Краткой истории времени", так и к собственному состоянию. Вот запись, датированная 8-ым августа 2008-го да.

    «Прошло восемь дней моего абсолютного уединения, и я с облегчением заключаю, что легкие опасения, которые имелись у меня перед началом эксперимента, развеялись полностью. Я получил именно то, что мне нужно — возможность абсолютной концентрации. Иногда мне кажется, что я вижу собственную мысль, так, словно она парит перед глазами, и я могу обойти её со всех сторон и рассмотреть в деталях. Факты, цифры, мысли, идеи, о которых я давно позабыл, с легкостью выныривают из глубин памяти, в тот момент, когда в них возникает потребность. Потрясающее состояние".

    Следующие три недели (по времени Стивена, для Снаута и Сандориуса прошло без малого шестьдесят восемь дней, а разбалансировка составляла уже двадцать девять суток) Хок в своей работе анализировал развитие космогонии от Аристотеля и Птолемея, через Бруно, Коперника и Галилея к Ньютону, а затем и к Лапласу, Эйнштейну и Фридману, вплоть до возникновения теории струн. Этот текст не являлся простым пересказом достижений тех великих мужей, или их открытий, но был последовательным воспроизведением траектории развития научной мысли, с подробным анализом ошибок, совершённых учёными и выводами о том, насколько пагубно эти ошибка сказывались на науке, тормозя её развитие иногда на столетия. Вот выдержка из его работы.

    "Показательным примером ремесленного мышления является непробиваемая блокада, организованная фундаменталистами от ортодоксальной физики вокруг теории струн. Главные аргументы, которые они приводят в доказательство несостоятельности этой теории, зиждутся на двух отлаженных столетиями "атлантах" критики: теория экспериментально не подтверждаема, то есть не существует способа её проверить; теория для своего существования требует больше измерений, чем четыре. Апологеты классической физики не желают смириться с фактом, что оба этих тезиса давно устарели. Фридман, основываясь на уравнениях Общей теории относительности, предсказал расширение вселенной, чем не обрадовал самого Эйнштейна, который был уверен, что вселенная статична. Спустя много лет астроном Хаббл подтвердил выводы Фридмана. Шварцшильд, опираясь на ту же ОТО, доказал возможность существования чёрных дыр, на что наш великий Эйнштейн отозвался резкой критикой. Прошло пятьдесят лет, и астрономы нашли первую сферу Шварцшильда, то есть чёрную дыру, а на данный момент в каталогах их уже сотни. Представление о вселенной, ход которому задал сам Эйнштейн, оказалось непомерно даже для него самого. Ну да старику, взращенному полумистической наукой XIX-го века, это простительно, но косность мышления современникам я простить не могу. Господа, ЛЮБАЯ теория не может быть проверена сиюминутно, иногда на её подтверждение уходят столетия, вспомните Коперника!

    Далее, наличие измерений, больших, чем четыре… На ум приходит ассоциация, в которой Физика, словно суровая учительница старших классов, стоит, упёршись носом в доску с уравнениями Ньютоновской механики, и не замечает, что за её спиной ученики уже выводят E=mc2.

    Пространственных измерений ДЕЙСТВИЕТЛЬНО больше, чем три! Это очевидно! Мы живём в трёхмерном пространстве только потому, что для нас это практично. Вот вам простое доказательство. На газоне перед своим домом отметьте две точки, отстоящие друг от друга на десять метров. Далее из одной точки в другую пройдите по прямой. Вопрос: траектория вашего движения — прямая линия? Очевидно, что нет, потому что мы живем на сфере, следовательно, линия вашего перемещения — кривая, и хотя на десяти метрах кривизну измерить невозможно, это не значит, что кривизны нет. Пройдя триста миль, эта кривизна уже будет очевидна. А поскольку прямая, это геометрия с одним пространственным измерением (как нам кажется), то чудесным образом она трансформируется в кривую с двумя измерениями, поскольку описывает уже плоскость. Мы живём в узком мире, в котором нам доступно только три пространственных измерения, но на расстояниях, далеко выходящих за границы наших органов осязания, как в большую сторону, так и в меньшую, новые измерения существовать просто обязаны. Философия на этот счёт говорит уверенное ДА, а математика догонит позже".

    Эпистолярный стиль, принятый Хоком в своей работе, где аппонентом является ортодоксальная физика, являлся не лучшим способом заполучить расположение научной элиты, к тому же текст грешил излишним пафосом. Но Стивен, конечно же, рассчитывал не на агрессивных характер своей работы, но на уравнения, безупречность которых оказалась абсолютной, что заставило уязвленных учёных проглотить обиду и с правотой Хока согласиться. К тому же в околонаучных кругах напористость и доступность текста оценили высоко, а потому "Краткая история времени" вскоре получила широкую известность. Но не будем забегать вперед.

    У Снаута и Сандориуса дел тоже хватало. Показания телеметрических датчиков текли в базу данных без остановок, и их анализ требовал времени. Но если Сандориуса интересовало в первую очередь состояние подопытного, то Снаута больше занимала научна деятельность Хока, которая благодаря камерам наблюдения была им доступна, хоть и не в полной мере. В боксе Стивена компьютера не было, но астроном на нём и не настаивал, предпочитая писать по-старинке, как это делали все учёные, начиная с того же Аристотеля.

    Из дневника Сандориуса становится понятно, какого рода беседы происходили между экспериментаторами. Вот одна из них.

    — Джефри, я наблюдаю снижение реакции у Стивена, — обеспокоенно произнес Николос.

    — Ну конечно ты её наблюдаешь, — спокойно отозвался Снаут. — Его время течёт в два раза медленнее нашего, так и должно быть… Поразительно, он работает над неразрешимой проблемой физики — единой теорией…

    — Его сердцебиение замедлилось на 37%, такими темпами через месяц его пульс составит один удар в минуту, — настаивал грек.

    — Я не вижу причин для беспокойства, — Снаут оставался невозмутимым. — Для подопытного в камере прошло двадцать девять дней, и ни разу он не выказал признаков недомогания, или даже усталости. Меня больше интересует то, что наш подопытный пытается разрешить ту же проблему, что и мы.

    — Что ты имеешь в виду? — удивился Николос.

    — Время. Он занимается проблемой времени, только не со стороны психофизики или психиатрии, как мы, а со стороны физики. Может быть по окончании эксперимента, предложить ему работать с нами? Три науки, решающие одну задачу, куда лучше, чем две.

    Сандориус промолчал, приняв слова коллеги за шутку, но Снаут не шутил, его и в самом деле интересовали выводы, к которым стремился в своей работе Хок.

    Стивен действительно всё чаще обращался к проблемам времени. Его персональная вселенная всё больше отделялась, отставала, уходила в сторону, и хотя знать наверняка Хок этого не мог, возможно, некий внутренний временной гирокомпас намекал ему на происходящие изменения. На сорок восьмой день эксперимента, когда календарь Стивена показывал 17-е сентября, в то время как над пустыней Невады лютовал январь уже 2009-го года, он добавил в свою работу следующий пассаж.

    "До сих пор толком не ясно, что же такое время. Попытаемся проанализировать его свойства, возможно, после этого проявится и сущность.

    Иммануил Кант в своем монументальном и жутко запутанном труде "Критика чистого разума" уделил много внимания вопросу происхождения вселенной, показывая, что тезисы о вечном существовании вселенной, ровно как и о вселенной, имеющей начало, одинаково недоказуемы. Если вселенная имела начало, то почему она возникла в тот, а не в иной отрезок времени? — вопрошал он, полагая, что этим вопросом ставит крест на возможности вселенной иметь начало. В этом его главная ошибка, и, похоже, Блаженный Августин больше Канта разбирался в проблеме возникновения вселенной. Это следует из слов Августина; на вопрос о том, чем занимался Бог до того, как сотворил мир, он ответил, что до сотворения мира времени не существовало, следовательно, вопрос теряет смысл. Яркий пример безупречной логики!

    Итак, время возникло вместе с материей, и если материя исчезнет, в тот же миг исчезнет и время. Следовательно, время имеет начало и конец, стало быть — измеримо.

    Далее, гравитация и движение влияют на время, об этом нам оворят уравнения ОТО. Чем быстрее скорость наблюдаемого объекта, или чем больше его масса, тем медленнее для стороннего наблюдателя протекает время наблюдаемого объекта. Что нам это дает? То, что время подвержено ИЗМЕНЕНИЮ, и это — постулат, важность которого я покажу ниже.

    Откуда берутся пространственные измерения? Очевидно, из движения. Геометрическая точка имеет 0 измерений, но стоит её сдвинуть, как получится прямая, с количеством измерений уже 1. Сдвинем ещё раз в другом направлении — получим плоскость с 2-я измерениями, и т. д. Отсюда следует, что наличие измерений является производной ДВИЖЕНИЯ, или ИЗМЕНЕНИЯ состояния наблюдаемого объекта. А если пространство и время так тесно связаны, как утверждает ОТО, почему бы времени не следовать тем же правилам, каким следует пространство?

    Вывод из вышесказанного очевиден: способность времени претерпевать изменения говорит о том, что время обладает большим количеством измерений, чем принято было считать до сих пор».

    Далее Хок взялся за уравнения, описывающие поведение времени в различных состояниях материи, доказывая, что время должно иметь больше одного измерения. Эти уравнения позже и стали тем взрывом, что вызвал в современной науке цунами. Правда, свои уравнения Стивен так и не закончил, но даже то, что он успел, вполне хватило, чтобы его имя вписали рядом с выдающимися умами человечества. В дневнике Хока мы находим запись, поражающую своей пророческой сутью:

    "Если мои выводы верны, человечество сможет войти в новую эру — эру управления временем. Мы заглянем за горизонт, доселе не мыслимый человеком. Это воодушевляет, стимулирует, так что иногда жалко тратить свободные часы даже на сон. Но с другой стороны у меня нет чувства, что я не успею закончить свою работу, напротив, я спокоен и странным образом уверен, что в моём распоряжении всё время мира".

    А эксперимент продолжался, внутри бокса подходил к концу сентябрь 2008-го года, когда над Невадой палило солнце лета 2009-го, разбалансировка составляла 288 дней, и предпоследний день сентября во времени Стивена равнялся шестнадцати суткам времени внешнего мира. Обеспокоенность Сандориуса состоянием Хока достигла максимума, так что отношения между экспериментаторами накалились добела.

    — Джефри! Реакция Стивена заторможена, она в пятнадцать раз меньше нормы! — кричал грек. — Пару предложений в дневнике он пишет 2 часа!

    — Естественно! Он живёт во времени, которое в шестнадцать раз медленнее нашего! — отмахивался Снаут.

    — Но при этом активность мозга остается высокой! Это ненормально, мы никогда такого не наблюдали!

    — Это странно, но не более.

    — Странно?! Да это катастрофа! Колоссальная активность мозга при такой заторможенности моторики! На что его мозг тратит энергию, скажи на милость?!

    — На "Краткую историю времени", я полагаю…

    — Разумеется, какую-то часть энергии его мозг расходует на эти его уравнения, но куда девается остальное? Почему это тебя не беспокоит, Снаут? Я подобное наблюдал только у пациентов с непоправимыми психическими отклонениями, их даже лекарствами невозможно было вернуть в реальность хотя бы на пять минут! Они навсегда ушли в свои воображаемые миры!

    — Мозг… как много мы о нём уже знаем, хотя по-прежнему не знаем ничего. Иногда мне кажется, что мы мореплаватели XV-го века, идем по океану, зная розу ветров, и полагая, что этого знания достаточно, чтобы открывать далёкие земли, смотрим на поверхность океана, полагая, что в глубине такая же вода, как и на поверхности, хотя это совершенно не так…

    — Джефри, мне не до поэзии! Надо останавливать эксперимент!

    — Успокойся, Ник, у подопытного стартовали последние сутки, так что через семнадцать дней по нашим часам мы прекратим приращение времени, а затем повернем его вспять.

    Сандориус не желал ждать ещё две с половиной недели, полагая, и не безосновательно, что подопытному угрожает опасность навсегда потерять рассудок. В конце концов, экспериментаторы рассорились окончательно, так что даже невозмутимый Снаут вспылил.

    — Николос! Я привлёк тебя к своей работе, чтобы ты помогал мне, а не мешал! Если ты не в состоянии держать себя в руках и выполнять свои обязанности, я позабочусь о том, чтобы тебя исключили из проекта!

    — Да и чёрт с тобой! — в том Снауту ответил грек. — Я не желаю брать на себя ответственность за сумасшествие здорового человека!

    Очевидно, Снаут, выпалив свою угрозу, не ожидал такой реакции от коллеги, а потом отступать было поздно.

    — Как скажешь, — мрачно произнёс Снаут, и то был последний разговор между ними.

    На следующий день в лабораторию вертолёт доставил куратора проекта, срочно вызванного Снаутом, Сандориус подписал необходимые бумаги о неразглашении, и вернулся в Пенсильванский университет. Снаут продолжил работу, от предложенных ассистентов отказался, заверив полковника, что справится сам.

    Дальнейшие события драматичны и беспорядочны, хотя, как выяснилось позже, на судьбу Стивена Хока они повлиять уже не могли. Полковник Гикс, куратор проекта, был переведен на новую должность, дела сдал приемнику, подполковнику Маличу, и выбросил из головы Снаута и его лабораторию в Неваде. Снаут, следуя программе эксперимента, 1-го августа 2009-го года, прекратил приращение времени, так что сутки внутри бокса больше не увеличивались и составляли 308 часов внешнего мира, но вслед за этим Снаут обнаружил ухудшение состояния подопытного. Хок потерял аппетит, начал страдать головными болями, забросил работу. В его дневнике, присутствует такая запись, датированная 2-ым октября 2008-го года (времяисчисление внутри бокса), и вся она буквально пронизана отрицательными темпоральными переживаниями, хотя о том, что эти переживания темпоральны, Стивен, разумеется, не знал.

    "Занимаясь своей работой, я совершенно забыл, что являюсь часть какого-то эксперимента. Прошло всего два месяца, я прекрасно себя чувствовал, но с 1-го октября моё состояние резко ухудшилось. Такое чувство, будто моё мышление опережает тело. Я протягиваю руку, чтобы взять ручку, и вдруг понимаю, что ещё не сел за стол. Я хочу записать выводы выкладок, и осознаю, что не написал ещё предпосылки. Даже эти строки даются мне только благодаря максимальной концентрации, но они уже на пределе возможностей, и от этого я испытываю жуткую мигрень. Если это следствие эксперимента, мне хотелось бы знать, в чём его суть, и не пора ли этот эксперимент прекратить? Да, я подписал бумаги, знаю, что заперт здесь на четыре месяца, без возможности общения даже со Снаутом или Сандориусом. Но если так будет продолжаться и дальше, я сойду с ума. В любом случае, всё что мне нужно, это вернуться к своему нормальному состоянию и продолжить работу. Мне так много ещё предстоит сделать!"

    Снаут, встревоженный состоянием подопытного, попытался пустить время внутри бокса назад, но состояние Стивена от этого ухудшилось ещё сильнее. Два дня Снаут не спал и лихорадочно пытался понять, что же происходит. На третий день он, ведомый пугающим прозрением, вернул в боксе приращение времени в прогрессии, коэффициент которой равнялся 1.02976254411. Время Хока снова стало замедляться, и чудесным образом Стивен испытал облегчение, а позже и вовсе обрёл былую работоспособность и смог вернуться к своей работе. Догадка Снаута оказалась правильной, и это ввергло учёного в глубокую депрессию. Гиперактивность мозга подопытного, на которую постоянно указывал Сандориус, являлась следствием перманентного замедления времени. Дело в том, что воссоздать в камере полную имитацию замедления времени невозможно, хотя бы потому, что существует гравитация. Время падения чашки со стола растянуть не удастся, оно остаётся постоянным, в каком бы времени не существовал человек. Мозг Стивена искусственно "растягивал" это падения, как и длительность всех подобных процессов, например время слива воды в унитазе, подгоняя его под свою картину мира, отсюда и мозговая гиперактивность. Если бы мозг Хока этого не делал, Стивен потерял бы рассудок уже на третью неделю эксперимента. Снаут и Сандрориус этого не учли, теперь же известно, что у человеческого мозга действительно есть предел разбалансировки времени, пройдя который мозг уже не способен к обратному процессу. Когда именно Хок перешёл предел невозврата Снаут не знал, но сейчас известно, что он составляет три недели, если приращение времени умножается на коэффициент Снаута, то есть задолго до того, как Сандориус поднял тревогу.

    Большинство из этих выводов принадлежат Снауту, так что ценность его открытий никто не оспаривал, правда, самому Снауту такое понимание присутствия духа не добавило. В его лаборатории Стивен Хок, учёный, постигающий законы мироздания, оставался заперт внутри своего собственного времени, которое с каждой секундой всё сильнее растягивалось, отдаляя вселенную Хока от мира, его породившего. Эксперимент Снаута привёл к результатам, которых экспериментатор совсем не ожидал, этическая сторона проблемы стала главенствующей, хотя об этом можно судить только косвенно, потому что, в отличие от Сандориуса, Снаут дневнику свои переживания не поверял. Но судя по тому, что произошло в неделей позже, о душевном состоянии учёного догадаться возможно. А случилось то, что Снаут пропал.

    В начале октября Снаут выбрался на поверхность и, прошмыгнув незамеченным мимо охраны, удалился в пустыню. Четыре месяца спустя за этот прокол караул полным составом отправился на гауптвахту, но с другой стороны задачей солдат являлось ограничение доступа посторонних в лабораторию, а не пресечение побега учёных из неё.

    Что толкнуло учённого на столь опрометчивый поступок остается неясно. Возможно, тяжесть осознания, что своим экспериментом он навсегда лишил человека возможности вернуться в нормальный мир людей, а может, ему просто захотелось поразмыслить над ситуацией на свежем воздухе — это уже не важно. В пустыне поднялась буря, смешавшая горизонт и ориентиры с пылью, так что Снаут, который хорошим бойскаутом не был, заблудился, а потом в той буре и сгинул, задохнувшись песком.

    Подполковник Малич, приемник Гикса, добрался до отчётов Снаута только к концу января 2009-го года, следом попытался выяснить, почему Снаут не шлёт новых отчётов, узнал, что учёный не покидал лабораторию уже четыре с половиной месяца, и решил самолично проверить, что там в Неваде творится. Скоро выяснив, что эксперимент идет самотёком, Малич организовал поиски Снаута, распёк подчиненных, а сам полетел в Филадельфию на встречу с Сандориусом. Николас, пораженный трагичными новостями, тут же отправился в Неваду. Прибыв в лабораторию, он изучил записи Снаута, от чего пришёл в ужас, и, разблокировав двери бокса длительной изоляции, ворвался внутрь. То было 26-ое февраля 2010-го года, Хок на тот момент жил в 17-ом октября 2008-го и его минута ровнялась тридцати двум минутам времени внешнего мира. Он сидел в кресле неподвижно, неестественно вывернув голову, на его губах застыла улыбка толи сумасшествия, то ли просветления, глаза смотрели куда-то далеко, за пределы лаборатории, а может и за пределы Млечного пути, и о том, что перед ним вдруг предстал живой человек, он не догадывался, и догадаться не мог. Сандориус покинул бокс на ватных ногах, запер его, понимая, что отныне, открывать эту дверь бесполезно, а может и опасно.

    Тело Снаута нашли только летом 2010-го года, вернее то, что от него осталось после койотов. Сандориус во второй раз вышел из проекта, не в силах вынести события, к которым был причастен. Записи Хока стали достоянием общественности, к чему Сандориус приложил немало усилий, и, как говорилось выше, получили огромный резонанс. Настолько огромный, что Пентагон был вынужден перевести незавершённый проект в гражданскую область.

    Теперь, 120 лет спустя, над подземной лабораторией Снаута нет ангара с охранниками. Тут распростёрся институт имени Стивена Хока, специализация которого — законы изменения времени. Подземная лаборатория всё ещё существует, и в ней по-прежнему обитает сам великий Хок, время которого настолько ушло в сторону, что его минута равняется двадцати пяти часам и сорока минутам времени внешнего мира. Календарь в камере Хока показывает 2-ое февраля 2009-го года, и он совершенно не постарел.

    В абсолютном уединении тихой временной гавани он всё ещё работает над "Краткой историей времени", даже сейчас, когда я записываю его историю, он склонён над столом, выводя букву "f" в очередной формуле, писать которую ему придётся больше двух месяцев. Счастливый в своей работе и неведении, Стивен не знает, что его последователи уже закончили все формулы, продолжили и развили его теорию, и что правота Хока подтверждена как наукой, так и собственной его жизнью. И нет сомнения, что Стивен Хок, неподвижный для нас, и в совершенстве активный для себя самого, допишет свою работу, ведь в его распоряжении всё время мира.

    

"Ересь"

Deja vu

2007-10-19

 

 

Я чувствую щекой асфальт. Он зернистый, он безжалостно давит в разбитую скулу. Во рту горячо и липко. И еще — там терпковатый привкус меди. Я не знаю, сколько зубов у меня выбито, язык распух, и попытки пошевелить им вызывают волну пламени, которая обжигает нёбо и ее приходится, морщась и давясь, глотать. Глотать пламя пересохшим горлом, и запивать его собственной кровью — это… это, черт возьми…

Зернистый асфальт продавливает на моей щеке оттиск — иероглиф поражения, но хуже другое — мое лицо в луже вязкой жидкости, моя голова в облаке сладкого дурманящего пара. Это кровь, моя кровь. Густая, как кисель, она доходит до ноздрей, и я чувствую запах — запах вытекающей из меня жизни. Она все еще вытекает и я… я даже не пытаюсь ее удержать.

Мои колени подтянуты к животу, мои кисти скрючены и спрятаны в паху. Наверное, я похож на эмбрион. Наверное, я уже приготовился прыгнуть назад — в плаценту, вернуться туда, откуда вышел. Печать проигрыша не только на щеке, она уже в сердце. Как будто я, черт возьми, знаю, что смерть похожа на рождение…

Там — в паху, там тепло и мокро. Мои скрюченные пальцы, они влажные и им тепло. Наверное, я обоссался. Черт, я обоссал брюки, за которые месяц назад отвалили кучу... Но сейчас меня беспокоит не это. Меня даже не волнуют люди, стоящие вокруг. Почти не волнуют. Сейчас меня безумно пугает другое — Дьявол. Он шепчет мне в самое ухо:

— Убей…

И от этого голоса, от его тембра, по затылку разлетаются электрические разряды, и волосы шевелятся, и это щекотно и мерзко, словно мою голову гладит холодное щупальце огромного кальмара. Я чувствую себя рыбой, попавшей в лапы глубоководному чудовищу. Это настолько невыносимо, что я заставляю себя открыть глаза и посмотреть в мир. Заглянуть в зрачки вселенной, которая меня уничтожает.

Ночь тонет в неоновой иллюминации. Отсветы искусственных звезд долетают даже до этого темного переулка, чтобы высветить пятна неровной кирпичной кладки, покореженные мусорные баки, вяло блеснуть в смердящих лужах и пройтись бликами по застывающей пленке вытекшей из меня жизни. Я не знаю что это за место. Я впервые вижу этого парня... Ему лет девятнадцать. Футболка висит на нем безразмерным мешком, на его груди безразличный к моим бедам боксер готовится нанести удар. Наверное, он тоже жаждет моей кончины… Бейсболка повернута козырьком назад. На мясистых губах блуждающая улыбка, в черных глазах — пустота. Его друзья — они все одеты по-разному, но их глаза все также пусты — они, как презрение Дьявола. И Дьявол говорит мне:

— Если бы Господь хотел тебя спасти, он бы забрал тебя еще в младенчестве. Свобода выбора — это чертова свобода спасения. Спаси то, что у тебя еще есть — свое никчемное достоинство. Убей.

Ухмылка на лице парня становится шире, боксер на его груди едва заметно отводит назад правый локоть. В моей голове пульсирует голый бессвязный вопрос: За что?! Почему?! Почему?! И то, от чего сознание так отчаянно хочет отгородиться, словно если это не замечать, то проблема и в самом деле развеется само собой, словно можно, как в детстве, натянуть одеяло на голову и просто ждать, когда сердце угомонится, а кошмары истлеют под лучами утреннего солнца… все это никуда не денется, и значит я вру себе. Потому что эти люди, которых я вижу первый раз в жизни — они меня не бьют, — убивают. Уничтожают, как вид. Они доказывают себе, что их популяция жизнеспособнее, и поэтому выиграет следующий виток эволюции. Это инстинкт. Они ненавидят меня так же, как человек ненавидит тараканов. Такой себе бытовой расизм. Такой себе эволюционный геноцид. И Дьявол говорит мне:

— Если ты думаешь, что в последний момент придет хороший парень и спасет тебя, ты глубоко ошибаешься. Даже я делаю тебе одолжение. Причем в свое свободное время. Ты просто куча испражнений. Всегда на нее смахивал, а теперь и вовсе в нее превратился. Умри так, как будто у тебя когда-то было достоинство — убей!

Кто-то из шестерых делает быстрый шаг вперед и всаживает тяжелый ботинок мне в живот. В механизме моего дыхания основной клапан дает сбой. Наверное, я похож на окуня, выброшенного на берег — я жажду глоток воздуха, я готов его пить, как воду, я готов откусить от него кусок. Мне не хватает кислорода, мне не хватает смысла происходящего, мне не хватает жизни… И Дьявол говорит:

— Чертов червяк. Тебя даже не жалко. Мне. Тебя. Даже не жалко. Подохни. А я… я ухожу.

И вот тут мне становится по-настоящему страшно. В эту самую секунду я понимаю, что вопреки здравому смыслу до этого момента все еще пытался быть правильным, пытался быть цивилизованным человеком, в жизни которого ничего ужасного никогда не происходит и произойти не может, а стало быть, все это просто бред — галлюцинация, которая сей момент развеется, потому что где-то рядом правоохранительные органы, где-то, в конце концов, нормальные хорошие люди, которые сейчас придут и прекратят этот кошмар… так вот именно сейчас до меня, наконец, доходит, что я и в самом деле червяк, и не заслуживаю ничего, кроме презрения. Презрения самого Дьявола. И это понимание обрушивается на меня стеной страха, как будто я заглянул в бездну, как будто сама смерть потрогала меня за плечо, как будто я и в самом деле услышал Дьявола…

Меня укутывает ужас. Он похож на мягкое холодное одеяло. В нем где-то даже уютно, но миллионы ледяных стрел пронизывают обезболенное тело, и вот уже желудок вибрирует, дрожит, а легкие отказываются дышать… Моя последняя и паническая мысль, она шепчет: если меня оставляет даже Дьявол, значит, дела мои хуже некуда. Значит все надежды, которые перепуганный мозг пытался придумать — чушь. Никто!.. ведь на самом деле никто не придет! Никто не заступится, никто не пожалеет, никто не скажет, как же все это несправедливо… Умру — подохну! Прямо сейчас. Без логики, без причины! Просто потому, что оказался не в том месте и не в то время. Умру, умру, исчезну!.. Уже исчезаю, и даже ничего не делаю, чтобы это исправить!.. И Дьявол возвращается, на его губах то ли улыбка, толи оскал, и он говорит:

— Умница. Убей!

И когда следующий ботинок впечатывается мне в живот, я — бродящий ужасом и распятый отчаяньем, прорываюсь, наконец, наружу. Вернее, сквозь меня прорывается какое-то мое дикое начало, дремавшее все эти годы и о котором я даже не подозревал. Я змеей обвиваюсь вокруг чьей-то ноги и впиваюсь зубами в человеческую плоть. Никогда не думал, что перекусить сухожилье так просто. Никогда не думал, что гортань можно попросту вырвать из горла пальцами…

Закон гравитации жесток и бесстрастен, я не могу с ним бороться. Мои ноги подкашиваются, и я падаю, зернистый асфальт ставит еще одну печать на моей щеке, — иероглиф прощения, печать индульгенции. Я лежу неподвижно несколько минут, или несколько ночей. Отдаленные звуки проезжающих машин… или это эхо проносящихся лет?.. Неоновые всполохи бродят по моему лицу, и я вяло думаю, что эта ночь затянулась…

Где-то в области печени потухает утренняя заря. Именно так я об этом думаю. Огненная вспышка была мимолетной, и сейчас я уже не уверен, что она вообще была. Что-то… Какие-то руки, крики, даже вопли, вкус крови во рту — не моей, и что-то внезапное, ослепительное и неудобное справа в пояснице… Без разница... Где же рассвет?

