Book: Клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков



Клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков

Мэри Энн Шеффер, Энни Бэрроуз

КЛУБ ЛЮБИТЕЛЕЙ КНИГ И ПИРОГОВ ИЗ КАРТОФЕЛЬНЫХ ОЧИСТКОВ

Моей матери, Эдне Фиери Морган, и близкому другу Джулии Поппи — с любовью.

— М.Э. Ш.

И моей матери, Синтии Фиери Бэрроуз.

— Э. Б.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Джулиет — Сидни

8 января 1946 года

Сидни Старку, издателю

Стивенс и Старк Лтд.

Площадь Сент-Джеймс

Лондон SW1

Англия


Дорогой Сидни!

Сьюзан Скотт просто прелесть. Мы с ней продали больше сорока экземпляров книжки, что само по себе очень здорово, но главное счастье здесь — еда. Сьюзан ухитрилась раздобыть по карточкам сахарную пудру и настоящие яйца и сделала меренги. Если все наши литературные ланчи будут проходить на столь же высоком уровне, я не возражаю против турне по стране. Как думаешь, щедрые комиссионные вдохновят её на сливочное масло? Попробуем? Деньги вычтешь из моего гонорара.

Теперь о грустном. Ты спрашивал, как продвигается работа над новой книжкой. Сидни, никак!

А ведь поначалу «Слабости британцев» так много обещали. «Общество по борьбе с возвеличиванием английского зайчика»… По идее, тут можно строчить тоннами. Я нашла снимок: марш профсоюза крысоморов по Оксфорд-стрит; плакаты: «Долой Беатрикс Поттер!»[1] Но, кроме заглавия, что здесь еще напишешь? Буквально ничего.

Я передумала заниматься этой книгой — и голова, и сердце против. Как ни дорога мне (была) Иззи Бикерштафф, она себя исчерпала. Надоело числиться в юмористках. Разумеется, вызвать у читателя смех — хотя бы легонькое хи-хи — для журналиста в военное время дело великое, но… У меня что-то больше не получается смотреть на мир с горних высот, а без этого, бог свидетель, смешного не сотворишь.

Впрочем, я рада, что «Иззи Бикерштафф идет на войну» приносит «Стивенс и Старк» денежки. Совесть не так грызет — учитывая фиаско с биографией Энн Бронте.

Огромное спасибо за все, с любовью, Джулиет

Р.S. Я сейчас читаю письма миссис Монтегю. Знаешь, что это чудовище написало Джейн Карлейль?[2] «Милочка Джейн, у каждого из нас есть дар свыше. Вам как никому удаются постскриптумы». Искренне надеюсь, что Джейн свыше на неё плюнула.

Сидни — Джулиет

10 января 1946 года

Мисс Джулиет Эштон

Глиб-плейс, 23

Челси

Лондон


Дорогая Джулиет!

Поздравляю! По словам Сьюзан, на ланче публика потянулась к тебе, точно алкоголик к бутылке, поэтому перестань волноваться о турне. Нисколько не сомневаюсь, что на следующей неделе тебя ждёт оглушительный успех. Я прекрасно помню, как блистательно восемнадцать лет назад ты исполнила «Песнь пастушка в долине унижений», и с тех пор знаю: ты умеешь одним лёгким движением заставить аудиторию оцепенеть. Маленький совет: возможно, на сей раз по окончании представления не стоит бросать книгу в зал.

Сьюзан спит и видит, как бы протащить тебя по всем книжным магазинам от Бата до Йоркшира. А Софи, конечно, мечтает заманить в Шотландию. Я же на это отвечаю — наинуднейшим голосом истинного старшего брата: поживем — увидим. Понимаю, она очень по тебе соскучилась, но у «Стивенс и Старк» нет морального права принимать во внимание подобные аргументы.

Я только что получил отчет по продажам «Иззи» в Лондоне и ближних графствах — цифры впечатляющие. Опять же, поздравляю!

Не переживай из-за «Слабостей»; если энтузиазм угас, лучше сейчас, чем через полгода писанины. С вульгарной — коммерческой — точки зрения идея была привлекательна, но тема, согласен, дохловата. Ты обязательно придумаешь что-то еще — то, что тебе понравится.

Поужинаем до твоего отъезда? Скажи когда.

С любовью, Сидни

Р. S. Ты тоже мастер постскриптумов.

Джулиет — Сидни

11 января 1946 года

Дорогой Сидни!

С удовольствием — где-нибудь на реке? Хочу устриц, шампанского и ростбиф, если будут; если нет, сойдет и курица. Я счастлива, что «Иззи» хорошо продается. Может, ехать в турне уже не надо?

Кстати, поскольку мой скромный успех — заслуга твоя и «Стивенс и Старк», я угощаю.

С любовью, Джулиет

Р.S. Я бросила Пастушка не в зал, а в преподавательницу риторики. Хотела бросить к ногам, но промахнулась.

Джулиет — Софи Стречен

12 января 1946 года

Миссис Александр Стречен

Феочен-фарм близ Оубен

Аргилл


Дорогая Софи!

Мне безумно хочется тебя видеть, но я в данный момент не я, а бездумный безвольный механизм. По приказу Сидни мне надо ехать в Бат, Колчестер, Лидс и еще какие-то дебри — сейчас не вспомню какие, — поэтому взять и слинять в Шотландию просто невозможно. Сидни насупит брови, сощурит глаза — и будет гневаться. А ты знаешь, как ужасно он гневается.

Как здорово было бы улизнуть в деревню, к тебе. Ведь ты бы меня баловала? Разрешила бы поваляться на диване? Подоткнула одеяльце, принесла чаю. Александр не станет возражать против постоянной оккупации дивана? Ты говорила, он человек терпеливый, но такое не всякий вынесет.

И почему мне грустно? Надо радоваться возможности читать «Иззи» вслух перед зачарованной публикой. Ты знаешь, до чего я люблю беседовать о книгах и как обожаю комплименты. Мне бы трепетать от восторга, а я хожу мрачная — мрачнее, чем во время войны. Все, решительно все кругом разрушено, Софи, — дороги, дома, люди. Особенно люди.

Думаю, это у меня последствия вчерашнего званого ужина. Еда, естественно, была чудовищна, но иного я не ждала. Доконали гости — на редкость тоскливое собрание. Говорили о бомбежках и голоде. Помнишь Сару Моркрофт? Я ее встретила. Гусиная кожа, кости и кроваво-красная помада. А была ведь хорошенькая… сохла еще по типу, который ездил верхом и потом поступил в Кембридж. Так вот, тип отсутствовал; Сара замужем за серолицым доктором. Он щелкает языком всякий раз перед тем, как что-то сказать. Однако и доктор — истинный герой романа по сравнению с господином, доставшимся в пару мне, причем только по той причине, что он холостяк, видимо, последний на земле… Ужас, какая я зануда и нытик!

Честно, Софи, со мной что-то не в порядке. Мужчины, которые мне попадаются, невыносимы. Вероятно, надо занизить стандарты — не до серощекого щелкуна, конечно, но чуть-чуть. Главное, тут даже не война виновата — с мужчинами мне всегда не везло.

Неужели печник из Св. Суизина так и останется моей единственной настоящей любовью? Вряд ли, все-таки мы ни разу не разговаривали… Зато моя страсть не омрачена разочарованием. А его черные кудри? За печником, если помнишь последовал «год поэтов». Сидни все хихикает надо мной, а ведь сам нас знакомил. Следующим шел бедняга Эдриан. Не стану в сотый раз пересказывать печальную повесть, но, Софи, Софи, что со мной не так? Я слишком разговорчива? Но нельзя же выходить замуж просто ради замужества. Жизнь с тем, с кем нельзя поговорить, а им более помолчать, — худшее из одиночеств.

Письмо получилось противное, нудное, скучное. Ты наверняка вздохнула с облегчением: ура, она в Шотландию не приедет. А я, может, еще приеду — моя судьба в руках Сидни.

Поцелуй от меня Доминика и передай, что на днях я видела крысу — здоровенную, ростом с терьера. Привет Александру.

С любовью, Джулиет

Доуси Адамс, о-в Гернси, Нормандские острова — Джулиет

12 января 1946 года


Мисс Джулиет Эштон

Оукли-стрит, 81

Челси

Лондон SW3


Дорогая мисс Эштон!

Мое имя Доуси Адамс. Я живу на острове Гернси в приходе Сент-Мартинс, на собственной ферме. О Вас я узнал из книги, она когда-то принадлежала Вам. «Избранные сочинения Элии». Автора в реальной жизни звали Чарльз Лэм.[3] А Ваша фамилия и адрес указаны изнутри на обложке.

Скажу просто — я обожаю Чарльза Лэма. Моя книжка называется «Избранное», вот я и думаю: значит, он написал еще. Хотелось бы почитать. Но на Гернси, хотя немцы уже ушли, книжные лавки закрыты.

Можно попросить Вас об одолжении? Не сообщите ли название и адрес какого-нибудь книжного магазина в Лондоне? Я бы по почте заказал сочинения Чарльза Лэма. Также хорошо бы узнать, издана ли его биография. Если да, очень хочется достать. Мысли у мистера Лэма яркие, забавные, но жизнь, похоже, была не сахар.

Он смешил меня даже во время фашистской оккупации, особенно рассказ про жареную свинью. Наш клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков тоже появился благодаря жареной свинье, которую пришлось прятать от немцев, и от этого мистер Лэм стал нам еще ближе.

Совестно Вас беспокоить, но ничего не узнать о нем так обидно, ведь из-за его книжки он стал мне как друг.

Надеюсь, что не очень потревожил, Доуси Адамс

Р.S. Одна моя знакомая, миссис Моджери купила памфлет, тоже когда-то принадлежавший Вам. Он называется «Горел ли куст? Апология Моисея и десяти заповедей». Ей попалась Ваша заметка на полях: «Слово Господне или способ управлять толпой???» Вы уже решили, что именно?

Джулия — Доуси

15 января 1946 года


М-ру Доуси Адамсу

Ле Воларен

Ля Буви

Сент-Мартинс, Гернси


Дорогой мистер Адамс!

Я больше не живу на Оукли-стрит, но чрезвычайно рада, что Ваше письмо нашло меня, а моя книжка — Вас. Мне было поистине горестно расставаться с «Избранными сочинениями Элии». Являясь счастливой обладательницей двух экземпляров, я одновременно нуждалась в свободном пространстве на книжных полках, однако при продаже все равно чувствовала себя предательницей. Ваше письмо пролило бальзам на мою кровоточащую совесть.

Интересно знать, как «Сочинения» добрались до Гернси? Может, у книг есть особый инстинкт, который помогает отыскать идеального читателя? Замечательно, если так.

Для меня рыться на полках книжных магазинов — высшее наслаждение. Поэтому, едва про читав Ваше письмо, я моментально отправилась к «Хастингсу и сыновьям», куда хожу много лет и где непременно обнаруживается та единственная книга, что была мне нужна, плюс еще три, о необходимости которых я не подозревала. Мистер Хастингс понял, что Вам необходим экземпляр рядового издания «Новых сочинений Элии» в хорошем состоянии. Мистер Хастингс отправит его бандеролью (с приложением квитанции). Узнав, что Вы являетесь почитателем Чарльза Лэма, мистер Хастингс очень обрадовался и сказал, что лучшая его биографии написана Э. В. Лукасом, и обещал ее разыскать, но на это может потребоваться некоторое время.

А пока, полагаю, Вы не станете возражать против маленького подарка от меня. Это из его «Избранных писем» и, по-моему, говорит о Лэме больше самой подробной биографии. Э. В. Лукас наверняка слишком академичен и вряд ли приводит в своем произведении мой любимый отрывок из Лэма:

Бум-бум-бум, трах-тах-тах,

Вжик-вжик-вжик, та-ра-рах!

Я, конечно, приду — покарайте меня.

Слишком много я выпил за эти два дня.

Моя совесть почти что издохла,

Даже вера в Бога засохла.

Вы найдете это в «Письмах» на стр. 244 — моё первое знакомство с Лэмом. Стыдно признаться, но книгу я купила лишь потому, что читала где-то про некого Лэма, который навещал в тюрьме своего друга Ли Ханта[4] — тот сидел за нападки на принца Уэльского.

Лэм вместе с Хантом выкрасили потолок камеры под голубое небо с белыми облаками, а после нарисовали на стене шпалеру роз. Позже я узнала, что Лэм, кроме всего прочего, помогал семье Ханта, хотя сам был беден как церковная мышь. И выучил младшую дочь Ханта наизусть читать «Отче наш» — задом наперед. О таком человеке, естественно, хочется знать все.

Вот что мне нравится в чтении: одна-единственная деталька в повествовании заставляет взяться за другую книгу, а крохотная деталька в ней — за третью… Бесконечная геометрическая прогрессия, рожденная погоней за удовольствием.

Красное пятно на обложке, напоминающее кровь, — это кровь. Я неосторожно обошлась с ножом для бумаг. Прилагаемая открытка — репродукция портрета Лэма кисти его друга Уильяма Хэзлитта.[5]

Если у вас есть время на переписку, не могли щи. на несколько вопросов? А именно на три. Почему жареную свинью потребовалось прятать? Как из-за нее возник литературный клуб? И самое любопытное: что за пирог из картофельных очистков? И почему он фигурирует в названии клуба?

Я снимаю квартиру по адресу: Глиб-плейс, 23, Челси, Лондон SW3.

Мою квартиру на Оукли-стрит разбомбило в 1945-м, и я часто ее вспоминаю. Там было чудесно: из трех окон вид на Темзу. Знаю, это счастье, что мне вообще удалось найти в Лондоне квартиру, но, видите ли, я скорее нытик, чем оптимист. Однако рада, что охота за «Элией» привела Вас ко мне.

Искренне Ваша, Джулиет Эштон

Р.S. Насчет Моисея я так и не решила, до сих пор мучаюсь.

Джулиет — Сидни

18 января 1946 года


Дорогой Сидни!

Это не письмо, а извинение. Прости, прости мои стенания по поводу чаепитий и ланчей, которые ты устраиваешь ради «Иззи». Я называла тебя тираном? Беру все свои слова назад. Я обожаю «Стивенс и Старк» за то, что меня услали из Лондона.

Бат — удивительный город: ровные полумесяцы чудесных, целехоньких белых зданий, ничего похожего на наши лондонские черные, мрачные громады — или, хуже того, на груды развалин вместо них. А какое счастье дышать чистым, свежим воздухом без угля и пыли! Погода хоть и холодная, но не промозглая, как в Лондоне. Даже прохожие на улицах другие — прямые, стройные, наподобие своих жилищ, резкий контраст по сравнению с серыми, сгорбленными жителями столицы.

Сьюзан говорит, что книжное чаепитие в «Эбботс» всем чрезвычайно понравилось, а мне уж точно. Минуты через три после начала я сумела отлепить язык от нёба и тут же принялась упиваться происходящим.

Завтра мы со Сьюзан отправляемся по книжным магазинам Колчестера, Норвича, Кингс-Линн, Бредфорда и Лидса.

Спасибо тебе за все, люблю, Джулиет

Джулиет — Сидни

21 января 1946 года


Дорогой Сидни!

Ездить ночью в поезде опять стало очень здорово! Никаких многочасовых стояний в коридоре, никаких задержек, чтобы прошли военные эшелоны, а главное, никакого затемнения. А еще опять можно подглядывать в окна — ведь в них есть свет! Всю войну мне этого страшно недоставало, люди тогда будто бы превратились в подземных кротов. Но учти, вуайеристкой я себя не считаю, потому что их интерес — спальни, а мой — кухни, гостиные. Один взгляд на книжный шкаф, письменный стол, горящие свечи, яркие диванные подушки — и жизнь семьи как на ладони.

Сегодня в магазине Тилмана нам попался один омерзительный, надменный тип. Я рассказала об Иззи, поинтересовалась, есть ли вопросы, и он буквально выпрыгнул невесть откуда у меня перед носом и потребовал объяснений: как я, жалкая обывательница, осмелилась поминать всуе Исаака Бикерштаффа? «Исаак Бикерштафф, знаменитый журналист, святой человек, душа и сердце литературы восемнадцатого столетия, умер, а вы оскверняете его имя».

Я хотела что-то пропищать, да не успела: в заднем ряду вскочила какая-то женщина.

— Помолчали бы! Нельзя осквернить имя того, кого никогда не существовало! Кто не умирал, потому что не жил. Исаак Бикерштафф — псевдоним Джозефа Эдисона из «Спектейтор»![6] Мисс Эштон имеет право творить под любым именем — и вас не спросим!

Моя отважная защитница вышла победительницей — тип спешно ретировался.

Сидни, ты случайно не знаешь типа по имени Маркхэм В. Рейнольдс-младший? Если нет, поищи в «Кто есть кто», «Книге Судеб» или картотеке Скотленд-Ярда, ладно? Если и там не найдешь, загляни в телефонный справочник. Этот Маркхэм прислал мне в гостиницу Бата красивый весенний букет, в поезд — дюжину белых роз, в Норвиче — охапку красных, и все без записки, одна лишь визитная карточка. Правда, стильная.

И все же, откуда ему известно, где мы со Сьюзан останавливаемся? И на каком поезде едем? Цветы всякий раз ждали моего приезда. Что делать, наслаждаться или прятаться?

С любовью, Джулиет

Джулиет — Сидни

23 января 1946 года


Дорогой Сидни!

Сьюзан показала мне отчет по продажам «Иззи» — прямо не верится. Я искренне считала, что война всем ужасно надоела и вспоминать о ней — тем более читать в книжках — никому не хочется. К счастью, ты в очередной раз оказался прав, а я нет (признавать это для меня смерти подобно).

Поездки, выступления перед внимающей тебе публикой, автографы, встречи с людьми — я в совершеннейшем восторге! Женщины рассказывают о войне разные любопытные истории, и можно лишь пожалеть, что я уже не веду колонку. Например, вчера в Норвиче одна дама поведала мне следующее. У нее четыре дочери-подростка! Старшую на прошлой неделе пригласили на чаепитие в кадетской школе. Девочка пришла в своем лучшем платье и белоснежных перчатках, переступила порог, кинула взгляд на море сияющих кадетских лиц — и потеряла сознание! Бедный ребенок за всю жизнь не видел столько мужчин одновременно. Подумай, целое поколение выросло без танцев, без флирта…

Мне нравится общаться с продавцами в книжных магазинах — воистину особая порода людей. Никто в здравом уме не согласится на такое жалованье, да и для владельцев прибыль ничтожна. Значит, единственный мотив — любовь к читателям и чтению плюс удовольствие первым открыть новую книгу.

Помнишь нашу с твоей сестрой первую работу в Лондоне? Букинистический магазинчик мистера Хоука? Я его обожала! Он распаковывал коробку с книгами и выдавал нам одну-две со словами: «Пеплом не мазать, отпечатков не оставлять, и ради всего святого, Джулиет, пометок на полях не писать! Софи, деточка, умоляю, не позволяй ей пить кофе». И мы садились читать.



Меня потрясало тогда и потрясает сейчас, что люди, как правило, заходят в книжные магазины, толком не зная, что им нужно. Просто роются на полках в поисках чего-нибудь занимательного. А потом — они ведь умные и не верят издательским рецензиям — задают продавцам три вопроса: 1) О чём это? 2) А вы сами читали? 3) И что, понравилось?

Настоящий, прирожденный книготорговец — вроде меня и Софи — врать не станет. Выражение лица все равно выдаст с потрохами. Поднятая бровь, легкая гримаса — и сразу ясно: нет-нет, это не книга, а недоразумение. И тогда умный покупатель обязательно спросит: «А вы что порекомендуете?» И ты за руки за ноги отволочёшь его куда надо. Если книга ему не понравится, он больше к тебе не придет. Зато если понравится, — он твой навсегда.

Ты записываешь? Зря. Но все равно скажу: издатели должны отсылать в магазины не по одному экземпляру, а по несколько, для продавщиц.

Мистер Сетон сегодня сказал, что «Иззи Бикерштафф» — идеальный подарок и для любимого человека, и для нелюбимого, которому все равно нужно что-то подарить. А еще он утверждает, что 30 процентов книг приобретается именно в подарок. Тридцать процентов?! Как считаешь, врёт?

Сьюзан тебе сказала, чем еще она распоряжается помимо нашей поездки? Мной. Мы не прообщались и получаса, а она уже объявила, что моя косметика, одежда, прическа и туфли не годятся никуда, решительно никуда. Я что, не в курсе? Война закончилась!

Она отвела меня в салон мадам Хелены, и теперь вместо длинных лохм у меня короткие кудри. Их чуточку осветлили — по словам Сьюзан и мадам Хелены, моим «прелестным каштановым локонам» недоставало золотого блеска. Ха! Меня не проведешь; это они замаскировали седые волоски (по моим подсчетам их четыре). Заодно я купила банку крема для лица, лосьон для рук с приятным запахом, новую помаду и приспособление для подкручивания ресниц — от которого глазки в кучку.

Затем Сьюзан объявила, что надо подумать о новом платье. Я ответила в том духе, что, мол, королева донашивает наряды 1939 года — и ничего, довольна, а я-то чем лучше? Сьюзан в долгу не осталась: королеве не требуется производить на людей хорошее впечатление, а мне очень даже. Я поначалу чувствовала себя предательницей страны и короны, потому что в наши дни приличные дамы не покупают новой одежды, но забыла обо всем на свете, увидев свое отражение в зеркале. Первое новое платье за четыре года — и какое! Цвета спелого персика; при движениях волнуется как море. Продавщица заверила, что в платье есть «галльский шик» и, если его купить, на меня шик тоже перейдет. Я купила. Правда, с новыми туфлями придется повременить: я истратила почти годовой запас мануфактурных карточек.