Ночь по-прежнему невнятно бормочет шинами далеких машин и едва различимым гомоном пьяной молодежи. Но все это далеко. Где-то. Когда-то. Не здесь, не сейчас. Я лежу, чувствуя щекой каждое зернышко асфальта, и понимаю, что надо вставать и идти. Куда-нибудь. И я начинаю подниматься. И чем сильнее я пытаюсь подняться, тем отчетливее понимаю, что сделать это невозможно — асфальт прикипел к моей щеке, к мои ладоням, к моей груди, животу, ногам... Я отталкиваюсь руками, мои зубы скрипят, я отвергаю целую планету, которая всей своей ужасающей тяжестью — своей проклятой силой гравитации придавила меня к земному, прилипла ко мне. Я вижу, как растягивается моя кожа, я пытаюсь выйти за границы своего собственного физического тела. И я… я готов оставить свое тело этому асфальту, этому городу, этому миру. Я ору, я рву криком ночь, я концентрирую волю на одном — на освобождении, и миллиметр за миллиметром отдаляюсь. Напряжение так велико, что мозг перестает воспринимать окружающее. Перед глазами алое марево. И боль. Но я не могу остановиться. Остановиться уже невозможно, как невозможно остановить роды. Я запустил какой-то древний и могучий механизм, и теперь просто необходимо дать ему отработать и завершиться. Я продолжаю отрываться от асфальта, от города, от планеты, — я отдаляюсь, оставляя внизу свою разодранную кожу, кости и кровь, — свою жизнь. Я вырываюсь из собственного тела. И рядом нет даже Дьявола, который сказал бы мне, что это верно. Который сказал бы мне хоть что-нибудь…

Невесомой тенью я скольжу по ночным улицам города. Утро все никак не наступает, но я все меньше и меньше думаю об этом. Неоновая иллюминация рекламных вывесок, желтые конусы фонарей и автомобильных фар, безучастные взоры проходящим мимо людей и поникшие окна жилых домов — все это рисует на бесцветном, а потому бездонно-черном теле ночи иероглиф покоя и даже безучастия. Старые стены выдыхают энергию сотен — тысяч жизней, все в малейших подробностях, от нервных срывов до холодного расчета. Каждая мысль о мщении, каждый позыв к разрушению, насилию, и, разумеется, власти, каждый порыв к безумию, отчаянью, суициду — самоуничтожению!.. Зернистый асфальт, кирпичные стены — весь город пропитан кислотой горечи и поражения. По бесконечным переулкам, прячась от случайного взора, люди несут еще теплые от чьей-то крови ножи, еще горячие от выстрелов стволы пистолетов, еще кипящие от адреналина души. Они спешно проходят мимо и кутают в черные плащи сумашествие, отчаянье и ужас, они прячут за темными стеклами очков утопленные в наркотиках взгляды, они кутают под одеждой свои грехи а в карманы выливают слезы, чтобы утром забыть о них, и на следующий день повторить все с начала. И странно… Мне комфортно в этом Мертвом море, в этом океане агонии человечества. Я больше не испытываю страха, волнения или боли. Я думаю, что рассвет сильно запаздывает, рассвет, наплевав на все рамки приличия, опоздал уже на несколько лет. А может десятилетий?.. Я думаю: возможно, эта ночь будет длиться вечно?.. И когда эта мысль приходит мне в голову, я испытываю странное ощущение памяти о пережитом. Где-то. Когда-то. Ситуация кажется отчетливо знакомой в ощущениях и совершенно не восстановимой в деталях и в перспективе времени. Французы, народ, обожающий копаться в своем подсознании, придумали для этого специальный термин: deja vu. Я стою посреди ночного города, смотрю на лежащего в луже собственной крови человека и понимаю, что уже это видел. Где-то. Когда-то.

Лицо человека разбито, из бровей и носа сочится кровь. Он съежился, он похож на эмбрион, и он тихо жалостно скулит. Вокруг него стоят несколько человек, на их лицах улыбки, в их глазах адреналиновый приход, в их душах сумрак. Они будут бить его, пока последняя капля жизни не вытечет через разбитый нос.

И я склоняюсь над лежащим и тихо говорю ему в самое ухо:

— Убей.

Его глаза распахиваются и смотрят на меня двумя сжавшимися от ужаса зрачками. Его губы безмолвно шепчут: Дьявол…

А я думаю, что теперь утро не наступит никогда.

"Ересь"

По улице Крушениц города Будапешта...

2007-11-06

 

 

По улице Крушениц города Будапешта неторопливо шла молодая женщина по имени Илона Этвеш. Ее каблучки одиноко стучали по брусчатке, и древний камень отзывался не только звуком шагов, но и эхом копыт взмыленных лошадей, несших на себе суровых всадников, — этот цокот шел из тех далеких времен, когда улица Крушениц, да и весь северно-западный Будапешт были сами по себе и звались Буда. Но та эпоха осталось в прошлом, белокаменные стены давно сменились стеклом, кирпичом и пластиком, вот только эта мощеная булыжником улица, некогда ведущая к высоким башням северных ворот, а теперь к кольцевой автостраде, осталась нетронутой, да греческая церквушка с печальным колоколом, что в конце улицы, каким-то чудом уцелела.

Илона, укутанная толстым пледом меланхолии, не слышала шепота времени. Она не замечала даже обычной суеты улицы, которая неторопливо погружалась в вечер, и заполнялась шумной бойкой молодежью. Она думала о том, что ей уже тридцать четыре, что годы безвозвратно уходят, и ветер времени безжалостно сдувает с ее лица и тела последние штрихи привлекательности и эротизма. Илона не была уродливой, напротив, в чертах ее лица присутствовала та мягкость и податливость, которая делает мимику нежной и даже чувственной. Ее жесты были скромны и пугливы, как жаворонок, а взгляд — черный и соленый, как вода Мертвого моря. У нее были мужчины, но никто из них так и не решился сделать Илону своей супругой. Возможно, их отпугивал ее взгляд. Глаза Илоны не были близнецами, когда левый смотрел на север, правый смотрел на северо-восток, и солнце, проходя по небосклону, могло заглянуть только в левый глаз, правый же всегда оставался в тени. Так что один ее глаз всегда был черен, а другой солен. И когда она поднимала взор на мужчин, то ее левый глаз смотрел им в сознание, а правый заглядывал за плечо. Наверное, это и отпугивало ее избранников, потому что мужчина носит свою душу в рюкзаке за плечами, — мужчины боялись разоблачения, особенно те, у которых души не было. Они уходили, а Илона не понимала почему.

В гаме и суете вечернего города Илона шла среди людей, и несла перед собой свою тоску и отчаянье, а потому оставалась одна на весь город, да и на весь мир, и ее каблучки одиноко стучали по брусчатке, и древний камень отзывался памятью былых эпох, которая оставалась для Илоны вне осязания.

Тем удивительнее было Илоне обнаружить массивную кованую штангу, торчащую поперек тротуара, словно шлагбаум. К штанге цепями крепилась деревянная панель, с вырезанной на ее поверхности надписью: «Толкование снов». Вывеска едва заметно покачивалась и поскрипывала. Справа находилась высокая деревянная дверь, такая же древняя, как и булыжник улицы. Эта дверь, опоясанная полосами железа, выглядела неприступной, как крепость. Илона оглянулась по сторонам, отмечая, что хотя всю жизнь прожила в Будапеште, в этой части города находится впервые, снова вернула взгляд на вывеску. Ей захотелось услышать толкование сна, который в последнее время снился ей с пугающей регулярностью, но кованая вывеска и старая дверь вызывали смутную тревогу. Илона уже решила повернуть обратно и искать дорогу домой, как дверь приоткрылась, и из черной щели донесся скрипучий старческий голос:

— Вечер с утром обвенчается прежде, чем ты найдешь в себе смелость сделать шаг в сторону. Заходи уже, деточка, я не могу всю ночь ждать, пока ты храбрости наберешься.

В интонации голоса не было пола, мужчина был говорившим или женщина — оставалось загадкой. Робость сменилась испугом, но любопытство все же оказалось сильнее. К тому же Илоне было приятно осознавать, что кто-то хочет с ней поговорить. Она осторожно вошла. В эту секунду колокол греческой церквушки отбил три грузных и печальных «до-о-о-о-н-н-н-н». Илона не обратила на это внимание.

В прихожей стоял полумрак, но сквозь щель приоткрытой двери в дальнем конце коридора просачивался свет, он и указывал направление. Старческий голос подтвердил это, — из-за двери донеслось:

— Что ж ты такая робкая, прямо, как юная серна. Не бойся, деточка, я вегетарианка, — и следом раздался неторопливый скрипучий смех.

Илона вошла в комнату, увидела хозяйку и замерла в удивлении. В видавшем виды кресле с облупившемся на дубовых ножках лаком, и вылинявшей обивкой, сидела худая старуха, и улыбалась так, что это скорее напоминало оскал. Длинные седые волосы старухи, тонкие и редкие, лежали на плечах и больше напоминали паутину, — их невесомая вуаль даже не скрывала кожу головы, серую и покрытую бледно-коричневыми пятнами. Мочки дряблых ушей оттягивали массивные золотые серьги с сочными рубинами, шею обвивала серебряная цепочка с кулоном в виде жука-скарабея, с огранкой из белого метала и лучистым сапфиром вместо панциря. Но в оцепенение вгоняло не это, а взгляд старухи. Отраженный от остекленевшей роговицы, он возвращался назад, то есть в вечность и терялся там навсегда, — старуха была безнадежно слепа.

— Садись, деточка, и расскажи, какой сон не дает тебе покоя? — спросила толковательница снов.

Илона опустилась в кресло, такое же старое и ветхое, как и то, в котором сидела хозяйка.

— Мне иногда снится один и то же сон. Вернее, сны разные, там всегда другая обстановка, но то, что происходит — повторяется. В таком сне я не отражаюсь в зеркалах, и вижу себя там, где ничего отражаться не может. Я вижу себя всегда со спины, то есть не вижу лица, но уверена, что это именно я. И еще… мне кажется, что та я, которую я вижу — она старуха.

— Слушай меня, деточка. Каждая молодая женщина — это две женщины. В маленькой девочке женщин еще больше, но по мере взросления она выгоняет их из себя, и если она достаточно сильна, к старости она выгонит их всех. В своем сне ты как раз видишь свою другую женщину. Причем, эта другая женщина может жить как в прошлом, так и в будущем.

Илона слушала с открытым ртом. Из того, что сказала старуха, она не поняла ни слова. Толковательница снов догадалась об этом, улыбнулась, продолжила:

— Ладно, я вижу, что такое объяснение тебе не по нраву. Попробуем иначе… Ты разговаривала с собой другой?

— Нет. Я пыталась, но она меня не слышит. Мне кажется, она не подозревает о том, что за ней кто-то наблюдает.

— Или не хочет слышать… — задумчиво произнесла старуха. — Подойди ко мне, деточка, и дай мне свои руки.

Илона подошла к старухе, присела на корточки и протянула ей ладони. Старуха ощупала их своими костлявыми и на удивление сильными пальцами, так, словно по ладоням Илоны, как по перфорированным страницам письма Брайля, читала только ей понятные послания, потом склонилась и понюхала сначала левую ладонь, потом правую. Затем отпустила руки Илоны и выпрямилась в кресле. Уперев в Илону взгляд, замурованный в мутную бесконечность, она произнесла:

— Твои руки пахнут отчаяньем, твой сон — безнадежностью. Ты одинока, и боишься, что это одиночество — неизлечимая болезнь. Ты не отражаешься в зеркалах, потому что там, где ты себя ищешь — там тебя нет. А там, где ты себя находишь, тебя окружает толстый ковер одиночества, такой толстый, что ты не слышишь саму себя. Твое будущее — одинокая старость, — вот, что говорит твой сон.

Илоне стало грустно от этих слов, потому что она и сама что-то подобное не раз себе мыслила, и сейчас толковательница снов безжалостно подтвердила ее опасения. Илона ничего не сказала, только понурила голову и грустно вздохнула. Вздохнула, и ее скорбь вышла из легких вместе с воздухом и, тяжелая, грузная, села рядом. Старуха, это почувствовала.

— Не печалься, деточка, — приободрила она Илону. — Я научу тебя, как найти мужчину, который сделает тебя счастливой.

— Правда? — встрепенулась молодая женщина. — И как же?

— Я научу тебя, — повторила старуха, — но прежде ты должна понять: заполучить мужчину и найти в его любви счастье — вовсе не значит его удержать. Твое счастье может длиться мгновение, а может всю жизнь — этого заранее не знает никто. Если ты это хорошо себе уяснила, то я хочу напомнить: эта наука для тебя бесплатной не будет…

— Я готова заплатить, — уверено заявила Илона, готовая отдать все свои сбережения до последнего форинта.

— Не торопись, деточка. Какая прыткая, — и старуха снова рассмеялась скрипучим смехом, в котором было больше песка, чем воды. — Не торопись, потому что ты еще не знаешь, чем тебе придется расплатиться.

— И что же это?

— А вот что. Если моя наука тебе поможет, и ты найдешь своего мужчину, я заберу твое будущее.

Илона почувствовала, как у нее леденеет сердце. Она тихо спросила:

— Как это? Я умру?

— Не обязательно. Скорее всего нет, только если сама не захочешь.

Илона молчала целую минуту. Она пыталась представить себе, что значит потерять будущее, но ничего вразумительного ей в голову не шло.

— Решай, деточка, — поторопила ее старуха.

И Илона решила:

— Я согласна, — ровно произнесла она, а сама подумала, что когда у нее появится любимый мужчина, а потом и ребенок, — когда она обретет семью, тогда придет время подумать, как уберечь свое будущее…

— Твои слова пахнут отчаяньем, а намерения — ложью, — спокойно произнесла старуха. — В этот солончак ты хочешь бросить зерно жизни?

Илона подумала, что несколько последних долгих лет она безрезультатно искала ту самую — другую благодатную почву и так ее и не нашла. А искать дальше уже не было ни времени, ни сил. Пусть будет то, что будет. Она повторила уверенно:

— Дайте мне свою науку. Я согласна на все.

— Ну что ж, слушай внимательно, деточка. Мужчина — это зверь. Чтобы его поймать, надо расставить ловушки, и бросить в них приманку.

— Как это сделать? И почему в эти ловушки попадет именно тот мужчина, который мне нужен?

— Потому что на других мужчин твои ловушки не подействуют. Они пройдут мимо и даже не обратят на них внимание. А сделать тебе надо вот что: купи мужские вещи, какие сама захочешь: галстук, рубашку, запонки, портсигар… Не имеет значение, главное, чтобы ты представила себе своего избранника, и в своем воображении примеряла на нем покупаемые для него вещи, — они должны подходить идеально. Потом, отнеси все это домой и аккуратно сложи на видном месте. Это и будет твоя сеть, твоя ловушка. Но важно не спугнуть мужчину раньше времени, потому что мужчина, как любой зверь, чует опасность. Поэтому запри дверь и поезжай куда-нибудь на три дня. А то и на все пять.

— Как же он попадет в ловушку, если эта ловушка будет в запертой квартире? — удивилась молодая женщина.

— Мужчина хоть и зверь, деточка, но все же зверь с мозгами. Если тебе нужен совсем безмозглый самец, можешь двери не запирать.

Илона поняла, что сказала глупость и смутилась.

— Я все так и сделаю, — согласилась она.

— И еще, деточка. Не путай свою ловушку с любовью угодившего туда зверя, — добавила старуха, и Илона услышала в ее словах ржавчину, так, словно эту фразу толковательница снов бесцеремонно засунула Илоне в рот и заставила разжевать.

На этом их встреча закончилась. Илона была слишком воодушевлена, чтобы детально проанализировать беседу с толковательницей снов, и обратить внимание на слова старухи о другой женщине. Если бы Илона сделала это, возможно, она бы поняла, что ее правый глаз, который заглядывает мужчинам за плечо, принадлежит не ей, а как раз той другой женщине, и что эта женщина живет не в настоящем, а в прошлом, во времена, когда Буда был самостоятельным городом, а улица Крушениц вела к высоким башням северных ворот.

Но в тот вечер Илона ни о чем таком не подозревала. Она натянула до подбородка простынь и, полная щемящей надежды, крепко уснула. Ей снилось зеркало, она видела в нем свое отражение и сильные мужские руки, которые ее обнимали. Лица мужчины рассмотреть не удавалось, но от него исходил какой-то очень знакомый запах, так, словно этот мужчина был ее родным братом, к запаху которого она привыкла с детства. Брата, как и сестры у Илоны никогда не было.

**

На следующее утро Илона испросила на службе выходной, и как только открылись магазины, выпорхнула в ясный день на поиски мужских вещей. Первым делом она купила рубашку. Это была светло-кофейная рубашка размера XL в тонюсенькую белую и коричневую полоску с длинным рукавом, из тех, какие носят навыпуск. Рубашка была льняная, и Илона, представив, как она обтягивает грудь ее избранника, подчеркивая мышцы груди и плеч, и чуть сужается в талии, сразу в нее влюбилась. Молодые продавщицы с завистью смотрели, как улыбающаяся своим мыслям Илона, словно дитя, прижимала рубашку к груди, вздыхали и о чем-то шептались.

Затем Илона купила туфли коричневой кожи сорок третьего размера на тонкой жесткой подошве, которая, при ходьбе, отдается на тротуарной плитке звонким цокотом, как подковы лошадей на брусчатке. В тон обуви Илона приобрела изящный кейс с длинным кожаным ремешком, чтобы его можно было носить на плече. Затем были приобретены: тонкие хлопчатобумажные носки бледно-кремового цвета, солнцезащитные очки с черными стеклами в темно-коричневой оправе, наручные швейцарские часы с кожаным ремешком и перстень белого золота с сияющим черным камнем. Молодая женщина не жалела свои сбережения, потому что отлично знала — сколько бы денег не потратить, их все равно для счастья не хватит.

Уверенная, что счастье не любит, когда ему навязывают мнение, Илона решила на этом остановиться, хотя влюбленное в мечту сердце толкало хозяйку купить еще как минимум пару чемоданов вещей. Чтобы избежать искушения, молодая женщина покинула квартал магазинов и спешно направилась домой. Там она отутюжила рубашку и аккуратно сложила ее на столе в гостиной. Солнцезащитные очки и часы она поместила в кейс, который оставила рядом с рубашкой. Чуть в стороне пристроила сияющие коричневой полировкой туфли, положив поверх них носки. Перстень нашел свое место прямо посредине свернутого светло-кофейного прямоугольника рубашки. Илона удостоверилась, что в свете дня этот перстень стреляет искрами так, что это видно даже из прихожей.

Убедившись, что ловушка расставлена идеально, Илона навела в квартире порядок, затем откупорила бутылку красного сухого вина, которое ждало своего часа, наверное, уже пару лет, и отпила пару глотков прямо из горлышка. Остаток дня и долгий вечер Илона не знала, чем себя занять. Этот день был ей уже не нужен, и она ждала следующий, радуясь и пугаясь его приходу. Илона чувствовала себя глупо, она отдавала себе отчет, что ввязалась в игру, у которой, скорее всего, не будет результата. Но сам факт этой игры радовал молодую женщину, — она чувствовала прилив юношеского сумасшествия, когда само по себе действие куда важнее результата, и это поднимало в ней волну энергии, будоражило волю к жизни и счастью, — этого было достаточно, чтобы радоваться текущему моменту, пугаться и надеяться на следующий, и не думать о том, что уже тридцать четыре, а будущее — одинокая старость…

Утром Илона поднялась рано, привела себя в порядок, приготовила и съела легкий завтрак, еще раз обследовала квартиру на предмет чистоты, задержалась в гостиной, задумчиво глядя на окно, потом немного его приоткрыла, чтобы впустить свежий воздух, и покинула квартиру, заперев замок на один оборот ключа. Вечером после работы она домой не вернулась, — остановилась в небольшом отеле, расположенном в трех кварталах от ее дома.

***

Стефан Милович, грек по отцу и венгр по матери, тридцатидвухлетний мужчина, холостой и, судя по претензиям окружающих его женщин, многодетный, был искателем приключений. Приключения Стефан, как правило, находил. Даже если их отчаянно не было. В этом и состоял талант Стефана — находить приключения, когда их не хватает. В данный момент он спускался по веревочному канату с крыши двадцати четырех этажного дома, облаченный в альпинистское снаряжение, дабы доказать друзьям, что пробраться в квартиру где-нибудь на средних этажах куда проще, чем хозяева тех квартир себе думают. При этом он вовсе не собирался проникать в те квартиры, всего лишь бросить в окно открытку с надписью: вас ограбили. Это было не самое умное развлечение, но в понимании Стефана достаточно веселое.

Стефана окружала Будапештская ночь, изрядно разбавленная огнями фонарей и рекламы где-то глубоко внизу, и уверенность, что сегодняшняя выпивка будет за счет товарищей. Стефан плавал в волнах адреналина, осознания собственной силы, когда жизнь идет тебе на уступки, просто потому, что не хочет с тобой связываться, и ожидаемой благосклонности двадцатичетырехлетней Марии, расположение которой он собирался повернуть в свою сторону после возвращения из этого рискованного путешествия. Стефан, в свои тридцать два года, оставался мальчишкой с телом сильного тренированного мужчины и именно этим нравился как друзьям, так и себе самому. Он и работу выбрал соответствующую: журналист-международник, которая давала ему возможность колесить по миру в поисках новых ощущений.

На уровне шестнадцатого этажа Стефана ждало приоткрытое окно. Он замер на минуту, вслушиваясь в темноту притихшей квартиры, и, не услышав ничего подозрительного, полез в карман за открыткой. Уже собравшись бросить свое послание внутрь, Стефан заметил, что в глубине комнаты что-то искрится. Ночь выдалась безлунной, и в квартире было темно хоть глаз коли, но сквозь окно все же проникали отблески города, и эти отблески — они ловили что-то на столе и сияли в его отражении. Что-то маленькое сыпало искрами и заставляло обратить на себя внимание. Стефан колебался всего секунду, потом распахнул окно полностью и бесшумной тенью просочился внутрь. Склонившись над столом, он увидел перстень, лежащий поверх мужской рубашки. Стефан на минуту задумался, потом осторожно обошел все комнаты, и убедился, что там никого нет. Мало того, он пришел к выводу, что в этой квартире вообще не живет, и даже не бывает мужчина. В шкафу, в комоде, на вешалке в прихожей — нигде не было мужских вещей, в ванной обитала только женская косметика — ни бритвенных приборов, ни бальзамов после бриться. В этой квартире жила женщина, одна, и только она. Да и запах в квартире был соответствующий — пахло женщиной и пахло так, словно это была родная сестра Стефана, рядом с которой он вырос и успел привыкнуть к ее запаху. Ни сестер, ни братьев у Стефана не было.

Молодой человек вернулся в гостиную и включил свет. Он начинал понимать, что в этой квартире, чистота которой конкурировала с больничной стерильностью, на этом натертом до блеска столе, лежат не просто мужские вещи — послание. Стефан подумал, или скорее почувствовал, что эти вещи, возможно, предназначены для него. Это пугало и притягивало. Он взял перстень и надел его на средний палец левой руки. Перстень сел так, словно Стефан вместе с ним родился, и смотрелся на его загорелой кисти просто потрясающе. Обрамленный в белое золото, черный камень был изящен, загадочен и мудр, от него невозможно было оторвать взгляд. Минуту спустя молодой человек оставил перстень и обратил внимание на остальные предметы. Цвет и фасон рубашки были таковы, словно он сам для себя ее выбирал. Туфли коричневой кожи имели тот размер, который он носил, и Стефан уже не сомневался, что они подойдут идеально, и не будут давить в первые дни носки. Солнечные очки, обнаруженные им в кейсе, легли на нос с легкостью и готовностью, а часы являли собой эталон точности, к которому Стефан всегда стремился. Молодой человек вернул все вещи на место, и долго сидел, задумчиво рассматривая все это богатство. Потом он ощутил потребность выпить чего-нибудь прохладительного, проследовал на кухню и обнаружил в холодильнике початую бутылку красного сухого вина, достал ее. Поднеся горлышко к носу, и вдохнув аромат виноградной души, он обнаружил в винном букете едва различимый посторонний оттенок, который вину принадлежать не мог, — что-то по-женски легкое и ранимое, и Стефан понял, что это ароматический след губ хозяйки квартиры. Он отпил маленький глоточек прямо из горлышка, чтобы почувствовать и унести с собой вкус ее улыбки. Это напоминало невесомый поцелуй, — поцелуй, который дают авансом.

Стефан вернулся в гостиную, неторопливо упаковал разложенные на столе вещи в свой рюкзак, погасил свет и так же тихо покинул квартиру, как в нее и забрался. Стефан никогда не был вором, и сейчас, уходя как грабитель через окно и унося с собой вещи, которые ему по закону не принадлежали, он не чувствовал угрызений совести. Стефаном овладело странное чувство, словно его сердце увеличилось в размерах и отяжелело. В тот момент он понял, что обязательно вернется в эту квартиру еще раз, только теперь с парадного хода, чтобы увидеть хозяйку и удостовериться, что… В чем именно он должен был удостовериться, Стефан не стал додумывать, потому что все его размышления могли оказаться игрой воображения, и тогда ситуация стала бы не просто глупой, но и опасной. То есть, последствия могли быть крайне негативны, и именно поэтому молодой человек не хотел о них размышлять.

Стефан носил свою душу в рюкзаке, и, укладывая в него рубашку, туфли, часы, очки, кейс и перстень, поместил в свою душу Илонову надежду и отчаянье. Разумеется, сам он об этом не догадывался.

Товарищи, обеспокоенные затянувшимся возвращением Стефана, кинулись расспрашивать его, зачем он залез в квартиру и чем там занимался. На это Стефан, поразительно серьезный, ответил, что размышлял о своей жизни. Когда же друзья, пытаясь перевести все в шутку, спросили, о чем именно были размышления, Стефана ответил, что в жизни каждого человека случается момент, когда необходимо повзрослеть. О вещах, которые он забрал с собой, Стефан не обмолвился ни словом. К эротичным флюидам Марии Стефан остался безучастен, и спустя двадцать минут, сославшись на важное дело, покинул ошеломленных товарищей. Никто из них не помнил Стефана в состоянии столь глубокой задумчивости.

****

Три дня спустя Стефан, объятый трепетом, как пламенем, стоял перед дверями Илониной квартиры. Он прекрасно понимал, что за границей двери его ждет полная неизвестность, но заставить себя быть разумным был не силах, — Стефан попал в ловушку, когда сложил вещи в свой рюкзак; а может и раньше, когда отглотнул вина с привкусом древней и безумной женской тоски; или когда смотрел в сияющую вечность черного камня, обрамленного белым золотом… Молодой человек стоял под дверью в новой светло-кофейной рубашке в тонюсенькую белую и коричневую полоску, в новых туфлях коричневой кожи, с солнечными очками на макушке, со швейцарскими часами на левом запястье, и, разумеется, кейсом, ремешок которого был перекинут через плечо, и молил бога, чтобы во всем этом присутствовал смысл. Наконец, он нажать на кнопку звонка.

Илона, открыв дверь, едва устояла на ногах. Короткий ежик черных волос; иссиня-черные брови над ясными голубыми глазами; нос, своей прямолинейностью бросавший вызов догмам приличия; губы, живые, сильные и ранимые, — губы, готовые сложиться в могущественный символ воли, или наоборот — в знак нежности и участия; и грудь, мышцы которой натянули ткань рубашки светло-кофейного льна, и ниже легкая зауженость в талии, и запах… легкий и ненавязчивый запах, и такой знакомый, словно этот молодой человек был родным братом Илоны, рядом с которым она выросла и успела к этому запаху привыкнуть. Это все сводило Илону с ума, и она вцепилась в косяк дверей, чтобы не рухнуть без чувств под ноги своему гостю. Илона уже обрела счастье, о котором столько лет мечтала, и теперь в мыслях благодарила старую толковательницу снов за науку, и радовалась, что на нее согласилась.

Стефан же смотрел в глаза модой женщины, один из которых был черен, а другой солен, и испытывал невероятное притяжение. Ее левый глаз манил, а второй заглядывал за плечо и мягко подталкивал в спину.

— Входи, — только и сказала Илона.

И Стефан вошел. И остался.

*****

За месяц до рождения сына Стефан отправился в длительную командировку, из которой уже не вернулся. Сначала он позвонил из Албании, потом из Боснии, там его след и пропал. Илона не хотела отпускать мужа в эту поездку, но Стефан, порядком уставший от однообразия сидячей жизни, и слышать ничего не желал. Для него это была обычная командировка, которая позволит ему развеяться и, с душой, полной новых эмоций и радостей, вернуться к жене и ждать появления наследника, — так он объяснял это Илоне.

Чуть позже Илона заметила, что муж не взял с собой ни одной вещи, которые восемь месяцев назад поместил в свой рюкзак. Рубашка и туфли поизносились, и Стефан в последнее время редко их надевал. Очки вышли из моды, а часы он умудрился разбить. Кейс остался в целости и сохранности, но в нем редко возникала необходимость. Единственный предмет, с которым молодой человек никогда не расставался, был перстень. Стефан снимал его только в ванной. Три дня спустя после отъезда мужа Илона нашла перстень на полочке для косметики. На этот раз он забыл его надеть. Переполненная смутной тревоги, Илона тщательно перебрала гардероб супруга, и поняла, что от ее ловушки, от сети, в которую когда-то попался Стефан, ничего не осталось. Ее муж уехал, и увез в рюкзаке за плечами свою душу, такую же легкую, какой она была до знакомства и Илоной. Молодая женщина начала понимать, что ее муж может уже не вернуться.