Итак, благодаря Сьюзан, прическе, крему и платью я больше не убогая чумичка тридцати двух лет. Я — живая, эффектная, сказочно откутюрная (если такого французского слова нет, его надо внести в словари) тридцатилетка.

Кстати, о новом платье и отсутствующих новых туфлях. Возмутительно, что после войны ограничения на товары строже, чем в военные годы! Понятно, что надо накормить, одеть, дать крышу над головой сотням тысяч людей по всей Европе, но, если честно, обидно, что среди них столько немцев.

У меня по-прежнему никаких идей насчет следующей книги. Я уже начинаю нервничать. У тебя есть предложения?

Сейчас я нахожусь, что называется, на Севере, поэтому вечером хочу позвонить по междугороднему телефону Софи в Шотландию. Хочешь передать что-нибудь сестре? Зятю? Племяннику?

Это самое длинное письмо в моей жизни. Воздавать сторицей не обязательно.

С любовью, Джулиет

Сьюзан Скотт — Сидни

25 января 1940 года


Дорогой Сидни!

Не верьте газетам. Джулиет не арестовывали и не уводили в наручниках. Ее всего лишь отчитал бредфордский констебль — с трудом сдерживая хохот.

Да, она действительно швырнула чайником Джилли Гилберту в голову, но не ошпарила, нет, это с его стороны наглая ложь, чай был совсем холодный. И удар пришелся по касательной, вовсе не в лоб. С нас даже не удержали за чайник — подумаешь, малюсенькая щербинка. Однако Джилли так вопил, что управляющий отеля все же позвонил в полицию.

Такая, если вкратце, история. Ответственность я полностью беру на себя — не следовало подпускать Джилли к Джулиет с интервью. Я ведь в курсе, что это за скользкий червяк, как, впрочем, и все, кто работает в лондонской «Хватай-держи». И я знала, что успех колонки Иззи Бикерштафф в «Спектейтор» — как и сама Джулиет — для Джилли с его газетенкой хуже кости в горле.

«Брейди Буксмит» устроили для Джулиет прием. В отель мы вернулись усталые, но невероятно гордые собой. А в вестибюле откуда ни возьмись — Джилли! Упросил выпить с ним чаю, умолял о короткой беседе с «нашим достоянием, восхитительной мисс Эштон, — или, правильнее сказать, со всенародным британским достоянием, восхитительной Иззи Бикерштафф?». Одно это сладкопение должно было меня насторожить, но, увы, очень хотелось сесть, еще чуть-чуть насладиться успехом Джулиет и выпить чаю со сливками.

Мы согласились. Разговор шел гладко, и я отвлеклась на что-то свое, но потом услышала:

— Вы ведь потеряли на войне мужа, верно? Почти мужа… без пяти минут. Собирались замуж за лейтенанта Роба Дартри, не так ли? Даже церемония была назначена?

Джулиет в ответ холодно произнесла:

— Прошу прощения, мистер Гилберт?

Вы же знаете, Сидни, до чего она вежлива.

— Я ничего не путаю? Вы с лейтенантом Дартри обращались за разрешением на брак, должны были пройти регистрацию в мэрии Челси 13 декабря 1942 года в 11 утра и заказали обед в «Ритце». Но не явились ни туда, ни в мэрию. Бросили лейтенанта Дартри, можно сказать, у алтаря! Бедняга, униженный и оскорбленный, с разбитым сердцем отправился на свой корабль и меньше чем через три месяца погиб в Бирме.

Я села очень прямо. У меня самым натуральным образом отвисла челюсть. Я лишилась дара речи. А Джулиет, сдерживаясь из последних сил, втолковывала наглецу:

— Я не бросала Роба у алтаря, это произошло накануне. И его это нисколько не унизило — наоборот, он вздохнул с облегчением. Я просто сказала ему, что передумала выходить замуж. Поверьте, мистер Гилберт, Роб уехал, радуясь счастливому избавлению. Причем отправился не на корабль, а чуть ли не вприпрыжку в клуб моряков, где до утра протанцевал с Белиндой Твайнинг.

Джилли, естественно, удивился, но не унялся. Такие крысы не унимаются. Он быстро сообразил, что такой пикантный поворот событий для его газетенки еще интереснее.

— Ага! — гнусно ухмыльнулся он. — В чём же причина? Алкоголь? Женщины? Приветик от Оскара Уайльда?

Вот тут Джулиет и запустила в него чайником. Можете вообразить переполох — в вестибюле было полно народу. Потому все и просочилось в газеты.

Кстати, если начистоту. Заголовок «ИЗЗИ БИКЕРШТАФФ ВОЗВРАЩАЕТСЯ НА ВОЙНУ! В сражении сдобными булочками ранен репортер» грубоват, но неплох. Однако «КАК ДЖУЛЬЕТТА ПРЕДАЛА РОМЕО, или ПАВШИЙ В БИРМЕ» — мерзость, даже для Гилберта и «Хватай-держи».

Джулиет переживает за репутацию «Стивенс и Старк», но из-за Роба Дартри ей совсем дурно. Мне удалось разведать только одно: он был хороший человек, очень хороший, он абсолютно ни в чем не виноват — и позора не заслужил!

Вы его знали? Разумеется, алкоголь и Оскар Уайльд — чушь, но все же: почему Джулиет отменила свадьбу? Вы в курсе? И если да, мне бы сказали? Естественно, нет: зачем я спрашиваю?

Досужие сплетни скоро стихнут, но стоит ли Джулиет возвращаться в Лондон в самом их разгаре? Не продлить ли тур? Может, Шотландия? Признаюсь, я в сомнениях. Продажи прекрасны, но Джулиет столько трудилась — все эти бесконечные чаепития, ланчи. Нелегко стоять перед полным залом и расхваливать себя и свою книжку. В отличие от меня она к подобному не привыкла и, по-моему, очень устала.

Воскресенье мы проведем в Лидсе, насчет Шотландии дайте знать туда.

Джилли Гилберт — злобная тварь и, надеюсь, получит по заслугам, однако его стараниями «Иззи Бикерштафф» попала в список бестселлеров. Так и тянет написать гаду благодарственное письмо.

Ваша, и как всегда впопыхах, Сьюзан

P.S. Вы выяснили, кто такой Маркхэм В. Рейнольдс? Он сегодня прислал Джулиет целую плантацию камелий.

Джулиет — Сидни. Телеграмма

УМИРАЮ ОТ СТЫДА. ЛЮБЛЮ, ДЖУЛИЕТ

Сидни — Джулиет

26 января 1946 года


Мисс Джулиет Эштон

Отель «Квинс»

Городская площадь

Лидс


Дорогая Джулиет!

Не переживай из-за Гилберта, ты нисколько не опозорила «Стивенс и Старк». Жаль только, что чай не был погорячей и ты не прицелилась получше и пониже. После грязной выходки Джилли за мной охотится пресса, и я намерен сделать заявление. Не волнуйся, не о тебе с Робом Дартри, — о Журналистике с большой буквы в наши дегенеративные времена.

Я только что говорил со Сьюзан про Шотландию и — хотя Софи меня не простит — решил, что туда ехать не нужно. Продажи «Иззи» растут быстро. По-моему, тебе стоит вернуться домой.

«Таймс» хочет заказать тебе большую статью для приложения, одну из серии в трех выпусках. Насчет сюжета пока умолчу, но скажу три вещи — это должна написать Джулиет Эштон, а не Иззи Бикерштафф. Тема серьезная, а на заявленный гонорар ты сможешь целый год ежедневно уставлять квартиру свежими цветами, приобрести атласное покрывало (лорд Вултон утверждает, что для этого больше не требуется ждать, когда твою квартиру разбомбят) и купить настоящие кожаные туфли — если найдешь, конечно. Могу отдать тебе свои карточки.

Статья в «Таймс» нужна поздней весной, что хорошо, так как больше времени на размышления о новой книге. Словом, причин торопиться домой полно, но главная — я по тебе соскучился.

Далее. О Маркхэме В. Рейнольдсе-младшем. Я про него знаю, причем не из «Книги Судеб». Он американец, сын и наследник Маркхэма В. Рейнольдса-старшего, бумажного монополиста, скупившего кучу фабрик. Рейнольдс-младший натура художественная, производством бумаги рук не пачкает — он пачкает ее саму. Издатель. «Нью-Йорк джорнал», «Слово», «Взгляд», еще несколько журнальчиков поменьше. Мне говорили, что он в Лондоне. По официальной версии, приехал открывать лондонское отделение «Взгляда», но по слухам — сманивать наших лучших авторов, поскольку вздумал заняться серьёзной литературой. Я слышал, что он любит сулить писателям богатство и процветание в Америке, но не думал, что в его арсенал входят розы с камелиями. Однако не удивлен: парню не занимать того, что у нас называется наглостью, а у американцев — духом предпринимательства. Погоди, сама увидишь — он растапливал и не такие каменные сердца! В частности, сердце моей секретарши. Стыдно признаться, но это она сообщала ему о вашем маршруте и адресах. Сочла, что мистер Рейнольдс очень романтичен: «Удивительно красивый костюм и туфли на заказ!» Господи Боже! Глупая женщина так и не уяснила, что значит слово «конфиденциальность». Пришлось уволить.

Нет сомнений, Джулиет, он тебя преследует. Вызвать его на дуэль? Нет, воздержусь — он непременно меня убьет. Дорогая, я не обещаю тебе ни богатства, ни процветания, ни даже сливочного масла, но… ты ведь знаешь, что «Стивенс и Старк» — особенно Старк — тебя очень-очень-очень любят?

Поужинаем, как вернешься?

С любовью, Сидни

Джулиет — Сидни

28 января 1946 года


Дорогой Сидни!

Конечно, поужинаем, с наслаждением. Надену новое платье и налопаюсь как свинья.

Рада, что история с Джилли и чайником не опозорила «Стивенс и Старк», а то я испереживалась. Сьюзан предлагала сделать «достойное заявление» для прессы про меня и Роба — почему мы не поженились. Только я не могу. Меня сочтут недотепой, но его — совсем дураком. Не хочу. Но именно так и получится, хотя дураком он не был. Просто так прозвучит. Поэтому я лучше помолчу — я, бессердечная, гадкая, противная вертихвостка. Тебе, впрочем, все расскажу. Рассказала бы раньше, но в 1942-м ты служил во флоте и Роба не знал. Даже Софи не была с ним знакома — той осенью она жила в Бредфорде, — а потом я взяла с нее клятву молчать. В общем, сразу не призналась, а после все стало уже неважно, особенно учитывая, в каком свете меня выставляло — глупой курицей, и в первую очередь из-за помолвки.

Я ведь думала, что влюблена (дура), готовилась жить с мужем и расчищала для него место в доме, чтобы он не почувствовал себя троюродной тетушкой из деревни. Освободила половину ящиков комода, полгардероба, медицинского шкафчика и письменного стола. Выбросила мягкие плечики для одежды, заменила на тяжелые деревянные. Убрала с кровати на чердак куклу-уродца. Словом, превратила квартиру в семейное гнёздышко.

Днём перед свадьбой Роб перевозил ко мне остатки одежды и вещей, а я поехала в «Спектейтор» со статьёй для колонки «Иззи». Затем поспешила домой, взлетела по лестнице, распахнула дверь — и обнаружила Роба перед книжным шкафом. Он сидел на низкой табуретке в окружении картонных коробок и уже заклеил последнюю клейкой лентой и даже перевязал веревкой. Коробок было восемь — восемь коробок моих книг, которые он связал и хотел отправить в ссылку в подвал.

Роб посмотрел на меня и сказал:

— Здравствуй, дорогая. Не переживай из-за беспорядка, привратник обещал помочь это унести. — Затем кивнул на книжные полки и добавил: — Правда, красиво?

От негодования я потеряла дар речи! Сидни, полки — те, где раньше стояли книги, — были сплошь забиты его спортивными наградами: серебряными и золотыми кубками, синими розетками, красными лентами. Там имелись призы за все спортивные игры, в которые можно играть с помощью деревянных приспособлений: крикетных клюшек, хоккейных, клюшек для поло, гольфа, сквоша и лакросса, ракеток для пинг-понга и тенниса, весел, лука и стрел, бильярдных киев. Плюс еще статуэтки за все, что мужчина способен перепрыгнуть самостоятельно и верхом. Грамоты в рамках — за отстрел максимального количества птиц такого-то числа такого-то года, за первое место по бегу и за то, что Роб последний выстоял при каком-то отвратительном перетягивании каната с Шотландией. Я возопила:

— Как ты смеешь! Что ты НАДЕЛАЛ?! Верни книги на место!

И началось. Я выступила с речью: никто не выйдет замуж за человека, для которого главное счастье в жизни — лупить чем попало по птичкам и мячикам. Роб парировал: мегера, синий чулок. Ну, в таком духе. Любовь стремительно покатилась под откос. Пожалуй, единственной нашей общей мыслью было: «О чем, черт возьми, мы столько говорили целых четыре месяца?» Действительно, о чем? Роб пыхтел, сопел, фыркал — потом ушел. А я распаковала книжки.

Помнишь, в прошлом году: ты специально встретил меня ночью с поезда, чтобы сообщить, что мой дом разбомбили? Ты, наверное, подумал, я хохочу истерически? Ничего подобного. Я хохотала из-за иронии судьбы, ведь разреши я Робу отнести книги в подвал, я бы сохранила их все до единой.

Сидни, во имя нашей долгой дружбы разрешаю тебе не высказываться на сей счет — вообще. В сущности, буду рада, если не услышу от тебя ни слова по этому поводу.

Спасибо, что помог выследить Маркхэма В. Рейнольдса-младшего. До сих пер он обольщал меня исключительно флористическим способом, поэтому я оставалась верна тебе и Империи. Но сочувствую твоей секретарше — надеюсь, он послал ей розы, — ибо не уверена, что моя нравственность выстояла бы под напором туфель, сшитых на заказ. Если мы вдруг встретимся, постараюсь не смотреть ему на ноги — или сначала привяжу себя к столбу, а затем гляну одним глазком, как Одиссей.

Награди тебя бог за то, что призываешь меня домой. С нетерпением жду предложения от «Таймс». Можешь поклясться здоровьем Софи, что статья не фривольного содержания? Не о герцогине Виндзорской?

С любовью, Джулиет

Джулиет — Софи Стречен

31 января 1946 года


Дорогая Софи!

Спасибо, что заскочила в Лидс — я изнывала по дружескому общению! Честное слово, хотела сбежать на Гебриды и зажить там отшельницей. Так что ты просто умница.

Заметка в лондонской «Хватай-держи» обо мне — пример откровенной гиперболизации: меня даже не арестовывали. Я понимаю, что крестная мать-уголовница — мечта Доминика, но придется обойтись скучной мной, увы.

Я говорила Сидни, что на лживые, злобные обвинения Джилли отвечу гордым молчанием. Он сказал, молчи сколько хочешь, но «Стивенс и Старк» не обязаны!

И созвал пресс-конференцию, дабы защитить честь и достоинство Иззи Бикерштафф, Джулиет Эштон и журналистики в целом от разной швали вроде Джилли Гилберта. Это попало в шотландские газеты? Если нет — вот ключевые моменты. Сидни назвал Гилберта извращенцем и подонком (может, не дословно, но по сути) и еще сказал: «Гилберт лжет, ибо слишком ленив, чтобы уважать факты, и слишком глуп, чтобы понять, какой урон наносит его ложь благородным журналистским традициям». Правда, красиво?

Софи, подумай, могут ли девушки (теперь уже женщины) вроде нас с тобой мечтать о лучшем защитнике? Нет! Твой брат произнес вдохновенную речь. Но теперь, признаться, я немного боюсь. Джилли Гилберт — скользкий гад, который вряд ли уползет восвояси, ни разу не зашипев. Сьюзан, правда, утверждает, что Джилли еще и трус и не осмелится на ответный удар. Надеюсь, она права.



С любовью ко всем вам, Джулиет

Р.S. Тот человек прислал очередную охапку орхидей. А у меня образовался нервный тик: поминутно озираюсь и смотрю, не выскочит ли он откуда-нибудь. Как думаешь, это и есть его цель?

Доуси — Джулиет

31 января 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Ваша книга вчера пришла! Вы — чудесный человек, и я благодарен Вам от всего сердца.

Я работаю в гавани Сент-Питер-Порта — разгружаю суда — и в обеденный перерыв есть время почитать. Выпить настоящего чаю, съесть хлеба с маслом — истинное блаженство, а теперь вот еще Ваша книга. К тому же в мягкой обложке, можно носить в кармане, хоть я и стараюсь растянуть удовольствие. А как я рад портрету Чарльза Лэма! Очень благородная внешность, верно?

Я бы очень хотел с Вами переписываться. Постараюсь подробно ответить на вопросы. Рассказчик из меня неважный, но все же. Начну с истории о жареной свинье.

Отец оставил мне в наследство дом и небольшое хозяйство. До войны я держал свиней, выращивал овощи для рынка в Сент-Питер-Порте, цветы для Ковент-Гарден, выполнял плотницкие работы и чинил крыши.

Свиней больше нет. Их конфисковали немцы для своей армии на континенте, а мне приказали сажать картошку. Нам полагалось заниматься исключительно тем, чем велено. Вначале, пока я толком не знал, что такое немцы, думал припрятать пару свинок для себя. Но сельхозштурмбанфюрер, или как его там, быстро про это пронюхал и отобрал моих красавиц. Удар тяжелый, но я решил, что ничего, переживем: картошки, репы навалом. Мука тогда еще оставалась. Но странное дело, до чего люди зациклены на еде. Полгода на репе и редких кусочках хрящика — и ты уже не способен думать ни о чем, кроме нормального ужина.

И вдруг соседка миссис Моджери присылает записку: приходите скорей. И приносите нож для мяса. Я боялся надеяться, но в особняк летел на всех парусах. И — о счастье! Миссис Моджери тайком держала свинью и пригласила меня и еще нескольких знакомых на пир!

Я с детства неразговорчив — сильное заикание — и к большим собраниям не привык. До того ужина меня, по правде говоря, никуда и не приглашали. Конечно, я согласился — кто же устоит против жареной свинины? — но вообще предпочел бы забрать свой кусок и съесть дома.

Слава богу, вышло по-другому. Мы еще не знали, но это стало первым заседанием гернсийского клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков. Еда была — упоение, компания — того лучше. За разговором мы совсем забыли о комендантском часе, и вдруг Амелия (миссис Моджери) услышала, что бьет девять, — мы пересидели целый час. Но от сытной еды мы осмелели. Элизабет Маккенна сказала: «Не сидеть же всю ночь у Амелии, надо расходиться по домам». Все и пошли. Только за нарушение комендантского часа людей отправляли в лагеря, а за свинину и подавно. Мы пробирались тихонько, огородами, чуть ли не ползком.

Все обошлось бы, если б не Джон Букер. За ужином он не столько ел, сколько пил, а когда мы вышли на дорогу, взял и заорал песню! Я схватил его обеими руками, да поздно. Из-за деревьев с «люгерами» наперевес выступили шестеро патрульных, раскричались: почему шляетесь ночью? Где были? Куда идете?

Я растерялся. Что делать? Бежать? Застрелит. Во рту пересохло, в мозгах пустота, до звона. Я стоял, поддерживал Букера и молился о чуде.

А Элизабет сделала глубокий вдох и шагнула вперед. Она невысокая, дуло пистолета ей вровень с глазами, но она даже не моргнула. Подошла к главному и затараторила без остановки. О, нам так жаль, что мы нарушили комендантский час! Но мы были на собрании гернсийского литературного клуба и обсуждали роман «Элизабет и ее чудесный немецкий садик». Изумительная книжка! Сплошной восторг, все дружно забыли о времени. Вам не доводилось читать?

Остальные тупо молчали, но патрульный поневоле заулыбался — такова уж наша Элизабет. Наши фамилии записали и вежливо попросили явиться поутру к коменданту. Затем главный патрульный с поклоном пожелал нам доброй ночи. Элизабет светски кивнула, и мы бочком-бочком потянулись прочь, еле сдерживаясь, чтобы не разбежаться, как зайцы. Я тащил на себе Букера, но все равно очутился дома в секунду.

Вот такая история про свинью.

А теперь мой вопрос. К нам каждый день приходят корабли с едой, одеждой, семенами, плугами, кормом для скота, инструментами, лекарствами. Всем, чего на Гернси пока сильно недостаёт. И теперь, когда есть еда, самое главное для нас — обувь. К концу войны на острове ни одной более-менее годной пары не осталось.

Некоторые привезенные вещи завернуты в старые газетные и журнальные страницы. Мы с моим другом Кловисом аккуратно расправляем их и уносим домой, читать, а потом раздаем соседям. Они, как и мы, за последние пять лет изголодались по новостям из большого мира, у каждого свой интерес: миссис Соусси нужны новые рецепты; мадам Лепелль — модные картинки (она портниха); мистер Бруар читает некрологи (он на что-то надеется, только не говорит, на что); Клаудия Рейни собирает фотокарточки Рональда Колмана,[7] а мистер Туртель — королев красоты в купальниках. Моя подруга Изола любит читать про свадьбы.

Во время войны нам не позволялось получать письма и газеты из Англии — и вообще ниоткуда. В 1942 году немцы изъяли радиоприемники. Разумеется, кое-что осталось, и мы тайком слушали с риском угодить в лагерь. Но многое пропустили и сейчас понимаем не все из того, что читаем.

Мне очень нравятся карикатуры военного времени, но есть одна совершенно загадочная, из «Панча» 1944 года. Там примерно с десяток людей идёт по лондонской улице. Главные персонажи — двое мужчин в котелках, с портфелями и зонтиками. Один говорит другому: «Говорят, „червяки“ странно влияют на людей. Чушь!» Я не сразу заметил, что на рисунке у всех одно ухо нормальное, а другое — огромное. Может, вы объясните, в чем соль?

Искренне Ваш, Доуси Адамс

Джулиет — Доуси

3 февраля 1946 года


Дорогой мистер Адамс!

Очень рада, что Вам нравятся письма Лэма и его портрет. Мои ожидания в смысле внешности он более чем оправдал, и мне приятно, что наши мнения совпали.

Огромное спасибо за историю о свинье, но не думайте, будто я не заметила, что Вы ответили только на один мой вопрос. Я страстно мечтаю узнать о клубе любителей книг и пирогов из картофельных очистков по возможности больше, и не из одного лишь праздного любопытства, но и профессионального тоже.

Я говорила, что я — писатель? Во время войны я вела еженедельную колонку в «Спектейтор», а затем издательство «Стивенс и Старк» собрало мои статьи в книгу и опубликовало под названием «Иззи Бикерштафф идет на войну». Иззи — литературный псевдоним, выбранный для меня издательством, но сейчас, хвала небесам, бедняжка упокоилась с миром, и я вновь вольна творить под своим именем. Я подумываю о книге, но никак не могу выбрать сюжет, бок о бок с которым готова просуществовать несколько лет кряду. Тем временем «Таймс» просит у меня статью для литературного приложения. Рассуждения о практической, моральной и философской значимости чтения — в трех номерах от лица трех разных авторов. Мне досталась философская часть, но пока единственная моя мудрая мысль следующая: чтение не дает слететь с катушек. Полагаю, Вы уже поняли, что мне нужна помощь.

Как Вы думаете, ваш клуб не станет возражать, если я упомяну о нем в статье? Я уверена, что история его создания восхитит читателей «Таймс», поэтому очень хотела бы узнать о ваших встречах побольше. Но если Вы против, я пойму — и обрадуюсь любой Вашей весточке на любую тему.

Я прекрасно помню карикатуру в «Панче», которую Вы описали. Очевидно, Вас смутило слово «червяки». Это кодовое название, изобретение Министерства информации. Считалось, что оно звучит не так страшно, как «крылатая ракета У-1» или «ракета-снаряд».

Мы тогда давно привыкли к ночным бомбежкам и всему, что за ними следовало, но те ракеты были… просто ужас. Они налетали днем и так стремительно, что не хватало времени не то что добежать до укрытия, но даже включить сигнал воздушной тревоги. Их было отчетливо видно — такие тонкие, черные, остро отточенные карандаши, валившиеся с неба с глухим, прерывистым звуком, примерно как у автомобиля, когда в нем заканчивается горючее. Пока они кашляли: «пут-пут-пут», ты был в безопасности. Это значило «слава богу, мимо».

Но когда кашель прекращался, до падения оставалось тридцать секунд. Поэтому люди напряженно прислушивались к моторам этих бомб. Я однажды видела, как упал «червяк». И была довольно далеко, бросилась в водосточный желоб и буквально прилипла к бордюрному камню. А какие-то женщины в деловом здании на той же улице выглянули с верхнего этажа в окно — посмотреть. Взрывной волной их выдернуло наружу.

Кому пришло в голову нарисовать такую карикатуру и почему все, включая меня, над ней смеялись? Сейчас трудно постичь. Но это факт. Похоже, старинная максима, что юмор — лучший способ перенести непереносимое, не потеряла своей актуальности.

Мистер Хастингс прислал Вам биографию Лукаса?

Искренне Ваша, Джулиет Эштон

Джулиет — Маркхэму Рейнольдсу

4 февраля 1946 года


М-ру Маркхэму Рейнольдсу

Холкин-стрит, 63

Лондон SW1


Дорогой мистер Рейнольдс!

Мне удалось подкараулить Вашего посыльного. Я сцапала его, когда он возлагал букет розовых гвоздик на мой порог, и пытала до тех пор, пока он не выдал Ваш адрес, — как видите, мистер Рейнольдс, Вы не единственный, кто пользуется слабостями невинных служащих. Надеюсь, его не уволят; он, кажется, милый мальчик, и у него поистине не было выбора — я угрожала Призраками Прошлого.

Итак, теперь у меня есть возможность поблагодарить Вас за мириады присланных цветов — тысячу лет не видела таких роз, камелий и орхидей! Вы и представить не можете, как они поднимают настроение этой отвратительно холодной зимой. Не знаю, за какие заслуги мне посчастливилось жить в оранжерее, когда остальные месят слякоть меж голых деревьев, но меня это абсолютно устраивает.

Искренне Ваша, Джулиет Эштон

Маркхэм Рейнольдс — Джулиет

Февраль, 5-е, 1946 год


Дорогая мисс Эштон!

Посыльного я не уволил — повысил. С его помощью я добился того, чего никак не мог добиться сам, — знакомства с Вами. Осмелюсь считать Вашу записку фигуральным рукопожатием, а стало быть, с формальностями покончено. Надеюсь, Вы согласны. Иначе в смутной надежде на личную встречу мне придется добиваться приглашения на очередной званый обед леди Баском. Ваши друзья — подозрительный народец, особенно некто Старк. Он заявил, что ничего не смыслит в ленд-лизе,[8] и отказался привести Вас на коктейль, который я устраивал в редакции «Взгляда».

Бог свидетель, мои намерения чисты, — во всяком случае, не меркантильны. Дело обстоит до крайности просто: среди писателей Вы единственная, кому удалось меня рассмешить. Колонка Иззи Бикерштафф — самое остроумное из всего напечатанного в военное время, и я мечтаю познакомиться с автором.

Если я поклянусь не похищать Вас, окажете честь поужинать со мной на следующей неделе? Назначайте день — я целиком и полностью в Вашем распоряжении.

Ваш Маркхэм Рейнольдс

Джулиет — Маркхэму Рейнольдсу

б февраля 1946 года


Дорогой мистер Рейнольдс!

Меня трудно назвать неуязвимой для комплиментов, особенно тех, что относятся к моим литературным произведениям. Буду счастлива поужинать с Вами. В следующий четверг?

Искренне Ваша, Джулиет Эштон

Маркхэм Рейнольдс — Джулиет

Февраль, 7-е, 1946 год


Дорогая Джулиет,

Четверг слишком далеко. Понедельник? «Кларидж»? В семь вечера?

Ваш Марк

Р.S. Полагаю, у Вас нет телефона?

Джулиет — Маркхэму

7 февраля 1946 года


Дорогой мистер Рейнольдс!

Договорились — понедельник, «Кларидж», в семь.

Телефон у меня есть — на Оукли-стрит, под грудой развалин, которые раньше были моей квартирой. Здесь я только снимаю помещение, и у моей хозяйки, миссис Олив Бернс, один единственный аппарат на весь дом. Если желаете поболтать с ней, могу дать номер.

Искренне Ваша, Джулиет Эштон

Доуси — Джулиет

7 февраля 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Уверен, клуб любителей книг будет рад упоминанию в «Таймс». Я попросил миссис Моджери рассказать Вам о наших собраниях. Она дама образованная и напишет для газеты лучше меня. Думаю, наш клуб мало похож на ваши лондонские.

Биографию Лукаса мистер Хастингс еще не нашел, но я получил от него открытку: «Задача сложная. Но не отчаивайтесь». Добрый человек. Я сейчас разгружаю шифер для крыши гостиницы «Краун». Хозяева надеются, что летом снова появятся туристы. Работа хорошая, но я жду не дождусь, когда опять можно будет трудиться на своей земле.

Приятно приходить домой вечером, когда там ждет письмо от Вас.

Желаю удачи с темой для новой книги.

Искренне Ваш, Доуси Адамс

Амелия Моджери — Джулиет

8 февраля 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Ко мне только что приходил Доуси Адамс. Он сегодня получил от Вас подарок и письмо — никогда прежде не видела его настолько счастливым. Он так горячо упрашивал меня написать Вам со следующей почтой, что даже забыл о своей стеснительности. Не уверена, что Доуси это сознает, но у него редкий дар убеждения. Он никогда ни о чем не просит для себя, поэтому люди с удовольствием делают то, о чем он просит для других.

Он рассказал о статье, над которой Вы работаете, и попросил меня написать о литературном клубе, который мы создали в период — и благодаря — немецкой оккупации. С удовольствием это сделаю, но с условием.

Знакомая из Англии прислала мне книгу «Иззи Бикерштафф идет на войну». Мы пять лет не имели новостей о большом мире, так что можете вообразить, с каким интересом я читала о военном времени в Англии. Ваша книга познавательна, увлекательна и смешна, но именно ее веселый тон меня немного смущает.

Наше название — «Клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков» — весьма необычно, и его легко сделать мишенью для насмешек. Вы можете гарантировать, что этого не произойдет? Члены клуба очень дороги мне, и я не хочу, чтобы они стали предметом потехи.

Не расскажете ли коротко, о чем намереваетесь писать в статье, а также немного о себе? Если Вы понимаете важность моих вопросов, буду рада рассказать о нашем клубе. Надеюсь на скорый ответ.

Искренне Ваша, Амелия Моджери

Джулиет — Амелии

10 февраля 1946 года


Миссис Амелии Моджери

Виндкросс-мэнор

Ля Буви

Сент-Мартинс, Гернси


Дорогая миссис Моджери!

Спасибо за письмо. Я с удовольствием отвечу на Ваши вопросы.

Я действительно описывала многие военные ситуации в шутливой форме: в «Спектейтор» считали, что легкий тон служит противоядием от плохих новостей и помогает ободрить упавших духом лондонцев. Я рада, что Иззи служила этой цели, однако сейчас — благодарение небесам! — нужда смеяться сквозь слезы отпала. И я ни за что не стала бы потешаться над теми, кто любит читать. А над мистером Адамсом тем более — как приятно было узнать, что одна из моих книг попала в такие замечательные руки.

Вы хотели что-нибудь обо мне узнать, поэтому я попросила его преподобие Саймона Симплесса из церкви Св. Хильды близ Берри-Сент-Эдмундс в Саффолке написать Вам. Его преподобие знает меня с детства и очень любит. Также я попросила рекомендацию у леди Бэллы Тонтон. Мы с ней тушили зажигалки во время блицкрига; она ненавидит меня всей душой. Надеюсь, взгляды с диаметрально противоположных точек дадут более или менее верное представление о моем характере.

Прилагаю экземпляр биографии Энн Бронте моего пера как подтверждение того, что способна писать в ином стиле. Биография продавалась не слишком хорошо — по сути, вовсе не продавалась, но ею я горжусь больше, чем «Иззи Бикерштафф».

Если есть еще что-то, что убедит Вас в моих добрых намерениях, буду рада это предоставить.

Искренне Ваша, Джулиет Эштон

Джулиет — Софи

12 февраля 1946 года


Милая Софи!

Маркхэм В. Рейнольдс, кавалер с камелиями, наконец материализовался. Представился мне, осыпал комплиментами, пригласил на ужин — и не куда-нибудь, а в «Кларидж». Я с царственной небрежностью согласилась («Кларидж»? Да-да, слыхала про такой), а потом целых три дня страдала из-за своей прически. Хорошо, что у меня есть прелестное новое платье, я хотя бы сэкономила на страданиях, что надеть.

Выражаясь словами мадам Хелены, «этот волос, он у нее никудышный». Пучок развалился. Изысканный узел тоже. Я уже готовилась водрузить на макушку здоровенный бант из красного бархата, но тут на помощь явилась соседка Евангелина Смит, дай ей бог всяческого здоровья. Через две минуты я была воплощением элегантности. Она гениально управилась с моими кудельками — собрала их и пустила по шее сзади, причем я спокойно могла вертеть головой. И этакой вот прелестницей и чаровницей уверенно отправилась на встречу. Даже в мраморном вестибюле «Клариджа» не оробела.

Но затем передо мной возник Маркхэм В. Рейнольдс, и пузырь моей самоуверенности лопнул. Маркхэм ослепителен. Честно, Софи, я таких еще не встречала. Печник и тот рядом не стоял. Маркхэм — загорелый красавец с яркими голубыми глазами. Потрясающие кожаные туфли, элегантный шерстяной костюм, ослепительно белый носовой платок в нагрудном кармане. Высокий — американец как-никак. С немного пугающей американской улыбкой в миллион зубов. Весь радушие и благорасположение, но отнюдь не добряк. Полон значительности и явно привык распоряжаться людьми — хотя проделывает это столь естественно, что никто ничего не замечает. Чтобы кто-то ему отказал? Нонсенс!

Мы сели за стол — в отсеке за бархатной занавеской, — и, когда официанты, стюарды и метрдотели закончили вокруг нас суетиться, я в лоб спросила, почему он присылал горы цветов и не вложил ни единой записки.

Маркхэм рассмеялся:

— Чтобы заинтриговать. Если бы я прямо попросил о встрече, что бы вы ответили?

Я признала, что отказалась бы. Он приподнял бровь домиком. Его ли вина, что меня так легко обвести вокруг пальца?

Я была невероятно оскорблена собственной предсказуемостью, но он лишь опять надо мной посмеялся и завел разговор о войне, викторианской литературе — он знает, что я писала про Энн Бронте, — Нью-Йорке, карточках… Не успела я опомниться, как уже, очарованная до предела, купалась в лучах его внимания.

Помнишь, мы в Лидсе гадали, почему Маркхэм В. Рейнольдс-младший хранит инкогнито? Должна нас разочаровать: мы во всем не правы. Он не женат. И точно не застенчив. У него нет шрама через всё лицо, из-за которого он избегал бы показываться при свете дня. На оборотня тоже не похож (во всяком случае, на костяшках пальцев шерсти нет). И он не беглый нацист (был бы акцент).

С другой стороны, может, он все-таки оборотень. Легко представляю, как Маркхэм гонится по болоту за невинной жертвой и не задумываясь её сжирает. Надо будет внимательно понаблюдать за ним в следующее полнолуние. Он пригласил меня завтра на танцы — пожалуй, есть смысл надеть что-нибудь с высоким воротником. Ой, это же от вампиров! Перепутала.

По-моему, я слегка напилась.

С любовью, Джулиет

Леди Бэлла Тонтон — Амелии

12 февраля 1946 года


Дорогая миссис Моджери!

Передо мной лежит письмо от Джулиет Эштон, и я потрясена его содержанием. Правильно ли я поняла, что Вам нужна ее рекомендация? Что ж, извольте! Не скажу ничего дурного о характере Джулиет — лишь о ее здравом смысле. Таковой у неё полностью отсутствует.

Как известно, на войне как на войне, с кем только не столкнёшься. Меня судьба свела с мы тушили зажигалки в самом начале блицкрига. Дежурили ночами на лондонских крышах и, если падала бомба, бежали к ней с ручной помпой и ведрами песка и тщательно гасили все искорки. Меня поставили в пару с Джулиет. Мы не болтали попусту, в отличие от других, менее добросовестных дежурных. Я старалась проявлять постоянную, неусыпную бдительность. Но тем не менее успела узнать многие подробности ее довоенной жизни.

Ее отец был в Саффолке уважаемым фермером. А мать, полагаю, типичной фермерской женой, которая доила коров, ощипывала кур — и держала книжный магазин в Берри-Сент-Эдмундс. Когда Джулиет было двенадцать, ее родители погибли в автомобильной аварии. Сиротку отправили в Сентджонсвуд, к двоюродному деду, известному классицисту. Она мешала его занятиям и существованию в целом тем, что сбегала от него — дважды.

Отчаявшись, он отослал Джулиет в элитарный пансион. Она закончила школу, отказалась от высшего образования, уехала в Лондон и поселилась на съемной квартирке с подругой Софи Старк. Днем Джулиет работала в книжном магазине, а по ночам писала книгу об одной из несчастных девиц Бронте — забыла, какой именно. Насколько помню, книгу опубликовало издательство брата Софи, «Стивенс и Старк». Очевидно, что своим появлением книга обязана странной форме внебиологического непотизма.

Так или иначе, Джулиет начала строчить для газет и журналов. Легкий, фривольный взгляд на вещи обеспечил ей признание среди не самой интеллектуальной части наших сограждан — им, как Вы знаете, несть числа. Остатки наследства Джулиет потратила на приобретение квартиры в Челси, районе, испокон веку служившем приютом художникам, натурщицам, вольнодумцам, социалистам и прочим безответственным натурам, к каким принадлежит и Джулиет, — что особенно наглядно проявилось при тушении зажигалок. Приведу пример.

Я, Джулиет и еще несколько человек дежурили на крыше Иннер-Темпл «Судебных иннов».[9] Позволю себе напомнить, что для дежурного быстрота реакции и трезвость мышления — императив. Требовалось подмечать все вокруг. Решительно все.

Майской ночью 1941 года на крышу библиотеки Иннер-Темпл упала фугасная бомба, довольно далеко от поста Джулиет. Однако та все равно просилась спасать книжки — словно могла в одиночку потушить пожар! Разумеется, это не привело ни к чему хорошему, кроме дополнительных неприятностей, поскольку пожарным пришлось тратить часть драгоценного времени на спасение самой Джулиет.

Она получила незначительные ожоги, но сгорело около пятидесяти тысяч книг. Джулиет исключили из дежурных — и правильно. Позднее мне стало известно, что она предложила свои услуги бригаде помощников пожарных — тех, кто по утрам после бомбежки приходят на пожарище, разливают спасателям чай и оказывают им моральную поддержку. Также они помогают выжившим искать родственников, обеспечивают временным жильем, одеждой, едой, деньгами. Слава богу, это оказалось Джулиет по плечу: чашкам и ложкам трудно навредить.

Теперь ночами она могла заниматься чем угодно и, очевидно, с головой ушла в журналистские почеркушки, поскольку «Спектейтор» нанял ее вести еженедельную колонку о положении нации в военное время, что она проделывала под именем Иззи Бикерштафф.

Я прочла всего одну статью и отказалась от подписки. Джулиет позволила себе высмеивать безупречный вкус нашей любимой (пусть и покойной) королевы Виктории. Вы, несомненно, знаете мемориал, который наша монархиня возвела в память об обожаемом супруге принце Альберте. Это жемчужина Кенсингтон-Гарденз — памятник не только дорогому усопшему, но и идеальному чувству стиля королевы. Однако Джулиет осмелилась аплодировать министерству продовольствия за приказ обсадить мемориал зеленым горошком — по ее мнению, видите ли, лучшего пугала, чем принц Альберт, не сыщешь во всей Англии.

Дурновкусие, нелепые суждения, неверно расставленные приоритеты и сомнительное чувство юмора. Однако в одном хорошем качестве Джулиет не откажешь: она честна. Если она обещала не порочить доброе имя вашего литературного клуба, значит, не опорочит. Больше мне нечего сказать.

Искренне Ваша, Бэлла Тонтон

Его преподобие Саймон Симплесс — Амелии

13 февраля 1946 года


Дорогая миссис Моджери!

Заявляю ответственно: Джулиет доверять можно. Ее родители были моими добрыми друзьями и прихожанами церкви Св. Хильды. В ночь, когда родилась Джулиет, я находился у них дома. Она росла упрямым, но прелестным, деликатным, веселым ребенком — необычайно честным с самых юных лет.

Приведу один пример. Джулиет было десять. Она дошла до четвертой строфы гимна «Следит он за каждою птахой», внезапно захлопнула молитвенник и наотрез отказалась продолжать пение. А дирижеру хора заявила, что эти стихи бросают тень на личность Господа. Он (дирижер, не Господь) растерялся и привел Джулиет ко мне, дабы я ее вразумил.

Я преуспел мало. Джулиет сказала:

— Что за название: «Следит Он за каждою птахой»? Что оно означает? Что Бог занимается орнитологией, когда так нужен людям?

Мне нечего было возразить — и как это я сам не подумал? С того дня хор не исполняет упомянутый гимн.

Джулиет потеряла родителей в двенадцатилетнем возрасте, и ее отправили в Лондон к двоюродному деду доктору Родерику Эштону, человеку не то чтобы недоброму, но настолько погруженному в греко-римские штудии, что они не оставляли ему времени на девочку. Кроме того, у доктора Эштона начисто отсутствовало воображение, а обстоятельство это для воспитателя фатальное.

Джулиет дважды от него убегала. В первый раз добралась лишь до вокзала Кингс-кросс, полиция поймала ее там с упакованным рюкзаком и отцовской удочкой, она ждала поезд на Берри-Сент-Эдмундс. Девочку вернули к доктору Эштону, но она снова бежала. На сей раз доктор позвонил мне и попросил помощи в розысках.