На самом деле Стефан оставил беременную жену не только из-за работы. По мере того, как рубашка, туфли, очки, кейс и часы выпадали из его жизни, он все чаще ловил себя на мысли, что не понимает, где находится, и что тут делает. Ему казалось, что в его голове функционирует какой-то переключатель, который по собственному желанию перемещает Стефана из одной жизни в другую. Иногда он просыпался посреди ночи и не мог вспомнить имени женщины, которая лежала рядом с ним. При этом он какой-то частью сознания осознавал, что эта женщина — его жена, и что очень скоро она родит ему ребенка. Подобные наваждения вгоняли Стефана в панику. Это и стало решающим фактором в его отъезде. Стефан хотел удалиться, чтобы все тщательно обдумать и разобраться в себе. Ведь если мужчина носит свою душу в рюкзаке за плечами, то свое сознание он хранит в одиночестве, потому что там прохладно и не водится плесень. В тот день, когда Стефан забыл после душа поместить перстень на средний палец левой руки, и вернувшись в квартиру и не узнал ее, он понял, что откладывать с отъездом более невозможно.

Если Илона находилась рядом с мужем, она чувствовала в нем эти перемены, — от Стефана исходил совершенно незнакомый запах, — запах чужого, постороннего человека, не имеющего к Илоне никакого отношения. Разумеется, Илона покупала мужу новые вещи, и он с удовольствием ими пользовался, потому что их вкусы совпадали идеально. Но эти вещи не могли быть заменой, они оставались просто рубашками, носками, брюками, ремнями, очками… Ловушка, сеть, которую Илона когда-то расставила на Стефана, распадалась, и мужчина — зверь, все чаще рвался на волю. Илона пыталась убедить себя, что все ее опасения — всего лишь надуманные страхи. Но вскоре она поняла, что попросту пытается не замечать того, чего видеть ей панически не хотелось.

Когда Стефан позвонил из Албании, в его голосе звучала вежливость и осторожность. Стефан справился о самочувствии Илоны, и домашних делах. Но после этого разговора у Илоны осталось впечатление, что она только что поговорила с хорошим знакомым, — в голосе Стефана не было любви, не было даже участия. Казалось, он просто выполнил навязанную ему обязанность. За девять дней до родов, Стефан позвонил еще раз, из Боснии. И этому звонку Илона была обязана записной книжке своего мужа, — перелистывая свой блокнот Стефан наткнулся на незнакомый ему телефон, и решил выяснить, зачем он его записал. После того, как на другом конце провода прозвучало: «Какая Илона?», у Илоны упало сердце. Задыхаясь, она кричала в трубку, что она — его жена, и что скоро, совсем скоро на свет появится их ребенок, и что ему необходимо срочно вернуться!.. Но Стефан оборвал связь. Чем дальше он отдалялся от Будапешта, тем быстрее забывал Илону, и все, что с ней было связано.

Молодая женщина, исполненная ледяного ужаса, который хрустел как снег, соприкасаясь с сердцем, тут же вспомнила древнюю толковательницу снов, — старуху с взглядом, помноженным на вечность и голосом, в котором больше песка, чем воды. Вернее, ее слова: «заполучить мужчину и найти в его любви счастье — вовсе не значит его удержать». И то, что старуха сказала в завершении встречи: «Не путай свою ловушку с любовью угодившего туда зверя». Илона, осознавая, что, отпустив мужа, совершила непоправимую ошибку, просто потому, что обретенное счастье расслабило ее бдительность, решила разыскать слепую толковательницу снов. Она надеялась, что существует способ вернуть ее мужа назад. Сутки спустя, Илона Этвеш, ощущая где-то в области легких холодный камень отчаянья, уже знала, что улицы Крушениц в Будапеште не существует. Раздобыв книги по истории города, Илона выяснила, что эта улица была четыре столетия назад, когда Буда не был еще северо-западной частью Будапешта и являлся самостоятельным городом. С тех пор дома и целые улицы не раз разрушались и полностью перестраивались в соответствии с новым планом строительства, так что определить, где именно проходила улица Крушениц, не было никакой возможности.

Илона думала, что это и есть плата, которую взимает старая толковательница снов за несколько месяцев отпущено Илоне счастья. Но она ошибалась. И спустя девять дней, когда Илона лежала в родильной палате, она увидела слепую старуху еще раз. Во сне.

Ей снова приснился сон, в котором она видит другую себя — старую дряблую женщину, волосы которой так редки, что скорее напоминают паутину. Только на этот раз, женщина оглянулась, и Илона с ужасом узнала в ней слепую толковательницу снов. В ту секунду молодая женщина поняла, что никакой толковательницы снов в реальности не существует, и что их первая встреча, так же, как и сейчас, случилась во сне.

— Верни мне мужа! — потребовала молодая женщина.

Старуха улыбнулась так, что это скорее напоминало оскал, и повторила слова, которые Илона теперь знала на память:

— Не путай свою ловушку с любовью угодившего туда зверя.

— Я хочу назад своего мужа! — настаивала молодая женщина.

На что старуха ровно ответила:

— А я — твое будущее, — и рассмеялась скрипучим смехом, в котором было больше песка, чем воды. — И как раз пришло время мне его получить, деточка.

Мгновение спустя у Илоны начались схватки, но она уже знала, что родить нового человека ей не суждено. Все девять месяцев пойманного в силки счастья молодая женщина была беременна свои будущим, и теперь это будущее исторгалось из Илоны, и не было никакой возможности этому помешать. Младенец родился мертвым.

В один момент Илона утратила все: любовь, ребенка и надежду, следствием чего стало то, что с Илоной случился удар. Она находилась без сознания три дня, а придя в себя, обнаружила, что не способна видеть, — ее зрительные нервы атрофировались. Зато Илона слышала… как за стеной, взмыленные лошади, несущие на себе суровых всадников, выбивают копытами цокот из мощеного камня. В помещении было сыро и пахло горящим воском. Это не был запах ни ее квартиры, ни родильной палаты, но Илона догадывалась, где находится. Другая женщина, которая всегда жила в Илоне — толковательница снов, забрала будущее Илоны, оставив ей свое прошлое, и свою слепоту. Потому что зрение не нужно тем, кто селится в чужых снах.

Колокол греческой церкви отбил три тяжелые «до-о-о-о-о-н-н-н-н». Улица Крушениц города Буды жила своей жизнью, и Илоне ничего не оставалось, как заказать вывеску: «Толкование снов», и ждать, когда очередная несчастная женщина принесет ей свой сон. Ждать женщину, которая готова променять свое будущее на каплю счастья.

"Ересь"

Дорога

2005-05-05

 

 

Артур был заядлым рыбаком и охотником, чем, в общем-то, не отличался от большей части мужского населения нашего городка. И все же в своей любви к тайге он переплюнул многих. Дошло до того, что он приобрел раздолбанный «Уазик», дабы забираться в таежные чащи как можно дальше, при этом раскошелился на сумму, за которую можно было взять пусть и подержанную, но нормальную иномарку.

Работал Артур по вахте, то есть две недели на буровой, две дома. Был разведен, бывшая жена пару лет назад уехала на «землю», забрав с собой сына. Тридцатилетняя Наталья, энергичная и привлекательная, так и не смирилась с постоянным отсутствием супруга. Как Артур перенес развод, я так и не понял, — он никогда об этом не говорил. К алкоголю Артур тяги не имел, к женщинам особенно не рвался, так что все свободное время и деньги тратил на свое увлечение. И еще на книги — читал он много.

Стоило Артуру пересечь черту города, и он преображался, черты его лица разглаживались, во взгляде появлялось умиротворение. В лесу Артур чувствовал себя намного свободнее и комфортнее, чем в кирпично-бетонных лабиринтах микрорайонов. О тайге он знал все. Его даже комары не кусали; он мазался какой-то хитрой мазью, которую сам же изготовлял. Грибные места, поляны брусники и клюквы, самый богатый кедрач — то все были его угодья.

— Послезавтра на Хуготе язь пойдет, — говорил он задумчиво. — Надо съездить, сделаю полбочки малосола, да подколодкой десяток. С пивом покушаем.

На послезавтра он ехал на Хугот и привозил, ни больше, ни меньше, пол бочки жирных отборных язей, хотя ничем, кроме удочек рыбу не удил. Откуда он знал о том, когда, где и какая рыба идет на клев, я не имел ни малейшего понятия. Такой вот был Артур, которого я знал с первого класса, то есть уже двадцать восемь лет.

После того, как Артур поставил на ноги свой «уазик», его походы стали еще продолжительнее. Он спокойно мог уехать за двести – двести пятьдесят километров и оставаться там три, четыре, а то и пять дней. Близлежащая тайга была им изучена досконально, и его тянуло дальше, в совсем уж глухие и дикие земли.

Однажды он собрал рюкзак, провизию, затарил машину канистрами с бензином и укатил в неизвестном направлении. И пропал. И никто, включая меня, не обратил на это никакого внимания. Я, честно говоря, вообще про него забыл. Помог мне вспомнить Артура наш общий знакомый. Он позвонил и поинтересовался, не знаю ли я, где нашего общего приятеля черти носят, потому как его уже две недели на работе ждут. Я понятия не имел, куда девался Артур, в чем и сознался.

Если возле города потеряется ребенок, его, конечно, пойдут искать, а если взрослый мужик ушел в тайгу за десятки километров — даже не надейся. Заблудиться глубоко в тайге — это большая неприятность. Никто тебя искать не будет. Даже пытаться не станут. В тайге дорога, проходимая сегодня, завтра может такой не быть. Летом ее может расквасить дождем в непролазную топь, а зимой перемести трехметровыми сугробами. Все это знают, и все обязаны быть осторожными. Как минимум, никто не идет в такие походы в одиночку.

Но эти предосторожности писались не для Артура, который однажды в минус тридцать восемь проваливался в полынью и потом сушился под открытым небом у костра; который четыре дня сидел в промокшей от недельного дождя охотничьей сторожке, трухлявой и дырявой со всех сторон, без огня и почти без еды; который в минус восемнадцать спал в сугробе; который, размахивая горящей веткой, отгонял медведя от палатки… и так далее и тому подобное.

Он уехал и пропал на три недели. Оставалось только ждать и надеется, что с ним все в порядке. И таки все обошлось: спустя еще восемь дней он отыскался.

— Ало, привет, — устало поздоровался он, как только я снял трубку.

— Артур! Ты куда делся?! Я думал, тебя уже медведи порвали!

— Да не… нормально все. Ты как? Не занят? Я хотел по пиву взять, да рассказать кое-что.

— Заходи, конечно!

Меня слегка озадачил его голос. Усталость в нем была понятна, но присутствовало что-то еще Артуру не свойственное. Легкая нервозность, что ли… Я размышлял над этим некоторое время, потом выбросил из головы — мало ли что может показаться по телефону.

Через двадцать минут он пришел. Я открыл дверь, взглянул на товарища и растерялся. Его небритое лицо осунулось, впавшие глаза светились нездоровым блеском. Таким я его никогда не видел. Если бы я не знал Артура, то решил бы, что это последствия двухнедельного запоя.

Он пожал мне руку и прошел на кухню. Поставил на стол звякнувший бутылками пакет, сел. Я разлил пиво по бокалам и устроился напротив. Артур сидел неподвижно, молчал, и смотрел в одну точку.

— Что случилось то? — не выдержал я.

Он моргнул, поднял на меня глаза, и без всяких вступлений начал свой рассказ:

— Первые четыре дня я на Оби торчал. Хорошо порыбачил. Нэльмы хвостов двадцать, да муксуна десяток… Домой поехал…

Проехав почти половину пути, Артур решил заглянуть на речку Бурую, проверить, что на ней сейчас ловят. Ловили окуня. Погода стояла хорошая, осень только-только вступала во владения, и можно было осмотреть местность на предмет грибов.

— Я бросил машину и пошел по грунтовке вдоль реки, а потом свернул на север…

Пробравшись сквозь кусты, он вдруг обнаружил заброшенную дорогу.

— Толи просека, толи дорога… Колеи нет вообще, мох да трава, как везде, только старых деревьев нет — один молодняк.

Артур стоял и думал, куда же может вести эта дорога? На карте ничего обозначено не было — сплошные болота. Решив выяснить это, он вернулся к машине, расчистил руками проход от трухлявых стволов, сел за руль и, аккуратно съехав с грунтовки, направился прямо в тайгу.

— Я проехал километров двадцать. На это у меня ушло часа три–четыре. Кое-где приходилось вылезать и расчищать проезд. А кое-где вытаскивал машину лебедкой — подо мхом ям не видно…

Начало смеркаться, к тому же Артур уперся в гору бурелома, разобрать которую руками было невозможно. Он заглушил двигатель, накинул на плечи рюкзак, взял ружье и топор, и дальше пошел пешком.

— Я топал еще километров десять, пока можно было хоть что-то различить в сумерках. Потом развел костер, заварил чайку, перекусил и лег спать.

Проснувшись с первыми лучами солнца, Артур продолжил свое путешествие. Он шел еще часа два, пока не увидел, что дорога исчезает. На ней стали попадаться деревья, бурелома было все больше и больше и, в конце концов, различить ее среди однообразия таежного леса стало невозможно.

— Она просто растворилась в тайге. Привела в никуда…

Артур решил, что, скорее всего, дорога повернула, а он, увлекшись, пропустил поворот. Поэтому он взял курс на запад и долго шел пока не уткнулся в болото.

— Жуткое место. Такая проплешина в лесу… А из нее голые черные стволы торчат — болото даже деревья убивает. У меня голова разболелась, видно концентрация метана большая была, потому я прошел немного вдоль болота на север, а потом решил возвращаться.

Пройдя место, откуда Артур повернул на запад и, углубившись на восток километров на пять, Артур уже отчаялся найти продолжение той странной дороги. Он собрался уже было повернуть на юго-запад, чтобы срезать угол, и выйти как можно ближе к машине, но наткнулся на лосиную тропу. Справедливо полагая, что тропа выведет его к реке, он пошел по ней на восток. Через три километра он вышел к реке.

— И вот тут я дал маху. Я то думал, что вышел к Бурой. Потому спокойно пошел вдоль берега на юг. Я даже не проверил направление, представляешь? А оказалось, что иду я не на юг, а на юго-восток, и что не Бурая это вовсе… Но это все до меня только на следующий день дошло.

Река, вдоль которой шел Артур, как и все таежные речушки, плясала-извивалась, как лента на ветру, поэтому заметить, что она плавно изгибается на восток, было сложно. Артур шел до самого вечера, но так и не заметил присутствия людей. Это его озадачило — Бурая довольно обжитая река, на нее часто ездят рыбачить.

— В общем, укладываясь на ночлег, я понял, что заблудился. Меня это не расстроило. Ты же знаешь, я спокойно могу пару дней без еды. Вода есть, огонь тоже. Ружье, топор, — что еще надо?

Артур проснулся утром, раздул угли и заварил себе чай. Отхлебывая из парующей кружки он трезво оценил обстановку и решил идти на юг. Так он обязательно выйдет если не к Бурой, то на трассу, а там уже и машину найдет.

Артур встал, закинул за плечи рюкзак и решительно направился назад. Он прошел всего метров двести, и вдруг увидел…

— Знаешь, что я увидел?

Железнодорожное полотно. Шпалы изгнили, стали трухлявыми и дряблыми, заросли мхом и можжевельником, рельсы изъела ржавчина, местами она отслаивалась коростой, но это все же была самая настоящая железная дорога.

— Ты представляешь мое изумление? Я смотрел на нее и не знал, что подумать!

Стоит ли говорить что, особенно не раздумывая, Артур направился вдоль старой железной дороги.

Полотно вело с юго-запада на северо-восток. Артур пошел было на юго-запад, но уже через десяток метров рельсы оборвались, потому Артур развернулся и пошел в обратную сторону.

— Я шел полдня. Я все думал, если полотно закончилось, значит, его не достроили. Но дороги ведь так не строят! То есть ее должны были начать строить в обжитом районе, а не посреди тайги. Там же нет ничего, и до Оби далеко… как они материал доставляли? Одним словом у меня голова шла кругом от этих вопросов.

Артуру хотелось припустить по ней со всех ног. И он бы непременно побежал, но тяжелые сапоги и рюкзак его останавливали, да и таежный грунт не располагает к бегу.

— Не знаю… у меня было такое чувство, будто стоит мне пройти еще сотню метров, и увижу я что-то невероятное… Мне казалось, что я золотоискатель, который вдруг наткнулся на золотую жилу. Я настолько был ослеплен этой мыслью, что не обращал ни на что внимание. Я просто шел, ни разу не оглянувшись назад.

К обеду усталость начала давать о себе знать. Темп, который выбрал Артур, был намного больше обычной ходьбы по тайге. Надо было сделать привал, поесть и перевести дыхание.

— Наконец я понял, что возможно, за один день не дойду до конца. Я решил сделать привал, и вот только тогда оглянулся назад…

Сначала Артур не понял, что же такое он увидел. Сознание, взбудораженное надеждой скорого открытия и физической усталостью, не сразу показало несуразности реальности.

— Знаешь, что такое страх? Инстинкт самосохранения и боязнь смерти — все это что-то иное. Если бы на меня вышел медведь, или стая волков, это было бы другое чувство. Я знаю, потому что сталкивался и с тем и с другим. Если в обычной ситуации страх впрыскивает в кровь адреналин, чтобы тело могло справиться с физической опасностью, то здесь все совсем иначе — никакой физической опасности нет, а сердце все равно цепенеет. Это ужас сознания — когда оно не может принять, того, что видит…

Артур стоял, и смотрел назад. Тайга смыкалась стеной, ничего страшного в самой тайге не было. Обычная тайга, такая же, как всегда. Вот только дороги назад не было. Ржавые рельсы заканчивались в метре от ног Артура.

— Я не знаю, сколько я так простоял. Может быть десять минут, а может и пару часов. Я стоял и смотрел на конец дороги до тех пор, пока чувство страха не стало притупляться… Все таки человек очень сбалансированное создание, в конце концов свыкаешься даже к с такими странными вещами.

Артуру больше не хотелось ни есть, ни пить, ни отдыхать. Он медленно побрел дальше.

Из тайги неспешно вышел старый лось, задумчиво посмотрел на идущего человека, так же неторопливо скрылся в чаще. Под самым носом прошмыгнула белка. Где-то в стороне затарахтел глухарь, крякнула кедровка.

— Раньше я мыслил категориями опыта. Ты же знаешь, я практичный человек, предпочитаю все пощупать руками. Я щупал рельсы — они самые настоящие, самые обычные ржавые рельсы.

Артур повернулся на сто восемьдесят градусов и пошел вперед спиной. Ничего интересного не случилось — тайга чередой елей, бурелома и кустарника, уходила назад, а край дороги так и оставался в метре от его ног, словно дорога двигалась вместе с человеком. Артур опустился на живот и медленно пополз — он хотел уловить момент, когда именно происходит сбой восприятия. Ничего не вышло — казалось, что он просто гребет руками и ногами на месте.

— Я бросил эксперименты, и дальше шел не оглядываясь. Мощь опыта наткнулась на непреодолимую силу, и надо было срочно искать иные пути. Я обратился к размышлениям… как они там?.. к размышлениям априори. Есть дороги, которые строят люди, — думал я. — Всем понятные дороги. Железные, бетонные, даже деревянные. Дороги, как средство связи, сообщений. Правильные дороги, которые зависят от людей и служат им. Но, может быть, есть дороги, которые существуют сами по себе? Дороги, у которых свои цели и задачи? Дороги, которые не зависят от людей, не служат им и не нуждаются в них. А стало быть, к таким дорогам нельзя подходить с меркой устоявшихся стереотипов.

И эта мысль не казалась Артуру бредом, но пугала.

Далее Артур думал, что если у этой дороги есть своя цель, значит, наткнулся он на нее неспроста. Стало быть, дорога «позволила» Артуру ее найти, и теперь вела куда-то, откуда вернуться невозможно. Потому что путь назад отсекается тут же за спиной человека.

Старый лось смотрел на человека, мелькнула белка, тарахтел глухарь, крякала кедровка.

— Я иду, иду, и постоянно в начале. Сколько бы ни прошел — не сделал ни шагу. И мне подумалось, может быть не нужно пытаться куда-то прийти. Может быть, цели этого путешествия не существует? Вернее, цель — жить, чтобы идти этой дорогой? И возможно тогда я увижу что-то, что в повседневной жизни от меня сокрыто… Я спросил себя, зачем я вообще брожу по тайге? Зачем забираюсь как можно дальше? Что ищу? Что уже тысячи лет ищет человечество? Авалон, Ирий, или Шамбала; все эти хрустальные замки, огненные птицы, цветы папоротника, и многое-многое другое, описанное в преданиях и мифах всех народов мира. Если соединить их вместе, станет понятно, что это обертка от чего-то огромного и сверкающего. Чего-то, о чем невозможно рассказать словами, потому люди и давали этому разные звучные имена… Именно тогда я понял, что должен дойти до конца.

Его мысли были настолько ясны и отчетливы, будто они имели физические характеристики: форму, массу и цвет. Как будто их можно было потрогать руками, увидеть и осознать их смысл.

— Мне казалось, что в мою голову вживили какой-то мыслеусилитель. И это совсем не добавляло радости, потому что страх никуда не делся, я смирился с ним, но он не пропал, напротив, с каждым шагом он, как маятник, пульсировал у меня в голове. Каждая частичка моего сознания хотела, чтобы я свернул, сошел с дороги, вернулся в привычную обстановку тайги, в обстановку привычной реальности и тут же забыл о невозможных рельсах. Каждая клетка моего сознания требовала, чтобы этой дороги не существовало.

Лось все смотрел, рыжая белка, глухарь...

— Миллионы мыслей, как кванты реальности. Сознание — машина по производству ответов, по выпуску понимания. Миллиарды мелких ответов на миллиарды крошечных вопросов. Сознание на плечах титана по имени логика. Все, что нужно сознанию — чтобы было все объяснимо. Так и выходит, что истина невозможна для человека. Нет у нас органов чувств, чтобы ее воспринять. Нет технологий, чтобы ее обработать. Попытайся решить эту задачу, используя разум, и сумасшествие тебе обеспечено…

Я слушал, а Артур говорил, говорил и говорил, может быть даже не мне, а самому себе, чтобы лучше понять, что с ним случилось, или что с ним случиться в будущем.

— У истинного страха глаза ребенка. Чистый сверкающий страх, идеальный и даже наивный, без объяснений, без понимания. Именно от такого сходят с ума. Границы реальности человеку ставит не мир, их ставит сознание, спасая людей, как вид, как расу разумных существ. Сознание спасает самое себя, стало быть, истине разум не нужен…

Лосинный глаз, огромный, как море…

Не было больше ни дней, ни ночей. Бледно-серое небо вяло мерцало далекими закатами и восходами. Но было это очень далеко. Где-то на другой планете, или в другой вселенной. Там же плавно двигалась назад тайга, словно водоросли в ленивом течении.

— Я знал, что время изменилось. Я чувствовал, что дни летят, как стрелы, но где-то там, в заоблачных далях. А здесь времени не было. И… я спросил себя: как я вообще отважился идти дальше, почему не свернул, почему не бежал сломя голову от этой дороги? И не знал… И просто трясся от страха…

В какой-то момент Артур в изнеможении опустился на колени и обхватил голову руками. Сознание, этот сверкающий комок энергии, словно безумное носилось внутри, жалось, хотело убежать, спрятаться. Оно желало осмысления происходящего. Оно желало привычной реальности, не находило и билось о стены черепа ужасом.

— Стоило забрать у сознания обычные привязки, и сразу все рухнуло. Я почувствовал: то, что определяет меня, как представителя людского племени, растворяется. Я переставал быть человеком.

Посреди тайги, на ржавых рельсах, свернувшись калачиком, лежал человек и ревел, словно раненное животное.

— Потом, обессиленный, я уснул. Вернее, впал в оцепенение, забылся… В себя я пришел от собственных размышлений. Они, эти размышления, были какие-то отстраненные, будто родились не в моем мозге, а жили сами по себе, и случайно забрели в мою голову:

— Я стал беспомощным, жалким, как только сознание дало сбой. Так в чём же была моя сила? В том, что меня ждали такие же слабые и жалкие существа, как я сам? И сильны мы, стало быть, своей слабостью, потому что она толкает нас друг к другу, и мы подбадриваем друг друга, потому что в поиске каждому из нас безумно страшно, а вместе вроде и не так… Но путь познания — путь одиноких.

— Если тебя бросила жена, или отвернулись друзья — это еще не одиночество. По-настоящему ты будешь один, когда от тебя отвернется человечество, и это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Некоторые делали для этого ужасные вещи, превращаясь в великих грешников, а некоторые выбирали путь святости. Теперь я думаю, что абсолютный грех и абсолютная святость — это одно и то же. То есть, у них одна цель. Главное побороть страх, а каким путем ты будешь идти, не имеет значения.

Он встал и оглянулся по сторонам. Страха отступал.

— Я не почувствовал облегчение, скорее это походило на искру надежды. Я начинал понимать язык, на котором дорога со мной говорит.

Она есть везде. Дорога — ее можно найти в любом уголке земного шара, — вот что понял Артур в первую очередь.

— Стоило это понять, и тайга исчезла. Сказать «увидел» будет не правильно. Я ощутил это каждым органом чувств, каждым нервным окончанием.

Ветер снимает песчаную пыль с кромок барханов, закручивает в легкие вихри, кидает на ржавые рельсы, снова сдувает. Над ослепительным желтым простором висит горячее белое солнце. Вдруг ветер крепчает, становится хамсин-ураганом и гонит песчаные волны на север, небо скрывает пелена коричневой мути, засыпает рельсы и тут же, словно обжегшись, расчищает их снова. Сахара…

Толща воды играет вверху зеркальными бликами, она неподвижна и сумрачна. Стайка мерланги искрит серебром. По шпалам шествует красно-коричневый краб. Ржавые рельсы покрыты наростом. Шершавым и светлым. Не успевая задуматься, Артур уже знает, что это самый медлительный в росте моллюск — Tinderia callistiformis. Стало быть, Северная Атлантика…

Воздух чистый и звонкий, словно хрусталь. Ослепительно синее небо. Пепельно-серыми пятнами слева и справа от полотна проступает гранитная твердь. Песок — красно-бурая крошка. Залив Тарако спрятан за высоким и острым берегом, но там дальше и ниже, на юг и немного на запад, виден лоскут сияющей глади озера Титикака. Весь запад изрезан коричнево-красным зигзагом. В десятке шагов на скале стоит лама и смотрит, как по дороге идет человек. Медные Анды…

— Я видел наш мир одновременно с разных углов. Я понял, что пространство и время — всего лишь точки отсчета сознания, не больше. Я понимал, что могу оказаться, где и когда пожелаю. И эти возможности сами по себе не являлись определяющими и значимыми. Они были лишь побочными эффектами. Дорога может дать намного больше, если ты готов это принять… Я знал, что мне делать дальше.

Пройдя еще полсотни метров, Артур увидел свою машину, сошел с дороги, сел за руль и поехал домой.

В окно забиралось утро. Я сидел неподвижно и тупо смотрел Артуру в лицо. Наверное, моя челюсть отвисла. Наконец, кое-что сложилось в осмысленную картину, я взял бокал и влил глоток пива в пересохшее горло.

— Ты… вернулся прощаться? — выдавил я из себя.

— Да. Чтобы дойти по дороге до конца, я должен быть по-настоящему один. Мне нужно вернуть долги, в том числе моральные. После этого я свободен.

Он сделал паузу, потом добавил:

— Так что, прощай. Мне пора.

Артур встал и, не говоря ни слова, вышел. К своему пиву он так и не притронулся. Больше его никто никогда не видел.

***

Все это случилось три года назад.

Иногда я спрашиваю себя, почему я не уехал тоже? Вместе с Артуром. Что же такое меня тут держало? Не нахожу ответа и злюсь. И мрачнею. И думаю следом что, возможно, не было никакого Артура, как и железной дороги, которую он нашел…

Особенно часто эти мысли посещают меня на третий–четвертый день бесцельного блуждания по тайге… Ах, да… я совсем забыл сказать, теперь у меня новые увлечения. Два года назад я купил полноприводную «Ниву» и часто выбираюсь на охоту. Иногда на три–четыре дня, а если время есть, то и на неделю могу.

"Ересь"

Северный ветер принесет осадки железного лома

2007-07-11

 

 

Мурлыканье будильника плавно возвращало меня в реальность. Просыпаться не хотелось, сон был ласковый и душевный, словно плеск океана о прибрежную гальку, но и голос будильника был приятным и даже возбуждающим. Он шептал мне в самое ухо:

— Же-е-е-ня-а-а… просыпа-а-а-а-йся-а-а… Вставай, ми-и-и-лы-ы-ы-й…

И что-то во мне действительно вставало, и я, еще не открыв глаза, улыбался этому голосу и ждал, что вот сейчас почувствую на своей щеке горячие губы и аромат юного женского тела…

— Вста-а-а-ва-а-а-й…

Я открыл глаза и резко сел на кровати, ошалело таращась по сторонам. Обои на противоположной стене текли кругами, и перемешивались, образуя живой индийский орнамент. Я оглянулся на будильник — он, скотина, в юную прелестную деву не трансформировался, но улыбался мне зигзагом серых точек на электронном табло. И нафига я написал эту программу?.. Никакой девы не было, а стояки были такие, что впору было лечиться холодным душем. Что я и сделал. А что оставалось?