Я знал, куда идти — на бывшую ферму ее родителей. Бедняжка, насквозь мокрая, сидела на пеньке против входа, не замечая дождя, и смотрела на свой (уже проданный) дом. Я отправил телеграмму в Лондон и на следующий день повез туда Джулиет. В приход планировал возвратиться сразу, обратным поездом, но, увидев, что бессердечный дед прислал за Джулиет кухарку, поехал с ними. Ворвался к ученому мужу в кабинет и имел с ним серьезную беседу. Он согласился, что Джулиет лучше отослать в пансион. Средств, оставленных ее родителями, на это хватало с лихвой.

К счастью, я знал хорошее место — школу св. Суизина, прекрасную с академической точки зрения. И руководила ею женщина, сделанная не из гранита. Рад сообщить, что там Джулиет опять расцвела. Ей очень нравилось учиться, но, полагаю, истинная причина — в дружбе с Софи Старк и ее семьей. Джулиет часто уезжала к Софи на каникулы. Дважды девочки гостили в приходе у меня и моей сестры. Мы устраивали пикники, ездили на велосипедах, ловили рыбу. Как-то приезжал брат Софи, Сидни Старк. Он был на десять пет старше девочек и постоянно порывался ими помыкать, однако ему удалось стать достойным членом нашей небольшой команды.

Наблюдать за взрослением Джулиет — и знать ее сейчас — для меня настоящий подарок судьбы. Я польщен, что она от Вашего имени попросила меня охарактеризовать ее как личность.

Я описал историю нашего с ней знакомства, чтобы Вы поняли: я хорошо ее знаю. Если Джулиет говорит да, — значит, да. Если нет, — значит, нет.

Всецело Ваш, Саймон Симплесс

Сьюзан Скотт — Джулиет

17 февраля 1946 года


Дорогая Джулиет!

Ты ли это в последнем «Татлере» танцуешь румбу с Марком Рейнольдсом? Выглядишь сногсшибательно — почти так же сногсшибательно, как он, — но, по-моему, пока Сидни не увидел номер, тебе лучше переселиться в бомбоубежище.

Мое молчание, как ты догадываешься, можно купить парой пикантных подробностей.

Твоя Сьюзан

Джулиет — Сьюзан Скотт

18 февраля 1946 года


Дорогая Сьюзан! Я все отрицаю.

С любовью, Джулиет

Амелия — Джулиет

18 февраля 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Спасибо, что отнеслись к моему условию серьезно. На вчерашнем заседании клуба я рассказала о Вашей статье для «Таймс» и предложила желающим написать о прочитанных книгах и о том, какую радость доставляет им чтение.

Реакция оказалась настолько бурной, что Изоле Прибби, нашему парламентскому секретарю, пришлось призвать всех к порядку громким ударом молотка (впрочем, Изола вообще не стесняется им пользоваться). Думаю, Вы получите немало писем, и надеюсь, они помогут при создании статьи.

Вы уже знаете от Доуси, что наш клуб создало воображение нашей дорогой Элизабет Маккенна, чтобы немцы не арестовали тех, кто присутствовал у меня на ужине, — Доуси, Изолу, Эбена Рамси, Джона Букера, Уилла Тисби и саму Элизабет, благослови Господь ее быстрый ум и золотые уста.

Я, конечно, вначале пребывала в неведении. Едва все ушли, я поспешила в погреб припрятывать остатки пиршества. И о литературном клубе услышала лишь назавтра в семь утра. Элизабет влетела ко мне на кухню с вопросом:

— Сколько у вас всего книг?

Порядочно. Но Элизабет, оглядев шкаф, качнула головой:

— Надо еще. Слишком много садоводства. - Что ж, это моя страсть.

— Придумала! — воскликнула Элизабет. — Разберусь с комендатурой, и мы с вами пойдем в книжный магазин Фокса и скупим все, что там есть. Раз уж у нас книжный клуб, надо соответствовать.

Я все утро волновалась из-за комендатуры. Что, если их отправят в гернсийскую тюрьму? Или, кошмар из кошмаров, в концлагерь на континенте? Немецкое правосудие было настолько иррационально, что предугадать, какое наказание за каким преступлением последует, не представлялось возможным. Однако ничего страшного не произошло.

Прозвучит странно, но немцы, в некотором смысле, поощряли жителей Нормандских островов в их художественных и культурных занятиях. Целью было показать Британии, что немецкая оккупация — оккупация идеальная. Как они планировали донести сию информацию, неясно, поскольку телефонный и телеграфный кабели между Гернси и Лондоном перерезали в первый же день высадки германских войск в июне 1940 года. Но, какова бы ни была их логика, Нормандским островам поначалу везло больше, чем остальной завоеванной Европе.

В комендатуре моим друзьям велели заплатить небольшой штраф и предоставить список членов клуба. Комендант объявил, что и он большой любитель литературы, так нельзя ли ему вместе с офицерами-единомышленниками изредка присутствовать на заседаниях?

Элизабет заверила, что мы будем счастливы. Потом мы с ней и Эбеном сломя голову помчались к «Фоксу», набрали по охапке книг для новоявленного клуба и полетели обратно в особняк расставлять их по полкам. И лишь затем прогулочным шагом, с беспечным видом принялись обходить людей, сообщая, что вечером они должны зайти выбрать книгу. Очень тяжело было сдерживать нетерпение и останавливаться поболтать с каждым, когда хотелось поскорей все уладить! Время поджимало. Элизабет боялась, что комендант придет на следующее заседание — через две недели. (Он не пришел. За годы к нам лишь несколько раз забредали по одному немецкие офицеры, но уходили они в замешательстве и, к счастью, назад не возвращались).

Таково начало. Я знала всех членов клуба, но кое-кого не слишком хорошо. Доуси — свыше тридцати лет мой сосед, но мы никогда не обсуждали ничего, кроме погоды и сельского хозяйства. Изола — мой добрый друг, но Уилл Тисби — только знакомый, а с Джоном Букером знакомство шапочное, ведь он появился на острове недавно, одновременно с немцами. Нас объединила Элизабет, это она настояла, чтобы я пригласила всех на ужин. Без нее гернсийский клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков не появился бы на свет.

Вечером они пришли за книгами, и те, кто прежде держал в руках лишь Писание, каталоги семян и «Календарь свиновода», открыли для себя совсем иную литературу. Доуси нашел Чарльза Лэма, Изола — «Грозовой перевал». Я выбрала «Записки Пиквикского клуба» в надежде воспрянуть духом — и помогло.

Люди разошлись по домам читать. А после стали встречаться, вначале из страха перед комендантом, затем — для удовольствия. Не имея опыта посещения литературных клубов, мы выработали собственные правила. Каждый по очереди рассказывал о книге, которую прочел. Мы пытались оценивать их беспристрастно, однако из этого ничего не вышло, докладчику страстно хотелось увлечь слушателей, заставить срочно схватиться за полюбившуюся ему книгу. Если двое читали одно и то же, между ними иногда разгорался диспут — огромное развлечение. Мы читали, разговаривали о книгах, спорили до хрипоты и с каждым разом становились ближе и дороже друг другу. К нам постепенно присоединялись новые люди, и собрания сделались настолько яркими и оживленными, что мы временами забывали об ужасах внешнего мира. Встречи по-прежнему проходили раз в две недели.

Тому же, что в названии клуба фигурируют пироги из картофельных очистков, мы обязаны Уиллу Тисби. Немцы немцами, но он не собирался ходить ни на какие сборища, если там нечего поесть! Закуски вошли в программу. На Гернси тогда было мало сливочного масла и еще меньше муки, а сахар отсутствовал полностью. Уилл изобрел пирог из картошки: очистки для теста, пюре в начинку и немного давленой свеклы для сладости. Как правило, рецепты Уилла весьма сомнительны, но этот нам полюбился.

Буду рада узнать, как продвигается работа над статьей и какие у Вас новости.

Сердечно Ваша, Амелия Моджери

Изола Прибби — Джулиет

19 февраля 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Господи боже. Так это Вы написали книгу об Энн Бронте, сестре Шарлотты и Эмили. Амелия Моджери обещала дать ее мне почитать, она знает, как я люблю девочек Бронте. Бедняжки! Подумайте только, у всех пятерых были слабые лёгкие, и умерли совсем молодыми! Грустно.

И папаша — довольно эгоистичный тип. Совершенно не думал о дочерях, знай себе требовал принести шаль из своего кабинета. Нет чтобы самому оторваться. Так и сидел сычом, пока дочки мерли как мухи.

А братец Бренвелл? Тоже хорош гусь. Напьётся да загадит ковер. А девочкам вечно приходилось за ним убирать. Подходящее занятие для писательниц!

С двумя такими мужчинами в доме Эмили оставалось, что выдумать Хитклифа! Других-то вокруг не было. Но у нее здорово получилось… Мужчины в книгах вообще интересней, чем в обычной жизни.

Амелия сказала, что Вы хотите больше узнать про наш клуб и про что мы разговариваем на заседаниях. Я однажды, когда подошла моя очередь, докладывала о сестрах Бронте. Шарлотте и Эмили. Жаль, не могу послать Вам мои записки, ни на растопку плиты, другой бумаги в доме не было. До того я успела сжечь таблицы приливов, Апокалипсис и Книгу Иова.

Вам, наверное, интересно, почему я восхищаюсь сестрами Бронте. Обожаю любовные истории. У меня у самой ничего такого не было, а по их книжкам я хорошо все представляю. Вначале «Грозовой перевал» мне не нравился, но едва призрак Кэти начал царапать костлявым пальцем по оконному стеклу, как книжка словно схватила меня за горло и больше не отпустила. В ушах словно по-настоящему звенели жалобные крики Хитклифа на болоте. Чудесная писательница Эмили Бронте! После нее не станешь читать «Оскорбленную при свечах» какой-нибудь мисс Аманды Джиллифлауэр. Хорошие книги начисто отбивают охоту к плохим.

Расскажу немного о себе. У меня домик и небольшой участок рядом с особняком Амелии Моджери. Мы обе живем возле моря. Я держу кур и козу Ариэль и кое-что выращиваю. Еще есть попугаиха, ее зовут Зенобия, и она не любит мужчин.

Каждую неделю я торгую на рынке (у меня там место), продаю консервы собственного изготовления, овощи, эликсиры для восстановления мужского здоровья. Их помогает готовить Кит Маккенна, это дочь моей любимой подруги Элизабет. Кит всего четыре, и ей приходится вставать на стул, чтобы дотянуться до котла, но зато она уже умеет взбивать густую пену.

Собой я не особенно хороша. У меня большой нос, к тому же сломанный, потому что я давно уже упала с крыши курятника. Один глаз косит, волосы дикие — не пригладишь. Я высокая, у меня крупная кость.

Если хотите, напишу Вам еще. Расскажу побольше о чтении и о том, как оно поднимало дух при немцах. Один только раз не помогло — когда арестовали Элизабет. Немцы узнали, что она помогает укрывать польского рабочего, и отправили ее в тюрьму во Францию. Тогда, и долго еще потом, никакая книга не могла унять моей тоски. Так и хотелось лупить по морде всех фашистов. Но ради Кит я сдерживалась. Она была совсем кроха и без нас пропала бы. Элизабет еще не вернулась. Нам за нее страшно, но, как я говорю, времени прошло совсем мало, и надежда пока есть. Я молюсь о ней, мне ее очень не хватает.

Ваш друг, Изола Прибби

Джулиет — Доуси

20 февраля 1946 года


Дорогой м-р Адамс!

Как Вы догадались, что больше всех цветов на свете я люблю белые лилии? Всегда любила — и вот они, роскошные, стоят на моем письменном столе. Такие красивые! Мне нравится, когда они в доме, изумляет их вид, запах и само чудо их существования. Вначале я подумала: где же он взял их в феврале? — но потом вспомнила, что Нормандские острова омывает благословенный Гольфстрим.

М-р Дилвин появился у меня на пороге с Вашим букетом рано утром. Сказал, что приехал в Лондон по делам своего банка, и заверил, что ему не составило труда привезти цветы и что вообще нет такого, чего он не сделал бы ради вас, ведь во время войны Вы подарили его жене кусок мыла! Миссис Дилвин до сих пор всякий раз плачет, вспоминая об этом. Приятный человек. Жаль, у него не нашлось времени выпить со мной кофе.

Благодаря Вашему любезному содействию я получила чудесные длинные письма от миссис Моджери и Изолы Прибби. Я как-то не думала о том, что при немцах жители Гернси не получали новостей и даже писем из внешнего мира. Глупо с моей стороны. Я же знала, что Нормандские острова оккупированы, но ни разу не задумалась над тем, что это подразумевает. Добровольное невежество, иначе не назовешь. Поэтому сейчас я отправляюсь в Лондонскую библиотеку — с целью самообразования. Библиотека сильно пострадала от бомбёжек, но полы уже починили, сохранившиеся книги расставили по местам, и мне доподлинно известно, что там собраны все номера «Таймс» от 1900 года по вчерашнее число. Займусь изучением оккупации.

Еще хочу найти путеводители и книги по истории Нормандских островов. Правда ли, что в ясный день от вас видно автомобили на дорогах французского побережья? Так сказано в энциклопедии, но она куплена у букиниста за 4 шиллинга, и я не очень ей доверяю. Оттуда же мною почерпнуты сведения, что остров Гернси «приблизительно семь миль в длину и пять — в ширину, и его население составляет 42000 человек». Весьма информативно, но мне почему-то хочется знать много больше.

Мисс Прибби написала, что вашу знакомую Элизабет Маккенна отправили в лагерь на континенте и она до сих пор не вернулась. Это меня потрясло. С тех пор как Вы рассказали про ужин с жареной свиньёй, я мысленно видела ее среди вас. И, сама того не понимая, рассчитывала на письмо и от неё тоже. Мне очень, очень жаль. Очень надеюсь на её скорое возвращение.

Ещё раз спасибо за цветы. Так мило с Вашей стороны.

Всегда Ваша, Джулиет Эштон

P.S. Можете считать вопрос риторическим, но почему миссис Дилвин плачет из-за мыла?

Джулиет — Сидни

21 февраля 1946 года


Милый Сидни!

Сто лет ничего от тебя не слышала. Связано ли твоё ледяное молчание с Марком Рейнольдсом?

У меня есть идея по поводу новой книги. Пусть это будет роман о красивой, но чувствительной писательнице, которую третирует деспотичный издатель. Нравится?

Бесконечно люблю, Джулиет

Джулиет — Сидни

23 февраля 1946 года


Дорогой Сидни!

Я пошутила. Честно.

С любовью, Джулиет

Джулиет — Сидни

25 февраля 1946 года


Сидни?

С любовью, Джулиет

Джулиет — Сидни

26 февраля 1946 года


Дорогой Сидни!

Ты правда надеялся, что я не замечу твоего отсутствия? А я заметила. Не получив ответа на три записки, я лично нанесла визит на площадь Сент-Джеймс и пообщалась с железной мисс Тилли. Та объявила, что тебя нет в городе. Исчерпывающая информация. Но я немного надавила на нее и узнала, что ты уехал в Австралию! Мисс Тилли хладнокровно стерпела мои ахи и охи и твоего местонахождения не раскрыла — сказала лишь, что ты прочесываешь австралийские пустоши в поисках новых авторов для «Стивенс и Старк». И обещала переправлять тебе мои письма, когда ей будет удобно.

Стальная мисс Тилли меня не провела. И ты тоже. Я прекрасно знаю, где ты и чем занимаешься. Ты полетел в Австралию разыскивать Пьерса Лэнгли, чтобы держать его за руку, пока он выходит из запоя. По крайней мере, надеюсь, что это так. Он замечательный друг — и замечательный поэт. Пусть поскорей выздоравливает и пишет новые стихи. Я бы добавила: и пусть забудет о Бирме и японцах, но это, увы, невозможно.

Но вообще-то, мог бы сказать. Если постараться, я умею хранить тайны. (Неужто ты никогда не простишь, что я проболталась про беседку и миссис Этуотер? Я же случайно — и так долго извинялась!)

Прошлая твоя секретарша мне нравилась больше. И уволил ты ее зря: мы с Маркхэмом Рейнольдсом все равно познакомились. Ладно, ладно, не просто познакомились. Танцевали самбу. Но не вставай на дыбы: он не упоминал о «Взгляде» даже вскользь и ни разу не пытался сманить меня в Нью-Йорк. Мы говорили о высоких материях вроде викторианской литературы. Кстати, Сидни, Марк вовсе не дилетант, каким ты его представил. Он, к примеру, специалист по Уилки Коллинзу.[10] Ты в курсе, что Коллинз жил на два дома с двумя любовницами и двумя комплектами детишек? Вообрази этот плотный график! Немудрено, что бедолага курил опиум.

Уверена, Марк тебе понравится, если вы познакомитесь ближе, — вам, возможно, придется. Но помни, что мое сердце и моя рука (та, что пишет) отданы «Стивенс и Старк».

Статья для «Таймс» оказалась настоящим подарком и продолжает доставлять удовольствие. Я завела кучу новых друзей с Нормандских островов — из «Клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков». Правда, прелесть название? Если Пьерса требуется развлекать, я напишу длинное письмо про то, откуда оно взялось. Если не требуется, расскажу, когда вернешься (когда, кстати?)

Моя соседка Евангелина Смит в июне родит близнецов. Поскольку она от этого не в восторге, я, пожалуй, возьму одного себе.

С любовью к тебе и Пьерсу, Джулиет

Джулиет — Софи

8 февраля 1946 года


Милая Софи!

Я удивлена не меньше твоего. От Сидни — ни слова. Во вторник я поняла, что от него давно ничего не слышно, пошла в «Стивенс и Старк» и узнала, что он куда-то слинял. Его новая секретарша мисс Тилли — ведьма. На все вопросы отвечала: «Мисс Эштон, я не имею права раскрывать информацию личного характера». Как же хотелось треснуть ее по башке!

Я уже начинала думать, что Сидни завербован Ми-6[11] и отправлен с заданием в Сибирь, когда это чудовище наконец призналось: он в Австралии. А значит — все ясно! Поехал за Пьерсом. Тедди Лукас недвусмысленно дал понять, что тот допьётся до смерти в своем санатории, если его не остановить. Неудивительно— после всего, через что Пьерс прошел, его и нельзя порицать, — но, к счастью, Сидни этого не допустит.

Я всем сердцем люблю твоего брата, но, право, только сейчас, когда он в Австралии, задышала свободно. Последние три недели Марк Рейнольдс проявлял ко мне, выражаясь словами твоей тети Лидии, настойчивое внимание. А я, даже объедаясь омарами и упиваясь шампанским, постоянно оглядывалась через плечо — не видит ли Сидни? Он убежден, что цель Марка — выкрасть меня не только у «Стивенс и Старк», но из Лондона вообще, и, что бы я ни твердила, его не переубедить. Марк ему не нравится, и точка. «Настырный», «неразборчивый в средствах» помнится, прозвучало во время нашей последнее встречи. Честное слово, какой-то король Лир! Я взрослая женщина — более или менее — и могу упиваться шампанским с кем хочу.

Когда я не заглядываю под скатерть в поисках Сидни, то время провожу чудесно. Словно вынырнула из черного тоннеля в гущу карнавала. Не то чтобы я любила карнавалы, но после черного тоннеля — счастье. Марк истинный гуляка. Если мы не на вечеринке (как обычно), то идем в кино, или в театр, или в ночной клуб, или в кабак с дурной репутацией (попытка Марка внедрить в мое сознание — цитирую — демократические идеалы). Головокружительно.

Ты замечала, что есть люди — особенно американцы, — которых война будто бы не коснулась или, во всяком случае, не смяла? Нет, Марк не уклонялся от исполнения гражданского долга — служил в авиации, — но война его… не сжевала. И я при нем тоже словно бы не затронута ею. Знаю, это иллюзия, и вообще, если так, было бы стыдно, но ведь простительно чуточку понаслаждаться жизнью? Да?

Доминик уже слишком взрослый для чертика в табакерке? Я вчера видела в магазине одного совершенно демонического. Выскакивает с жуткой ухмылкой и раскачивается, скаля острые зубы, и у него еще такие завитые черные усы — настоящий злодей. Доминику понравится — когда он оправится от испуга.

С любовью, Джулиет

Джулиет — Изоле

28 февраля 1946 года


Мисс Изола Прибби

Усадьба Прибби

Ля Буви

Сент-Мартинс, Гернси


Дорогая мисс Прибби!

Большое спасибо за письмо о Вас и Эмили Бронте. Я смеялась, когда читала, как книга схватила Вас за горло в ту минуту, когда привидение несчастной Кэти постучалось в окно. Меня схватило в тот же момент.

«Грозовой перевал» нам задали на пасхальные каникулы. Я гостила у своей подруги Софи Старк, и мы целых два дня дружно ныли, какая всё это несправедливость, пока наконец ее брат Сидни не велел нам заткнуться и взяться за дело. Я хоть и послушалась, но внутренне продолжала бушевать, — а тут вдруг призрак! В жизни не испытывала такого ужаса, как тогда. Разные вампиры и чудовища меня не пугают, но привидения совсем другая история.

До конца каникул мы с Софи только и делали, что перемещались из кровати в гамак, из гамака в кресло и читали, читали — «Джейн Эйр», «Агнес Грей», «Ширли», «Незнакомку из Уайлдфелл-Холла».

Удивительная семья Бронте. Я решила писать про Энн, потому что из всех сестер она наименее известна, а как писательница, по-моему, ничуть не хуже Шарлотты. Хотя загадка, как Энн вообще удалось что-то написать, — при таком религиозном давлении со стороны тетки Бренвелл! Эмили и Шарлотте хватало здравого смысла игнорировать старую ведьму, а бедняжке Энн — нет. Представьте: бесконечные проповеди о том, что Господь повелел женщине быть кроткой, смиренной, тихой и меланхоличной. Конечно, так меньше хлопот. Чертова перечница! Надеюсь, Вы напишете мне еще.

Ваша Джулиет Эштон

Эбен Рамси — Джулиет

28 февраля 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Меня зовут Эбен Рамси, и я живу на острове Гернси. Мои предки высекали надгробия и разделывали туши — в основном, ягнят. У меня есть любимые занятия для свободного времени, но пропитание я добываю рыбной ловлей.

Миссис Моджери сказала, что Вы собираете рассказы про чтение во время немецкой оккупации. О тех днях я ни вспоминать, ни даже думать не собирался, но миссис Моджери утверждает, что Вам можно верить и что Вы хорошо напишете о клубе. Раз так, ладно. И потом, Вы прислали книгу моему другу Доуси — совершенно незнакомому человеку. Поэтому я решил помочь Вам со статьей.

Сначала никакого клуба не было. У нас народ, кроме Элизабет, миссис Моджери и, может, еще Букера, после школы с книгами дел не имел. Мы их испачкать боялись, когда брали у миссис Моджери. Меня в те дни читать не тянуло. Только из страха перед комендантом и тюрьмой открыл первую страницу.

Книга называлась «Избранное» Шекспира. Позже я узнал, что и м-р Диккенс, и м-р Вордсворт писали о людях вроде меня. Но Шекспир — точно обо всех нас. Правда, не всегда понятно о чём, но я, дайте срок, разберусь.

Главное, чем меньше он говорит, тем красивей получается. Знаете, какая фраза восхищает меня больше всего? «Угас наш день, и сумрак нас зовёт».

Жаль, я не знал ее, когда к нам на остров высадились германские войска, самолет за самолётом, — и с кораблей в гавани! Тогда я думал: будьте вы прокляты, будьте вы прокляты, будьте вы прокляты, сто раз подряд. А вот если б мог думать: «Угас наш день, и сумрак нас зовет», меня бы оно утешило. Не так обрывалось бы сердце.

Они пришли в воскресенье 30 июня 1940 года, а перед тем два дня нас бомбили. Утверждалось, что не нарочно, просто приняли грузовики с помидорами на пирсе за армейские. Как это им удалось, ума не приложу. Убили человек тридцать мужчин, женщин, детей — и сына моей двоюродной сестры тоже. Он, когда увидал бомбы, спрятался под свой грузовик, а тот взорвался и загорелся. Еще немцы убили людей в спасательных шлюпках на море. И атаковали машины Красного Креста с ранеными. А в ответ — ни выстрела. Ну, они и сообразили, что Британия бросила нас без защиты. Прилетели спокойно через два дня и заняли нашу землю на целых пять лет.

Вначале они вели себя прилично. Очень гордились, что отвоевали кусочек Англии — думали: еще прыг-скок — и мы в Лондоне. Тупицы. А как дошло, что тому не бывать, быстро показали нам свой звериный оскал.

Правила установили на все — это делай, того не делай, — но постоянно их меняли и все хотели казаться добренькими, будто морковкой трясли у осла перед мордой. Только мы-то не ослы. Они и злобились. Например, чуть не каждый день переносили комендантский час — то восемь вечера, то девять, то, когда совсем озверели, вообще тебе друга навестить, ни за скотиной поухаживать.

Первое время мы надеялись, что они через полгодика уйдут. Но оккупация тянулась и тянулась. Еды становилось все меньше, дрова кончились. Работа тяжелая, дни серые, вечера черные от тоски. Люди болели от недоедания и печалились: вдруг это навсегда. Только книги да друзья напоминали, что в жизни есть светлая сторона. Элизабет любила одни стихи — не помню, но начало такое: «Разве этого мало — солнцу с утра лицо подставлять, весну прожить так, чтоб душа ликовала, любить, трудиться с толком, размышлять и верных обрести друзей?»[12] Нет, не пустяк, конечно. Надеюсь, что Элизабет, где бы сейчас ни была, помнит об этом.

В конце 1944-го на комендантский час всем было давно наплевать, большинство ложилось спать в пять, лишь бы как-то согреться. Нам выдавали по две свечи на неделю, затем одну. Очень утомительно лежать в постели без света, даже не почитаешь.

После высадки союзников немцы уже не могли присылать к нам из Франции корабли с продовольствием и прочим: их бомбили. Они тоже стали голодать, как мы. Ловили собак и кошек себе на обед, устраивали налеты на наши огороды, воровали картошку — черную, сгнившую, и ту ели. Четверо солдат умерло, отравившись болиголовом, приняли его за петрушку.

Германские офицеры объявили, что за воровство с огородов местного населения их солдатам полагается расстрел. Одного беднягу поймали на краже единственной картофелины. За ним погнались свои же, он влез на дерево и спрятался. Но его нашли и убили прямо наверху. Только кражи не прекратились. Лично я никого не осуждаю, кое-кто из наших занимался тем же. Когда каждое божье утро просыпаешься больной от голода, пойдешь и не на такое.

Моего внука Илая эвакуировали в Англию, когда ему было семь. Сейчас он вернулся — двенадцать лет, большой, высокий, — но я все равно не прощу немцам, что из-за них пропустил, как он рос.

Сейчас мне пора доить корову, но если то потом напишу еще.

Желаю Вам крепкого здоровья, Эбен Рамси.

Мисс Аделаида Эдисон — Джулиет

1 марта 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Простите мои дурные манеры — решилась обратиться к Вам, не будучи представлена, однако это мой долг. Я узнала от Доуси Адамса, что Вам поручено написать статью для литературного приложения «Таймс» о значимости чтения и что в ней Вы намерены упомянуть гернсийский клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков.

Нелепая затея.

Возможно, Вы измените решение, узнав, что основательница клуба Элизабет Маккенна не является коренной жительницей острова, и все ее потуги на утонченность — лишь пыль в глаза. Она обыкновенная выскочка, служанка из лондонского дома сэра Эмброуза Айверса, члена К.А. (Королевской академии). Вы наверняка о нем слышали, довольно известный портретист. Я, правда, никогда не понимала, в чём его заслуги. Портрет графини Ламбет в образе Боадицеи, стегающей коней, по-моему, непростительная вольность. Но, так или иначе, Элизабет Маккенна, с позволения сказать, дочь его экономки.

Пока мать вытирала пыль, сэр Эмброуз разрешал Элизабет болтаться без дела по мастерской, а в школе продержал много дольше, чем положено ребёнку её положения. Экономка умерла, когда девочке было четырнадцать. И как думаете, её отослали в соответствующее заведение, чтобы обучить подходящей профессии? Ничего подобного. Сэр Эмброуз оставил сироту в своем доме в Челси и к тому же внёс в список кандидатов на стипендию школы изящных искусств «Слейд».

Заметьте: сэр Эмброуз не являлся отцом девочки — его наклонности слишком хорошо известны, чтобы безусловно отмести это предположение, — но он обожал ее так, что невольно поощрял Элизабет в главном грехе, гордыне. Упадок нравственности — бич нашего времени, и Элизабет Маккенна — его воплощение.

Сэр Эмброуз владел домом на Гернси, на вершине утёса около Ля Буви. Он и экономка с девочкой проводили там каждое лето. Элизабет, дикарка, даже по воскресеньям носилась по острову растрёпанная. Никаких домашних обязанностей, перчаток, ботинок, чулок. Ходила в море рыбачить с простыми мужчинами. Шпионила за порядочными людьми в телескоп. Стыд и позор.

Когда сэр Эмброуз понял, что войны не миновать, то отправил Элизабет закрывать гернсийский дом. Что же, она поплатилась за его неорганизованность: пока заколачивала ставни, немцы высадились к ней на порог. Тем не менее она решила остаться на острове, но дальнейшие события (недостойные, с моей точки зрения, упоминания) показали, что она отнюдь не та самоотверженная героиня, какой ее числят.

Так называемый литературный клуб — и вовсе скандал. На Гернси есть люди достойного воспитания и культуры, однако они никогда не стали бы участвовать в этом балагане (даже по приглашению). В клубе лишь два приличных человека — Эбен Рамси и Амелия Моджери. Но прочие! Старьевщик, психиатр (неудачник и пьяница), свиновод-заика, лакей, представляющийся лордом, плюс Изола Прибби, колдунья (она сама призналась, что изготавливает и продаёт зелья). И еще пара-тройка личностей подобного сорта. Можете вообразить их «книжные вечера».

Вам не следует писать об этих людях. Бог знает, каковы их литературные пристрастия!

С уважением и глубокой христианской озабоченностью, Аделаида Эдисон (мисс)

Марк — Джулиет

Март, 2-е, 1946


Дорогая Джулиет!

Только что отобрал у музыкального критика билеты в оперу. «Ковент-Гарден», в восемь. Пойдёшь?

Твой Марк

Джулиет — Марку

Дорогой Марк!

Сегодня?

Джулиет


Марк — Джулиет


Да!

М.

Джулиет — Марку

Отлично! Жаль, конечно, критика. Эти билеты редки, как куриные зубы.

Джулиет

Марк — Джулиет

Критик обойдется стоячими местами. Напишет, как опера вдохновляет бедняков и т. д. и т. п.

Заеду за тобой в семь.

М.

Джулиет — Эбену

3 марта 1946 года


М-ру Эбену Рамси

Лепомье

Кале-лейн

Сент-Мартинс, Гернси


Дорогой мистер Рамси!

Очень благодарна, что Вы поделились со мной воспоминаниями о немецкой оккупации. В конце войны я тоже обещала себе, что больше никогда не буду о ней говорить. Я жила ею шесть лет и мечтала занять мысли чем-то — чем угодно — другим. Но это все равно что мечтать превратиться в другого человека. Война — часть нашей жизни, никуда не денешься.

Я рада, что Ваш внук Илай вернулся. Он живет с Вами или с родителями? Вы совсем ничего о нем не знали во время оккупации? И еще: все ли гернсийские дети вернулись одновременно? Какое счастье, если да!

Не хочется одолевать Вас вопросами, но если не трудно, ответьте на несколько. Мне известно, что Вы — участник ужина с жареной свиньей, который послужил причиной создания клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков. Но откуда у миссис Моджери вообще взялась свинья? Как можно спрятать такое большое животное?

И до чего храбро перед лицом опасности повела себя Элизабет Маккенна! Потрясающая находчивость, переполняющая меня беспомощным восхищением. Вы все, должно быть, очень беспокоитесь: прошли месяцы, а от нее ни слова. И не теряйте надежду! Я знаю от друзей, что Европа сейчас — большой разворошенный улей, тысячи и тысячи людей не могут добраться до дома. Один мой старый и добрый друг, которого в 1943 году сбили в Бирме, в прошлом месяце неожиданно объявился в Австралии — не в лучшем виде, но живой, а главное, рассчитывающий таким остаться.

Еще раз спасибо за письмо.

Искренне Ваша, Джулиет Эштон

Кловис Фосси — Джулиет

4 марта 1946 года


Дорогая мисс!

Вначале я не хотел ходить на книжные заседания. У меня на ферме полно работы, так зачем тратить время на истории о придуманных людях — как они обделывают свои придуманные дела.

Но в 1942 году я начал ухаживать за вдовой Хьюбер. Мы ходили гулять, и она всегда шла на пару шагов впереди и даже не разрешала взять ее за руку. А Ральфу Марчу разрешала, и я понимал, что мои ухаживания ей неинтересны.

Ральф жуткое трепло, когда выпьет, и он на всю таверну заявил: «Женщины любят стихи. Шепни им на ушко изящное словечко, и они тают — растекаются лужицей по траве». Некрасиво так говорить о дамах. Я сразу понял, что в отличие от меня, вдова Хьюбер ему нужна не сама по себе, а ради коровьего пастбища. И подумал — она хочет рифм? Она их получит.

Пошел в книжный к мистеру Фоксу, попросил любовных стихов. У него тогда книжек мало осталось: народ покупал на растопку. Когда он узнал, то закрыл магазин навсегда. Короче, выдал он мне какого-то Катулла. Был такой римлянин. Он знаете что писал в своих сочинениях? Я бы в жизни такого не сказал приличной женщине.

Он желал одну даму, Лесбию, а та согласилась было разделить с ним ложе, а потом отвергла. Не удивляюсь — не понравилось ему, видите ли, что она гладила своего коричневого воробушка. Приревновал к птахе. Побрел домой и ну писать, как ему тоскливо на это глядеть. Ужасно разобиделся, а после вообще разлюбил женщин и писал про них стихами всякие гадости.

К тому же он был жадюга. Одна падшая женщина попросила у него денег за услуги, так он ее, бедную, припечатал:

В уме ли жалкая шлюха, что просит

Тысячу моих сестерций?

Девица с ужасным носом?

О вы, кому девка не безразлична,

Зовите друзей и врачей;

Уродка сошла с ума.

Думает, что красива.

Это называется про любовь? Я так и сказал другу Эбену: с рождения столько злобы не видал. А он говорит: ты не тех поэтов читаешь. Отвел к себе в коттедж и дал книжку, стихи Уилфреда Оуэна.[13] Тот был офицером в Первую мировую, знал, что к чему, и вещи называл своими именами. Я тоже воевал под Пасченделом и видел все то же самое, но никогда не сумел бы сам так написать.

После всего этого я решил: в поэзии что-то есть. Начал ходить на заседания и очень рад, не то так и не прочел бы Уильяма Вордсворта. Многие его стихи я выучил наизусть.

И я добился руки вдовы Хьюбер — моей Нэнси. Однажды вечером повел ее гулять на утес и говорю: «Глянь-ка, Нэнси, блестящий свод небес уж волны озарил! Всевышний восстает». Она разрешила себя поцеловать. Теперь она моя жена.

Искренне Ваш Кловис Фосси

Р.S. На прошлой неделе миссис Моджери дала мне книгу «Оксфордский выпуск современной поэзии, 1892–1935 годы». Подбирал стихи некто Йетс.[14] Лучше б его до этого не допускали. Кто он вообще такой — и что понимает в поэзии. Я перерыл всю книжку, а Уилфреда Оуэна и Зигфрида Сэссуна не нашел. И знаете почему? Потому что мистер Йетс заявил: «Я специально не включил в сборник стихи о Первой мировой войне. У меня они вызывают отторжение: пассивное страдание — не тема для поэзии».

Пассивное? У меня чуть удар не случился. Он что, больной? Лейтенант Оуэн писал: «По тем, кто умирает как скотина, — лишь пушек похоронный перезвон». Что тут пассивного, я вас спрашиваю? Именно так мы и умирали. Своими глазами видел. Поэтому говорю: к черту вас, мистер Йетс.

Искренне Ваш, Кловис

Эбен — Джулиет

10 марта 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Спасибо за письмо и за то, что интересуетесь моим внуком Илаем. Он — сын моей дочери Джейн. Она вместе со своим новорожденным ребенком умерла в больнице в день, когда нас бомбили немцы, 28 июня 1940 года. Отца Илая убили в Северной Африке в 1942 году, и сейчас мальчик живет со мной.

Илая увезли с Гернси 20 июня вместе с тысячами малышей и школьников, их эвакуировали в Англию. Мы знали, что немцы на подходе, и Джейн очень за него беспокоилась. Доктор не пустил Джейн с ним, ей пора было родить.

О детях мы ничего не знали целых полгода. Затем я получил открытку из Красного Креста с известием, что Илай жив-здоров, но ни слова про то, где он находится. Мы понятия не имели, куда отправили деток, но молились, чтобы в большие города. Не скоро сумел я послать весточку в ответ, но мне, признаться, и не хотелось. Как сказать мальчику, что его мать с малышом умерли? Страшно было представить, каково будет Илаю читать эти холодные слова на обороте открытки. Но куда деваться, пришлось. И потом еще раз — об отце.

Илай вернулся только после войны — всех детей прислали одновременно. Вот у нас был праздник! Лучше дня, когда британские войска освободили Гернси. Илай первый сошел по трапу — такие ножищи отрастил за пять лет, — и я его так к себе прижал, думал, в жизни не отпущу, но Изола меня легонечко оттолкнула, чтобы самой обнять.

Я благодарен Господу за то, что мой внук жил в фермерской семье в Йоркшире. С ним там очень хорошо обращались. Илай привез письмо — там рассказано, как он рос, обо всем, что прошло мимо меня. Как учился, как помогал по хозяйству, как мужественно прочитывал мои открытки.

Он вместе со мной ловит рыбу, ухаживает за коровой и садом, но больше всего любит резать по дереву — мы с Доуси его учим. На прошлой неделе Илай сделал красивую змею из куска перил (правда, по-моему, это балка из амбара Доуси). Когда я спросил, Доуси лишь улыбнулся, но ведь у нас на острове не сыщешь и обломка ненужной веточки. Мы перерубили на дрова практически все деревья — и лестницы, и мебель тоже — когда уголь с парафином кончились. Мы с Илаем скоро посадим деревья на моем участке, но они пока еще вырастут. А мы уже сейчас скучаем по листве и тени.

Теперь расскажу про жареную свинью. С домашними животными при немцах приходилось сложно. Свиньи, коровы были на строгом счету. Гернси вменили в обязанность кормить немецкие войска, расквартированные у нас и во Франции. А мы могли рассчитывать лишь на то, что останется, — если останется.

Немчура обожала бухгалтерию! Учитывали каждый надоенный галлон молока, каждый мешок муки, взвешивали сливки. Курами сначала не интересовались, но когда еды стало мало, то приказали забивать старых кур и кормить ими молодых несушек, чтобы те продолжали нести яйца.

Мы, рыбаки, отдавали им большую часть улова. Они поджидали лодки в порту и отбирали свое, положенное.

В самом начале оккупации многие бежали с острова в Англию на рыбацких лодках. Одни тогда утонули, другие добрались. Так вот, немцы ввели новое правило: тех, у кого есть родственники в Англии, к рыбной ловле не допускать — как бы не удрали. А Илай был в Англии, вот мне пришлось сдавать лодку внаем. Сам же я работал в теплице у мистера Прайвота и мало-помалу научился ухаживать за растениями. Господи, как же я скучал по лодке и морю!

Особо много суеты было вокруг мяса, немцы не хотели, чтобы оно попадало на черный рынок вместо тарелок их солдат. Когда свинья поросилась, немецкий сельхозофицер приходил на ферму, пересчитывал поросят, делал пометку в книге и выдавал на каждого свидетельство о рождении. Про свиней, издохших по естественным причинам, тоже полагалось сообщать. Опять же приходил офицер, осматривал тушу, выдавал свидетельство о смерти.

Они могли нагрянуть без предупреждения, и горе, если число живых свиней на вашей ферме не соответствовало их записям. На одну свинку меньше — штраф. А в следующий раз вообще могли арестовать и посадить в тюрьму в Сент-Питер-Порте. Если не хватало нескольких свиней, это означало, что ты торгуешь на черном рынке, и тебя отправляли на принудительные работы в Германию. С немцами никогда не знаешь, с какой стороны ждать удара, очень вздорные люди.

Поначалу, впрочем, обмануть сельхозофицера, придержать свинку для себя, было довольно просто. Послушайте, как это сделала Амелия.

Сдохла больная свинья Уилла Тисби. Сельхозофицер выдал справку о смерти и удалился Уилл не закопал свинью, а помчался через лес с тушей и отдал ее Амелии Моджери. Та спрятала собственную здоровую свинью и вызвала сельхозофицера: «Приходите, у меня умерла свинья».

Офицер мигом явился. Видит — свинья вверх копытами. Разумеется, он не узнал ее, занес в реестр и ушел.

Амелия переправила тушу еще кое-кому; на следующий день тот проделал такой же трюк. И тому подобное, пока туша не подпортилась. Наконец немцы сообразили, что их обманывают, и начали при рождении ставить клейма на поросят и телят. Передавать друг другу туши стало невозможно.

Но ту живую, жирную, здоровую свинью, которую припрятала Амелия, оставалось только тихо пустить на убой. Тихо — потому что недалеко от фермы Амелии стояла немецкая батарея, солдаты непременно сбежались бы на визг. Нам нужен был Доуси.

Свиньи всегда тянулись к нему. Он как зайдёт в свинарник, так они сразу сбегаются, подставляют спинки: почеши. А с любым другим поднимают гвалт — визжат, хрюкают, толкаются. Доуси умеет их успокаивать и знает место на шее, куда надо быстро ткнуть ножом. Свинья даже пискнуть не успевает, заваливается на расстеленную по земле тряпку — и все.

Я как-то сказал Доуси, они, дескать, только глаза на тебя поднимают удивленно, а он ответил: нет, свиньи умные и прекрасно чувствуют предательство. Не приукрашивай, мол, действительность.

Из свиньи получилось чудесное жаркое с луком и картошкой. Мы по тем временам и забыли, каково это, туго набить брюхо, и тут же поплатились за удовольствие. Шторы у Амелии были задёрнуты, чтоб не видеть немецкой батареи, и к тому же еда, друзья за столом — казалось, в жизни нет ничего плохого.

Вы правы: Элизабет очень храбрая. Всегда была. Она появилась на Гернси маленькой девочкой: приехала из Лондона с матерью и сэром Эмброузом Айверсом. В первое же лето познакомилась с моей Джейн — обеим было по десять, — и с тех пор они стали не разлей вода.