Я осторожно проследовал в ванную, переступая карликовые подсолнухи, которые росли прямо из пола, залез в душевую кабинку и открыл воду. Ледяные струи вместе с остатками сна прогнали эрекцию. Глянув на себя в зеркало, узрел торчащий из плеча подсолнух. Вырвал его с корнем, повернул это наглое монголоидное лицо к себе и строго сказал:

— Вы совсем охренели что ли! Еще раз сунетесь, я на вас саранчу натравлю.

Подсолнух виновато понурил голову. Я бросил его под ноги и начал растираться полотенцем. Наглое растение в ту же секунду смылось от греха подальше. Я почистил зубы, побрил язык, отрезал шестой палец на левой руке (он мне в принципе то и не мешает, но перчатки у меня пятипалые, а он, гад, постоянно отрастает), и вернулся в комнату. Цифровой термометр недвусмысленно намекал, что пришла весна: 49 по Цельсию. Стало быть, днем стоит ждать за 60. Хотелось глянуть, что творится на улице. Я нажал рычаг на подоконнике, активировались светофильтры, жалюзи уехали к потолку. Солнце размером в четверть неба напоминало раскатанный блин пшеничного теста, по которому ползали кроваво-красные черви. Ярко-зеленое небо с малиновыми прожилками, на севере серебрилась легкая облачность… впрочем, это были не облака — аэросвалка железного лома. Ветер гнал ее прочь от города, и это было хорошо.

Вчера еще была зима. Желто-серые сугробы снега испарялись на глазах. Дыхание Звезды превращало снег в густой метановый пар, минуя жидкую стадию. Голуби размером со взрослую собаку предусмотрительно обходили испаряющиеся сугробы, хотя и держались поблизости. В сугробах могли прятаться крысы, до которых эти пернатые весьма охочи. Асфальт расплавился и лениво тек по улицам. Пара забытых на проезжей части автомобилей утонула в этой реке по лобовое стекло. Вот где радость детворе! Неугомонные карапузы уже пускали по жидкому асфальту кораблики и неслись по бордюрному камню за ними вслед. Взрослые короткими перебежками торопились на работу, стараясь не высовываться из тени. Углы зданий вибрировали и колебались, антенны и громоотводы вспыхивали атмосферным электричеством. Из-за угла появилась стайка шаровых молний, завидев детвору, поспешно скрылись опять. Но не тут то было — юркая малышня уже бросила свои кораблики и с гиканьем пустилась вдогонку — дети любят футбол. Вывеска на соседнем доме: «Гражданин, товарищ и брат! Опиумную клизму вставь себе в зад!» напоминала о вреде злоупотребления реальностью. Чуть правее огромная рекламная чашка ДМТ-кофейни парила густым ароматом. По левую руку виднелся грибовидный пепельный купол заведения быстрого питания, на нем красовалась ярко красная надпись: Mac’kenads. Там отлично готовили Страфарию: Страфария обычная, Страфария рубленная, Страфария с листьями коки, и еще с пару десятков замечательных грибных салатов. Уличный торговец с переносным лотком зазывал утренних покупателей:

— Встал спозаранку, собрался в путь? Транквилизатор с собой не забудь!

Юная девушка в легком платье, улыбаясь чему-то своему, неторопливо шла по тротуары. Каждая третья бетонная плитка крошилась в пыль под ее каблучками. У девушки были красивые выразительные глаза, в сущности, они занимали всю голову. Девушка устремила взгляд на мое окно и в зрачке размером с блюдце, я уловил игривые искорки. То, что вставало во мне перед пробуждением, снова дало о себе знать. Я послал девушке воздушный поцелуй… Весна насыщала жизнь силой, радостью и эротизмом. Эх, красота! Грех было упускать такой день, потому что назавтра могла случиться осень…

Я еще раз окинул взглядом улицу, хваля себя за то, что вовремя поменял окна и светофильтры. Все-таки кварцевое стекло в десять сантиметров толщиной — хорошая преграда для солнечной радиации. А то спать душновато.

— Женя, пора на работу, — подал голос будильник.

— Перебьются, — ответил я и взял телефон.

Я позвонил начальнику отдела, сказал, что проект почти закончен, и что в понедельник его сдам, то есть на работу мне идти сегодня незачем. Шеф что-то пробулькал в ответ, очевидно, дал добро. У шефа вместо легких были жабры, и ему приходилось, как Ихтиандру, большую часть времени сидеть, опустив голову в кастрюлю с водой. Он все пытался развести контору на герметичный кабинет, полностью заполненный водой, но начальство не торопилось идти на такую трату. Бюджет не позволял.

Дела были улажены, и можно было наслаждаться сладким пятничным бездельем. И начинать следовало с завтрака. Я переместился на кухню и открыл холодильник. Там были джунгли. Ядовито-зеленые листья вывалились наружу, ветку лианы обвил желто-коричневый полоз. Гад повернул ко мне голову, изобразив лицом недовольство. Я закрыл холодильник и решил, что позавтракаю в кафе. Если смогу туда добраться.

Я вернулся в комнату и принялся неторопливо собираться. На стене портер Альберта Хофмана хитро мне улыбался и подмигивал. Причем подмигивал сначала левым глазом, потом правым.

— Что там сегодня будет? — спросил я компьютер.

— Прогноз вероятных событий: пятнадцать зданий старого образца расплавятся вместе с жильцами. На Луне ожидаются обильные осадки нашего океана. Движение сексуальных меньшинств обретет нового лидера — какого-то слепого калеку. Футуристический конгресс под председательством С. Лема перенесут на тридцать пять лет в прошлое. К вечеру изменится ветер и принесет осадки железного лома. Ты в это время будешь сидеть с друзьями в баре Аяхуаска и старательно напиваться.

— Ну, про напиваться я и сам в курсе, — сказал я, отмечая, что ничего особенного на сегодня не намечается, но потасовка голубых меня заинтересовала. — А ну-ка покажи мне ожидаемого лидера пидарасов.

Монитор включился, и я увидел пеструю толпу, несущую на руках молодого мужчину без штанов. Кровавая повязка закрывала ему глаза. Свежеиспеченный лидер сексуальных меньшинств хрипел:

— Им мешает жить то, что в нашем узком кругу принято ебать друг друга в жопу! А в том, что они ебут мозги всему миру на протяжении последних двух тысяч лет, они не видят ничего зазорного! Они пользуются тем, что наши тела вырабатывают мало тестостерона и мы не склонны к агрессии! Они бьют нас в подъездах и подворотнях, они выкалывают нам глаза… мои глаза! Кто мне ответит за мои глаза?!.

А вот этот голос я знал. Я присмотрелся внимательнее — так и есть, Сурат! Нет, конечно, Сурат парень неординарный (и, кстати, стопроцентный натурал), но это уже явно перебор. Не иначе, как дозу не принял.

Я схватил телефон и набрал домашний номер Сурата (сотового у него, профессионального безработного, отродясь не было), хотел ему напомнить, что реальность в больших дозах опасна, и чтобы он ею не злоупотреблял. Я перезванивал три раза, но трубку так никто и не взял. В конце концов, я плюнул, сказал в сердцах:

— Ну и ходи как дурачок в трусах и без глаз. Будешь знать, как на звонки не отвечать.

Весна недвусмысленно ломилась в мое кварцевое окно, и вслед за ней просачивалась опасность потерять последние крупицы рассудка. Не то, чтобы я сильно этого хотел, но здравый смысл говорил, что я уж сильно задержался в реальности. Я вздохнул, достал из ящика стола заветную таблетку и закинул под язык. Весна весной, а рассудок дороже. А то можно, как Сурат штаны с глазами потерять и не заметить.

Сначала остановились обои. Индийский орнамент трансформировался в неподвижные квадраты и ромбы бледно-коричневого колера на желтом фоне. Сами обои местами были порваны, и содержала какие-то надписи маркером в самых разнообразных местах, даже под потолком. Ультрамодный потолочный светильник матового стекла — гордость моего интерьера, сжался до керамического патрона с перегоревшей электрической лампочкой. Подсолнухи скукожились, опали и сильно смахивали на разбросанное по полу шмотье. Еще и дурно пахли. Хофман больше мне не улыбался и не подмигивал, напротив, смотрел серьезно и предостерегающе, и вообще сильно походил на Владимира Владимировича. Ужас да и только. Но что поделать, реальность может быть куда опаснее, от нее приходится иногда убегать в такие вот гадкие видения.

Я спешно выбрался на улицу.

Солнце сжалось до размеров волейбольного мяча, так что от мощи и энергии Звезды ничего не осталось. Так, едва ощутимое тепло на щеках. Небо приобрело тошнотворный голубоватый оттенок. Вместо грибовидного купола Mac’kenads появился красно-белый полушар с загадочной надписью Mac’donalds. Асфальт вернул себе твердое состояние, и по проезжей части носились автомобили подозрительно стабильных форм. Не менее оживленно по тротуарам перемещались люди, как две капли воды похожие друг на друга — идентичные жесты, неотличимая мимика, одни и те же издаваемые речевым аппаратом звуки — никакой индивидуальности, полное отсутствие стиля… Я вжал голову в плечи и скользнул в открытые двери кафе. Осмотревшись, поздравил себя с правильным выбором — не смотря на то, что часы показывали пол одиннадцатого, посетителей в кафе не было.

Я устроился за ближайшим столиком и открыл меню. Первых блюд значилось пять наименований, вторых штук двадцать, салатов и вовсе две страницы. Перечень напитков хвастался десятками европейских пивных и винных брендов. Все это настораживало — уж слишком какая-то конкретная галлюцинация. Но стоило поднять глаза на подошедшую официантку и на меня накатило успокоения. Ядовито красные огромные губы женщины пребывали в движении, они ползали по лицу словно два откормленных опарыша, в них было что-то развратное и плотоядное. Под густо-синими тенями глаза немного косили, причем один был коричневый, второй зеленый. Обширные желеобразные груди норовили вытечь из сосудов бюстгальтера, черные ободки которого виднелись в разрезе белой рубашки. При малейшем движении эти студенистые образования ловили глубокие волны и еще долго перекатывались внутренними приливами и отливами. Обилие лака в тщательно отбеленных волосах превращало прическу в шлем, способный выдержать бейсбольную биту. Как бы там ни было, а эта женщина по-своему была прекрасна.

Я ткнул пальцем в какое-то название, надеясь, что это блюдо готовят из мяса, губы официантки разъехались, пропуская удивительное в своей глубине отрицание:

— Закончилось! — и это в пол одиннадцатого утра.

— Ну тогда, может быть…

— Не бывает.

— А что вообще есть?

— Вы что, читать не умеете?

— Тогда…

— Только после пяти вечера!

Я почувствовал себя комфортно. Да, внешние формы этого галлюцинирующего мира оставались, по большему, счету непереносимо стабильны, но суть была все та же! Оно и верно, суть самой жизни изменить невозможно. Я премило улыбнулся, захлопнул меню и сделал заказ:

— Пусть повар приготовит мне ваши губы с овощами. На десерт удовлетворюсь вашими прелестными глазки в вишневом сиропе. И, пожалуй, стакан вашей артериальной крови. Именно артериальной, у нее приятный рубиновый цвет и она пузырится.

От косоглазия официантки не осталось и следа — оба ее разноцветных глаза сконцентрировались на моей физиономии, даже губы замерли. В следующее мгновение она придумала, что это у меня такой юмор, губы-черви расползлись в улыбку и она, простая душа, игриво спросила:

— Может вам еще нассать в чашку? — должно быть ей понравилось словосочетание «ваши прелестные глазки».

—Спасибо, не стоит. Я уже закинулся.

Официантка, все еще улыбаясь, взяла крен по левому борту, описав задницей широкую дугу, и легла на курс к барной стойке.

Кушать я получил тушенные ломтики кальмаров с овощами и глазунью из двух яиц. Все это было обильно полито соусом Ткемали. Вполне сносное блюдо. К тому же меня наградили двумя кусочками вчерашнего хлеба и стаканом вина. Что за марка я выяснять не стал, удовлетворился тем, что вино было вполне сносным на вкус.

Я расплатился, оставил на чай улыбку, захватил взгляд злого разочарования и покинул кафе. Солнце подходило к зениту, стало заметно теплее. Река автомобилей заткнулась в пробке и возвещала об этом воем клаксонов и матом водителей.

— Что там такое?!

— Сбили, блядь, кого-то!

— Кто этих долбоебов на улицу выпускает?!

— Да не сбили никого! Сам с крыши сиганул, идиот! Вон кишки на всю полосу!.. Торчи теперь тут!..

Сигналы сливались в симфонию бессилия и злобы, хор водителей вплетал интонации отчаянной ярости и фобии замкнутого пространства. На мгновение я представил кровавый фарш, раскатанный по асфальту, и почувствовал, как в моем желудке зашевелились только что съеденные головоногие. Я спешно направился к станции метро, стараясь не оглядываться, спустился и прыгнул в первый подошедший поезд.

Вагон был почти пустой. Я медленно перемещался, читая все подряд объявления. Фанта призывала не засыхать. Производители телевизоров уверяли, что экран ничем не хуже реальной жизни. Холодильники, управляемые через Интернет. Сотовые телефоны, которые умнее своих обладателей. Нож для вареных яиц по специальной цене. Надувной матрац-трансформер по специальной цене, насос в комплекте (звони прямо сейчас, и получите совершенно бесплатно какую-то резиновую фиговину). Mac’donalds зазывал многослойным бутербродом (так вот, что это такое!), уверяя, что ничего в мире вкуснее и быть не может. Обилие предлагаемых медицинских препаратов убеждали, что здоровье граждан никуда не годится, а в скором будущем закончится вовсе… И как мое подсознание могло наплодить столько бесполезного хлама?!

Передовица кем-то забытой на сиденье газеты демонстрировала неулыбчивых мужчин в военной форме, на заднем плане торчали обрубки разрушенных зданий. Лица солдат выражали отрешенность и безразличие. Я перевернул страницу и пробежал глазами статью с заголовком: «На голландском ТВ разыгрывают почку». Три смертельно больных женщины будут бороться за этот орган, победительница выиграет жизнь, двум другим повезет меньше.

Поезд прибыл на станцию. Я бросил газету на сиденье, поднял глаза на огромный монитор, установленный на перроне. Там были новости. Океан смыл отель вместе с жильцами, спасатели ведут работы… Террористы захватили автобус с туристами, ведутся переговоры… Религиозный фанатик устроил акт самосожжения… Войска НАТО разворачивают боевые действия… Оставайтесь с нами, в передаче «Криминальная драма» мы расскажем о маньяке-убийце, на счету которого двадцать восемь детей…

Я почувствовал боль в висках. Я закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья, размышляя, что мои галлюцинации все больше приобретают негативный оттенок.

Ближе к часу дня подземелье переполнилось оголодавшими горожанами. Люди набивались в вагоны все плотнее, давление увеличивалось, все чаще слышались приглушенные ругательства, а то и откровенная брань. Легкие сдавил плотный обруч человеческих тел. На очередной станции хлынувший наружу поток пассажиров вынес на перрон, словно высокая волна океанский мусор, тело пожилого худощавого мужчины. Его заметили, только когда вскрикнула женщина. В интонации этого вскрика не было силы, но сам тембр заставлял обратить на себя внимание — страх всегда обращает на себя внимание. Люди расступились, образовав пустой пятачок с неподвижным человеком внутри. Я протиснулся внутрь, присел возле него, потрогал артерию на шее — пульс не прощупывался.

Прибежали люди в форме, засуетились вокруг тела. Я поднялся, проследовал в открытые двери вагона, сел на свободное место. Две женщины, свидетельницы произошедшего, делились впечатлениями.

— Вот так ноги протянешь, никто и не заметит.

— Ой, и не говори.

— Господи, сколько народу то мрет.

— Да о чем ты говоришь, Валя! Это то что, мужчина пожилой, сердце слабое. Вон час назад выхожу на улицу, а там скорая, милиция, ротозеев собралось. С крыши сиганул и прямо на асфальт.

— О господи! Кто хоть? Парень, девушка?

— Да кто ж там разберет! Ничего ж целого не осталось. Ноги, руки, потроха — все вперемешку. Крови лужа. А эти проклятые водители, сигналят, как ненормальные, проехать им видите ли надо!..

Боль в висках усилилась, я поднялся и пересел в дальний угол вагона. Люди умирали и в реальности и в галлюциногенных видениях — от этого никуда не деться. Ибо так все заведено, так все устроено…

Невысокая и худющая старушенция злобного вида бесцеремонно толкнула меня в плечо, видно хотела, чтобы я уступил ей место. Я поднял на нее глаза, она отшатнулась.

— Господи, спаси! — выдохнула она и перекрестилась. — Наркоманы проклятые!..

Старушка поспешно удалилась, таща по полу авоську, наполненную упаковками Доширака.

— Приятного аппетита, — вполне искренне сказал я ей вдогонку, но старушка не оглянулась.

Девушка в голубых джинсах и розовой блузке присела передо мной на корточки, заглянула в глаза, чуть заметно улыбнулась, сказала:

— Женя, привет.

Я очнулся от своих размышлений, сфокусировал на ней взгляд.

— Привет, — сказал я, хотя абсолютно ее не помнил. Должно быть, мы познакомились в трипе.

— Ты меня не помнишь? — догадалась она.

Девушке было лет двадцать пять. У нее были черный выразительные брови, длинный ресницы и серые глаза. Ее левый глаз содержал малюсенькую черную точку на роговице. Я пристально смотрел в эту точку до тех пор, пока мне не стало казаться, что это прокол в бесконечность. И этот прокол, и бездна за ним… они открывали мне тайну, они говорили, что этому глазу, по меньшей мере, две тысячи лет. Я вспомнил ее имя: Вера. Но только имя.

— Я помню тебя, Вера. Как поживаешь?

— Нормально. А ты почему не на работе?

— Взял отгул. Хотел погулять. Весна же.

— Весной надо наслаждаться снаружи, а не в подземелье метро, — заметила она.

Я кивнул, соглашаясь со справедливостью ее замечания, сказал:

— Я собираюсь добраться до парка. Посидеть на лавочке у пруда.

— И поэтому едешь в противоположную сторону, — она смотрела на меня лукаво, словно приняла условия игры и теперь мне подыгрывала.

— Иначе бы я тебя не встретил, верно?

— Ну тогда давай пересядем на другой поезд и поедем в парк.

— Ты составишь мне компанию?

— Почему бы и нет, у меня есть свободный час.

Всю дорогу до парка она рассказывала мне про наших общих знакомых, о которых я не имел ни малейшего понятия, но старался выразить лицом заинтересованность. Наверное, получалось не очень, потому что, в конце концов, Вера заглянула мне в глаза и сказала:

— У меня стойкое впечатление, что ты меня не слышишь.

— Прости. Сегодня в толкучке метро умер человек, и это заметили, только когда труп вынесло на перрон. А потом две женщины обсуждали самоубийство парня или девушки… Этот бред сидит у меня в голове и я никак не могу от него избавиться.

Мы сели на лавочку. Вера помолчала, произнесла задумчиво:

— Это все весна. Жара сводит людей с ума.

— Что? — переспросил я, потому что и в самом деле не понял, что такое она сказала.

— Весна, — повторила она. — Это все весна. Активность самоубийств весной повышается.

Я оглянулся по сторонам. Ветерок гладил пушистую траву, горел белым пламенем абрикос, по сине-зеленой глади воды неспешно плыли утки. Как это может свести с ума? Какая к черту активность самоубийств в моих галлюцинациях?!

— Вера, люди постоянно сходят с ума, и всегда ищут объяснения этому снаружи, вне себя. Вон в том же метро я услышал историю, как патруль ДПС забил до полусмерти подростка. Весна вложила дубинки в руки милиционерам и сказала им фас? Но меня не это пугает. Я то понимаю, что весь этот хаос и безумие — плод моего галлюцинирующего разума. А стало быть, все это сумасшествие — часть моего подсознания. Это я проецирую сумасшествие в мир. И вместе со мной это делает каждый человек на планете.

— Но ведь это еще не все, — заметила девушка. — Помимо агрессии и жестокости люди проецируют и много хорошего.

— Что, например? — я грустно улыбнулся.

— Например, любовь, — ответила она просто и очень серьезно.

Я поднял на нее глаза и встретился с ней взглядом. Глаз с отверстием в бесконечность смотрел глубоко в меня. Так глубоко, что проходил сквозь границу галлюцинаций и оставался в памяти меня реального. Мне стало трудно дышать. Какая-то часть боли опустилась из головы в область легких и сжала сердце.

— Я пойду, пора мне, — сказала Вера. — Спасибо за прогулку и... ты просто не веришь. А верить надо.

— Да, наверное… — выдавил я.

Она извлекла из сумочки блокнот, вырвала лист, быстро там что-то написала и протянула мне.

— Позвони мне, хорошо?

И не дожидаясь ответа, ушла, оставив меня сидеть и пялиться на клочок бумаги с аккуратным рядком цифр.

Я сидел в парке до вечера, смотрел на водную рябь и слушал беззаботное кряканье уток. Я старался ни о чем не думать, успокоиться и дожить до вечера, когда действие психоделика пойдет на спад. Но не думать было сложно. Вернее, трудно было избавиться от ощущения дисгармонии, и даже безысходности. Казалось, что меня окружает океан мутной и холодной воды, и единственное, что не дает мне утонуть окончательно… смешно сказать — маленький клочок белой бумаги с аккуратным рядком цифр.

Когда горизонт отрезал от оранжевого диска солнца узкий сектор, я оставил лавочку и вернулся в город. Я долго бесцельно шатался по улицам. В голове роились картины прошедшего дня: кровавые ползающие губы официантки, оркестр взбешенных автомобилей — реквием по самоубийце, неподвижный мужчина на перроне, факел из человеческого тела, лужа крови, растекающаяся под месивом из кишок и костей, глаз с окном в бездну, рвущий границы моей реальности… Солнце давно уже село, северный ветер нес прохладу. В какой-то подворотне молодежь сосредоточенно избивала друг друга, сопровождая драку отборным матом. В витрине магазина бытовой техники телевизоры рассказывали о погроме христианского собора, учиненном движением сексуальных меньшинств. Я чувствовал усталость от трипа, от галлюцинаций, от головной боли, от весны, и от жизни вообще. К чертям все, напиться…

Я остановился, оглянулся по сторонам, отмечая, что совершенно не представляю, где нахожусь, заметил поблизости какое-то кафе и, не раздумывая, направился туда.

Внутри меня ждал приятный сюрприз — я застал там троих своих давних друзей. Шырвинтъ, одетый в яркую гавайскую рубашку и льняные шорты, сидел в позе лотоса и медитировал, причем так глубоко, что оторвался от пола и парил на уровне стола. Мескалином закинулся, не иначе. Из-за его плеча опасливо выглядывал и косился в мою сторону карликовый подсолнух. Мой трип подходил к концу, я возвращался в реальность, и это было хорошо.

У барной стойки Ворон поил Сурата вискарем. Сурат был без штанов и без зрения, судя по кровавой повязке на глазах. Сурат, вообще, выглядел едва симпатичнее Фреди Крюгера. У его ног сидело лохматое существо, должно быть собака-поводырь, и неторопливо лакало виски из салатницы. Ворон отрастил себе усы и был в кителе юнкера. Он заметил меня, помахал рукой. Я подошел, поздоровался, принял заботливо наполненную им рюмку.

— Ну что, как оно, старый? — спросил Ворон. — Что нового?

Я пожал плечами, опрокинул рюмку, радуясь теплу, разливающемуся по желудку и угасанию боли в висках, ответил:

— Да ничего особенного. Все как всегда. Сурат, в какое дерьмо ты умудрился встрять?

— Даже не спрашивай, Немец. Даже не спрашивай… Вот познакомься, это Сусанин, мой поводырь.

— Привет, — сказало лохматое существо.

Я подумал, стоит ли почесать Сусанину за ухом, но решил, что этот жест может обидеть говорящее животное, не стал.

— А Шы давно летает?

— Да кто его знает, когда я пришел он уже левитировал. Я хотел было пуговицу спиздить с его новой рубашки, они же из бамбука сделаны, и на каждой написано «маде ин Гаваи», а он поймал меня за руку и сказал, что я посягаю на его мечту, а за такое можно по интерфейсу отгрести. Плюнул… Что это за шум?

По крыше что-то барабанило мелкой дробью. Сначала едва заметное шипение уверенно перерастало в гул.

— Дождь? — предложил Ворон.

— Град, — уточнил Сусанин.

— Это Пиздец, — неожиданно поделился своим прозрением Шырвинт.

Сурат улыбнулся, очевидно, соглашаясь с нашим летающим другом. Я промолчал. Я то знал, что это северный ветер принес тучи железного лома. Где-то там вверху колоссальное атмосферное давление крошило металл, насыщало его кислородом, и обрушивало ливнем на город. Завтра весеннее солнце растопит податливый пластик на свалках, и металлический мусор снова поднимется в воздух. Да, я знал это совершенно точно, как и то, что каким бы чудовищным не был трип в сегодняшний день, завтра я вернусь в него снова. Чтобы набрать номер, записанный аккуратным рядочком цифр на клочке бумаги, и услышать голос девушки, галлюцинирующей любовью. Чтобы заглянуть в серый глаз, за которым бездна. Заглянуть в глаз, которому две тысячи лет, как и галлюцинации, которую ее обладательница исповедует. И тогда, быть может, что-то произойдет?.. Главное ведь просто верить. В любой реальности.

"Ересь"

Печатный станок «Veritas»

2009-02-24

 

 

     В 1686 году бенедиктинец Пьетро Марикони построил печатный станок «случайного набора», который назвал «Veritas». Само по себе это открытие не принесло изобретателю славу, скорее стало его погибелью, и о том, что станок работает, так, как того желал Пьетро, стало известно только 318 лет спустя, когда другой не менее талантливый инженер понял суть загадочной машины и сумел её усовершенствовать.

     Пьетро Марикони служил клиром в аббатстве Монте-Кассино, что в итальянской провинции, ныне именуемой Компания. Занимался он печатью книг религиозного содержания. В его распоряжении было три печатных станка, которые он сам же и построил. Аббатство приветствовало инженерные начинания изобретательного бенедиктинца, потому что выпускаемая им книжная продукция имела высокое качество и хорошо расходилась по обширным владениям Святой Церкви, принося Монте-Кассино стабильный доход. В общем, аббатство в дела Марикони не лезло, и такое положение дел Пьетро радовало, потому что печатный станок «Veritas», который он задумал построить ещё в 1681 году, являлся прямым продолжением его еретического убеждения, что Господь есть неопределенность, любая случайность есть Его проявление, а Истина, если она вообще доступна человеческому разуму, может родиться только из хаоса. Поэтому он так и назвал своё изобретение — «Veritas1». Пять лет Пьетро строил станок случайного набора и в сентябре 1686 года отпечатал первую страницу.

     Главным и самым сложным элементом станка «Veritas» являлся барабан, который на небольшом секторе своей поверхности формировал случайный набор литер и шпаций2. Также в наборе присутствовали реглеты3, поскольку Пьетро не хотел, чтобы полученный текст был напечатан без абзацев. Станок, разумеется, приводился в действие вручную. Требовалось минут пять крутить колесо привода, прежде чем барабан опускался и делал оттиск. За это время станок, следуя заложенной в конструкцию программе, производил несколько операций (перемешивание случайным образом литер и пробельного материала, нанесение краски, сам оттиск), что само по себе уже являлось чудом механики того времени. Но Пьетро строил «Veritas» не ради славы великого механика, его интересовал результат работы, и в сентябре 1686 года он привел в действие свой станок, чтобы отпечатать первую страницу откровений… Откровений не получилось, страница содержала какофонию из латинских букв.

     Следующие десять лет изобретатель Марикони медленно сходил с ума. Каждый день он печатал по полсотни страниц, тщетно выискивая в хаосе букв намёк на смысл. Хуже всего было то, что полноценные слова действительно появлялись, мало того, иногда они складывались в оборванные фразы. Тогда Пьетро казалось, что он близок к великому Откровению, и с блеском в глазах принимался трудиться с удвоенным энтузиазмом. Через 5 лет после того, как печатный станок «Veritas» заработал, странности клира Марикони стали слишком заметны и братья по ордену обратили на них внимание. Пьетро ни с кем не общался, приобрел привычку разговаривать с самим собой, по нескольку дней к ряду не появлялся в трапезной. Худой, осунувшийся, с всколоченными волосами и болезненным блеском глаз, — клир Марикони метил в блаженные, и братьев по ордену это беспокоило. Руководство Аббатства решило взять под контроль своего подопечного и вскоре выяснило, что большую часть времени Пьетро проводит у печатного станка странной конструкции. Понять назначение странной машины никто не смог, а сам изобретатель ничего объяснять не стал, а может уже и не был способен. В июне 1696 года Пьетро Марикони напечатал последнюю страницу, а, напечатав, сделал последнее в своей жизни открытие. Он смотрел на страницу, заполненную несуществующими словами, такую же бесполезную, какой был самый первый оттиск, и думал, что десять лет искал совершенно не там. В отпечатанной странице просматривалось лицо, и бенедиктинец Марикони не сомневался, что это лик самого Господа. С той минуты улыбка блаженства не покидала губы Пьетро, он уединился в келье, взяв с собой страницу бесполезного текста, и остаток жизни провёл в молитве, уверенный, что своё Откровение он получил, ведь Господь явил ему свой образ.