Весной 1940-го Элизабет приехала закрывать дом сэра Эмброуза и задержалась на острове из-из Джейн. Та прихварывала с тех пор, как Джон в декабре 1939-го ушел в армию, и мы боялись, что она не сумеет выносить ребенка. Доктор Мартин велел лежать в постели, а Элизабет осталась смотреть за ней и за Илаем. Тот обожал играть с Элизабет.

Они, конечно, запросто могли разломать мебель, но как же веселились! Я как-то пришел звать их на ужин, а они валяются на груде подушек под лестницей и хохочут во все горло! Отполировали до блеска прекрасные дубовые перила и скатывались по ним целых три этажа.

Именно Элизабет сделала все необходимое, чтобы Илая взяли на эвакуационный корабль. После прихода кораблей на сборы дали одни сутки. Элизабет крутилась как юла, стирала, зашивала одежду Илая, втолковывала ему, почему нельзя взять с собой любимого кролика. Когда мы повели его к школе, Джейн отвернулась, чтобы он не увидел ее слез, но Элизабет взяла за руку и бодро объявила: «Сегодня отличный день для морского путешествия».

Но даже после этого Элизабет не уехала, остальные только и мечтали убраться с острова. «Нет, — сказала она. — Вот Джейн родит, поправится, тогда мы втроем поедем в Лондон. Найдём Илая, заберем к себе…»

При всех достоинствах Элизабет страшно упряма. Бывало, вздернет подбородок, и ясно: спорить бесполезно. Вот и с отъездом так же. В Шербуре французы жгли танкеры с топливом, чтоб те не достались немцам, и даже от нас было видно дым, — и все равно она отказалась ехать без Джейн и младенца. Думаю, сэр Эмброз обещал прийти за ними в Сент-Питер-Порт с кем-нибудь из друзей, у кого есть яхта, и забрать до прихода немцев. По правде говоря, я рад, что она не уехала. Она была со мной в больнице, когда моя дочка с ребеночком умирали. Сидела и крепко держала Джейн за руку.

После смерти Джейн мы с Элизабет стояли в коридоре онемевшие и смотрели в окно. Тогда и увидели низко в воздухе семь немецких самолётов на подлете к гавани. Думали, это очередная разведывательная вылазка, а они начали сбрасывать бомбы — те валились с неба как брёвна. Мы молчали, но я знал, что у нас обоих в голове. Илай в безопасности.

Элизабет была со мной и Джейн в трудное время, и потом тоже. Я ей помочь не смог, но от души благодарю Господа, что ее дочка, Кит, сейчас с нами и с нею все хорошо. Постоянно молюсь, чтоб Элизабет скорее вернулась домой.

Приятно узнать о Вашем друге, который нашёлся в Австралии. Надеюсь, Вы еще напишете нам с Доуси. Он радуется Вашим письмам не меньше моего.

Искренне Ваш, Эбен Рамси

Доуси — Джулиет

12 марта 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Рад, что вам понравились белые лилии.

Что до мыла: к середине оккупации его стало очень мало, на семью выдавали брусок в месяц, и то из какой-то французской глины. Мыло тонуло в ванне, как дохлая мышь, и не пенилось — непонятно было, моет оно или нет.

Соблюдать чистоту получалось плохо, все привыкли ходить грязными, в грязной одежде. Нам выдавали мыльный порошок для посуды и одежды, совсем по чуть-чуть, смешное количество. Порошок тоже не пенился. Некоторые дамы, в том числе миссис Дилвин, очень от этого страдали. До войны она одевалась в Париже, а деликатные ткани приходят в негодность быстрее обыкновенных.

Однажды у мистера Скоупа пала от мастита свинья. Съесть ее они не решились, и мистер Скоуп предложил мне тушу. Я вспомнил, мать варила из свиного жира мыло, и решил попробовать. Получилось нечто вроде замороженной воды от мытья посуды, а по запаху того хуже. Я растопил варево обратно и начал сначала. Букер, который пришел помочь, предложил добавить для цвета паприку, а для запаха — корицу. Амелия дала понемножку того и другого.

Когда мыло застыло, мы нарезали его кружочками с помощью бисквитных формочек Амелии. Я упаковал кусочки в вафельную ткань, а Элизабет перевязала бантиками из красной пряжи. На следующем заседании клуба мы раздали мыло в подарок дамам. И сами неделю-другую выглядели прилично.

Я сейчас по нескольку дней в неделю работаю на каменоломне, а еще в порту. Изола объявила, что у меня усталый вид, и дала бальзам от боли в мышцах, называется «Пальчики ангела». У неё есть сироп от кашля «Льдышки дьявола», так я молюсь, чтобы он мне никогда не понадобился.

Вчера Амелия и Кит пришли ко мне ужинать, а потом мы взяли одеяло и отправились на пляж встречать луну. Кит это очень любит, но всегда засыпает раньше, чем та полностью взойдет, и я уношу ее домой к Амелии. Но Кит уверена, что, как только ей исполнится пять, она сможет не спать всю ночь.

Вы знаете что-нибудь о детях? Я — нет. Учусь, но, кажется, безуспешно. Пока Кит не умела говорить, было проще, хотя и вполовину не так весело. Я стараюсь отвечать на все ее вопросы, но страшно запаздываю, отвечу на один, а она уже задала следующий. Кроме того, мне не хватает образования. Как, например, выглядят мангусты?

Мне нравится получать от Вас письма, но у меня мало интересных новостей, поэтому я только рад риторическим вопросам.

Ваш Доуси Адамс

Аделаида Эдисон — Джулиет

12 марта 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Вижу, Вы не вняли моему совету. Сегодня на рынке я наткнулась на Изолу Прибби: та, сидя за своим прилавком, строчила письмо — отвечала на Ваше! Я с трудом подавила возмущение и занялась своими делами, но тут же увидела Доуси Адамса, который отправлял письмо — Вам! Что дальше, кто следующий? Это никуда не годится! Я просто вынуждена взяться за перо и остановить Вас.

В прошлый раз я не была откровенна до конца и по соображениям деликатности покрыла флером таинственности истинную природу книжного клуба и его основательницы Элизабет Маккенны. Однако теперь ясно: я обязана рассказать все.

Члены клуба находятся в тайном сговоре и воспитывают ребенка Элизабет, незаконно рожденного от немца. Она состояла в связи с доктором Кристианом Хеллманом. С капитаном вражеской армии, да-да! Потрясены? Естественно!

Не поймите превратно. Я всегда справедлива и не говорю, что Элизабет была, по выражению представителей низкого сословия, немецкой подстилкой — из тех девиц, что развлекались с каждым немцем подряд за дрянные подачки. Я ни разу не видела Элизабет в шелковых платьях, чулках (она всю жизнь одевалась из рук вон плохо), от нее не пахло французскими духами, она не жевала шоколад, не хлестала вино и НЕ КУРИЛА СИГАРЕТЫ, как прочие девки на острове.

Но это ее нисколько не оправдывает.

Вот прискорбные факты. В апреле 1941 года НЕ СОСТОЯЩАЯ В БРАКЕ Элизабет Маккенна родила в своем коттедже девочку. При рождении присутствовали Изола Прибби и Эбен Рамси; последний держал новоиспеченную мать за руку, а Изола следила за огнем в очаге. Роды ещё до прибытия доктора Мартина фактически приняли Амелия Моджери и Доуси Адамс (неженатый мужчина! Позор!) Предполагаемый отец отсутствовал! Он покинул остров незадолго до «счастливого» события. ФОРМУЛИРОВКА: «Командирован на континент». Абсолютно ясно: сообразив, что свидетельства незаконной связи налицо, капитан Хеллман бросил любовницу на произвол судьбы, как она того и заслуживала. Что ж, поделом.

Скандальный, но предсказуемый исход. Я несколько раз видела Элизабет с любовником — они гуляли, оживленно беседуя, собирали хворост или крапиву на суп. А однажды просто стояли друг против друга, и он — своими глазами видела! — дотронулся рукой до ее лица и провел по скуле сверху вниз большим пальцем.

Я не рассчитывала, что меня услышат, но все же сочла своим долгом предостеречь Элизабет, объяснить, какая судьба ее ожидает — путь в приличное общество будет ей навсегда заказан! Она не вняла мне. А если откровенно, расхохоталась. Я стерпела. Но она велела мне убираться из ее дома.

Я не горжусь тем, что мои пророчества сбылись. Это было бы не по-христиански.

Вернёмся к ребенку. Девочку назвали Кристина, сокращенно Кит. Не прошло и года, как Элизабет совершила очередной, по обыкновению безответственный, поступок, жестоко каравшийся по закону германского оккупационного командования. Она помогала укрывать и кормить сбежавшего военнопленного. Ее арестовали и отправили в тюрьму на континент.

Миссис Моджери забрала ее дочь к себе. Что теперь? Клуб любителей книг растит ребенка как своего, перебрасывая по очереди из дома в дом. Основные обязанности по воспитанию взяла на себя Амелия Моджери, а остальные берут девочку как библиотечную книгу — на несколько недель.

Они её страшно избаловали. Сейчас она научилась ходить и повсюду разгуливает с кем-то из них, либо держась за руку, либо сидя на шее. Таковы их представления о приличиях! И этих людей Вы хотите прославить в «Таймс»!

Я больше не стану Вас беспокоить — сделала что могла. Отныне как знаете.

Аделаида

Сидни — Джулиет

Телеграмма

20 марта 1946 года

ДОРОГАЯ ДЖУЛИЕТ, ПОЕЗДКА ОТКЛАДЫВАЕТСЯ. УПАЛ С ЛОШАДИ, СЛОМАЛ НОГУ. ПЬЕРС УХАЖИВАЕТ. ЛЮБЛЮ, СИДНИ

Джулиет — Сидни

Телеграмма

21 марта 1946 года

О БОЖЕ, КАКУЮ? СОЧУВСТВУЮ. ЛЮБЛЮ, ДЖУЛИЕТ

Сидни — Джулиет

Телеграмма

22 марта 1946 года

ДРУГУЮ. НЕ ПЕРЕЖИВАЙ, ПОЧТИ НЕ БОЛИТ. ПЬЕРС ОТЛИЧНАЯ СИДЕЛКА. ЛЮБЛЮ, СИДНИ

Джулиет — Сидни

Телеграмма

22 марта 1946 года

ЗНАЧИТ, НЕ ТУ, ЧТО Я. ОТЛИЧНО. ЧТО ПРИСЛАТЬ ДЛЯ СКОРЕЙШЕГО ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ? КНИГИ, ПЛАСТИНКИ, ФИШКИ ДЛЯ ПОКЕРА, СВОЮ КРОВЬ?

Сидни — Джулиет

Телеграмма

23 марта 1946 года

КРОВИ, ФИШЕК, КНИГ НЕ НАДО. РАЗВЛЕКАЙ ДЛИННЫМИ ПИСЬМАМИ. ЛЮБИМ, СИДНИ И ПЬЕРС

Джулиет — Софи

23 марта 1946 года


Дорогая Софи!

Я получала только телеграммы, так что тебе известно больше моего. Но при любых обстоятельствах не вздумай лететь в Австралию. А как же Александр? Доминик? Твои овечки? Они будут плакать.

Сядь на минутку, подумай — и поймешь, почему не должна ничего делать. Во-первых, Пьерс прекрасно позаботится о Сидни. Во-вторых, лучше Пьерс, чем я или ты, — вспомни прошлую болезнь Сидни. Он ПРОСТО безобразный больной! Надо радоваться, что он за тысячи миль от нас. В-третьих, Сидни много лет жил как натянутая струна. Он так отчаянно нуждался в отдыхе, что судьба оказалась вынуждена сломать ему ногу. А главное, Софи, он не хочет, чтобы мы к нему приезжали.

Абсолютно уверена: Сидни гораздо нужнее, чтобы я писала новую книгу, а не сидела в Австралии у его постели. Поэтому я останусь в своей ужасной квартире и буду мучительно искать сюжет. У меня есть одна идейка, точнее, ее крошечный зародыш, но настолько немощный и беззащитный, что о нём и рассказывать страшно, даже тебе. Во имя ноги Сидни буду холить его и лелеять, вдруг выживет.

Теперь о Маркхэме В. Рейнольдсе (младшем). Твои вопросы деликатны, тактичны — и очень напоминают удары дубиной по голове. Влюблена ли я в «сего джентльмена»? Что это за вопрос? Какая-то туба в хоре флейт — я ждала от тебя лучшего. Первое правило дознавателя — заходить сбоку. Когда ты начала туманно писать об Александре, я не спрашивала, влюблена ли ты в него. Я поинтересовалась, какое его любимое животное. И твой ответ дал исчерпывающую информацию — кто ещё из мужчин признался бы в любви к уткам? (Кстати, существенный момент: я не знаю, каких животных любит Марк. Однако сомневаюсь, что уток).

Могу дать пару намеков. Например, выясни, кого из писателей он любит. (Дос Пассос! Хемингуэй!!) Какой его любимый цвет. (Синий, не уверена насчет оттенка, скорее всего, темно-синий). Хорошо ли он танцует? (Да, много лучше меня, никогда не наступает на ноги, но и не разговаривает во время танца и не подпевает себе под нос. Вообще, насколько я знаю, никогда не напевает). Есть ли у него братья и сестры? (Да, две старшие сестры: одна замужем за сахарным бароном, вторая в прошлом году овдовела. О младшем брате с презрением говорится одно: осел).

Ну? Теперь, когда я все сделала за тебя, ответь на свой нелепый вопрос сама. Потому что я не могу. В присутствии Марка у меня туманится в голове — это любовь или нет? Я неспокойна. К примеру, с ужасом жду сегодняшнего вечера. Очередное пиршество, на котором мужчины тянутся через стол поведать друг другу что-то важное, а женщины жестикулируют сигаретами в длинных мундштуках. Господи, так хочется поваляться на диване, а надо вставать и напяливать парадное платье. Любовь любовью, но Марк — огромная нагрузка для моего гардероба.

Не волнуйся о Сидни. Не успеешь оглянуться, как он заявится обратно домой.

С любовью, Джулиет

Джулиет — Доуси

25 марта 1946 года


Дорогой мистер Адамс!

Получила длинное письмо (точнее, два!) от мисс Аделаиды Эдисон с предостережениями: я не должна упоминать ваш клуб в моей статье. Если же не послушаюсь, она умывает руки. Как мне достойно это перенести? И она всегда так переживала по поводу «немецких подстилок»?

Также мне пришло длинное письмо от Кловиса Фосси о поэзии, а от Изолы Прибби — о сестрах Бронте. Помимо огромного удовольствия они подарили мне совершенно новые идеи. Кловис, Изола, Вы, мистер Рамси, миссис Моджери — весь остров Гернси буквально пишет статью за меня. Даже мисс Аделаида Эдисон внесла свою лепту, ведь поступить ей наперекор будет истинным наслаждением.

О детях я знаю много меньше, чем хотелось бы. Я — крестная мать чудесного трехлетнего малыша Доминика, сына моей подруги Софи. Они живут в Шотландии, близ Оубена, и крестника я вижу не часто. Но меня при каждое встрече потрясает, с какой быстротой он развивается — едва я привыкла носить на руках теплый комочек, а он уже перестал им быть и затопотал своими ногами. Еще полгода, и — чудо из чудес! — мальчик выучился говорить! Теперь он без умолку болтает сам с собой, и это ужасно умиляет: весь в меня.

Мангуст (расскажите об этом Кит) похож на горностая с очень острыми зубами и вздорным характером. Он единственный в природе, кто не боится кобр, потому что не подвержен действию змеиного яда. В отсутствие змей мангуст лакомится скорпионами. Может, Вам удастся достать для Кит маленького мангустика?

Ваша Джулиет Эштон

P.S. Я истерзалась сомнениями насчет этого письма — вдруг вы дружите с Аделаидой Эдисон? Но потом решила: нет, исключено. Так что отправляю.

Джон Букер — Джулиет

27 марта 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Амелия Моджери попросила написать Вам, поскольку я — один из основателей клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков. Правда, я читал и теперь постоянно перечитываю всего лишь одну книгу, «Письма» Сенеки, перевод с латинского в одном томе с приложением. Сенека и клуб — сие только и удерживает меня от пьянства.

С 1940 по 1946 год я изображал перед немецкими властями лорда Тобиаса Пенн-Пьерса, бывшего своего хозяина. Когда Гернси начали бомбить, тот в панике бежал в Англию. А я, камердинер, остался. Мое настоящее имя — Джон Букер, я родился и вырос в Лондоне.

После ужина с жареной свиньей меня вместе с другими остановили на улице за нарушение комендантского часа. Толком я ничего не помню, был навеселе (как обычно). Вижу словно во сне: солдаты кричат и размахивают пистолетами, а Доуси поддерживает меня, чтобы я не упал. Затем — голос Элизабет. Что-то про книжки — с чего, почему? Дальше — Доуси с бешеной скоростью волочет меня через пастбище, потом я падаю на кровать. Все.

Вы хотели знать, как книжки влияют на нашу жизнь. Я уже говорил, у меня книга одна: Сенека. Слышали про такого? Римский философ, писал письма воображаемым друзьям с наставлениями, как себя вести. Думаете, занудство? Нет. Письма вовсе не скучные, даже остроумные. А смешное, по-моему, поучительней серьезного.

Мне кажется, его письма адресованы всем людям во все времена. Вот Вам пример из жизни: люфтваффе с их причесочками. Во время блица люфтваффе базировались на Гернси и вместе с большими истребителями летали бомбить Лондон. Это по ночам, а днями они могли развлекаться в Сент-Питер-Порте как угодно. И где же проводили время? В парикмахерских. Делали маникюр, массаж лица, выщипывали брови, завивали и укладывали волосы. И вот, бывало, идут в сеточках на головах колонной по пять человек, локтями расталкивая местное население — прочь с дороги! — а я смотрю и вспоминаю слова Сенеки про гвардию императора: «Любой из них предпочел бы падение Рима разрушению прически».

Объясню, почему мне пришлось притворяться бывшим хозяином. Лорд Тобиас рассчитывал переждать войну в безопасном месте и приобрел на Гернси особняк Лафорт. Первую мировую просидел на Карибах, но очень страдал там от жары.

Весной 1940 года он перебрался в Лафорт со своим имуществом, включая леди Тобиас. Чосси, лондонский дворецкий, ехать отказался — заперся в буфетной. Его место занял я, лакей. Я следил за расстановкой мебели, развешиванием портьер, полировкой серебра, пополнял запасы винного погреба. Раскладывал бутылочки по ячейкам деревянных стеллажей, нежно, точно младенцев по люлькам.

Когда мы вешали на стену последнюю картину, налетели немецкие самолеты. На Сент-Питер-Порт посыпались бомбы. Лорд Тобиас, до смерти перепугавшись, вызвал капитана своей яхты и приказал поднять якоря. Нам было велено срочно грузить на борт серебро, картины, безделушки и, если останется место, леди Тобиас, — мы немедленно отплываем в Англию!

Я шёл по трапу последним. Лорд Тобиас кричал: «Быстрей, быстрей! Проклятые немцы наступают!»

И тут, мисс Эштон, меня озарило: решается моя судьба! При мне ключ от винного погреба его превосходительства. Бесконечные ряды бутылок, не попавших на яхту, — вино, шампанское, бренди, коньяк. И я один-одинешенек на них на всех. Ни звонков, ни ливрей, ни лорда Тобиаса. Вообще никакой службы.

Я развернулся прямо перед его носом, быстро сошёл на берег, добежал до Лафорта и оттуда смотрел, как уплывает яхта. Лорд Тобиас что-то вопил на борту. А я укрылся в доме, развел огонь, спустился в погреб. Взял свою первую бутылку бордо, вытащил пробку. Дал вину подышать. Затем вернулся в библиотеку и, потягивая вино, начал читать «Справочник ценителя вин».

Я читал о винограде, и возделывал сад, и спал в шелковой пижаме, и пил вино — так продолжалось до сентября. Но вдруг явились Амелия Моджери и Элизабет Маккенна. Элизабет я немножко знал — несколько раз беседовали на рынке, — а миссис Моджери видел впервые. «Собираются донести на меня констеблю?» — думал я.

Нет. Пришли предупредить. Комендант Гернси приказал всем евреям явиться в отель «Грандж-лодж» на регистрацию. Якобы проставить «еврей» в удостоверениях, а потом разойтись по домам. Элизабет знала, что моя мать еврейка, я об этом как-то упомянул. Так вот, они с миссис Моджери хотели сказать, чтобы я ни в коем случае не ходил в «Грандж-лодж».

Но это еще не все. Элизабет обстоятельно (гораздо обстоятельней меня) обдумала мое положение и разработала план. Раз жителям острова так или иначе положено удостоверение личности, почему мне не объявить себя лордом Тобиасом Пенн-Пьерсом? Тогда можно заявить, что я здесь проездом, а документы остались в лондонском банке. Амелия не сомневалась, что мистер Дилвин охотно мне подыграет, — так и оказалось. Он и Амелия отправились со мной в комендатуру и дружно поклялись, что я — самый что ни на есть настоящий лорд Тобиас Пенн-Пьерс.

Элизабет придумала еще одну вещь, так сказать, завершающий штрих. Немцы отбирали хорошие особняки для своих офицеров и ни за что на свете не обошли бы вниманием резиденцию вроде Лафорта — слишком уж хорош особняк. К их появлению следовало подготовиться, чтобы достоверно изобразить лорда Тобиаса. Выглядеть надо как лорд на отдыхе и вести себя соответственно. Я умирал от ужаса.

— Глупости, Букер, — сказала Элизабет. — У вас идеальная внешность. Вы высокий, красивый, темноволосый. К тому же лакеи всегда исключительно талантливо смотрят свысока.

И она быстро написала мой портрет якобы шестнадцатого века — в виде Пенн-Пьерса в бархатном плаще с кружевным воротником на фоне тёмных портьер и чего-то еще неясного, с рукой на рукояти кинжала. Вид получился благородный, страдальческий и коварный.

Идея была гениальная. Не прошло двух недель, как ко мне в библиотеку ввалился отряд немецких офицеров (числом шесть человек) — без стука. Я принял их, потягивая «Шато Марго» урожая 1893 года и до боли напоминая собственного «предка» с портрета над камином.

Оккупанты кланялись и были сама учтивость, что, впрочем, не помешало им на следующий день выселить меня в коттедж привратника. Эбен и Доуси тем вечером тайно пробрались ко мне после комендантского часа и помогли перенести в новое жилище почти все вино. Мы хитро спрятали бутылки за дровяной кладкой, в колодце, в печной трубе, в сене и над балками. Но все равно к началу 1941-го вино закончилось. Грустно, очень грустно. Но друзья помогали отвлечься, а потом я познакомился с Сенекой.

Я полюбил книжные заседания, с ними оккупация становилась терпимой. Я с интересом слушал про книги, но хранил верность Сенеке. И постепенно уверился, что он в своей забавной, язвительной манере обращается лично ко мне. Его письма помогли пережить все, что было потом.

Я по-прежнему посещаю собрания. От Сенеки всех уже тошнит, и меня умоляют прочитать что-нибудь новое. А я не хочу. Помимо чтения я играю в пьесах, которые ставит здесь один театр, — роль лорда Тобиаса привила мне вкус к актерству, к тому же я высок и мой голос слышно из последних рядов.

Искренне рад, что война кончилась и я опять Джон Букер.

Искренне ваш, Джон Букер.

Джулиет — Сидни и Пьерсу

31 марта 1946 года


М-ру Сидни Старку

Отель «Монреаль»

Бродмидоуз-авеню, 79

Мельбурн, Виктория

Австралия


Дорогие Сидни и Пьерс!

Не волнуйтесь, крови не будет — только небольшое растяжение правой руки из-за переписывания писем от моих новых гернсийских друзей. Мне эти письма так нравятся, что я не решилась отправить оригиналы под брюхо земного шара в пасть собакам динго.

Я знала, что во время войны немцы захватили Нормандские острова, но совершенно об этом не думала. А теперь буквально прочесала подшивки «Таймс», и всю Лондонскую библиотеку в поисках статей об оккупации. Мне еще нужен хороший путеводитель по Гернси — с историями, а не расписаниями поездов и рекомендациями по выбору отелей. Хочу почувствовать дух острова.

По письмам я влюбилась в двух гернсийцев, Эбена Рамси и Доуси Адамса, и отнюдь не из-за одного их интереса к чтению. Кловис Фосси и Джон Букер мне нравятся. Амелия Моджери? Хорошо бы она меня удочерила. Сама я хочу удочерить Изолу Прибби. Мои чувства к Аделаиде Эдисон (мисс) вы определите сами, прочитав её письма. По правде говоря, я сейчас живу скорее на Гернси, чем в Лондоне, — притворяюсь, будто работаю, а сама сижу, навострив уши, и жду, когда письма упадут в почтовый ящик. Услышав желанный стук, стремительно скатываюсь с лестницы и залпом прочитываю продолжение. Совсем как люди, которые толпились у дверей издательства ради свежих, только что со станка, глав «Дэвида Копперфильда».

Уверена, вам письма тоже понравятся, — но захотите ли вы продолжения? Меня эти персонажи, их характеры и военные переживания положительно завораживают. А вас? Вам кажется, что здесь есть потенциал для книги? Не говорите ничего из вежливости — мне нужно подлинное мнение (вас обоих). И не волнуйтесь — я буду по-прежнему пересылать копии писем, даже если вы скажете, что книгу о Гернси писать не стоит. Мелкая мстительность мне (как правило) не свойственна.

Поскольку ради вашего развлечения я пожертвовала собственным здоровьем, вы должны прислать мне последние произведения Пьерса. Очень рада, что ты снова пишешь, мой дорогой.

С любовью к вам обоим, Джулиет

Доуси — Джулиет

2 апреля 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Стремление к удовольствию — самый большой грех в заповедях Аделаиды Эдисон (на пятки ему наступает гордыня), поэтому не удивляюсь, что она написала Вам о немецких подстилках. Аделаида задохнется от гнева, если не будет клясть всех и каждого.

На Гернси в войну осталось мало мужчин, годных для брака, и уж точно ни одного красавца. Усталые, неряшливые, озабоченные, оборванные, грязные, босые — одним словом, побеждённые. У нас не было ни энергии, ни времени, ни денег на развлечения. В гернсийских мужчинах отсутствовал шарм — а немцы обладали им в избытке. По словам одной моей знакомой, они были как боги — высокие, светловолосые, загорелые, прекрасные. Они закатывали чудные вечеринки, собирались веселыми компаниями, раскатывали на автомобилях, сорили деньгами, танцевали ночи напролет.

Девушки, которые встречались с немцами, кормили свои семьи, добывали сигареты для своих отцов. Выносили в сумочках с вечеринок булки, паштеты, фрукты, пирожки с мясом, варенье, и на следующий день в их домах была еда.

Как-то не думаешь, что скука может заставить общаться с врагом, а между тем перспектива развлечься — мощная движущая сила, особенно для молодых.

Многие старались немцев вообще не замечать, словно бы поздороваться — уже сотрудничество. В принципе, да, но в том, что касается Кристиана Хеллмана, врача оккупационных войск и моего хорошего друга, я не согласен.

В конце 1941 года на острове совсем не осталось соли. Из Франции ее тоже не привозили. Корнеплоды, супы без соли — ужасно невкусно. Немцы решили попробовать добывать ее из морской воды, которую свозили из залива в большой танкер, установленный в центре Сент-Питер-Порта. Идея была следующая: люди идут в город, наполняют ведра, несут обратно и кипятят, пока вода не выпарится, а осадок используют вместо соли. Увы, чтобы столько времени кипятить воду, не хватало дров. План провалился. И стали попросту варить овощи в морской воде.

В смысле вкуса — ничего, нормально, однако многим пожилым людям было не под силу дойти до города, а потом притащить домой вёдра с водой. Собственно, ни у кого сил не осталось. Я лично слегка хромаю — перелом неправильно сросся, даже в армию из-за этого не пошел, — но вообще ничего страшного. Я крепкий, вот и начал разносить воду по коттеджам.

Выменял у мадам Лепелль старую коляску на лопату и моток бечевки. Мистер Сомс отдал мне две небольшие дубовые винные бочки с краниками. Я отпилил у них верх, сделал съемные крышки и закрепил бочки в коляске, так появилось средство транспортировки. Берег кое-где не был заминирован. Там легко спуститься по скалам, налить в бочки морскую воду и втащить обратно наверх.

В ноябре ветер ледяной, и однажды после первой же бочки у меня совершенно занемели руки. Я стоял у коляски и растирал пальцы, а мимо как раз проезжал Кристиан. Остановил машину, сдал назад, спросил, нужна ли помощь. Я сказал: нет, но он все равно вышел и помог погрузить бочку в коляску. А затем, не говоря ни слова, спустился со мной в бухту и помог со второй бочкой.

Я тогда не обратил внимания, что у него плохо двигаются одно плечо и рука, но из-за этого и моей хромоты, когда на подъеме камни стали осыпаться, мы поскользнулись и упустили бочку. Она покатилась вниз, ударилась о скалы и раскололась. Нас промочило насквозь. Почему нас обоих это рассмешило, не скажу, но вот — рассмешило. Сидели, привалясь к скале и хохотали, хохотали без остановки. Тогда-то сочинения Элии, тоже насквозь мокрые, и выпали у меня из кармана. Кристиан подобрал книжку.

— А, Чарльз Лэм, — сказал он и вернул их мне. — Вот уж кто сырости не боялся. - И, видно, заметив моё удивление, добавил: — Дома я его часто читал. Завидую вашей карманной библиотеке.

Мы взобрались наверх, к его машине. Он спросил, смогу я найти новую бочку. Я ответил: да, и объяснил, какой у меня маршрут. Кристиан кивнул, а я зашагал вперед с коляской. Но обернулся и сказал:

— Если хотите, можете взять почитать.

Казалось, я предложил ему луну с неба. Мы представились друг другу и обменялись рукопожатием.

Потом он часто помогал мне таскать воду, а после угощал сигаретой, и мы стояли посреди дороги и разговаривали о красоте Гернси, книгах, сельском хозяйстве, истории, но никогда о нынешних временах — всегда о вещах, далеких от войны. Однажды мимо проезжала на велосипеде Элизабет. День, а скорее всего и ночь она провела на дежурстве в больнице. Одежда ее, как у большинства из нас, была заплатка на заплатке. Но Кристиан, увидев ее, осекся на полуслове. Элизабет подъехала, остановилась. Никто не сказал ни слова, но я посмотрел на их лица и скорее ушел. Я не понял, что они знакомы.

Кристиан был полевым хирургом, пока из-за ранения в плечо не попал из Восточной Европы на Гернси. В начале 1942 года его по приказу отослали в госпиталь Канна, корабль бомбили союзники, тот утонул. Доктор Лоренц, главврач оккупационного госпиталя, знал о нашей дружбе и пришел сообщить о его смерти. Он хотел, чтобы я передал Элизабет, что я и сделал.

Знакомство с Кристианом необычно, но дружба — нет. Уверен, многие на острове дружили с кем-то из солдат. Но я иногда думаю о Чарльзе Лэме и изумляюсь: человек родился в 1775 году, а я благодаря ему подружился с такими замечательными личностями, как Вы и Кристиан.

Ваш Доуси Адамс

Джулиет — Амелии

4 апреля 1946 года


Дорогая миссис Моджери!

Впервые за много месяцев выглянуло солнце, и если встать на стул и как следует вытянуть шею, то видно блики на реке. Я закрываю глаза на развалины напротив и притворяюсь сама перед собой, что Лондон снова красив.

Получила от Доуси Адамса грустное письмо. Про Кристиана Хеллмана — про его доброту и смерть. Война никак не кончается, да? Такая прекрасная жизнь — оборвалась. Ужасный удар для Элизабет. Как хорошо, что с ней были Вы, мистер Рамси, Изола и Доуси, что вы помогли ей при рождении ребенка.

Весна вот-вот наступит. В моей лужице солнечного света почти тепло. На улице — и я не отвожу глаз — человек в заплатанном джемпере красит дверь дома в небесно-голубой цвет. Два маленьких мальчика, которые только что лупцевали друг друга палками, умоляют дать покрасить и им. Он вручает каждому по маленькой кисточке. Видите — не исключено, что война все же кончилась.

Ваша Джулиет Эштон

Марк — Джулиет

Апрель, 5-е, 1946 года


Дорогая Джулиет,

Вы постоянно куда-то ускользаете! Мне это не нравится. Не хочу смотреть пьесу с кем-то — хочу с Вами. А вообще, наплевать на пьесу, я просто пытаюсь вытащить Вас из квартиры. Ужин? Чай? Коктейль? Яхта? Танцы? Выбирайте, на все согласен. Я редко такой смирный — не упускайте возможность улучшить мой характер.

Ваш М.

Джулиет — Марку

Дорогой Марк!

Хотите пойти со мной в Британский музей? У меня там встреча — в два часа, в читальном зале. После можем посмотреть мумии.

Джулиет

Марк — Джулиет

К черту читальный зал и мумий. Пообедайте у меня.

Марк

Джулиет — Марку

И это называется «смирный»?

Джулиет

Марк — Джулиет

К черту смирение.

М.

Уилл Тисби — Джулиет

7 апреля 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Я член гернсийского клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков. Торгую скобяным антиквариатом, хотя некоторые предпочитают называть меня старьевщиком. Также создаю устройства, облегчающие физический труд. Последнее мое изобретение — электрические прищепки, которые легонько трясут выстиранные вещи на ветру, щадя тем самым запястья прачек.

Нашёл ли я утешение в чтении? Да, но не сразу. Я ходил на собрания и спокойно съедал в уголке свой пирог. Но однажды Изола вцепилась в меня и сказала, что я обязан что-нибудь прочесть и рассказать об этом, как все. И дала книгу «Теперь и прежде» Томаса Карлейля. Страшный зануда — всю голову прозудел, — пока дело наконец не дошло до религии.

Я всегда был человек нерелигиозный, но не потому, что не хотел верить. Перепархивал из церкви в часовню, будто пчелка с цветка на цветок, но настоящей веры не понимал. Однако мистер Карлейль представил все в другом свете.

Он однажды гулял по руинам аббатства в Берри-Сент-Эдмундс, когда его посетила мысль: «Вас никогда не потрясало осознание того, что у людей прежде была душа, — не на словах, не в виде фигуры речи, но как истины, исповедуемой на деле! Воистину это был другой мир… как жаль, что мы утеряли связь со своей душой… мы обязательно должны вновь обрести ее, иначе горе нам, горе».

Правда, это что-то — связь с душой на словах, не на деле? Проповедник мне будет рассказывать, есть у меня душа или нет! Если уж я поверю в свою душу, то побеседую с ней самостоятельно.

Я рассказал о мистере Карлейле в клубе, и возник яростный спор о душе. Есть она? Нет? Может быть? Доктор Стаббинс вопил громче всех. Вскоре народ замолчал и стал слушать его.

Томпсон Стаббинс мыслит серьезно, глубоко. Он работал психиатром в Лондоне, пока сам не слетел с катушек в 1934 году на ежегодном обеде общества «Друзей Зигмунда Фрейда». Стаббинс рассказал мне свою историю. «Друзья» были весьма разговорчивы, их речи длились часами, но тарелки оставались пусты. Наконец подали еду, и в зале воцарилось молчание: мозговеды заработали челюстями. Томпсон понял: вот шанс. Постучал ложкой по бокалу и закричал на все помещение:

— Осознаете ли вы, что стоило понятию «ДУША» кануть в небытие, как Фрейд моментально подсунул нам вместо него «ЭГО»? Исключительно вовремя! Ни секунды не думая! Безответственный старикан! А ведь люди верят в эго, потому что боятся остаться без души! Подумайте об этом!

«Друзья» закрыли перед Томпсоном двери, и он удалился на Гернси растить капусту. Но иногда мы с ним едем в моей телеге и беседуем о Человеке, Боге и Прочем Творении. Всего этого не было бы, если б я не вступил в клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков.

Скажите, мисс Эштон, каковы Ваши взгляды на эти вопросы? Изола считает, что Вам надо посетить Гернси. Если приедете, можете покататься с нами в телеге. Я захвачу подушку.

С пожеланиями здоровья и счастья, Уилл Тисби

Миссис Клара Соусси — Джулиет

8 апреля 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Я о Вас слышала. Когда-то состояла в небезызвестном клубе, хотя держу пари, что они обо мне даже не вспомнили. Но творений всяких покойников я не читаю, нет. Только то, что написала сама, — книгу своих собственных кулинарных рецептов. Над ней, осмелюсь сказать, пролито больше слез, чем над любым из романов Чарльза Диккенса.

Я тогда выбрала главу о приготовлении молочного поросенка. «Смажьте тушку сливочным маслом, — читала я. — Пусть сок потечет и зашипит на огне». Когда я читаю, человек чувствует запах жарящегося поросенка, слышит, как потрескивает в огне его мясо. Потом я рассказала о пятислойных тортах — из дюжины яиц, — конфетах из сахарной ваты, шоколадно-ромовых шариках, бисквитных пирожных под густым кремом. О пирожных из первосортной белой муки — не из дробленого зерна и птичьего корма, как в военные времена.

Что же, мисс, слушатели этого не вынесли. Вышли из себя. Изола Прибби, которая никогда не умела себя вести, завопила, что я ее пытаю, что она наложит заклятье на мои кастрюльки. Уилл Тисби выпалил: чтоб тебе сгореть, как спирту на твоих тортах! Томпсон Стаббинс тоже раскипятился, и лишь благодаря Доуси и Эбену я убралась оттуда подобру-поздорову.

Эбен пришел на следующий день извиниться за всех. Напомнил, что большинство явилось на собрание после супа из брюквы (без единой косточки для навару) или недоваренной картошки, поджаренной на сухой сковороде. Просил проявить терпимость, простить их.

Но я не могу. Как они меня обзывали! Они не любят литературу по-настоящему. Потому что моя книга рецептов — это поэзия в кастрюльке. Просто им было тоскливо из-за комендантского часа и прочих мерзких нацистских законов, вот они и нашли повод куда-то выходить из дома по вечерам.

Расскажите о них в статье всю правду. Если бы не ОККУПАЦИЯ, они бы к книгам и не притронулись. Я за свои слова отвечаю, можете меня процитировать.

Мое имя — Клара Соу-С-С-и. В общей сложности три «с».

Клара Соусси (миссис)

Амелия — Джулиет

10 апреля 1946 года


Моя дорогая Джулиет!

Мне тоже кажется, что война продолжается. Продолжается. Когда мой сын Йен погиб в Эль-Аламейне — он сражался бок о бок с отцом Илая, Джоном, — люди, приходившие соболезновать, утешали меня словами: «Жизнь продолжается». Что за чушь, думала я. Наоборот — смерть продолжается. Йен мертв сейчас и будет мертв завтра. И на следующий год, и вечно. Его смерти не будет конца. Но вероятно, придет конец печали. Печаль захлестнула мир как библейский потоп, ей нужно время, чтобы схлынуть. Заметьте, мало-помалу починяются крохотные островки — чего? Надежды? Счастья? Чего-то подобного. Мне понравилась нарисованная Вами картинка, как Вы встаете на стул и ловите лучики солнца, не замечая развалин.

Самое замечательное для меня сейчас — что можно возобновить вечерние прогулки вдоль обрыва. Ла-Манш больше не опутан километрами колючей проволоки, прекрасный вид не портят огромные плакаты «ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН». Пляжи разминировали — гуляй не хочу. Если встать на утесе лицом к морю, не видно ни уродливых цементных бункеров за спиной, ни облысевшей, лишенной деревьев земли. Испортить море оказалось не под силу даже немцам.

Этим летом вокруг фортификационных сооружений начал расти утесник, к следующему году его плети должны поползти по стенам. Надеюсь, он полностью скроет их от глаз. Сколько ни отворачивайся, не забыть, как их возводили.

Их строили рабочие «Организации Тодта». Вы, конечно, слышали о концлагерях на континенте, но знаете ли, что Гитлер прислал свыше шестнадцати тысяч заключенных к нам на Нормандские острова?

Он был одержим идеей сохранить их за собой — ни в коем случае не отдать Англии! Его генералы называли это «островной лихорадкой». По его приказу на побережье ставили большие пушки, строили противотанковые стены, сотни бункеров и батарей, склады для оружия и бомб, прорыли бесконечные подземные тоннели, обустроили гигантский подземный госпиталь и проложили через весь остров железную дорогу для подвоза стройматериалов. Полный абсурд: Нормандские острова защитили лучше, чем Атлантическую стену, которую возвели от вторжения войск союзников. Бухты топорщились орудиями. Третьему рейху предстояло жить тысячу лет — в бетоне.

Естественно, потребовались тысячи рабов. Повсюду мобилизовывали мужчин и мальчиков, кого-то арестовывали, а кого-то просто ловили на улицах — в очередях в кино, на проселочных дорогах, в кафе, на полях оккупированных территорий. Среди рабочих попадались даже политзаключенные испанской гражданской войны. С русскими военнопленными обращались хуже всего, наверное, из-за их побед на советском фронте.

В 1942-м на острова прислали новую партию заключенных. Их держали в сараях без крыш, в траншеях, бараках, кое-кого — в частных домах. На работу водили через весь остров под конвоем: колонны живых скелетов в рваных штанах, очень часто без курток, дрожащих от холода, тело просвечивает сквозь дырки. Совсем мальчишки, пятнадцать, шестнадцать лет. Босые ступни обмотаны кровавыми тряпками… Изможденные, оголодавшие, они едва волокли ноги.

Гернсийцы выходили к воротам, чтобы успеть сунуть им что-нибудь из еды или теплую одежду, то, чем могли поделиться. Иногда конвоиры позволяли несчастным на минутку выскочить из колонны и принять подаяние, а в другой раз валили на землю и жестоко избивали прикладами.

Здесь умерли сотни таких мужчин и мальчиков. Недавно я узнала, что бесчеловечное обращение было санкционировано Гиммлером: так проводился в жизнь его план «Смерть от истощения». Он объявил, что тратить продовольствие на рабочих нерационально, пусть работают на износ, пока не сдохнут, тогда их можно заменить новыми рабами с оккупированных территорий Европы. Что и происходило.

Часть рабочих «Организации Тодта» держали в городском парке за оградой из колючей проволоки — они все были белые как привидения от цементной пыли. Свыше ста человек — и всего один кран с водой для мытья.