     Станок «Veritas» снесли в подвал и забыли о нём до 1742 года, когда на него случайно наткнулся молодой клир Сафроний Добрович, серб по происхождению и архитектор по образованию. Сафроний сразу понял, что перед ним чудо механики. Он тут же отправился к начальству и испросил дозволение привести загадочный механизм в порядок и выяснить его назначение. Дозволение он получил. Так же Сафроний выяснил, что изобретателем станка был Пьетро Марикони, на тот момент уже сорок лет, как покойный. Ничего особенного о талантливом конструкторе Сафроний не выяснил, никаких записей и чертежей не обнаружил, очевидно Пьетро, как многие самоучки, к документированию был не приучен и все детали своих изобретений держал в голове. Два года клир Добрович занимался станком «Veritas». Поначалу он думал, что станок имеет дефект, поскольку литеры невозможно было сложить в осмысленные слова, но вскоре понял, что никаких ошибок нет, и станок специально спроектирован таким образом, чтобы набор получался случайным. Это заключение привело Сафрония в такое недоумение, что он почти месяц к станку не подходил, и всё размышлял над тем, зачем же это понадобилось клиру Марикони. Месяц размышлений принес плоды, то есть у Сафрония зародились кое-какие догадки.

     «Может быть, клир Марикони хотел из случайности, из хаоса, воссоздать порядок? — думал Добрович. — Но порядок есть Бог, в то время, как хаос —Диавольское начало».

     Эти выводы испугали клира Добровича, потому что вели в опасную область познания — в область познания Творца, что изначально является ересью, так как Господь непостижим. Но хуже всего было то, что клир Марикони отважился на столь безрассудное мероприятие, используя в качестве инструмента познания механизм! Когда все эти мысли сформировались в голове Сафрония, он не на шутку перепугался, тут же свернул свои исследования станка «Veritas», а начальству доложил, что разобраться в назначении механизма Маркони не удалось, но сам станок является чудом механики, а потому, вне всяких сомнений, стоит больших денег. Клир Сафроний хотел избавиться от пугающего механизма от греха подальше, чувствуя, что может не выдержать искушения и попытаться продолжить начатое Марикони.

     Клир Добрович правильно рассчитал реакцию аббатства, станок продали уже через год и за хорошие деньги. Покупателем стал испанский орден иезуитов, в частности сделку заключил Антонио Посваре — правая рука генерала ордена Лоренцо Риччи. Иезуиты с большим вниманием относились к достижениям науки и техники, имели в своих рядах выдающихся ученых, так что их интерес к чудо-станку был вполне закономерен. Но для иезуитов наступали тёмные времена. В 1773 году папа Климент XIV распустил орден, Лоренцо Риччи посадил за решетку, где тот вскоре и скончался, а имущество братства конфисковал. Так станок «Veritas» вернулся из Испании в Италию, только на этот раз в Ватикан, в чьих подвалах и простоял до 1804-го года.

     В начале XIX-го века Наполеон победоносно шествовал по Европе, а в 1804-ом году объявил себя королем Италии. Ватикан в этих войнах старался держать нейтралитет, но на самом деле этот нейтралитет давался Папе непросто. В частности из подвалов Ватикана были подняты и преподнесены в качестве дара новому королю Италии многие ценности, включая станок «Veritas». Бонапарт прекрасно понимал, что технические достижения — это в первую очередь неоспоримое преимущество армии, потому к любым достижениям механики относился внимательно. Станок отправился в Магдебург, и поступил в распоряжение генерала Жана-Батиста Эбле, с указанием разобраться в загадочном механизме, а полученный опыт по возможности использовать в армейской технике. Оружейники генерала Эбле занимались станком ровно год, так и не поняв смысла случайного набора, но восторгаясь механизмом запрограммированных операций, осуществляемых от единственного привода. Затем генерал Эбле отбыл в Северную Францию инспектировать состояние укреплений, а станок «Veritas» упаковали и отправили в Париж. Вскоре Наполеон начал готовиться к походу на Россию, и французская армия была занята куда более важными делами, чем изучение странных древних машин. Станок упрятали в тайниках Лувра, в надежде вернуться к его изучению позже, но вскоре про него забыли, так что машина Марикони, покинутая всеми, 138 лет пылилась в подвалах музея, пока спецотряды «СС», задачей которых являлся поиск и отправка в Германию произведений искусства, не выпотрошила Лувр, как консервную банку. В 1942-ом году станок «Veritas» спецпоездом отбыл в Берлин, и был помещен в специальное хранилище «Аненербе». Сам Первый Мистик Третьего Рейха господин Генрих Гимлер удостоил станок личного осмотра, правда на этом дело изучения древней машины немцами и закончилось, — у идеологов фашизма были дела поважнее старого станка, созданного с единственной целью печатать бред.

     В 1945-ом году склад «Аненербе», где хранился станок случайного набора, оказался под контролем армии США, а потому машина Марикони в срочном порядке и строжайшей секретности (как и тысячи других артефактов) была погружена на военный корабль и доставлена к берегам Северной Америки. В ангарах авиабазы Неллис, что в штате Невада, станок и осел на 47 лет. В 2002-ом году армия США устроила закрытый аукцион, на котором в качестве лотов были выставлены многие трофеи второй мировой войны, уже не представлявшие для армии интерес. Среди прочего, с молотка был продан и станок случайного набора.

     Покупателем станка стал американский миллионер Майкл Казински, коллекционер антиквариата. По образованию Казински был экономистом, но с детства питал слабость к машинам, особенно к древним. Майкл Казински полгода возился с чудо-механизмом, затем был вынужден признать, что собственными силами ему эту задачу не осилить, а потому привлек специалиста. Этим специалистом стал русский эмигрант Олег Васильевич Меньшов, перебравшийся в США в середине семидесятых годов прошлого века, и за последние без малого тридцать лет, сделавший прекрасную карьеру инженера, что было не удивительно, учитывая его пытливый ум и либерализм политических взглядов.

     В 2002-ом году Олегу Васильевичу было уже 63 года, и он давно не занимался серьезными проектами, но своему старому знакомому Казински отказать не смог, да и потом, его самого очень заинтересовал загадочный механизм.

     В устройстве станка «Veritas» Олег Васильевич разобрался быстро, так же у него не возникло никаких сомнений, что станок изначально был спроектирован таким образом, чтобы печатать случайный текст, но в отличие от предыдущих исследователей, Меньшов не считал это курьезом. В одночасье постигнуть замысел создателя станка было невозможно, и Олег Васильевич решил, что это понимание придет со временем, пока же занялся восстановлением и модификацией станка. Главное усовершенствование заключалась в том, что механический привод он заменил электрическим, что резко повысило производительность и стабильность работы устройства в целом, а также добавил автоматическую подачу листов, так что теперь станок за один цикл мог отпечатать до трёх страниц.

     В сентябре 2004-го года, спустя полтора года после начала работ по модификации станка и 318 лет с момента его первого запуска, Олег Васильевич запустил станок и отпечатал три страницы текста. Машина послушно выполнила работу, и хотя Меньшов был не силен в латыни, увиденный текст привел его в трепет — в нём виделась стройность и гармоничность полноценного языка. Он тут же отсканировал полученный текст и отправил его знакомому лингвисту с просьбой сделать перевод, если это возможно. На следующий день Олег Васильевич получил ответ, перевод начинался следующими словами:

     «В 1686 году бенедиктинец Пьетро Марикони построил печатный станок «случайного набора», который назвал «Veritas». Само по себе это открытие не принесло изобретателю славу, скорее стало его погибелью, и о том, что станок работает, так, как того желал Пьетро, стало известно только 318 лет спустя, когда другой не менее талантливый инженер понял суть этой машины и сумел её модифицировать…»

     И заканчивалось так:

     «На следующий день Олег Васильевич получил ответ, перевод начинался следующими словами…»

     Это была последняя строчка латинского текста. Следующие три года Меньшов не отходил от машины, печатая в день по сотне страниц, но так больше никогда и не получил ни одной вразумительной фразы. В 2007-ом году Олег Васильевич Меньшов умер от инфаркта возле того самого станка.

     P. S. О дальней судьбе станка «Veritas» ничего не известно. Возможно, лет триста спустя он сам поведает нам свою историю, как сделал это в 2004-ом году.

___________________

1(лат.) Истина.

2 металлические или деревянные брусочки, применяемые в типографском наборе для образования промежутков (пробелов) между словами.

3 металлические или деревянные брусочки, применяемые в типографском наборе для разделения колонок, отделения заголовков.

"Ересь"

Коллапс

2009-02-28

 

 

E = mc2

А. Эйнштейн, «принцип эквивалентности».

С Артуром Карловичем я познакомился в 1981 году в Ватикане на конференции, посвященной проблемам современной космологии. Организатором того симпозиума выступал сам Ватикан. Наверное, Святая Церковь решила выяснить позицию науки в вопросах возникновения и развития вселенной, дабы согласовать ее со своими догматами. Конференция проходила скомкано, ученые в стенах католического королевства чувствовали себя не очень уверенно, доклады читали сухо и вяло, зато в перерывах охотно собирались в группы, что тут же порождало жаркие споры.

Папа на симпозиуме не присутствовал, но некоторых ученых удостоил аудиенции. Артур Карлович Берт в число избранных попал.

Иоанн Павел II-ой к модели вселенной Фридмана отнесся благосклонно. Эта модель предполагала три варианта. В первом случае гравитация одержит верх и вселенная, в конце концов, прекратит расширение и начнет сжиматься. Второй вариант предсказывал противоположный эффект — вселенная будет расширяться бесконечно. В третьем случае вселенная будет расширяться вечно, но в ограниченном (хотя и огромном) пространстве, то есть скорость расширения будет стремиться к нулю, но этого нуля так никогда и не достигнет. Выяснить, какой вариант в модели Фридмана верен, на тот момент не представлялось возможным, потому что для этого требовалось точно знать общую массу вселенной (а этого не знают и по сей день). Но Папу масса вселенной не беспокоила, куда больше его заинтересовал тот факт, что все варианты модели Фридмана начинаются одинаково — с Большого Взрыва. А весть о том, что состояние материи в момент Большого взрыва не подается научному анализу, и уж тем более невозможно определить, что стало причиной Большого Взрыва, Иоанна Павла II-го буквально привела в восторг. Его можно понять, ведь модель Фридмана не отменяла Акта Божественного Творения, а всего лишь накладывала ограничение на возраст мироздания (вместо 5000 лет, как сказано в библии, 12-15 миллиардов). В общем, Папа постановил, что современное представление науки о вселенной не противоречит доктрине католической церкви, ученых благословил и отпустил восвояси.

Вообще, вся эта затея Ватикана с научной конференцией очень смахивала на фарс. Очевидно, Иоанн Павел II-ой испытывал чувство досады по отношению к своим предшественникам, которые 400 лет назад устроили травлю Копернику с его гелиоцентрической космогонией, и теперь желал реабилитировать католичество в глазах научного мира, или, по крайней мере, избежать повторения прошлых ошибок. К тому же Коперник, так же как и Иоанн Павел II-ой были поляками, так что Папа, очевидно, питал симпатию к земляку. Как бы там ни было, эта конференция оказалась мне на руку, я использовал ее, чтобы подобраться к Артуру Карловичу.

На следующий после аудиенции у Папы день Артур пожаловался (на тот момент мы уже были знакомы), что Ватикан действует на него угнетающе. В этом я был с ним солидарен. Для неподготовленного человека (тем более ученого из СССР), империя Ватикана, с мегалитическими соборами и многочисленными священнослужителями в черных мантиях, с толпами туристов, паломников и пестрой швейцарской гвардией, смахивающей на боевых петухов, уже на третий день начинает тяготить, а конференция шла пятые сутки. Я предложил Артуру взять таймаут, выбраться в Рим и провести остаток дня в окружении обычных людей. Он охотно согласился.

Два часа спустя мы сидели за столиком открытого кафе на пьяццо Навона, пили вино и беседовали о тайнах мироздания. Артур хорошо говорил по-английски, но лучше всего владел языком математики, в чем я убедился на конференции. Я же считал математику суховатой для неофициального общения, а потому старался обойтись общедоступным языком, то есть, английским.

— Основная проблема вселенной в пограничных состояниях материи, — говорил Артур, задумчиво глядя в бокал с вином. Нет, физики — это определенно маньяки! Они единственные, кто считает, что у вселенной есть проблемы, хотя сама вселенная вроде не жалуется. — Уже никто не сомневается в существовании черных дыр, хотя все доказательства их присутствия во вселенной — косвенные. Но ужас черной дыры не в факте ее существования, а в том, что ниже горизонта событий известные нам законы мироздания не работают.

— Так в этом же и кроется главная задача физики — найти не очередную частную теорию, описывающую пограничные свойства материи, но общую. Набор уравнений, которые бы описывали поведение материи, от взаимодействия кварков до сингулярности черной дыры, — вставил я, к месту состроив задумчивую физиономию.

— Совершенно верно! И как известно, кое-что в этом направлении сделано. Помните теорию ВайнбергаСалама? Частицы, совершенно разные при низких энергиях, при высоких энергиях оказываются одной и той же частицей, но находящейся в разных состояниях. Так что прогресс имеет место быть, только движемся мы в этом направлении крохотными шагами, такими крохотными, что согласно принципу неопределенности нельзя утверждать, движемся ли мы вообще! — он засмеялся, я улыбнулся тоже, давая понять, что шутку понял.

Принцип неопределенности, не вдаваясь в лабиринты квантовой механики, гласит, что чем точнее исследователь пытается измерить параметры элементарной частицы, тем менее точными эти измерения окажутся, и наоборот. Прогресс физики соизмерим с диаметром электрона, а о его направлении можно говорить только с определенной долей вероятности, — вот какой забавный у современных физиков юмор.

Нам принесли спагетти с грибным соусом. Ароматный пар будоражил аппетит, но Артур не обратил на блюдо внимания. Как только официант нас покинул, он продолжил:

— Если верна первая модель Фридмана, и вселенная начнет сжиматься, то в конечном итоге она вернется к тому состоянию, в котором пребывала в первое мгновение после Большого Взрыва. Колоссальная масса будет коллапсировать, так же, как это происходит с любой звездой, когда она выработала весь запас водорода и давление газа уже не может сдерживать гравитационные силы. Может ли огромная черная дыра быть началом нашей вселенной? Вот в чем вопрос.

— А может ли Бог быть истоком вселенной? — невинно поинтересовался я. — Может быть, Папа был прав, считая Большой Взрыв Актом Великого Творения?

Артур бросил на меня обеспокоенный взгляд, ответил:

— Это все усложняет. Потому что, постигнув законы, которые установил Он, далее придется постигать непосредственно Его.

Удивительно, но говорил он совершенно серьезно, даже не уловил иронию в моих словах. Я давно заметил, что советские ученные, взращенные атеизмом, с какой-то фатальной серьезностью относятся к религии, так, словно веру действительно можно разложить на элементарные частицы, и описать уравнениями. Европейские же представители науки (многие из которых католики), к вопросу места Господа в науке относятся, как правило, с большой долей юмора, и это совсем не мешает им оставаться с одной стороны учеными, а с другой — католиками. Очевидно, такое положение дел — bad inheritance — поврежденная наследственность, которое католичество наложило на европейскую науку (а она в этом постаралась). Именно поэтому европейская наука никогда не постигнет сути Творца, а вот у славянских ученых шанс определенно есть.

– А кстати, Габриель, — вдруг спохватился Артур. — Вы сами то чем занимаетесь?

С этим вопросом он запоздал на три дня (ровно столько мы были знакомы). Ученые, — что с них взять? В их жизни не существует ничего, кроме многоэтажной алгебры и путаных теорий. Ни личной жизни, ни близких, ни маленьких радостей, которые себе позволяет обычный человек. Артура не интересовало, что за вино у него в бокале, и как называется соус, которым заправили наши спагетти. И даже сколько денег у него осталось на текущие расходы. Брился он раз в неделю, уверенный, что каждодневное бритье является нерациональным использованием времени, а новую обувь покупал только тогда, когда у старой отваливались подошвы. В свои 34 года Артур был холост, вернее, уже четыре года, как разведен, а мысль обзавестись семьей еще раз ему попросту не приходила в голову. Любовь, как вершина иррациональности, была вычеркнута из его вселенной. Физики — это не безобидные ботаники с сачком для бабочек в руках, это железные монахи гнозиса, они готовы взрывать звезды, только чтобы подняться на очередную ступень познания. Именно поэтому я сблизился с Артуром Карловичем, я полагал, что он достаточно безумен, чтобы и в самом деле шагнуть дальше своих формул.

— Астрономией, — ответил я. — У нас обсерватория Блумфонтейне, это в ЮАР, мы вносим в карту южного неба новые звезды.

— Ясно, — отозвался он, теряя к этой теме интерес.

Оно и правильно, что может быть любопытного в работе небесного статиста, — сплошная скука. Я угадал с верным ответом, больше моей деятельностью Артур не интересовался.

О «проблемах» вселенной Артур рассказывал мне еще около часа, в конце беседы я предложил ему посетить мое бунгало на побережье:

— Это недалеко от Тарквинии, там безлюдно, тихо и живописно. В это время года великолепные закаты, а у меня в погребе припасено пару ящиков чудесного вина. Мы могли бы столько всего обсудить! Одним словом, вы не пожалеете.

На мое предложение советский ученый Берт отказался вежливо, но однозначно, хотя в его глазах я заметил вспыхнувший огонек желания:

— Спасибо большое, Габриель, но… я не могу. Надо возвращаться домой.

Очевидно, он опасался, что придется отчитываться перед суровыми мужчинами из комитета госбезопасности СССР. Я не стал настаивать. Время было непростое. Во всех смыслах.

Следующая наша встреча состоялась четыре года спустя в Руане на конференции, посвященной проблемам (опять проблемам!) нейтрино. Главная «проблема» заключалась в том, что на протяжении последнего десятилетия так и не удалось «эту своевольную частицу» обнаружить. Возможно, ее и в помине нет? Но нет, ученые верили (верили! — это вам не дохлое католичество!), что существование нейтрино — неопровержимый факт. Просто потому, что без этой корпускулы разваливалась теория, на которой стояла вся современная физика. Я не сомневался, что рано или поздно они ее обнаружат, а если не обнаружат, то… слепят собственными руками. Все, что беспокоило ученых на конференции, это несовершенные приборы, неспособные даже косвенно подтвердить наличие столь значимой элементарной частицы, или недостаточно глубокие шахты лабораторий (куда же глубже, если задуматься, километр под поверхностью!). Короче, конференция шла своим ходом, физики спорили с пеной у рта, но изредка даже приходили к взаимопониманию.

Было начало октября, стояла довольно мерзкая погода, рваный северный ветер швырял в прохожих пригоршни мелкого липкого снега. Пахло морской солью, сыростью и депрессией. Я, как и четыре года назад в Ватикане, предложил Артуру побеседовать в неофициальной обстановке и заранее выбрал теплый ресторанчик, потому что нечего было и думать об открытых, напитанных солнцем, кафе. Артур Берт с готовностью согласился, очевидно, ему самому уже наскучила эта возня вокруг неуловимой частицы. По крайней мере, в последовавшей беседе он не затронул нейтрино ни одним словом. Говорил он о релятивистом излучении:

— Каждый час, каждое мгновение мы теряем ценнейшую информацию! Триллионы бит данных, берущих начало в квазитермическом процессе образования вселенной, мы не можем интерпретировать, а потому теряем! Это — преступление против науки!

— Ну зачем же так категорично? — попытался успокоить я собеседника. — Век человечества недолог по сравнению с существованием вселенной. Чего же беспокоиться о том, что некоторая информация пройдет мимо нерасшифрованной? Уверен, спустя какое-то время люди подберут к этому шифру ключ.

— Когда-нибудь! — фыркнул Артур и в его глазах засветились дьявольские огоньки отрицания ереси. — Нет никакого «когда-нибудь», Габриель! Время относительно! Так же как и пространство, оно зависит от внешних законов, вам ли не знать! Из этого следует, что, постигнув эти законы, мы сможем управлять временем!..

— Артур, но раз релятивистское излучение, начавшись во время Большого Взрыва, существует до сих пор, не приходила ли вам в голову мысль, что это и есть основополагающая формула, по которой вселенная могла развиваться? Вы вот, например, уверены, что закон природы (в данном случае я имею в виду любой закон физики) существует сам по себе, как будто ему не подвластен принцип эквивалентности и на любое расстояние он распространяется мгновенно, невзирая на то, что Эйнштейн ограничил эту скорость? Хотя, любой закон — это всего лишь информация, которую материя должна воспринять. Что-то управляет, что-то управляемо, разве не так? Законы, которые открыла наука, управляют Вселенной, но разве эти законы не должны быть доступны материи, не должны витать над ней, как некий контролирующий орган, наподобие вашей КГБ над гражданами СССР? Как можно быть уверенным, что закон выполняется, если не контролировать его выполнение в каждую отдельно взятую секунду жизни вселенной? Это же очевидно. Правда, в таком случае, Закон должен быть всеведущ и всеобъемлющ, с чем, в общем-то никто не спорит, но вот вывод из этого упускают, а заключается он в том, что действие закона должно быть без ограничений скорости распространенно по всей ткани вселенной. Поэтому я и спрашиваю, не думаете ли вы, что релятивистское излучение является той самой формой распространения информации верхнего уровня? Формой существования самого Закона бытия мироздания?

— Вы еще скажите — Слова Божьего, — угрюмо отозвался ученый.

— Разве определение имеет значение? — спросил я с улыбкой. — Божье Слово или Закон Мирозданья — как не назови, суть не изменится. Люди же не знают, почему мир таков, каков есть. Даже придумали этому оправдание — мир такой, потому что иначе люди видели бы его другим, да и людей, скорее всего, не было бы.

— Я знаю, что такое антропный принцип! — в досаде выпалил Артур.

Чувствовалось, что эта тема его раздражает, но что было тому виной? Неужели всего лишь горечь понимания, что на пути науки стоит непреодолимая преграда, что сила мысли Человека ограничена вполне физическими процессами? Такими, как горизонт событий черной дыры, например. «Законы мироздания не работают в пограничных состояниях материи», — так, кажется, он выразился в прошлую нашу встречу. Выходит, все последующие годы Берт бился над этой проблемой, искал формулу сингулярности, но пока безрезультатно, иначе, с чего бы такая реакция?

Артур виновато отвел взгляд, продолжил уже спокойно:

— Извините, Габриель. Иногда мне кажется, что я отвыкаю от людей, от общения. Впрочем, почему кажется?.. Так оно и есть. Годы пролетают, а я этого даже не замечаю, мне все кажется, что вот еще немного, еще один предел и вселенная распустится, словно цветочный бутон на солнце, и тогда можно будет расслабиться и… уйти… сознавая, что в здание Познания я вложил свой кирпичик. Но чем дальше, тем чаще я ловлю себя на мысли, что такое мое самоуспокоение — иллюзия, самообман. Не будет никакого покоя. Я просто умру за решением очередной фундаментальной проблемы.

Он поднял на меня глаза и смущенно улыбнулся, словно немного стыдился своих слов. Я наклонился и одобрительно похлопал его по ладони, сказал, игнорируя его прорицания (дело ведь в свободе выбора, верно?):

— Вы много работаете, Артур. Это может быть опасно.

Он медленно кивнул, глядя куда-то в сторону. Потом подобрал со столешницы ложку и принялся неторопливо помешивать в тарелке жульен, размышляя о чем-то грустном и необязательном, очевидно — о себе. За последние четыре года он похудел, вернее как-то высох, впали щеки, натянулась кожа на лбу и скулах, отчего казалось, что глаза стали больше, темнее и злее. Верхнюю губу под левой ноздрей портил тонкий бурый разрез, — следствие неаккуратного бритья. На нем был довольно приличный костюм (подарок?), но у пиджака не хватало верхней пуговицы, а ступни захватили сношенные, сморщенные и дряблые, как кожа старика, туфли, — эта обувь походила на инопланетную расу захватчиков.

Я рассматривал Артура с интересом и даже жадностью, в тот момент я понял, что в современном мире именно так и должен выглядеть блаженный. Живущие идеей, с головой ушедшие в нереальность математики и физики, отгородившиеся от материального мира и даже основных инстинктов, такие люди вызывают страх и восхищение. Они похожи на гудящий вулкан, который вот-вот взорвется, чтобы затопить планету кипящей лавой своих откровений.

— Видите ли, Габриель, — нарушил мои размышления ученый, — ваша гипотеза интересна, по крайней мере, оригинальна…

Я встрепенулся, хотел было спросить, о какой гипотезе идет речь, но тут же понял, он Артур рассуждает о моей подаче релятивистского излучения, как информационной основы вселенских законов. Так значит, он не созерцал себя несчастного, но размышлял над моими словами! Нет, я определенно восхищался этим человеком. Ученый продолжил:

— Вы полагаете, что сам Закон материален, поскольку существует в природе в виде излучения… По-моему, даже для атеизма это перебор, но именно поэтому ваша гипотеза мне нравится, — он улыбнулся. — Но, эта гипотеза не может стать теорией, потому что невозможно представить эксперимент, который хотя бы косвенно подтвердил ее. В этом ее самая большая слабость.

— Артур, — отозвался я, — сейчас речь идет не о теории, а всего лишь о направлении развития. Я понимаю, что у вас там в Советах пока что не очень придают значение законам распространения информации, но это временное явление.

— Как раз на этот счет сомнений у меня не возникает, — сказал Артур и посмотрел мне в глаза уверенным взглядом. — Мне очень нравится мысль, что информация о Законе Мироздания должна быть распространена по всей вселенной сразу и мгновенно. Это на самом деле многое объясняет. До сих пор ведь толком не доказано, что одни и те же законы работают в разных галактиках.

— И что вы собираетесь делать? — спросил я, отчаянно скрывая волнение.

— Думать, — ответил он и улыбнулся мне самой загадочной улыбкой, которую я когда-либо видел.

Следующие шесть лет я Артура не видел (он не покидал пределов СССР), но все чаще натыкался на его статьи в советский специализированных изданиях и понимал, что мой знакомый все глубже зарывается в мутный ил невозврата. Его математические выкладки становились все сложнее, но при этом в них отчетливо просматривалась железная логика, отчего формулы приобретали внутреннюю гармонию, — разбираться в них было настоящим удовольствием.

В июле 1991 года я почувствовал, что время настало, и отправился к Артуру Карловичу в Ленинград. О своем визите я не предупреждал ученого, так что когда на мой стук он открыл дверь (звонок не работал), Берт растерялся, и мне даже показалось, что он не сразу понял, кто перед ним стоит.

— Габриель!.. — не то спросил, не то удивился он.

— Я тут проездом, Артур Карлович, — бодро отозвался я. — Решил вас навестить. Вы не против?

— Что за ерунда!.. Заходите… Жаль, угостить вас нечем… — смущенно сознался ученый и добавил уже со злостью, — это вам не Италия!

Я был в курсе положения дел в СССР, — страна коллапсировала, и чтобы это узнать не обязательно было выходить на улицу, достаточно было окинуть взором жалкое жилье ученного. Обои выцвели, местами отошли от стен, левая дверца шкафа отсутствовала, под потолком висел старый светильник в виде цветка, его матовое стекло не мыли много лет, так что свет рисовал на стенах и полу причудливые узоры и градации желтого. Пахло затхлостью и одиночеством. И еще плесенью, — я не стал заглядывать на кухню, уверенный, что там горы грязной посуды. Артур же торопливо потащил меня в единственную комнату, велев не разуваться.

Сбросив со стула кипу бумаг, Артур предложил мне сесть, я подчинился. Сам он устроился напротив, облокотившись о письменный стол, сложил на груди руки и, казалось, вернул себе душевное равновесие. С улыбкой любопытства он спросил:

— Так что вас привело в наши края, Габриель?

Я ответил ему правду, зачем мне было ее скрывать:

— Вы, Артур Карлович. Вы и ваша работа над формулой Последнего Предела, который, как известно, человеку переступать запрещено.

— Последнего Предела… — повторил он с нервной улыбкой и я видел, что он не совсем понимает, о чем я говорю, вернее, в этих словах он ощущает не тот смысл, который я пытался в него вложить. — Вы мастер на витиеватые определения. Что ж, пусть будет Последний Предел. Я и в самом деле последние годы работал только над пограничными состояния материи, такими, как горизонт событий, или Большой Взрыв, и мне кажется, теперь моя теория оделась в соответствующую броню математики…

— Покажите их, — почти потребовал я. — Покажите ваши математические выкладки!

Еще секунду назад, говоря об этой «броне математики» Артур смотрел мимо меня и тихо улыбался, как может улыбаться золотоискатель, неделей ранее нашедший золотую жилу и теперь, поборовший ликование, смерившийся с грузом прозрения, ожидающий главного откровения, потому что счастье открытия наступает всегда чуть раньше самого открытия.

Артур похудел еще больше, осунулся, да и вообще состарился. Он выглядел лет на десять старше своего возраста, но его это нисколько не беспокоило. В погоне за своим куском Истины он увлекся настолько, что на самом себе поставил крест. Человек науки, Артур Берт коллапсировал, сворачивался внутрь себя, как пространство-время вокруг сферы Шварцшильда, при этом совершенно не подозревая, что есть реальность, в которой допустимо иное существование. Его жизнь можно было бы описать формулой сингулярности, которую он почти открыл. Если бы Артур Берт, материалист, мог что-то попросить у Господа, уверен, это было бы время на то, чтобы довести формулу до абсолюта.

Артур минуту сидел неподвижно, улыбаясь мне самой загадочной улыбкой во вселенной, затем обошел стол, достал из ящика стола толстую тетрадь, открыл ее где-то ближе к концу, вернулся и протянул мне. Я схватил рукопись и впился глазами в уравнения. Через минуту я не то сказал, не то выдохнул:

— Господи всемогущий… это… это прекрасно!

Артур не сводил с меня взгляда, он следил за моей реакцией, и она ему нравилась. Не мудрено, ведь я был первым свидетелем торжества его Разума, разве не для этого он прожил жизнь, не этого ли добивался?

Уравнения были стройны, логичны и безжалостны, — они описывали Бога. Вернее, не хватало пары деталей, необязательных штрихов… хотя, когда речь идет о Господе, разве могут быть необязательности?.. У меня дрожали пальцы, я понимал, что чуть было не опоздал. Я встал, закрыл тетрадь, прямо посмотрел в глаза ученому и очень серьезно сказал:

— Артур Карлович, вы проделали колоссальную работу, и она увенчалась гениальным результатом. Вы — великий ученый Человечества, ваше открытие способно изменить представление людей о Мироздании, и я горд, что знал вас лично.

Ученый скромно потупил взгляд. Я не льстил ему, но даже правда иногда бывает льстива, он покраснел и даже не обратил внимание на то, что я выразился о нашем знакомстве в прошлом времени.

— Не стоит, Габриель, вы всегда меня поддерживали… — скромно пробубнил он, но я не обращал на его мычание внимания, я продолжил:

— Вы знаете, и я это знаю тоже, что ваши уравнения пока что не идеальны — в них отсутствует одна значимая деталь.

Артур резко поднял на меня глаза, в них светилась досада.

— Да, — недовольно отозвался ученый. — Я знаю, но я уже наметил пути решения, это вопрос времени!..

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, Артур Карлович. Дело в другом, я готов вам помочь в разрешении ваших философских конфликтов.

— Но… — Артур был озадачен. — Мои проблемы не философские, они математические!

— Как раз нет. Вы не понимаете до конца суть коллапса, как метафизического явления, потому ваша математика содержит неточности. Я могу объяснить вас суть коллапса, уверен, после этого, вы тут же постигнете суть абсолютного решения.

— Говорите! — закричал ученый.

— Не так быстро, Артур Карлович, сначала мне нужно кое-что выяснить.

— И что же это?!

— Это очень опасное знание, и я хочу, чтобы вы это понимали. Чем вы готовы рискнуть ради ответа?

— Да всем, хоть жизнью! — не задумываясь отозвался ученый, впрочем, ничего другого я и не ожидал. Истина его интересовала больше общественного признания, это мне было понятно уже в первую нашу встречу, и именно благодаря этому он так далеко зашел в своих поисках.

— Хорошо, — сказал я, потом сделал два шага ученому навстречу, доставая маленький Браунинг, быстро приложил ствол к его груди и в упор выстрелил прямо в сердце.

В глазах Артура не было боли, только удивление, он медленно сполз по письменному столу на пол. Я смотрел ему в глаза и видел в них сознание. Я сказал:

— Главное заключается в следующем: коллапс — это смерть, а ее формула – главный секрет Вселенной.

— Кто… вы?.. — прохрипел Артур, впрочем, этот ответ ему был уже не важен, через секунду его взгляд застыл и остекленел.

Я вложил пистолет ученому в правую ладонь, поднял толстую тетрадь, на всякий случай оглянулся по сторонам, и растворился в воздухе. Просто удивительно, что люди, зная почти сотню лет о том, что масса тождественна энергии, до сих пор полагают, что мы перемещаемся с помощью крыльев. Атавизм интеллекта, не иначе.

Через мгновение я уже был в своем бунгало на побережье, неподалеку от Тарквинии. И оказался там вовремя, начинался закат. А они в это время года — просто Божественны.

"Ересь"

Дети снов

2009-10-05

 

 

Витрина разноцветных бутылок освещена ярко на фоне сумрака всего заведения. Пестрые этикетки, сверкающее стекло, и в каждой закупорена, сжата, как в огнетушителе, энергия взрыва, энергия разрушения — уж точно не созидания. 1420 калорий, 6000 джоулей, чем не артиллерийский заряд? Я люблю бары, — тут всегда взрывоопасно.

Бармен в белоснежной рубашке, но он безлик, как бутылка Jack Daniels, потому что ее сияние затмевается сиянием целой витрины, и он говорит:

— Что-нибудь будешь заказывать?

Реплика Кевина Спейси из фильма «American beauty»: «Эй, ковбой, плесни еще». Реплика, в которой герой понимает, что даже добавки виски ему не хватит; не хватит для того, чтобы жизнь изменилась.

— Плесни мне ракетного топлива из той зеленой бутылки, — и, отдавая дань Спейси, добавляю, — ковбой.

— William Lowesan’s?

Сам разберешься. Не так уж много у тебя зеленых бутылок с ракетным топливом.

Я отворачиваюсь, и в туже секунду бармен исчезает. Это его роль — он существует только тогда, когда на него обращают внимание. Я смотрю в сторону. Там миловидное создание тянет через соломинку коктейль. Минуту назад ее еще не было, я правильно выбрал время, — она только-только уснула. В неоновом свете бара салатовая жидкость коктейля смахивает на серную кислоту. Профиль. Черные, как антрацит, волосы, густые ресницы так тяжелы, что захлопнули веко, нос прямой, с едва различимой курносинкой, губы всасывают кислоту, от чего на щеках образовались ямочки.

Я беру свой стакан, пересаживаюсь через два табурета, кладу на барную стойку руки, а на них голову, и, выглядывая из-за локтя, бестактно рассматриваю лицо девушки. Интерфейс взаимодействия. Я вторгся в чужую сферу существования без прямого разрешения на то. Как мне рассказывал один программист, это называется асинхронный доступ. Односторонний контакт при минимальном воздействии на сервер. Мой знакомый программист думает об этом даже во сне. Теперь я впитываю информацию, а сервер «спит», не реагирует.

Губы. Женщин выдают не глаза, а губы. Если нарисовать чайку одним росчерком розовой губной помадой, а потом смазать рисунок пальцем, получатся ее губы, — неясная линия нежности и ранимости, намек на чувственность или… нервность?.. Нервозность и чувственность так похожи. Эти губы облизывают соломинку, сосут ее, но в них угадывается напряжение — симптом спрятанного глубоко внутри отчаянья. Мне надоедает асинхронный доступ, вернее, от него больше нет толку, я перехожу к прямому контакту:

— Представь, сколько на планете деревьев, представь, сколько хвоинок на разлапистых ветках елей, кедров и сосен, сколько листьев в кронах берез, тополей и кипарисов, сколько травинок, лепестков полевых цветов на обширных лугах. Сложи все это вместе, и числу, которое получится, не будет названия. Хотя это число — не бесконечность, ведь оно ограничено всего лишь одной планетой.

Она отпускает соломинку, на верхней губе остается капелька жидкости, дразнящая желанием ее слизать, но юркий язычок брюнетки опережает мою похоть, он торопливо пробегает по верхней губе, собирая остатки коктейля, губки складываются в знак неуверенности, непонимания. Она говорит:

— Что?

Сны. Грезы. Пробуждение всегда печально, ибо реальность никогда не соответствует любимой иллюзии. Реальность никогда не соответствует. Поэтому цивилизация людей придумала алкоголь и наркотики. Чтобы, распрощавшись с детством, оставаться подольше в грезах, как можно дольше не просыпаться, как можно дальше не взрослеть. Люди — дети снов.

Она растеряно скользит взглядом по витрине пестрых бутылок и останавливается на мне. Первоприродный вопрос, заданный Богу женщиной, только что вырезанной из Адамового ребра. Не «кто мы?», ни «зачем?», ни «как?», и даже ни «почему?», а просто: «что?». И насильственная реплика Скарлетт из эпохальной работы Маргарет Митчелл, раз и навсегда раскрывшая женскую суть: «Я подумаю об этом завтра». Наверное, Маргарет, как и ее тезка Тетчер, была больше мужчиной, чем женщиной. А феминизм — это такая разновидность расового бреда, не больше.

— Что? — повторяет девушка, рассеянно глядя мне в лицо. Она определила источник звука, но в реальности сна никогда нельзя быть ни в чем уверенным до конца.

Ее глаза. В кривых зеркалах пестрых бутылок их отражение многокрасочно, там десятки всяких оттенков. Все же я нахожу главный — зеленый. Но зеленый цвет трагичен, а персональная трагедия не терпит вторжение на свою территорию. Я же хочу, чтобы меня услышали. Прекрасное лицо, с которого хоть сейчас пиши портрет, так бестактно испортил трагичный зеленый!.. И грустная фраза Антона нашего Павловича: «В человеке все должно быть прекрасно», грустная, ибо все сразу прекрасным в человеке быть не может. Я отворачиваюсь, говорю:

— Атлантическая бухта июньским вечером. Солнце погружается в темно-синий океан, все больше наливаясь алым. Свет густой, жирный, как масло. Из бухты неторопливо выходит четырехмачтовый фрегат, его пухлые бока лоснятся, словно круп откормленной коровы, паруса слепят белизной. В трюмах покоятся бочки с вином, водой и ромом, в ящиках с солью запасено вяленое мясо, в запечатанных воском глиняных сосудах ждут своей участи рис и оливковое масло. Капитан, небритый мужчина с суровым лицом и стальным взором, подносит к глазу подзорную трубу. Он смотрит за горизонт, он смотрит в свое завтра, в свою новую — другую жизнь. Он верит в нее, а потому его корабль уходит в открытое море, и будет уходить всегда. А ты, милая, стоишь на берегу, на скальном утесе, и тебя душат слезы. Это не страх, просто в тебе больше нет веры.

Теперь брюнетка смотрит на меня напряженно. Современная девушка не боится ничего, вернее, никого. Она с детства живет в окружении психов, потенциальных насильников, а то и откровенных маньяков, — телевидение дало ей иммунитет против подобной заразы. Заразы психологической. Но она никогда не встречала столь связанного бреда и поэтому заинтересована. Девушка медленно отворачивается, и неспешно прикладывается к коктейлю, чтобы дать себе возможность родить некое обо мне представление, и!.. адекватную реакцию. Я даю ей пару секунд, и девушка говорит, пряча заинтересованность за плохо играемым безразличием:

— Красиво. Но я… я еще не отчаялась.

Это называется аутотренинг. Повторяй себе постоянно одну и ту же фразу, и, может быть, ты в нее поверишь. Беда в том, что это почти никогда не работает. Если очень долго убеждать себя в одном и том же, в конечном итоге перестанут работать даже алкоголь и наркотики. «Я еще не отчаялся, я еще не отчаялся, я еще не отчаялся…». А потом — вскрытые вены, или олимпийский прыжок навстречу несущемуся локомотиву. И гениальный, ровно, как и больной на всю голову старик Ницше: «Мы хотим Истины? Отчего же лучше не Лжи?». Я говорю:

— Самоуничтожение похоже на наркотик. На него можно подсесть, и это опасно… Ладно, скажу иначе. Унылая штора чуть отодвинута, и в окне — серое промозглое утро. В комнате спертый воздух, пахнет сигаретным дымом и безысходностью. Постель опять не застелена, да и зачем ее застилась, все равно никто не увидит. На журнальном столике телефон, который звонит раз в месяц, и голосом робота напоминает об абонентской плате, а рядом, словно осколки какой-то ослепительной феерической жизни, веером рассыпаны глянцевые журналы. И эти журналы — единственное, что привносит в интерьер разнообразие, цвет. Кофе не вкусен, сигарета не дает удовлетворение, и ты, непроизвольно переворачивая страницу журнала, думаешь: может завести кошку? И тут же прогоняешь эту мысль. Ты обрекла себя на одиночество, превратила свой маленький мирок в монастырь, и заставила себя поверить, что иная жизнь для тебя заказана.

Брюнетка не смотрит на меня. У нее начинают дрожать губы. Всасываемый через соломинку воздух из пустого бокала похож на писк пойманной белки. Девушке не нравится поворот разговора, и теперь она противится общению, ее зеленое самоуничтожение не желает выздоровления. Но у меня припасена реплика Николоса Кейджа, та, которую он говорил своей возлюбленной докторше в фильме «Город ангелов»: «но вы страдаете». И я говорю:

— Я бы не трогал тебя. Но ты в отчаянье.

Проблема с кинематографом и литературой в том, что, какими бы гармоничными и чудесными не были созданные ими образы, они, эти образы — не настоящие. То есть, в жизни так не бывает. Поэтому люди тяготеют к искусству, ведь оно — всего лишь еще один сон. «Когда я слышу слово Культура, я хватаюсь за свой Парабеллум», — говорил доктор Геббельс, проницательный, как выстрел. Коротышка Йозеф тяготел к реальности, хотя все равно спал глубоким беспробудным сном.

Брюнетка соскальзывает с высокого табурета и стремительно направляется в глубь зала. Цокот ее каблучков скоро тонет в густой тишине бара, ее фигура растворяется в полумраке иллюзорной действительности. Я успеваю отметить, что ее юбка великолепно подчеркивает бедра. Да, я провожаю ее взглядом.

Я оглядываюсь на бармена и он тут как тут.

— Странный ты парень, — говорит бармен и улыбается мне улыбкой Платона. То есть, такая себе легкая улыбка, подразумевающая тихую скрытую мудрость. Интересно, бармен знает, что Платону тоже снились сны?

Я не отвечаю, поднимаюсь и иду по следу девушки — по запаху. Я мог бы закрыть глаза и все равно не ошибся бы, потому что хорошо ориентируюсь в чужих иллюзиях. Возле столика брюнетки я останавливаюсь. Она смотрит на меня напряженно, в зеленном электролите ее глаз сверкают токи отчаянья. Но она не уходит, потому что не я причина ее трагедии, и она пока что не знает, взорваться ли ей, словно сумасшедшей шахидке, или дать мне возможность обезвредить бомбу. Я люблю бары, здесь почти каждый увешен тротилом своей безнадеги и отчаянья. Я говорю:

— Когда-то у тебя была другая жизнь. Там слепило белое солнце, но ты все равно мерзла. Тебя окружали разрушенные стены, и они не берегли от ураганного ветра, который срывал одежду. Лоскуты слетали с тебя, словно сухие листья с деревьев поздней осенью. Ты была нага перед вселенной, но не это пугало тебя больше всего. Ужас был в том, что никого больше не было. Миллионы людей оставались тенями, призраками, отголосками снов, и ни одного реального человека. Ты убежала из этой жизни, и заперлась в монашеской келье и на каждой стене нацарапала Faith No More. Разве не так, Ева?

Она смотрит на меня во все глаза. Распахнутые глазищи, напитанные текучим зеленым. Глаза инопланетянки, которая много лет бродит среди людей, давно отчаявшись вступить в контакт. Как я тебя понимаю, милая. Все люди — инопланетяне, отчаявшиеся вступить в контакт. Тысячелетия цивилизации, горы досконально изученных дисциплин и завалы научно-технического прогресса, а суть все та же — одиночество. И странно запомнившаяся фраза из репертуара питерской команды Телевизор: «Мы здесь ненадолго, мы здесь совсем случайно»… Она говорит, вернее шепчет:

— Кто ты?..

Какая разница. Я протягиваю ей руку, говорю:

— Пойдем.

Она медленно вкладывает ладонь в мои пальцы, поднимается. Я веду ее к выходу, к исходу. У двери останавливаюсь, смотрю ей в глаза, говорю:

— Ты готова?

И не дожидаясь ответа, распахиваю дверь. А там…

Атлантическая бухта июньским вечером. Бриз влажный, соленый и теплый, он облизывает нам лица, как огромный добрый пес. Солнце погружается в темно-синий океан, все больше наливаясь алым. Свет густой, жирный, как масло. Рябь воды сыплет искрами червонного золота. В бухте стоит четырехмачтовый фрегат, его пухлые бока лоснятся, словно круп откормленной коровы. На палубе суетится команда, вот-вот поднимут паруса. Я говорю:

— Поторопись, Ева, твой корабль скоро отбывает. Иди, ничего больше говорить не нужно.

Она делает неуверенный шаг, замирает, снова идет, но вот уже бежит без оглядки. Внизу, почти у самого причала вдруг останавливается, оборачивается, кричит мне:

— Я тебя еще увижу?

— Только если опоздаешь на корабль! — кричу ей в ответ и смеюсь.

Она машет мне рукой и бежит к трапу. Я жду, и когда вижу, что она уже на палубе, вздыхаю с облегчением. Теперь можно исчезнуть.

Просыпайся, Ева, ты выходишь в открытое море.

"Ересь"

Имя Бога

2005-05-05

 

 

Родившись в 1884 году в Эребру, что в двухстах километрах от столицы, и в восьмилетнем возрасте перебравшись к своей тетке в Стокгольм, Эрик Броль там и остался до конца своих дней. Матери он не помнил, поскольку та скончалась от туберкулеза, когда Эрику было всего три года. Броль старший, по словам тетки, сильно изменился после кончины супруги. Жизнь перестала его интересовать, на службу он ходил чисто по привычке, и хотя был еще достаточно молод, больше ни с кем не сошелся, а спустя восемь лет и сам тихо покинул этот мир, оставив сыну кое-какие сбережения да уютную квартиру о трех комнатах в центре Эребру. Сбережения Эрик пустил на учебу, а квартира его мало интересовала. Поэтому, пару лет спустя, когда тетка возжелала в нее переселиться (суета столицы начала утомлять уже пожилую одинокую женщину), Эрик спокойно согласился.

На момент начала Первой мировой войны, Броль благополучно защитил докторскую и читал лекции по философии и богословию в родном университете, обзавелся куцей бородой и слегка посадил зрение. Был он тихого нрава, с коллегами ладил, в вопросах своего профиля выказывал не дюжую компетентность, каким-то образом умудрялся держать студентов в узде, а стало быть, на работе у него все было в порядке.

Квартиру, оставленную теткой, можно было назвать скромной. По крайней мере, на то время уже тридцати четырех летний профессор мог позволить себе что-нибудь комфортабельнее и престижней. Но Эрик довольствовался ей. Причины того неизвестны. Толи он испытывал к своему жилищу привязанность, толи мысль о возможной смене жилья просто не приходила ему в голову. Итак, квартира имела две жилых комнаты, кухню, объединенную со столовой, ванную, туалет и небольшой коридорчик.

Эрик Броль в браке не состоял. Один раз в два дня (кроме выходных) к нему приходила Ева Багарштатд — тучная и бойкая немка в возрасте лет сорока, наводила порядок, заготовляла провизию и забирала грязное белье. Броль виделся с нею два раза в месяц, когда Ева приходила вечером, чтобы получить жалование и дать Эрику пару-тройку советов по ведению хозяйства. В остальное время, Ева приходила утром, когда Броль был уже на службе, и отпирала дверь своим ключом. Эрик в советах не нуждался, потому как ведение хозяйства его не трогало и, слушая домохозяйку, только изредка почтительно кивал, продолжая щуриться на раскрытую книгу.

— Да, фрау Ева…— на немецкий манер вставлял Эрик промеж ее тирад. — Вы правы, фрау Ева…

В конце концов, фрау Ева прятала деньги в карман передника, некоторое время возилась в коридорчике, надевая пальто, и бросив напоследок: «Auf Wiedersehen, der herr Brol», хлопала дверью.

Эрик кивал головой, подтверждая сам себе, что сообщение до него дошло, и переводил взгляд на следующую страницу.

Следующих страниц были тысячи и сотни тысяч. Они содержали гравюры Фетских дисков с не расшифрованными надписями, откровения пророков, зарисовки ритуальных жертвоприношений, переводы эллинских таблиц, настенные рисунки древнего Египта, звездные карты, мифы древней Греции, языческие обряды славян, щемящие достижения ренессанса, каноны католической церкви, буддийские медитации и многое-многое другое, безумно манящее, и столь же непостижимое.

Эрик Броль не мог нуждаться в советах по ведению хозяйства, потому как последние десять лет он искал Имя Бога.

Перелопатив христианские трактаты, Эрик понял, что найти Имя в двусмысленных и расплывчатых опусах последователей Учителя не представляется возможным. Конечно, Броль обратил внимание на сногсшибательную формулу «Сначала было Слово» но, поразмыслив над ней, понял, что поиски в этом направлении ведут в тупик. Потому, как если Слово было в начале, то есть в самом Начале, то оно и есть Бог а, следовательно, и у Слова должно быть Имя.

Коран также не мог помочь Эрику. По трактовке самого ислама, сам Коран и есть Бог, у которого, опять же, должно быть другое истинное Имя. Так же не могло Имя содержаться на страницах того священного писания, как впрочем, и любого другого. В этом случае Бог назвал бы сам себя, последствия чего были бы грандиозными. Какими именно, Эрик не знал, но справедливо полагал, что грандиозность их была бы настолько велика и очевидна, что ему бы и не пришлось начинать свои поиски.

Броль пришел к выводу, что Имя следует искать не в словах и даже не в буквах, как это, например, делают евреи со своим тетраграмафоном. Именем может быть что угодно: обряд, символ, определенное сочетание каких-либо священных предметов или что-то в этом роде. Поэтому, отложив Коран, Эрик решил углубиться в религии древности, руководствуясь мыслью, что чем древнее религия, тем ближе она к Богу, что было логично, поскольку приближала момент появления человека, и как следствие, его контактов с Творцом. Древние могли знать то, что со временем растворилось в прогрессе цивилизации.

Эрик взялся за древний Китай…

В ту пятницу, проводив фрау Еву, Броль как обычно углубился в свои поиски. Увлекшись, он не заметил как прошел вечер, а потом и ночь. Утренние лучи просочились сквозь приоткрытую штору и блеснули в стеклах очков. Эрик повел головой, пытаясь понять, что его отвлекает, узрел причину, снял очки и откинулся на спинку кресла. Посидел так немного, потом встал и пошел заварить себе кофе.

Кофе он сделал две больших чашки. Одну выпил прямо на кухне, а другую взял с собой. Проходя мимо ванной, он подумал, что нужно бы зайти умыться, сказал сам себе: «Сейчас…», и тут же забыл. Войдя в кабинет, он поставил чашку на стол и сел в кресло. Перед ним лежал лист бумаги, на котором аккуратно было выведено: «Topos», и чуть в стороне расшифровка: «место, которого нет».

Эрик оглянулся по сторонам. Несмотря на утренние лучи, в комнате было сумрачно и тихо.

— Topos… — тихо сказал Эрик. — Место, которого нет.

Чашка слегка дымилась, распространяя аромат кофе. Броль машинально потянулся за ней, не глядя поймал за ручку и поднес ко рту. На секунду ему показалось, что он начинает понимать. Чашка застыла у губ Эрика и вернулась на место. Броль перевел на нее взгляд и долго смотрел, как невесомый дух кофе растворяется в воздухе. Вдруг Эрик подумал, что если смотреть достаточно долго и внимательно, то можно увидеть… нет, скорее понять, что чашка растворяется вместе с кофейным паром. Где-то за кадром сознания пронеслась вялая мысль, что все это очень похоже на медитацию, что все это пройдено и понято.

— Может быть, и понято, — вслух сказал Броль, — но осознано ли?.. А в чем разница между пониманием и осознанием? В том то и дело… Понимание объясняет физические законы, а осознание… Осознание может показать сущность. Сущность! Topos… Так вот в чем дело!..

Броль вдруг понял, что его морозит. Он приложил ладонь ко лбу и ощутил под пальцами холодный пот. Эрик вытер лицо подолом халата и нервно хохотнул.

— Они таки знали…— тихо сказал он.

Выписав вчера вечером эту фразу из трактатов Конфуция, Броль не связывал с ней никаких надежд и мыслей. Ему понравилась сама формула и все. Но теперь он чувствовал, что ранее разрозненные осколки начинают собираться в единое целое, и что раньше этого произойти и не могло, потому как был необходим ключ. Topos и был этим ключом. Вернее он был конечной целью. А осознанные вещи… Осознанные вещи и были ключом. Они были чем-то абсолютно иным, но чем именно Броль не знал.

— Я пока этого не знаю, — сказал он, сделав ударение на слове «пока».

— Пока не знаю…

Эрик встал и принялся ходить по комнате.

«Совокупность вещей есть мир, — думал он. — Моя квартира состоит из этой чашки, стола, стульев, окна, стен, меня и всего прочего — это моя квартира. Эти вещи определяют мою квартиру. Их совокупность она и есть. Такие квартиры, дома, улицы создают этот город. Города — страну… В конечном итоге этот мир определяют вещи. Если из него убрать их все, то не будет ничего. Не будет ни времени, ни пространства, ни самого мира… Здесь загвоздка в слове «убрать». Никуда их убирать не нужно, их нужно Осознать! Совокупность осознанных вещей, вот что такое topos… Место, которого нет. Его и не может быть в обычном понимании этого слова. Но в то же время он есть всегда, как истинная сущность этого мира…»

Эрика трясло. Ему казалось, что в туннеле, которым он пробирался столько лет, наконец появился выход, и он чувствует его приближение, он чувствует еле уловимое дыхание свежего воздуха. Эрик хотел смеяться и плакать одновременно.

В эту субботу Броль больше не выходил из комнаты. Есть он не мог и не хотел. Спать тоже. И когда, уже ночью, ближе к утру, он стоял над столом, упершись руками в столешницу, и смотрел на все туже чашку с уже давно остывшим кофе, он видел, как ее керамический ободок слегка дрожит, будто это студень, по которому пробегает рябь. Эрик был твердо убежден, что начинает проникать в суть.

«Имя Бога существует, — думал Броль. — но в этом мире ему не сопоставимо ни одно слово, ни один жест, обряд или что-то другое. Его Имя будет любое слово там, в месте, которого нет. Первое, пришедшее в голову слово и будет Его Именем…»

Воскресенье Броль не помнил. Часы, лежащие на столе, перестали быть машиной, контролирующей уход времени. Эрик, проводя блуждающим взглядом по столу, натыкался на них и не понимал, что это такое. Чашки больше не было. Ее контуры размывались, растворялись в пространстве. Эрик тянулся за ней дрожащими пальцами, промазывал и еле заметно улыбался.

«Все правильно, — думал он. — Так и должно быть… Я назвал чашку по Имени, я убил ее смысл… Еще немного и я смогу все что угодно назвать…»

Стены плыли и качались. Эрик переводил на них взгляд и приказывал им раствориться, и с блаженным удовлетворением смотрел, как они становятся прозрачными, открывая его затуманенному взору вечернюю улицу, случайного пешехода в котелке, двустворчатую дверь аптеки напротив, серо-синий булыжник мощеной улицы и многое-многое другое. Эрик вставал, чтобы подойти к ним, с непониманием смотрел на свои ноги — они напоминали ему ходули — почему-то очень длинные и не сгибающиеся, долго шел до стены, протягивал руку и чувствовал, что деревянная панель под пальцами прогибается, и что это и не дерево вовсе, и что вообще нет такого понятия «дерево», и что topos здесь. Уже здесь и везде, только не хватает какой-то малости, чего-то не хватает. Совсем чуть-чуть, чтобы можно было сказать Слово…

Эйген долго стучал в стеклянное окошко двери, зажав в левой руке кепку и привстав на носки.

Был понедельник, половина десятого утра и его отец, администратор университета, послал его домой к профессору Бролю, потому как последнего не было на работе. А поскольку администрация университета не помнила случая, чтобы профессор Броль, не явился на свое рабочее место, сегодняшнее отсутствие профессора выглядело подозрительно.

Эйген уже хотел было уйти, когда услышал за дверью неровное шарканье тапочек. Парнишка постучал еще раз, для верности.

Эрик долго возился с ключом, наконец открыл и тупо уставился на парнишку.

Эйгону было десять лет, и был он не из робкого десятка, но увиденное заставило его попятиться. На небритом осунувшемся лице профессора застыл затуманенный взгляд. Профессор Броль, всегда живой и улыбчивый, стоял сейчас перед ним в домашнем халате подол которого украшало огромное коричневое пятно, в тапочках на босу ногу, слегка покачивался и смотрел сквозь Эйгана.

— Профессор, вас на работе ждут, — сказал Эйген и сглотнул.

Броль молчал.

— Профессор, вы меня слышите?

Аптекарь Янсон, давно знавший Эрика, поскольку его аптека располагалась как раз напротив квартиры Броля, открывал ставни своей витрины. Он услышал последний вопрос паренька и оглянулся. Вид Броля заставил его насторожиться. Янсон оставил витрину и спешно перешел дорогу.

— Мистер Броль, что с вами? — спросил он.

Эрик повел головой, словно хотел посмотреть на спросившего, но взгляд прошел мимо и улетел куда-то выше крыш домов напротив.

— Та-а-ак…— протянул аптекарь, и уже парнишке. — Тебя из университета прислали? Беги и скажи, что мистер Броль сильно болен, его сегодня не будет. Понял?

— Да-а…— закивал Эйген, натянул кепку и убежал.

— Мистер Броль, вы меня слышите? — снова обратился Янсон.

Броль чуть повел головой. Аптекарь Янсон принял это за утвердительный кивок.

— Вот и замечательно. Я хоть и не врач, но тоже кое-что понимаю. Вы слишком много работаете, вон свет до сих пор горит, небось всю ночь сидели. Подождите меня, я сейчас.

Янсон перебежал дорогу и исчез в недрах аптеки. Через минуту он вернулся, зажав в руке небольшой флакончик темно-коричневого стекла.

— Мистер Броль, это слабая настойка опиума. Принимать нужно по одной чайной ложке в день. Вы меня поняли? По одной чайной ложке. Это у вас просто переутомление. Сейчас выпейте одну ложку и ложитесь спать, завтра уже все будет нормально. Вы меня поняли? Одну ложку.

Эрик не слышал, но Янсон говорил слишком много, и его речь стала просачиваться в сознание Броля. Его взгляд приобрел осмысленность, он посмотрел на аптекаря, медленно взял протянутый ему пузырек, и, так и не сказав ни слова, вернулся в квартиру.

Янсон смотрел некоторое время на захлопнувшуюся дверь, потом цокнул языком и вернулся к своей витрине.

Эрик дошел до кухни, вытащил зубами пробку и вылил содержимое пузырька в стакан. Долго рассматривал густо-коричневую, почти черную, жидкость. Аптекарь что-то говорил об этом. Нужно принять… нужно… Броль взял стакан и залпом выпил.

Ничего не произошло. Эрик посмотрел на стакан, зачем-то понюхал и повернулся, чтобы положить его в мойку.

И тут наступила вечность. Стакан упал и разбился, Эрик покачнулся и опрокинулся на стол, скатился по нему и разбил о пол затылок, но не почувствовал этого. Он лежал, смотрел сквозь потолок и понимал, что мир рухнул. И еще он знал… теперь знал Имя. Эрик хотел встать, но у него больше не было ног, и не было больше пола, и незачем теперь было ходить. Он повернул голову и в открытую дверь кабинета и узрел плавающий стол. Эрик приказал ему приблизиться и тот медленно двинулся на встречу.

Броль дополз до стола, уцепился за край, задыхаясь приподнялся. Прямо перед ним лежал лист бумаги и карандаш. Эрик поймал карандаш и тщательно вывел на листе всего одно слово, потом закрыл глаза и, блаженно улыбаясь, осел на пол…

В обед аптекарь Янсон, снедаемый тревожным чувством, решил заглянуть к соседу, чтобы проверить состояние последнего. Он нашел Броля на полу, нашел пустой флакончик и, холодея от мысли, что Броль может уже не прийти в себя, бросился за помощью.

Эрик лежал в госпитале полторы недели, и первые несколько дней редко возвращался в реальность. Потом его, наконец, выписали, и он вернулся домой. Открыв дверь, Броль, не раздеваясь, торопливо прошел в кабинет и схватил лист бумаги.

Почерк был ужасный. Под трясущимся карандашом графитовый след прыгал и плясал по бумаге, но прочитать все же было можно. Это было всего одно слово…

Профессор Броль долго смотрел на лист, потом медленно порвал его на несколько частей и бросил на пол.

Эрик Броль прожил еще тридцать восемь лет, женился, обзавелся двумя детьми и никогда больше не искал Имя Бога.

"Ересь"

Rebel

2010-11-02

 

 

Артур Малик сидел дома и сосал виски, и это с перерывами на сон-забытье тянулось уже неделю. Несмотря на позднее время, с улицы доносился шум, кто-то куда-то бежал, тяжёло проезжали грузовики, временами слышались приглушенные хлопки (выстрелы?). Но Артур не обращал на эту возню внимания, он был занят собой, то есть тем, чем был занят последние лет десять. Но если раньше Малик свободное время посвящал чтению классиков, размышляя о том, что судьба Раскольникова никогда не станет его судьбой, ибо крошить черепа топором — моветон, а бунт Пугачева, скорее всего, финансировали англичане, то теперь Артурчика история и литература не волновали — его захлестнуло горе. Счастливые годы работы в Компании закончились, неделю назад его уволили, и это было для Малика непостижимо и страшно. Казалось ему, что распахнул он дверь своего дома, и увидел, что мир на пороге закончился, а дальше распростерлась непроглядная пустота.

Кроме работы и книг у Малика не было ничего и никого. Заводить отношения с женщинами Артур категорически отказывался, ибо это хлопотно и затратно, да и боязно. Иногда вызывал проституток, но чаще удовлетворялся онанизмом. Друзей Артур не имел, домашних животных терпеть не мог. Когда-то давно, еще до работы в Компании, Артур в непонятном для него самого приступе активности возжелал заняться охотой, и по такому поводу приобрел дробовик Сайга 12С, но так ни разу из него и не выстрелил.

— Они выбросили меня на помойку… — разъяснял сам себе ситуацию Малик, пуская пьяные слезы.

Отныне Компания не нуждалась в Малике, специалисте логистики. А больше Артур ни на что способен не был. Работать руками он не умел, к тому же это противоречило его натуре. Идти менеджером в другую контору поздно, там берут молодых, а ему уже тридцать семь. Податься в политику? Для этого требуются задатки лидера, а откуда им взяться в душонке офисного хомяка?.. Квартиру, вполне приличную, придется продать, да и машину тоже, а так жалко и то и другое… Нет, это не Компания, это сама Жизнь слила его, как отработанное масло из картера.

— Застрелиться… — тихо произнес Артур, поражаясь, с какой легкостью эти слова слетели с его губ.

Но в то же время где-то в сердце шевельнулся протест. Может, это был инстинкт самосохранения, а может отголосок далекого прошлого, когда они со школьным товарищем Семеном Лапиным по прозвищу Кнут писали на заборах Rebel и Revolution. В тех далеких мальчишках жажда протеста была естественна, как биение сердца, но Артур, сын профессора биологии, никогда не знал, куда ее применить. А вот Семен, пролетарий в десятом поколении, всегда точно знал, как распорядится своей жаждой бунта. Родители Малика ужасались дружбе их сына с малолетним бандитом, но Артур продолжал с ним общаться, потому что был слаб, а за плечом товарища чувствовал защищенность. Но однажды Семена взяли. Они с Артуром громили автомобиль какого-то высокого чина из администрации Города. Малик смылся, а Кнут всю вину взял на себя. Артур был ему безмерно благодарен, но решил, что дальше общаться с Семеном опасно, и все контакты с единственным другом оборвал.

Давно это было, теперь бы при встрече и не узнали бы, наверное, друг друга, — размышлял Артур. — Позвонить бы ему, узнать, как он?..

В этих грезах Артур даже снял трубку с телефона, хотя номера не знал. Но и знай он номер, дозвониться ему бы не удалось — трубка молчала. Ни гудков, ни шипения — связь умерла.

Первым делом захватить почтам и телеграф, — почему-то вспомнилось Малику строчка из какой-то книги о революции, и это чудесным образом подняло ему настроение.

— Я и так знаю, что Семен бы сделал!

Артур преобразился, глаза заискрились, челюсти упрямо сжались. Он порывисто поднялся и направился в чулан, где стоял узкий высокий сейф, в котором хранился дробовик. Следующий час Малик потратил на приведение оружия в порядок.

Закончив с дробовиком, Арутр завернул его в оберточную бумагу и перевязал цветными лентами, чтобы на улице не привлекать к себе внимание. Затем отправился в ванную, принял душ, тщательно побрился, по-привычке обильно сдобрил щеки туалетной водой Dolce & Gabbana. Надел сверкающую белизной рубашку Hugo Boss, красный галстук от Roberto Cavalli и свой лучший костюм от Mirliano. Не забыл и часы Pirelli и золотые запонки от Gran Carro. Наполировал туфли (разумеется Prado). Вообще, Малик не любил корчить из себя мажора, но в данный момент он собирался встретить свой триумф, и хотел выглядеть соответственно.

Артур взял сверток с дробовиком и порывисто, чтоб не передумать, покинул квартиру.

Утренний Город был пуст и тревожен. Ветер мёл по улицам оранжево-черные листовки, где-то далеко ревела сирена. Не мигали светофоры, словно ослепли, а посреди дороги застыл и как-то осунулся обесточенный трамвай, будто слон, которому кровь выпустили. Но Артура это не насторожило, он, как актер, прокручивал в голове свои предстоящие действия и слова, чтобы все сделать правильно, не сконфузиться, не дрогнуть.

До офиса Компании ему доехать не удалось, улицу перегородил завал из дорожных плит, мешков с песком и прочего мусора. Преодолеть это можно было разве что на танке.

— ДРСУ совсем охренели! — выругался Малик. — Вот менталитет народа — настрать и бросить!

Но деваться было некуда, Артур оставил машину, прихватил сверток и полез через баррикаду.

По дороге он не встретил ни одного человека, но удивило его не это, а то, что двери офиса были распахнуты настежь, а охрана отсутствовала, будто сбежала. Электричество в здании было, лифт работал. Артур поднялся на четвертый этаж, вышел в просторный зал, изрезанный перегородками рабочих мест. Минуту Малик стоял неподвижно, с тоской озираясь по сторонам. Десять лет он провел в этом здании, привык к нему, прикипел… Малик встряхнулся, гоня сомнения, и направился в туалет. Там он закрылся в кабинке, извлек из упаковки дробовик и, усевшись поудобнее, принялся ждать.

Первые шаги и голоса он услышал через час, выждал минут десять, покинул кабинку, и осторожно приоткрыв дверь, прислушался.

— Команды по прекращению работы не было, — говорил старший менеджер подчиненным. — Работает в прежнем режиме! То, что творится на улице, нас не касается!..

Малик распахнул дверь и, целясь в старшего менеджера, воинственно пошел на бывших сотрудников.

— Всем на пол! — заорал он, чувствуя, как о возбуждения у него дрожат ноги.

Люд разом обернулся и застыл в изумлении.

— Лицом вниз, руки на затылок! — буянил Малик, и чтоб дошло, шарахнул из дробовика в потолок.

Погасла одна из неоновых панелей, со звоном посыпалось битое стекло. Женщины попадали на колени, с ужасом глядя на бывшего сотрудника. Кто-то пронзительно завизжал. Мужчины решили не связываться с сумасшедшим и уже распластались по полу, закрыв руками головы.

— Малик, ты чего? — старший менеджер, сорокалетний одутловатый мужчина с пухлым красным лицом, осторожно приближался к Артуру, выставив руки ладонями вперед. — Ты же не всерьез, да?

Артур навел ствол ему в лоб, взял чуть выше и выстрелил. Окно в дальней стене брызнуло осколками, осыпалось на тротуар.

Старший менеджер замер, присел.

— Ты тоже?.. С этими?.. — пораженно произнес он. — Но почему? Ты же интеллигентный человек!.. А они… Это же просто вооруженное быдло!..

— Потому что ты меня достал! — рявкнул Малик.

Торжество, которое испытывал Артур, походило на взрыв, все в нем кипело, бурлило, и остановиться он уже не мог. Раньше Малик и не подозревал, что такое чувство существует.

— Думаешь, я не знаю, что ты начальству на меня кляузы строчил, чтобы своего племянничка-пидараса на мое место посадить, гнида?!

— Но…

— На колени! Руки за голову!

Старший менеджер, дрожа, опустился на колени, ладони положил на затылок.

— У… у меня… сердце… Стресс не… не перенесу…

— А голова крепкая? — на удивление спокойно спросил Артур, потом ухватил дробовик за ствол, размахнулся, как топором, и врезал прикладом бывшему босу в голову. Голова несчастного чвакнула, а ее обладатель тут же рухнул на пол, дергаясь в конвульсиях. Теперь визжали все женщины.

— И в самом деле — моветон, сколько грязи, — заключил Артур и тут же прикрикнул. — Молчать! Кто будет орать пристрелю!

Сразу стало тихо. Кто-то жалобно скулил, кто-то часто и сипло дышал, но и только.

— Интеллигентный человек! — передразнил Малик мертвого боса. — Раскольников тоже был интеллигентом, пока за топор не взялся. А как вам, идиотам, объяснить, что русскую интеллигенцию лучше не трогать?..

И тут прозвучал колокольчик лифта, кто-то поднялся на четвертый этаж. Странный неуместный звук. Артур обернулся на него и застыл в изумлении. Двери лифта разъехались и в холл ступили три вооруженных человека, два матроса и «комиссар». Матросы держали Артура в прицеле, осторожно приближались. Мужики как один были рослые, плечистые. Малик смотрел на них и не мог поверить увиденному. Словно сто лет истории сжались в один день и явились на глаза в образе этих людей.

Матросы были одеты в черные бушлаты, на головах — бескозырки, на ногах — шерстяные штаны и тяжелые ботинки. Разве что пулеметных лент и тяжелых бомб на поясах не хватало. На рукавах красовались георгиевские ленты. На «комиссаре» была кожаная куртка, перехваченная портупеей, на ногах галифе цвета хаки и высокие черные сапоги, на голове — фуражка офицера пехотного полка.

Военные остановились в десяти метрах от Артура, офицер стоял посредине. Правый матрос держал в руках ППШ, пятикилограммовую дуру калибра 7.62 с дисковым магазином на 71 патрон. Второй матрос вооружен был древней винтовкой Мосина, ее ствол завершался ржавым четырехгранным штыком. На боку «комиссара» болталась деревянная кобура с Маузером, в руках он держал английскую штурмовую винтовку L85 калибра 5.45, Артур помнил ее по какому-то фильму.

И этих британцы финансируют, что ли? — как-то не к месту задался вопросом Малик.

— Ты глянь, Семен Антипыч, все, как Вождь учил, — пробасил левый матрос, ласково улыбаясь Артуру. — Планг… хтон ползает, от него угрозы нету. А вот интеллиг… хенция осатанела. Она народу — первейший враг.

— Вы кто? — выдохнул Малик, чувствуя нарастающий страх.

— Ты, соколик, пукалку то свою опущай, — продолжил улыбчивый матрос, Артур попятился.

— Надушился так, что мухи дохнут, — зло процедил второй матрос и презрительно сплюнул. — И разоделся, как петух. А сколько народу можно б было накормить на те кошты, коие он на побрякушки пустил.

Теперь Артур был полностью во власти страха. Такой страх испытывает лань, почуявшая рядом волка — исконного эволюционного врага. Перед Маликом стояли люди, которые явились сюда, чтобы не просто убить съехавшего с катушек одиночку-интеллигента, но уничтожить весь класс. У него задрожали руки, дробовик выскользнул из рук и гулко бухнул о пол. И еще Малик в приступе стыдливости попытался спрятать часы Pirelli в рукав пиджака, но их все равно было видно.

— Что с ним, Кнут? — спросил второй матрос офицера, кивнув на Малика.

— В расход, — спокойно приказал «комиссар», пристально глядя Артуру в глаза. — В нашем мире таким места не нет.

— Семен!.. — хотел было крикнуть Малик, узнав, наконец, школьного товарища, но грохнул выстрел. Пуля откинула Артура к стене, он схватился за подоконник и уткнулся лбом в окно. И успел увидеть, как брызнул фонтан стекла входной группы коммерческого банка, который располагался напротив офиса Компании. Стеклянные осколки переливались, искрились в утреннем солнце, будто висели в воздухе, но потом вдруг разом осыпались. А следом в развороченное здание бросились люди в бушлатах и шинелях, держа оружие наизготовку. Ни их рукавах развивались оранжево-черные ленты.

Затем взять под контроль банки… — подумал Артур и испустил дух.

"Ересь"

Око Тьмы

2005-08-31

 

 

В моей одежде — серых потертых джинсах, черной, но уже давно выцветшей футболке с облупившейся надписью Metallica, и видавших виды кроссовках Nike, он выглядел почти нормально. Легкая сутулость и едва различимая осторожность походки едва ли бросались в глаза. С лицом было хуже. Копна русых волос закрывала лоб до самых бровей. Брови и ресницы тоже были светлые, чуть темнее шевелюры. Правильный нос и всегда плотно сжатые губы, худые, почти впавшие щеки. И глаза… словно устремленные внутрь себя, навеки отвороченные от мира, закрытые для его света.

Со спины ему можно было дать лет двадцать пять, в профиль он выглядел на тридцать, в анфас становился юношей с глазами старика.

Я отдал ему свои солнцезащитные очки. Я подумал, что, спрятав глаза, он может сойти за какого-нибудь студента, или что-то вроде того. Мне совсем не хотелось объяснять любопытным, что рядом со мной делает человек без документов и знающий по-русски одну единственную фразу.

Шон Мак-Нейл Кастодиан родился в 1632 году в родовом замке Тэксл, который принадлежал их роду уже триста лет. Располагался замок на восточном побережье Ольстера северной Ирландии и обозревал широкий кусок северного пролива и часть залива Белфаст-Лох.

Тэксл был построен с предусмотрительностью военного форта — он плотно сидел на высоком холме, неподступные склоны которого с восточной стороны уходили прямо в море, а над толстыми стенами возвышались смотровые башни, откуда приближающиеся корабли были видны задолго до того, как они входили в воды залива.

Отец Шона Генрих не часто находился в замке. В Белфасте семья Кастодианов имела небольшой особнячок, построенный еще прадедом Шона (в честь которого правнук и получил приставочку Мак-Нейл), и тридцативосьмилетний Генрих, полностью погруженный в политику, проводил большую часть времени там. Когда отец возвращался, в замке наступало оживление, но следом прибывали гости и приносили с собой таинственное беспокойство. Гостями были мужчины в возрасте от тридцати до семидесяти лет, и никогда среди них не было женщин. Днем они почти не показывались на глаза, а по ночам собирались в большом зале, запирали все двери и распускали прислугу. Шону всегда было жутко любопытно, что делают эти люди всю ночь до самого рассвета в запертом помещении, но на все его расспросы отец только улыбался и отшучивался.

Мать юного Кастодиана Шивон Битрей, дочь главы клана Битреев, была младше супруга на восемь лет. Это была преданная и любящая женщина, которая боготворила мужа, и готова была на все ради него. Она тоже не много времени проводила в замке — долгая разлука с супругом была для нее сущей пыткой. Шивон оставляла сына на попечение нянек, а сама следовала за Генрихом.

Делами замка и родовых угодий управлял троюродный брат Генриха Мартин Стедфест — сорокалетний молчаливый ирландец, с тяжелой рукой и таким же взглядом. Косой шрам через правую щеку, и ладонь, всегда сжимающая рукоять меча, приводили слуг в трепет, и даже гости Генриха относились к Мартину с почтением и осторожностью.

Постоянное отсутствие родителей сблизило Шона с троюродным дядькой. Несмотря на всю мрачность старого воина, к племяннику Стедфест относился тепло, да и сам Шон тянулся к нему, детским сердцем чувствуя за отталкивающей внешностью Мартина героическую эпоху, далекие походы и славные победы.

Летом трава покрывала холмы вокруг замка пушистой зеленью, но со стороны моря те холмы обрывались отвесной стеной известняка, и так — белой полосой между зеленью растительности и синевой воды, суша убегала на север. Теплыми вечерами Шон гулял с Мартином по прибрежному шлейфу, слушал шипение волн и скупые рассказы об английских землях, которые начинались по другую сторону северного пролива, и про шотландские высокогорья, и про равнины за проливом Ла-Манш…

Я сидел на лавочке перрона, пил пиво и чувствовал, что заходящее солнце уносит последние крохи тепла — вечер обещал быть прохладным. Я опоздал на электричку, и теперь с легкой досадой озирался по сторонам, думая как убить пол часа до следующего поезда.

Прибыла электричка, зашипела открывающимися дверями и на перрон вылилась пестрая масса пассажиров. Волна народа быстро растеклась, оставив на площадке одного единственного человека. Одетый в грязную дранную куртку странного покроя, и не менее странные штаны, он смахивал на бомжа. Я рассматривал его некоторое время, потому что рассматривать было больше нечего, и потому что с этим пассажиром было что-то не так — он не торопился двинуться с места, стоял и рассеянно оглядывался по сторонам. Складывалось впечатление, что он не знал, куда ему надо. Потом его взгляд задержался на мне, он немного потоптался и осторожно направился в мою сторону.

Мое недоумение росло по мере его приближения. То, что я изначально принял за несуразный наряд бомжа, трансформировалось в военную форму древнего образца неизвестно какой армии. С этой одеждой совершенно не сочетались лицо и кисти рук. Их обладатель мог быть художником, поэтом или политиком, но никак не солдатом. В тонких пальцах чувствовалась аристократичность, в лице благородство.

Он подошел, едва заметно поклонился и, тщательно выговаривая слова, произнес, искажая речь жутким акцентом:

— Извините, вы знаете что-нибудь о бездонном колодце?

Я смотрел ему в лицо и думал, что если на земле и существуют такие колодцы, то они находятся в его голове, и в данный момент смотрят прямо мне в душу.

Я думал целую минуту, и все это время он стоял неподвижно и ждал моего ответа. Я решил сказать ему правду, зачем мне было лгать?

— Да.

На его лице смешались недоверие и колоссальное облегчение.

Когда Шону исполнилось шестнадцать, отец устроил настоящий праздник. Со всей округи съехались высокие гости, и до глубокой ночи в самом просторном зале не стихала музыка. Слуги носились между гостей, разнося вино и угощения. Юные леди не сводили с именинника глаз, и с легким смущением радовались, когда Шон приглашал их на танец. Молодые бароны и графы толпились вокруг него, с важной серьезностью обсуждали политику, военное дело и управление хозяйством, спрашивали его мнения и совета. Мать смотрела на сына с легкой грустью, отец — с гордостью.

Позже, когда уставшие гости разошлись по комнатам, отец попросил Шона задержаться. Вместе с Генрихом в зале осталось несколько мужчин, которых во время праздника видно не было. Шон узнал их — это были постоянные гости отца. Через минуту к ним присоединился Мартин Стедфест.

Генрих взял факел и, ничего не объясняя, велел Шону следовать за ним. Гости также двинулись следом. В полном молчании процессия проследовала к северному крылу замка и по крутой лестнице спустилась в подвал. Шон, влекомый мальчишеским любопытством, не раз добирался до этого подвала, но дальше путь был отрезан массивной дверью, постоянно запертой. Никто в замке не мог объяснить Шону, что находится за этой дверью. Слуги попросту не знали, а отец и Мартин отмалчивались, или отшучивались.

Шон понял, что отец хочет посвятить его в какую-то тайну, и его душа ликовала в предвкушении чего-то захватывающего. Отец достал ключ и открыл тяжелый замок.

За дверью оказалась небольшая круглая комната. Генрих прошел вдоль стены, зажигая по пути факела, и когда света стало достаточно, Шон увидел, что помещение совершенно пустое. Только в центре на метр от пола возвышалась каменная цилиндрическая тумба, сверху закрытая тяжелыми створками. На каждой створке был вырезан восьмиконечный крест. Шон вдруг вспомнил, что у отца есть перстень с таким точно крестом, а у Мартина такой крест украшает набалдашник меча.

Створки тумбы, так же как и дверь в эту комнату, были схвачены массивным замком. Генрих не торопился открыть его.

— Шон, — сказал он. — Сейчас ты узнаешь историю нашего рода, и тайну, которая от нашего рода неотделима.

Шон затаил дыхание и немигая смотрел на отца.

Сначала мне показалось странным, что с этим вопросом он подошел именно ко мне. Но потом я поразмыслил над этим и решил, что ничего странного тут нет — если человек ходит по миру и задает всем один и тот же вопрос, вероятность того, что он доберется до меня, сильно возрастает.

Плацкартный вагон увозил нас прочь из города. Нам предстояло преодолеть две тысячи километров поездом, потом восемьдесят километров автобусом и два дня пешком. Мы почти не разговаривали, он не знал русского, а говорить по-английски я побаивался — это могло привлечь нездоровое внимание. Но спустя три дня, когда нам остался только пеший путь, и покосившиеся избы позабытой богом деревушки сменились густыми елями, я стал его осторожно расспрашивать. Меня интересовала не столько история, сколько ощущения.

Он задумался, потом начал неторопливо:

— Страх. Пустота окружает со всех сторон, выдавливает сознание, топит все, что тебя определяет. И, в конце концов, остается только страх. Ведь там… там ничего нет. Понимаешь, нет ничего. Это нельзя назвать даже падением, это больше похоже на проваливание внутрь самого себя. Ужас и выталкивает тебя наружу…

22 марта 1312 года папа Клемент V официально распустил Орден тамплиеров. Следом последовали аресты, пытки, признания в несовершенных грехах и казни. Святая Церковь снова предала своих детей.

Некоторым тамплиерам удалось скрыться. Ион Кастодиан был одним из них. Остро чувствуя политические изменения, он давно понял, что Ордену скоро придет конец. В 1308 году, он покинул земли франков и отправился в Ирландию, где и построил Тэксл (бедными тамплиеры никогда не были). Но выбор северной Ирландии был не случаен. Ион Кастодиан был сенешалем Ордена, а значит, имел доступ почти ко всем тайнам братства. Одной из таких тайн было Око Тьмы.

— Этот колодец, Шон, — Генрих положил руку на створку, — это и есть Око Тьмы. Предания Ордена говорят, что через него Тьма наблюдает за мирской жизнью. Никто на самом деле не знает, что находится в глубинах этого колодца, но никто не сомневается, что этот путь ведет в противоположную сторону от Бога. Наш предок положил жизнь на то, чтобы спрятать Око от людей, и весь наш род сделал тоже самое. Теперь эта великая обязанность ложится и на тебя, сын мой.

Шон слушал отца с открытым ртом. Он был горд и ошеломлен одновременно.

— Много времени прошло, устав Ордена и обряды посвящения сильно изменились, — продолжил Генрих. — Люди, которых ты сейчас видишь — братья Ордена, они согласны принять тебя в свои ряды. Сейчас я прочту клятву, которую ты повторишь за мной, но знай, что после этого ты станешь полноправным членом братства, и будешь обязан строго выполнять правила тамплиеров и чтить их святыни. Наказанием за невыполнение устава может быть даже смерть, и я не в силах буду этому помешать — решение Ордена закон. Ты можешь отказаться, но тогда тебе придется забыть про Око, и про нашу семью. Все мужчины нашего рода были тамплиерами, и все они с почетом несли возложенную на них обязанность, если тебя не устраивает такая участь, ты не можешь считаться Кастодианом. Итак, Шон Мак-Нейл Кастодиан, твое слово?

Подавленный и возбужденный, Шон поспешно кивнул.

Отец чуть заметно улыбнулся, молчаливые гости одобрительно покачали головами, только Мартин Стедфест оставался неподвижен.

Повторяя за отцом, Шон присягнул на верность Ордену.

Ночь сгущалась над лесом. Мы устроили привал. Я развел костер, заварил чаю.

— Я был молод, — рассказывал он. — Мне казалось, что я много чего понял, хотя теперь совершенно ясно — я не понял ничего. Я думал, что, добравшись до дна, я обрету величайшие знания, коих никогда не было у человечества. Я хотел быть великим и мудрым, при этом не хотел затрачивать на это никаких усилий. Я гнал от себя мысль, что так не бывает, что мир как раз и устроен таким образом, что за все надо платить, и всего добиваться собственной кровью и страданиями. Я не хотел спрашивать себя, почему до меня никто не пытался воспользоваться колодцем. Как это назвать, если не мальчишеским вероломством, помноженным на желание недозволенного. В таком свете, мое стремление к знанию становилось чудовищно греховным. Но разве я понимал это? Разве я хотел это понять?..

Спустя девять лет после посвящения, в ночь накануне своего двадцать пятого дня рождения Шон Кастодиант в одиночестве спустился в подвал северного крыла замка, снял тяжелый замок со створок колодца и заглянул в бездну. Неизвестно, сколько он стоял неподвижно, всматриваясь в Око Тьмы, но потом его тело подалось вперед, носки оторвались от земли, и началось падение.

— Я не знаю, сколько я падал, — слушал я его исповедь дальше. — Я уже говорил — на обычное падение это не похоже. Ни движения воздуха, ни малейшего звука. Тьма окружила меня со всех сторон, я начал захлебываться в ней. Меня сковал и начал выкручивать, словно мокрую тряпку, чудовищный ужас. И когда я понял, что не могу это больше выносить, все прекратилось…

Шон очнулся и увидел, что никакого колодца нет. Замка тоже не было. И окрестные земли были другие, а люди разговаривали на незнакомом ему языке.

Два года он добирался домой, а когда, наконец, пересек северный пролив, то увидел, что от замка рода Кастодианов остались поросшие мхом руины. Местные жители рассказали ему, что замок разрушили семьдесят лет назад. Кто разрушил Тэксл, и куда делись Кастодианы, никто не знал.

Шон не стал разгребать развалины, что-то внутри него было уверено — здесь колодца больше не существует.

Переполненный отчаяньем и ужасом перед содеянным, Шон навсегда покинул родные места. Все что ему оставалось, это найти другой колодец.

— Мартин говорил мне как-то, что Око может быть дорогой, но дорогой только в один конец. Я не понял его тогда. Я думал, что если можно спуститься, если такая возможность существует, то должен быть и путь обратно. Я не мог себе представить дорогу, которая ведет только в одну сторону. Теперь я знаю, что мой дядька был прав — став единожды на этот путь, не то что вернуться, даже шаг в сторону сделать невозможно. Все, что остается, только двигаться дальше вниз. Все дальше и дальше во Тьму. Старик Стедфест… Он был прозорлив. Позже я узнал, что он был единственный, кто возражал против моего посвящения. Он единственный чуял во мне темное начало.

Шон ходил по миру и задавал людям один и тот же вопрос:

— Извините, вы знаете что-нибудь о бездонном колодце?

Сейчас он мог сказать эту фразу на двухстах языках и наречиях.

Следующий колодец он нашел в Персии. Потом в Индии, потом в Венгрии.

— С каждым новым падением в колодец ничего не менялось, только мне все больше и больше удавалось бороться со страхом. Я заметил, что чем дольше я боролся со страхом, тем больше десятилетий пролетало в жизни. Сейчас я уверен, что смогу остаться там навсегда. Ужас отступил от меня, вернее я слился с ним, стал его частью. А это значит, что на этот раз я смогу достичь дна, — его губы тронула холодная улыбка. — Раньше я не отдавал себе отчет, но теперь мне нечего скрывать от себя — я понял, что подсознательно всегда стремился… Словно истинное мое начало — маленький зародыш Тьмы. Как капля воды хочет слиться с океаном, так я хотел слиться с нею.

— Мы пришли, — сказал я.

Шон остановился, посмотрел на меня затуманенным взором, словно возвращаясь из воспоминаний, потом перевел взгляд на приземистый деревянный сруб с высокой покатой крышей. Строение не имело ни единого окна.

Солнце село минут двадцать назад и сумерки ползли промеж деревьев, заволакивали поляну и кутали теменью старые стены. Строение походило на маленькую древнюю церквушку, но я знал, что сруб сделан из кедровых бревен, и что сломать его подручным инструментом невозможно.

Я достал увесистый ключ и снял дверной замок. Массивная дверь, охваченная полосами кованого железа, открылась с трудом. Изнутри повеяло сыростью и тленом. Шон выглядел возбужденным. Как только я посторонился, он проскочил внутрь. Я остался снаружи.

— Здесь… крест тамплиеров! — удивленно произнес он чуть позже. Видимо, рассматривая во мгле створки колодца. Потом продолжил, — Створки заперты. У тебя есть ключ?

— Да, — ответил я, но с места не двинулся.

Он выглянул из дверного проема, потом вышел и стал передо мной.

— Дай мне ключ, — произнес он и протянул руку ладонью вверх. В его голосе чувствовалось беспокойство.

Несколько секунд я смотрел в его глаза — свободные от жизни, заполненные Тьмой, нечеловеческие, потом полез за пазуху. Шон успокоился и перевел взгляд на открытую дверь. Я выхватил кинжал и ударил его в грудь.

Шон тихо вскрикнул. Его лицо выражало изумление, но глаза оставались мертвы. Я не отводил взгляд, я искал в его глазах признаки жизни, и не находил.

Я выпустил рукоять, он сделал шаг назад и оперся спиной о стену, потом опустил взгляд на торчащий в его груди кинжал. Набалдашник украшала гравировка в виде креста тамплиеров.

— Я не дам тебе ключ, — сказал я.

Он поднял на меня глаза, на его лице застыл ужас.

— Шон Мак-Нейл Кастодиан, — продолжил я. — Властью, данной мне братством, я, Валентин Стедфест, изгоняю тебя из Ордена. Ты проклял себя и весь свой род! Ты хотел слиться с Тьмою?! Сейчас она придет к тебе навсегда!

Шон сполз по стене и, завалившись вперед, уткнулся щекой в траву. Его левый глаз, черный, как антрацит, смотрел прямо в землю. Я перевернул неподвижное тело, вырвал из груди кинжал, тщательно вытер об когда-то мою футболку, запер на замок дверь и пошел в обратную сторону. Насчет трупа я не переживал — о нем позаботятся дикие звери.

"Ересь"

Коан

2005-11-29

 

 

Дверь бледно-кофейного цвета с матовым арочным витражом. Дверь открыта. Сразу за ней на правой стене репродукция Хан Шу Ли. Не оригинал, но хорошая копия, в тоненькой рамке темно-красной клена. За границей холста в черном пространстве, раскинув крылья и выпустив когти-захваты, застыли в вечной атаке белые совы.

Вдоль стены за картиной невысокий стеллаж на стальных опорах зеркального хрома. Стеллаж стеклянный, в три яруса. На нем небольшой телевизор в корпусе под металлик. Экран и сам корпус под плотным слоем пыли. От телевизора справа плоская подставка из бука. В нее воткнута истлевшая на четверть палочка благовоний. Уголек чуть заметно дымится. Едва ощутимый эвкалиптовый запах. Тоненькое колечко серо-белого пепла миниатюрным бубликом лежит на стекле.

На полках под телевизором пестрый от разноцветных переплетов ряд книг. Один томик раскрыт, покоится слева от телевизора. Страница придавлена матово-белой фигуркой Будды-весельчака. Будда сидит на последнем абзаце текста:

«Вот и я — я тоже готов пережить все заново. Как будто неистовый порыв гнева очистил меня от боли, избавил от надежды, и перед этой ночью, полной загадочных знаков и звезд, я впервые раскрываюсь навстречу тихому равнодушию мира. Он так на меня похож, он мне как брат, и от этого я чувствую — я был счастлив, я счастлив и сейчас. Чтобы все завершилось, чтобы мне не было так одиноко, остается только пожелать, чтобы в день моей казни собралось побольше зрителей — и пусть они встретят меня криками ненависти».*

Слева от стеллажа приколот к стене канцелярской кнопкой карандашный рисунок. На нем старый монах с лысой головой и длинной седой бородой. Монах смотрит с рисунка внимательно и капельку грустно. За его спиной солнце садится за горы. Не рисунок — набросок, только лицо и особенно глаза проработаны досконально.

Угол, стена уходит влево. С потолка и до самого пола свисают плотные бледно-кофейные шторы. Они прячут окно.

Дальнюю стену подпирает еще один стеллаж — полная копия первого. На нем приплюснутый проигрыватель дисков с небольшими деревянными кубиками колонок. Проигрыватель грустно мигает зеленным огоньком. Рядом с ним серебряный круглый поднос с богатой чеканкой. На нем пузатый ослепительно белый фарфоровый чайник с высоким горлышком и длинным носиком. Рядом такая же чистая и белоснежная чашечка.

В метре от штор и лицом ко входным дверям расположен диван. Старый диван с коричнево-желтой обивкой. Шов обивки под подлокотником разошелся сантиметров на пять, из-под материи виднеется бледно-желтая вата.

Перед диваном и чуть правее стоит журнальный столик со стеклянной столешницей. На нем три листа плотной бумаги для рисования, поверх карандашный набросок толи крепости, толи монастыря, рядом разбросаны карандаши. Еще на столе деревянная шкатулка плотного темного дерева. Шкатулка квадратная, размером с ладонь. Нижние четыре угла украшают серебряные подставки, это делает шкатулку похожей на крохотный сундучок. Возле шкатулки откупоренная бутылка «Шардоне» и высокий стеклянный бокал с вином на две трети. У самого края стола смятая пачка Rothmans, рядом круглая пепельница черного мрамора. В ней лежит и дымит сигарета с золотым ободком у фильтра.

На диване в одних трусах сидит человек. Ближе к дверям разбросаны по полу брюки, носки, майка и свитер. Человек откинулся на спинку, вытянул ноги. У него черные брови, бледное худощавое тело, острые скулы и нос, длинные костлявые пальцы, худые губы, короткая стрижка черных волос, внимательный взгляд. Такой точно взгляд, как у монаха.

На полу возле столика и у ног человека распластался анатомический плакат. На нем изображен обнаженный мужчина. Все тело мужчины усыпано разноцветными точками. От каждой точки отходят тонкие линии с мелкими строчками пояснений.

Человек протягивает руку, берет сигарету, неторопливо затягивается, возвращается сигарету на место, берет бокал, с удовольствием втягивает ноздрями аромат, делает неспешный глоток. Блаженно закрывает глаза, глотает еще.

Слева от дивана стоит напольный торшер, он включен и это единственный источник освещения в комнате. Тяжелое желтое пятно света давит человеку на живот, пах и колени, на часть плаката с мужчиной, на левый подлокотник дивана, на бело-коричневый узор коврового покрытия, дальше рассеивается и к углам комнаты исчезает совсем.

В двух метрах перед человеком, умостив на передние лапы морду, застыл лабрадор-ретривер золотистого окраса. Пес неподвижен.

— Видишь ли, Альберт… — говорит человек, возвращая бокал на журнальный столик, и снова беря сигарету. Пес, услыхав свое имя, вскидывает левое ухо, поднимает от пола взгляд, из-под бровей смотрит на хозяина.

Грудь человека расчерчена тонким маркером в идеально точную сетку.

— Видишь ли, — повторяет человек, затягиваясь сигаретой. — С иглоукалыванием шутить опасно.

Альберт приподнимает голову, внимательно смотрит на человека.

— Тибетские монахи начинают этому искусству учить детей с пятилетнего возраста, — человек тушит сигарету, берет бокал, делает глубокий глоток. Собака молча ждет продолжения. — Они делают это, чтобы пальцы будущих врачевателей не потеряли чувствительность и научились по невероятно тонким признакам определять малейшие нарушения движения энергии по каналам…

Человек допивает вино и возвращает бокал на столик, закупоривает бутылку пробкой, берет деревянную шкатулку, подносит ее к глазам.

— Первым делом, они учат учеников о точках, воздействуя на которые, можно убить…

Человек открывает шкатулочку — там лежат тонкие серебряные иглы, поднимает с пола плакат, внимательно его изучает, потом переводит взгляд на свою расчерченную грудь, долго сверяется со схемой, достает одну иглу из шкатулки и медленно вкручивает ее себе в грудь.

— С этими точками особых проблем нет, — продолжает он свой рассказ собаке, — практически все они в области сердца.

Рядом с первой иглой человек вкручивает вторую.

— Монахам понадобились тысячелетия, чтобы найти эти точки и понять, как все устроено…

Третья игла ввинчивается в тело рядом с двумя первыми.

— Очень долго они считали, что остановить энергию, циркулирующую в теле, и умереть — одно и тоже. Но оказалось, что это не совсем так… Смерть — всего лишь мост между жизнью и… жизнью…

Человек откидывается на спинку дивана, поворачивает голову влево и смотрит на карандашный рисунок монаха. Глаза монаха и человека встречаются.

— Европейский разум способен найти в смерти героизм, мученичество и даже величие, — продолжил человек еле слышно, не отрывая взгляда от рисунка, — и думать, что в этом и есть потрясающий смысл, но найти в смерти путь… ему не по силам…

Человек отворачивается от рисунка монаха и смотрит на собаку.

Одну за другой он вкручивает себе в грудь еще три иглы, закрывает шкатулку и возвращает ее на журнальный столик. Его пальцы едва заметно дрожат. Пес поднимается на все четыре лапы и с тревогой смотрит на хозяина.

Человек закрывает глаза, говорит совсем тихо и медленно:

— Не скучай… Ты же знаешь… я скоро… Следи… чтобы…

Мягко, без боли замирает сердце. Пес опускается на пол и кладет морду на передние лапы.

Узкое арочное окно пропускает косой луч заходящего солнца. Плотный, теплый и желтый. В комнате тихо и сумрачно. Справа у стены стоит бамбуковый подсвечник. Свеча не горит. Давно остывший воск застыл пузырями у основания, сполз на бамбуковый стержень.

Вдоль стены за подсвечником невысокий столик светло-желтого дерева. В высоту он всего по колено, шириной и длиной в два локтя. На нем три листа бледно-желтой бумаги, поверх карандашный набросок молодого мужчины с острыми и худыми чертами лица, короткой стрижкой темных волос. Очень детально прорисованы глаза, взгляд внимателен и немного печален. Рядом с рисунком две баночки с тушью — красной и черной, три кисти.

За столиком еще один подсвечник на бамбуковом стержне.

Стену напротив украшает полуметровый прямоугольник шелка. На нем идеальными четкими линиями красной тушью написан иероглиф. Он означает смерть.

В центре дальней стены невысокая деревянная дверь, полукруглая сверху. Дверь закрыта.

Посреди комнаты на грубой циновке сидит старый монах. Он совершенно лысый, морщины на лбу и щеках едва обозначены, длинная седая борода и усы. Он голый по пояс.

Монах медленно открывает глаза. Тот самый взгляд, что у европейца на рисунке.

Старик неподвижно смотрит перед собой. Он сидит так целый час, и луч заходящего солнца ползет по стене и упирается в дверь, становится параллельно полу.

Монах шевелит фалангами пальцев, потом кистями, сгибает руки в суставах. Медленно выкручивает из груди шесть серебряных игл и аккуратно складывает их в бамбуковый пенал, плотно закрывает крышкой. Делает несколько ровных глубоких вдохов, поднимается неторопливо, подбирает с пола кимоно, одевает, завязывает пояс.

Старик подходит к двери, отворяет настежь. Под открытым навесом семь молодых монахов сидят на полу и бормочут сутру. Никто не подымает на монаха глаза, только шепотом, словно ветер по палой листве, между ними проносится: «роси!.. роси!..»

Время чтения сутры подходит к концу, последнее слово тает, становится тихо.

— Унсуи Омото, — говорит старик.

Шесть юных монахов молча поднимаются, кланяются учителю, спешно уходят. Один остается.

— Вот тебе коан, унсуи Омото, — говорит учитель, глядя сквозь ученика. Тот внимательно слушает, не поднимая на роси глаза. — Человека приговорили к казни за убийство, но судят за то, что его взгляды на жизнь и смерть не совпадают с взглядами общества, в котором он живет. Человек знает, что скоро умрет, и воспринимает смерть, как награду всей жизни и избавление**. Когда будешь готов рассказать, что по этому поводу думаешь, приходи.

Юный монах поднимается, склоняет перед учителем голову, удаляется.

Старик ведет взглядам по крышам монастыря, и дальше по зигзагу гор, за который лениво садится солнце.

«Смерть — это мост, между жизнью и… жизнью», — думает он.

_____________________

* Алберт Камю «Посторонний», завершающие строки романа.

** Алберт Камю «Посторонний», суть романа.

"Ересь"

Ирий

2005-05-05

 

 

«Мировое Дерево… древние славяне считали

своеобразной осью, скрепляющей мир.

В ветвях дерева живут Солнце, Месяц и звезды, у корней Змей.

Иногда дерево называют Ирий,

т. е. древо блаженной странны Ир».

Энциклопедия «Религии мира» том 6, «Верования древних славян».

Говорят, что Она в самом центре леса. Если ищешь специально, никогда не найдешь. Если ищешь специально, обязательно заблудишься и сгинешь. Лес тот — сплошной бурелом и болота. И компас не поможет — стрелка как бешенная крутится. И звезды ночью не помогут — не видно их за густыми кронами. И по солнцу не сориентироваться — по небу оно размазано. И мох на деревьях не поможет — со всех сторон он. И кольца на пнях не помогут — все пни одинаково гнилые и черные. Ничего не поможет — сгинешь. Многие искали и сгинули. Пропали навсегда. Может, медведь задрал, или волки порвали. Может, с голоду померли, а то и сами в зверей превратились.

Говорят, что на самом деле лес начинается там, где стоит Она. От Неё начинается и расходится во все стороны. И то, что мы видим — это конец леса. И со всех сторон, откуда не подойди — везде будет конец леса. Я спрашиваю: «Почему?», и говорят: «Потому что лес начинается там, где Она», и еще говорят: «Потому что лес — это и не лес вовсе, это Её крепостная стена. Ушла Она от людей, решила уединиться, и вмиг лес Её обступил. Так что и не лес это вовсе…»

Говорят там, где Она стоит — там, где лес начинается — бурелома нет. Растут там березы стройные, а под ними трава густая да пестрые цветы. И что застыла та роща вечной осенью. Все листья на березах ярко-желтые, что твое золото. И прямо посреди тех берез Она и стоит. Давно уже стоит. Много лет, а может и веков много. Пришла она сюда когда-то, стала под этими березами, повернулась лицом на север и замерла навсегда. Так и стояла, пока не состарилась. Так и стояла, пока ноги не пустили корни, словно молодые деревья. Так и стояла, пока одежды не истлели и не унеслись ветром, а кожа не превратилась в кору, и обросла мхом. Длинные косы Её разметались и стали ветками, только не растут на тех ветках ни почки, ни листья.

Говорят, что она похожа на дерево, и что с деревом можно спутать Её, пока глаза не увидишь. Бездонные омуты. Говорят, что небо, которое мы видим — это конец неба. Я спрашиваю: «Почему?», и говорят: «Потому что небо начинается там, где Её глаза». И еще говорят: «Со всех сторон, откуда не посмотри — это конец неба, потому что начало неба в Её глазах». И что, дождь — это Её слезы. Слезы по нам. И что солнце — это Её радость. Радость за нас. И что заглянуть в глаза Её — в истоки неба — могут только отважные и сильные духом. Потому что не каждому дано заглянуть в начало мира.

Говорят, что родила она первых. С земли взрастила. И что вспоминать Её нужно добрым словом, когда урожай всходит и пшеница колосится. И когда рыба в сети идет, потому как реки — это кровь Её. Говорят, что какую бы реку мы ни видели, это конец реки, потому как все реки начинаются в Её сердце, из него исходят. И что в лесу много рек, но ни одна не приведет к Ней. Я спрашиваю: «Почему?», и говорят: «Потому что течение никогда не ведет к истокам», и еще говорят: «Попасть в Её сердце может только сильный и храбрый духом».

Говорят, что зовут Её Ирий…

И если всю жизнь свою ты бродил впотьмах по непролазному бурелому и черным топям, и в конце вдруг вышел к чудесной роще, и увидел там диковинное растение посреди золотых берез, подойди и загляни в Её глаза. Если ты сильный и отважный духом, ты увидишь исток мироздания.

"Ересь"

Страж и Замок

2005-05-05

 

 

Солнце опустилось запёкшимся краем за лесистый горизонт, и теперь светило всаднику в спину. А тот сидел в седле неподвижно, и смотрел зачарованно вдаль. И конь, казалось, был зачарован не меньше хозяина — животное вытянуло шею, будто принюхивалось, и навострило уши. И так стояли они неподвижные как гора, не веря своим глазам и разучившиеся радоваться, а солнце тонуло где-то сзади, и тени становились узкими и длинными.

Там, куда еле хватало взгляда, взгромоздившись на высокую скалу, стоял Замок.

Позже, когда стреноженный конь пасся неподалёку, а на костре пеклись ржаные лепёшки, скиталец смотрел на огонь, вспоминал.

Много лет назад, когда он был молодым трибуном и отважным воином, с грозным именем Гай Непреклонный, побеждавший парфян и прекрасных домин, приносивший Империи славу, а себе состояние и рабов, имевший в Риме великолепный дом и ещё один в Анции, прослышал он как-то про таинственный Замок, исцеляющий любые болезни, дарующий великие знания, хранящий сущность вечности и времени. А прослышав, уже ни о чём другом и думать не мог. И так томился и маялся, пока, в конце концов, не решился. Сенека благословил воина на поиски и он, вскочив на коня, оставил позади высокие стены Рима.

С тех пор сменил он сотню добрых скакунов. Разные города повидал, многие земли прошёл. Где его встречали вином и хлебом, а где гнали палками.

Мало кто знал про Замок, а те, кто знал, сильно разнились во мнениях. Кто говорил, что он огромен и в тридцать дней его не объехать, а вершины ни одна птица не достигала; а кто, что он совсем крохотный, и без волшебства в него не проникнуть. Кто говорил, что Замок этот на белых облаках стоит, и летает, куда ему вздумается; а кто, что он на самом, что ни на есть, дне морском. И звали Замок по-разному. Одни говорили Шамбала, другие: Шем-гашараш, третьи: Клулакау. Кто звал вообще чудно: Тот, что Есть. А кто и вовсе жутко: Проходящий Конец.

Но сходились в одном рассказчики, что охраняют Замок сильно, и что если и можно его найти, то только в далёких восточных землях.

Годы скитаний порастрясли юношеский пыл и горячность воина, вылепив из него зрелого мужа. И если раньше желание найти Замок горело в нём диким огнем, то сейчас оно походило на раскалённые угли, жар которых хоть и не светит, но почти не угасает. А потому скиталец соорудил из травы подстилку, лёг и уснул, твёрдо зная, что бессонница не приблизит рассвет, а стало быть и Замок, ни на йоту.

Весь следующий день путник скакал, высматривая в густой траве еле заметную тропку. Местность была холмистая, и Замок то пропадал из поля зрения, то вдруг показывался, и тогда всадник не мог оторвать от него глаз.

Замок был прекрасен и страшен одновременно. Стройные, стремительные формы. Он вырывался из скалы могучим порывом, словно пытался вырасти до самых небес, и тянул за собой туда же и землю.

Страж был среднего роста. Длинные волосы падали на плечи, густая борода на половину закрывала широкую грудь, расчерченную длинными шрамами. Полоса тигриной шкуры покрывала бёдра, а крепкие руки покоились на воткнутый в землю меч. За его спиной возвышались высокие ворота.

Страж смотрел на приближающегося путника. Смотрел спокойно и печально.

— Приветствую тебя, благородный воин, — обратился к нему Гай.

— И тебе слава, путник, — ответил тот. — Солнце садилось за горизонт, и понял я, что путь твой не пройдет мимо.

— Странно говоришь ты, ну да меня не то беспокоит. Слышал я, что Замок, тобой охраняемый, чудеса всякие в себе хранит. Так ли это?

— Правду люди тебе говорили, путник.

— Что же не проложена к Замку дорога, что бы паломники могли приходить и восхвалять богов своих?

— Видать не про то дело стоит он.

— А что же с теми, кто всё же войти хочет?

— По разному. Кто умнее — ни с чем уходит, кто храбрее — раненым уползает, а кто уж вовсе безрассудный — тот костями ложится.

— Стало быть, добром ты меня не пустишь?

— Не пущу, путник, не могу.

— Так то значит... Ну да не ради развлечений я столько лет коням копыта стаптывал! — Гай выхватил меч и бросился на стража.

Недолгий поединок оставил на земле много крови и неподвижное тело.

Закалённый в жестоких войнах, Гай привык к ранениям, а потому, не обращая внимания на боль, порвал на полосы свою тунику и кое-как перевязал раны. Потом встал и, опираясь на меч, поковылял к воротам.

Ворота не были заперты, но петли заржавели, и всё никак не хотели поддаваться.

Наконец отодвинув немного, протиснулся.

У Замка не было двора — путник оказался сразу в огромной комнате, с полом, вымощенным узорной плиткой, и колоннами, уносящимися куда-то в высь. В помещении было необычайно пусто. Пусто и сумрачно, и лишь семь узких окон пропускали внутрь косые лучи. И лучи эти двигались, ползли по стенам, будто впотьмах искали что-то, и воин подумал, — неужели солнце так быстро движется над горизонтом? А лучи тем временем сужали круг своих поисков, и путник вдруг понял, что движутся они по спирали к единому центру. И в следующее мгновение лучи соединились, всего на долю секунды, чтобы вспыхнуть, взорваться ослепительным светом, настолько ярким, что воин зажмурил глаза, а когда открыл, никаких лучей уже не было. Посреди комнаты, вровень с плечами воина, парил стеклянный шар. Гай пошевелился и шар ожил — дрогнул, потянулся. И увидел в нём воин себя, стоящего у дубовых ворот, и себя, сражающегося с парфянами, и дом свой в Риме, и Рим весь, от первого кирпича до последнего нищего на грязной улочке, и обозы, везущие дань Империи, и могучий спокойный Тибр, и молодых рабынь, полоскающих бельё в его тёмных водах, и монету, потерянную центурионом под мостом Агриппы, и самого центуриона, уже забывшего о потере, и многочисленные дороги: Фламинивую, Номентанскую, Лабиканскую, Пренестинскую, Аппиеву, Остийскую и ещё много других дорог и тропок, похожих на густую паутину, а на тех дорогах, застывшие в неумолимом движении, всё те же обозы. А шар рос, увеличивался, и путник видел уже далёкие страны и дивные города, и людей в тех городах, и бескрайние пустыни, и каждую песчинку в отдельности, и все моря и океаны, и каждую рыбку в них, каждый коралл или камушек на дне глубоком, и многочисленные галеры и лодки, а в них снова людей, и все мысли тех людей и чувства. А шар уже заполнил собой пол комнаты, и теперь в нём были звёзды, а вокруг тех звёзд миллионы миров, похожих на этот, но всё больше жутких и страшных, и на одном из них такой точно Замок, и себя, стоящего в Замке, и шар, а в шаре снова Замок, а в нём опять себя и шар, и так без конца. А шар уже поглотил колонны и большую часть пола, и теперь сверкал своей глянцевой поверхностью в каком-то метре от глаз воина. И почувствовал воин, что ещё мгновение и Знание проникнет в него, подчинит. И, затаив дыхание, во все глаза... ждал. И вот прозрачная плёнка коснулась его лица, и груди, и пальцев, но было в это прикосновении что-то от скользкого и холодного гада — неприятное, брезгливое. Со всё нарастающей тревогой наблюдал воин, как растворяется его индивидуальность, а сам он становится кем-то другим, и это нечто всё крепнет в нём, убивает его человеческое. И заметался воин — как же так? — и вопросил в надежде Истину, но та посмотрела с таким равнодушием и безысходностью, что воин затрясся от ужаса и рванулся, кинулся назад, назад!

Гай вылетел наружу и захлопнул скрипнувшие ворота. Потом долго сидел, опёршись спиной и затылком о холодную стену. Лёгкие норовили выпрыгнуть наружу, а там, за стеной, что-то двигалось — жило или умирало, но позже затихло.

И понял воин, что Истина ужасна, непереносима и убийственна для человека. И прячут её от мира не из алчности или тупого своеволия, а ради самого мира, ибо несёт она в себе гибель человечеству, рядом с которой Конец Света — детские шалости.

Время текло или нет — страж его не воспринимал. Сто лет как одно мгновенное, и миг, как сто лет. Но однажды он очнулся и увидел, что солнце катится к горизонту, и что тени растут, и что ветер качает деревья, и что сумрак уже крадётся по оврагам. Время появилось опять, и страж знал, что это значит.

На следующий вечер с запада донёсся звук копыт, и вот уже выросла фигура всадника, закованного с головы до ног в железные латы.

— Да прославится в веках имя твое, — обратился он к стражу.

— И тебе слава, скиталец. Солнце садилось за горизонт, и понял я, что путь твой не пройдёт мимо...

"Ересь"

Спасители

2005-05-05

 

 

Михаил восседал на белоснежном седалище и рассматривал сквозь хрустальный бокал уходящее солнце. Густо-оранжевое, светило пыталось улизнуть за горизонт, но толстый атмосферный слой под Михаилом плыл вслед за ним, удерживая дистанцию неизменного заката.

Бокал содержал янтарный нектар. Напиток пузырился, кипел кислородом. Михаил подносил бокал к устам, делал неспешный глоток, возвращал его на линию солнца и собственного взора и любовался игрой света в зеркальных пузырях. Нектара в бокале меньше не становилось.

— Дьявольски хорош… — прокомментировал Михаил не то закат, не то напиток.

Спустя секунду его безмятежность нарушило едва уловимое движение. Михаил поморщился, раздосадованный внезапным перерывом своего созерцания, неторопливо оглянулся.

В десяти шагах от него, вытянув ноги и откинувшись на спинку бесформенного кресла, полулежал Рафаил. Запрокинул голову назад он, неподвижно рассматривая звезды, выставив небритый подбородок Михаилу на обозрение.

— Ну? Как прошел день? — равнодушно осведомился Михаил, возвращаясь к наблюдению солнца сквозь янтарную линзу.

Рафаил опустил голову, и некоторое время рассматривал собеседника. Потом узрел в его руке бокал, выудил из-под кресла на свет божий аналогичный, отхлебнул.

— Спас человека… — наконец ответил он.

Михаил оглянулся. Его брови удивленно поднялись.

— В самом деле? — спросил он.

Рафаил утвердительно кивнул. Потом глотнул из бокала, поморщился, чуть приподнялся, запрокинул за спину руку, поворошил перья.

Михаил молчал целую минуту, потом спросил:

— Зачем?

Рафаил неопределенно пожал плечами, тяжело вздохнул.

— Не знаю, — после паузы ответил он. — Захотелось вдруг что-то изменить…

Михаил долго и пристально рассматривал Спасителя, потом решил, что нравоучения бесполезны, выудил из облачной массы ноутбук, запустил Explorer и быстро настучал в поле адреса: control.hella.ru. Ввел логин, пароль и опустил страницу до раздела «Население земли». В графе «Умерло сегодня» число 125 833 уменьшил на единицу, но уже в следующее мгновение оно снова вернуло свое значение, а потом увеличилось на единицу, и еще на единицу, и еще… В соседней графе «Умерло в этом году», цифры мелькали с такой же скоростью: 14 721 544, 14 721 545, 14 721 546, 14 721 547…

Михаил бросил косой взгляд на Рафаила, чмокнул губами, выключил ноутбук и вернулся к закату.


home | my bookshelf | | Ересь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 2.7 из 5



Оцените эту книгу