Дети иногда ходили к ним в парк. Совали сквозь ограду яблоки, орехи, изредка картошку. Один рабочий не брал еду — но подходил посмотреть на детей. Просовывал руки между проволокой, гладил по лицу, касался волос.

По воскресеньям немцы давали им полдня выходных. В это время проводились очистные работы, сточные воды сливали в океан через большую трубу. В струе всплывала рыба: рабочие, стоя по грудь в собственных испражнениях, ловили ее и затем ели.

Никакими цветами не прикрыть такие воспоминания.

Я рассказала о самом ужасном, что помню о войне. Изола считает, что Вы должны приехать написать книгу о немецкой оккупации. Ей самой, по ее словам, «таланту не хватает», но — как ни дорога мне Изола, — боюсь, она все же купит блокнот и дальше ее не остановишь.

Всегда Ваша, Амелия Моджери

Джулиет — Доуси

11 апреля 1946 г.


Дорогой мистер Адамс!

Аделаида Эдисон, которая поклялась никогда больше мне не писать, прислала очередную прокламацию. Там перечислено все, ею презираемое — люди и занятия, — в том числе Вы с Чарльзом Лэмом.

Насколько я поняла, она пришла к Вам с апрельским номером приходского журнала — а Вас нигде не было. Вы не доили корову, не вскапывали огород, не убирали дом — словом, не делали ничего того, что полагается делать доброму фермеру. Тогда она заглянула на скотный двор и — о ужас! — увидела Вас возлежащим на сеновале с томиком Чарльза Лэма в руках. И Вы «были так увлечены злосчастным пьянчугой», что даже не заметили ее присутствия.

Кошмарная женщина. Не знаете, почему она такая? Что, злая фея заскочила на крестины?

Так или иначе, картинка меня порадовала: Вы устроились на сене и читаете Лэма. Я сразу вспомнила свое детство в Саффолке. Мой отец был фермером, и я помогала по хозяйству — в основном тем, что выпрыгивала из машины и открывала ворота, а потом закрывала и впрыгивала обратно. А еще собирала яйца, полола грядки и под настроение ворошила сено.

Помню, лежу на сеновале, читаю «Таинственный остров», а рядом — коровий колокольчик. Читаю другой, а потом звоню в колокольчик, чтобы принесли лимонаду… Миссис Хатчинс, кухарке, это надоело, она пожаловалась моей матери, и пришёл конец колокольчику — но только не чтению.

Кстати, мистер Хастингс нашел биографию Чарльза Лэма, написанную Э. В. Лукасом, и решил отослать ее Вам без предварительного извещения о цене. Сказал: «Истинный поклонник Чарльза Лэма не потерпит промедления».

Всегда Ваша, Джулиет Эштон

Сьюзан Скотт — Сидни

11 апреля 1946 г


Дорогой Сидни!

У меня, как у всякой женщины, доброе сердце, но, черт побери, если ты срочно не вернешься, Чарли Стивенсу грозит нервный срыв. Он создан не для работы, а для того, чтобы выдавать толстые пачки денег за ее выполнение. Вчера бедняга лично явился в контору до десяти утра, но при этом чуть не умер от напряжения. К одиннадцати он сделался смертельно бледен, в одиннадцать тридцать ему пришлось выпить виски. В полдень одно невинное юное создание приблизилось к нему с макетом обложки. Глаза Чарли выкатились от ужаса, и он начал вытворять нечто чудовищное со своим ухом — когда-нибудь непременно его оторвет. В час страдалец ушел домой, и сегодня я его еще не видела (уже четыре часа вечера).

Теперь о других угнетающе-неприятных событиях. Харриэт Манфрайз спятила: намерена «скоординировать по цвету» всю линейку детских изданий. В розовых и красных тонах. Я не шучу. Мальчик из отдела писем (я оставила попытки запомнить их имена) напился и выкинул письма, адресованные людям с фамилиями на букву «С». Почему? Спроси что-нибудь полегче. Мисс Тилли нагрубила Кендрику, и тот замахнулся на нее телефоном. Оно, конечно, неудивительно, но телефонный аппарат так просто не достанешь, не хотелось бы его лишиться. Ты должен уволить мисс Тилли немедленно по возвращении.

Если перечисленного недостаточно для покупки билета на самолет, могу сообщить, что на днях вечером видела Джулиет с Марком Рейнольдсом, в «Кафе де Пари» — за столиком, отгороженным бархатной веревкой. Но мне из моего демократичного угла все было прекрасно видно. Сидни, это роман! Он что-то шептал ей на ушко, ее рука задерживалась в его руке возле коктейльных бокалов, он коснулся ее плеча, указывая на знакомого. Я (как твоя верная служащая) почла долгом разрушить чары и прорвалась за веревку поздороваться с Джулиет. Она явно обрадовалась и пригласила меня присоединиться, но улыбка Марка дала понять, что ему лично компания не нужна. Я поспешила ретироваться. Как бы ни были красивы его галстуки, человек с такой тонкой улыбочкой — враг опасный, а если мое бездыханное тело обнаружат в волнах Темзы, это разобьет сердце моей матери.

Иными словами, ищи инвалидное кресло, костыль, ослика, что угодно, и срочно возвращайся домой.

Твоя Сьюзан

Джулиет — Сидни и Пьерсу

12 апреля 1946 года


Дорогие Сидни и Пьерс!

Перерываю библиотеки Лондона в поиска информации о Гернси. Даже купила абонемент в читальный зал, а вы же знаете, я его терпеть не могу.

Узнала довольно много. Помните серию дурацких книжонок, издававшихся в 1920-х годах? «Бродяг-А на Скай», «Бродяг-А на Линдисфарне», «…в Шипхольме» — словом, в портах, которые автору вздумалось посетить на своей яхте? Так вот, в 1930-м он зашел в Сент-Питер-Порт на Гернси и написал про это книгу (и еще про однодневные высадки в Сарке, Херме, Олдерни и Джерси, где его поклевала утка, после чего он наконец убрался восвояси).

Бродяг-А — псевдоним Си-Си Меридита. Этот болван мнил себя поэтом. Он был довольно богат; ему хватало денег плавать куда вздумается, писать о своих путешествиях, издавать книги частным образом и распространять среди друзей — тех, что не успели вовремя убежать. Скучная фактография Си-Си не интересовала — он предпочитал уединиться со своей Музой на ближайшем болоте, пляже или цветочном лугу и усиленно воспевать их очарование. Впрочем, спасибо ему огромное в любом случае, поскольку именно его «Бродяг-А на Гернси» позволил мне почувствовать дух острова.

Си-Си сошел на берег в Сент-Питер-Порте, оставив мать Доротею бултыхаться в прибрежных волнах на яхте, страдая от морской болезни. На острове Си-Си писал поэмы о фрезиях, нарциссах и помидорах, до безумия восхищался коровами и быками и воспевал их колокольчики («динь-динь-динь, веселый звук»). Второе место после коров по прелести, считал Си-Си, занимает «простой деревенский люд, что до сих пор изъясняется на нормандском диалекте и верит в существование фей». Си-Си проникся народным духом и тоже увидел фею в сумерках.

Словом, бесконечные дифирамбы коттеджам, живым изгородям, сельским лавчонкам. Затем, наконец, Си-Си добрался до моря: «О МОРЕ! Оно всюду! В лазури, изумруде, серебре — вода, хотя не так тверда, темна, как сталь в гвозде».

Хвала небесам. Бродяг-А имел соавтора — Доротею. Той было не настолько легко угодить, она презирала Гернси и все, с ним связанное. Ее задачей было верное изложение исторических фактов, и она оказалась не из тех, кто золотит пилюлю:

…Что касается истории Гернси — чем меньше разговоров, тем лучше. Острова некогда принадлежали Нормандскому герцогству. Вильгельм, герцог Нормандский, стал Вильгельмом Завоевателем. Именно он сбыл Нормандские острова Англии — оставив за ними особые привилегии. А в дальнейшем привилегии были расширены королем Иоанном, а вслед за тем — Эдвардом III. С КАКОЙ СТАТИ? За что подобная честь на пустом месте? Еще позднее слабак Генрих VI умудрился потерять большую часть Франции и та отошла назад французам. Нормандские острова приняли решение остаться под британским господством — стоит ли удивляться?

Они могут сколько угодно заявлять о своей лояльности и любви к английской короне, но, дорогой читатель, — КОРОНА НЕ СПОСОБНА ЗАСТАВИТЬ ИХ ДЕЛАТЬ ТО, ЧЕГО ОНИ НЕ ХОТЯТ ДЕЛАТЬ!

…С точки зрения формы правления Гернси — Свободные Штаты, коротко — просто Штаты. Глава правительства — президент, избираемый ШТАТАМИ, бейлиф. На прочие места люди избираются, а не назначаются королем. Я вас умоляю: для чего же монарх, как не для того, чтобы РАЗДАВАТЬ ДОЛЖНОСТИ?!

…Единственный представитель короны в этой безбожной мешанине — вице-губернатор. Он может посещать заседания правительства Штатов, выступать и давать любые советы, однако У НЕГО НЕТ ПРАВА ГОЛОСА. Но ему хотя бы разрешено жить в губернаторском дворце, единственном достойном здании на Гернси, — я намеренно не принимаю во внимание особняк Соморе.

…Корона не имеет права облагать Нормандские острова налогами, а также вводить воинскую повинность. Впрочем, во имя торжества справедливости скажу, что граждан островов не требовалось принуждать бороться за старую добрую Англию, они шли добровольцами. Из них получались достойные солдаты и матросы, храбро, даже геройски сражавшиеся против Наполеона и Кайзера. Однако помни, читатель: отдельные примеры беззаветного гражданского мужества не оправдывают того факта, что ОСТРОВА НЕ ПЛАТЯТ АНГЛИИ ПОДОХОДНОГО НАЛОГА. НИ ЕДИНОГО ШИЛЛИНГА! ВОЗМУТИТЕЛЬНО!

Вот самые добрые из ее слов. Остальные опущу, но идея понятна.

Напишите кто-нибудь (лучше оба). Как дела у пациента? Что сиделка? Сидни, что говорит врач про ногу — наверняка за это время можно отрастить новую?

Целую-целую-целую-целую, Джулиет

Доуси — Джулиет

15 апреля 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Я не знаю, что не так с Аделаидой Эдисон. Изола говорит, что ей просто нравится быть божеским наказанием, мол, придает смысл жизни. Хотя для меня она сделала-таки доброе дело — наглядно показала, как сильно я люблю Чарльза Лэма. Я бы сам так не смог.

Биография пришла. Читаю быстро, ничего не могу поделать — нет терпения. После начну сначала, медленно-медленно, чтобы ничего не упустить. Мне понравились слова м-ра Лукаса: «Самую простую, будничную вещь Лэм превращал в нечто новое, свежее и прекрасное». Читая Лэма, я как будто нахожусь с ним в Лондоне, а не здесь, в Сент-Питер-Порте.

Но совершенно не могу представить, как Чарльз вернулся с работы домой и увидел заколотую насмерть мать, раненого отца и сестру Мэри над ними с окровавленным ножом в руках. Где он взял силы войти в комнату и отобрать у нее нож? Мэри увезли в сумасшедший дом — как он убедил суд освободить ее под его, Чарльза, опеку? Ему было всего двадцать два — каким чудом он их уговорил?

Он обещал заботиться о Мэри до конца дней — и сдержал слово. Печально, что для этого ему пришлось бросить любимое занятие, стихи, и ради хлеба насущного взяться за критические статьи, к которым он не питал особого почтения.

Что за жизнь: работал клерком в Ост-Индской компании и копил деньги на частную клинику для Мэри. Ведь у нее опять и опять наступало ухудшение.

А он все равно по ней скучал — такие они были друзья. Вообразите, насколько пристально он следил за появлением тревожных симптомов, как она сама чувствовала приближение безумия и не могла его предотвратить, — ужасно, просто ужасно. Так и вижу: Чарльз сидит и поглядывает на нее тайком, а она сидит и следит за тем, как он поглядывает. Оба, должно быть, ненавидели себя за то, что обрекают другого на такую жизнь.

Но по-моему, когда к Мэри возвращался рассудок, не было никого умней и приятней. Вам не кажется? Чарльз определенно так считал, и его друзья тоже: Вордсворт, Хэзлит, Ли Хант и особенно Кольридж. В день смерти Кольриджа в книге, что он читал, нашли пометку: «Чарльз и Мэри Лэм, люди, дорогие моему сердцу, — уж какое ни есть, а сердцу».

Я, наверное, слишком много пишу о нем, но — хочется, чтобы Вы и м-р Хастингс знали, сколько пищи для размышлений дали мне присланные вами книги и с каким удовольствием я их читаю.

Мне понравилась история о Вашем детстве — сеновал, колокольчик. Приятная картинка. Вам нравилось жить на ферме — скучаете иногда? На Гернси, даже в Сент-Питер-Порте, природа всегда рядом. Не представляю, каково это в большом городе вроде Лондона.

Кит, узнав, что мангусты едят змей, тут же их разлюбила и теперь надеется найти под скалами боа-констриктора. Изола заходила вечером и велела передавать привет — она напишет, как только соберет травы: розмарин, укроп, тмин, белену.

Ваш Доуси Адамс

Джулиет — Доуси

18 апреля 1946 года


Дорогой Доуси!

Я так рада, что Вам нравится беседовать о Чарльзе Лэме. По-моему, несчастье с Мэри сделало его великим писателем — несмотря на то, что ради нее он бросил поэзию и работал клерком в Ост-Индской компании. Он гениально сострадал — как никто из его великих друзей. Когда Вордсворт укорил Чарльза за недостаточную любовь к природе, тот написал: «Да, я не питаю страсти к рощам и долинам. Комнаты, где я родился, мебель, что всю жизнь у меня перед глазами, книжный шкаф, который, как верный пес, следует за мной повсюду, куда бы я ни переезжал, старые стулья, старые улицы, площади, где я грелся на солнышке, моя бывшая школа — что мне перед ними твои горы? Я тебе не завидую. Я бы даже жалел тебя, когда б не знал, что человек привыкает ко всему». Человек привыкает ко всему и… как часто я думала об этом во время войны.

Кстати, сегодня случайно узнала еще одну вещь про Лэма. Он пил много, даже слишком, но не был, знаете, мрачным пьяницей. Однажды в гостях он напился, его завернули в пожарный брезент, дворецкий отнес его домой. Наутро Чарльз написал своему вчерашнему хозяину смешную записку с извинениями, а тот человек передал ее по завещанию сыну. Надеюсь, Чарльз написал и дворецкому.

Вы замечали, что когда напряженно о ком-то думаешь, то имя этого человека вдруг начинает попадаться повсюду? Моя подруга Софи говорит: случайные совпадения, но м-р Симплесс, тоже мой друг и одновременно священник, называет это милостью Божьей. Считает, что, испытывая и тою любовь к кому-то или чему-то, человек излучает особую энергию, которая рождает

Всегда Ваша, Джулиет

Изола — Джулиет

18 апреля 1946 года


Дорогая Джулиет!

Мы теперь друзья по переписке, и я могу задать несколько вопросов личного свойства. Доуси говорит, это невежливо, а я говорю, что в том-то и разница между мужчинами и женщинами, а вежливость ни при чем. Доуси за пятнадцать лет не задал мне ни одного личного вопроса. Я бы не возражала, но он очень сдержанный. Конечно, ни его, ни меня не изменишь. Но мы Вам, вижу, небезразличны, так что, думаю, и Вы не обидитесь, что мы хотим узнать о Вас побольше, — может, Вам самой в голову еще не приходило рассказать о себе.

Прежде всего: я видела Вашу фотографию на обложке книги про Энн Бронте. Вам явно меньше сорока — насколько? И еще: Вам солнце светило в глаза или это такой прищур? Постоянный? День, наверно, был ветреный — кудри разлетаются во все стороны. Я не очень поняла, какого они цвета, хотя Вы вроде бы не блондинка, что радует. Недолюбливаю блондинок.

Вы живете у реки? Надеюсь: те, кто живет у воды, самые приятные люди. Лично я вдали от моря превратилась бы в злобного скорпиона. У Вас есть достойный поклонник? У меня — нет.

Ваша квартира большая или маленькая? Расскажите подробно, хочу представить как следует. Вы бы хотели приехать погостить к нам на Гернси? Держите дома какое-нибудь животное? Какое?

Ваш друг Изола

Джулиет — Изоле

20 апреля 1946 года


Дорогая Изола!

Очень рада, что Вы хотите знать обо мне больше, простите, что не догадалась рассказать раньше.

Вначале о настоящем. Мне тридцать три, Вы правы — мне в глаза действительно светило солнце. В хорошем настроении я называю свои волосы каштановыми с золотистыми прядями. В плохом — мышиными. День не был ветреным, они всегда так плохо лежат. Вьющиеся волосы — сплошное мучение, и не слушайте тех, кто утверждает иное. Глаза у меня карие. Я хрупкого сложения и не так высока, как хотела бы.

Я больше не живу рядом с Темзой и из прошлой жизни по ней скучаю больше всего — мне нравился вид из окна, шум реки и днем и ночью. Сейчас я снимаю квартиру на Глиб-плейс. Она маленькая, заставлена мебелью. Хозяйка вернется из Америки в ноябре, а до тех пор ее дом в моем распоряжении. Я бы завела собаку, но у нас нельзя держать домашних животных! Кенсингтон-Гарденз рядом, так что когда мне кажется, что я засиделась, я иду погулять в парк, беру за шиллинг шезлонг, лежу под деревом, смотрю на прохожих, на играющих детей, и мне становится лучше — немного.

Дом 81 по Оукли-стрит чуть больше года назад уничтожила бомба V-1. Больше всего пострадали дома позади моего, но и у нас снесло напрочь три зтажа. Моя квартира теперь — груда мусора. Надеюсь, мистер Грант, владелец, отстроит дом заново — я хочу получить обратно свою квартиру. Или точно такую же на Чейн-Уолк и с рекой под окнами.

К счастью, когда упала бомба, я находилась в Берри. Сидни Старк, мой давний друг, а сейчас еще и издатель, встретил меня вечером с поезда, привез к дому, и мы стояли и смотрели на руины.

Часть стены снесло, мои разорванные занавески колыхались на ветру, мой письменный стол, лишившись ноги, неуклюже сидел на полу. Книги — мокрая, грязная куча. Мамин портрет на стене весь в саже, с расколовшимся стеклом. Доставать его было опасно. Единственное нетронутое — большое хрустальное пресс-папье с надписью «Carpe Diem» — «лови момент». Оно принадлежало моему отцу и лежало целехонькое на груде битого кирпича и деревянных обломков. Без него я обойтись не могу, и Сидни пришлось его спасать.

Родители умерли, когда мне было двенадцать. До того я росла вполне примерным ребенком. А после меня увезли с фермы в Саффолке к двоюродному дедушке в Лондон. Ему досталась злая, замкнутая, вечно обиженная девчонка. Дважды я убегала, чем причиняла дедушке огромные неприятности (тогда меня это радовало). Стыдно вспоминать, как я себя с ним вела, и так и не извинилась. Он умер, когда мне было семнадцать.

В тринадцать дедушка решил отослать меня в пансион. Я, по обыкновению, упиралась как осел, но, куда деваться, поехала. Меня встретила директриса, препроводила в обеденный зал. Подвела к столу, за которым сидели еще четыре девочки. Я села, скрестила руки на груди, сунула ладони под мышки и воззрилась на них, как орел во время линьки, отыскивая объект для ненависти. Мой взгляд упал на Софи Старк, младшую сестру Сидни.

Она была само совершенство: золотые кудряшки, большие голубые глаза и милая-милая улыбка. Софи заговорила со мной. Я не реагировала, пока она не сказала:

— Надеюсь, тебе у нас будет хорошо.

Я объявила, что это останется неизвестно, потому что я здесь ненадолго.

— Разведаю расписание поездов, и поминай как звали!

Ночью я вылезла на крышу спальни с намерением предаться скорби в темноте. Через несколько минут следом вылезла Софи — с железнодорожным расписанием в руках.

Излишне говорить, что я никуда не сбежала. Осталась с новой подругой. Мать Софи часто приглашала меня на каникулы, так я познакомилась с Сидни. Он был на десять лет старше нас, и мы, разумеется, считали его богом. Позже он превратился в тирана, а еще позже — в одного из моих самых близких друзей.

Мы с Софи закончили школу и — поскольку нас интересовала не академическая карьера, но ЖИЗНЬ как таковая — поехали в Лондон, где вместе поселились на квартире, которую нашел Сидни. Некоторое время работали в книжном магазине, а по вечерам я писала — и выбрасывала в мусорную корзинку — всякие рассказы.

Затем «Дейли миррор» объявила платный конкурс на лучшее сочинение — пятьсот слов на тему «Чего женщины боятся больше всего». Я знала, что имеется в виду, но сама больше всего боюсь не мужчин, но кур, вот и написала об этом. Судьи порадовались — хоть что-то не про взаимоотношения полов — и присудили мне первый приз. Пять фунтов — к тому же мой опус напечатали. «Дейли миррор» получила столько восторженных отзывов, что заказала мне новую статью, затем еще. Вскоре я уже писала рассказы для других газет и журналов. Потом началась война, и меня пригласили в «Спектейтор» — вести дважды в неделю колонку «Иззи Бикерштафф идет на войну». Софи между тем познакомилась с летчиком Александром Стреченом и влюбилась в него. Они поженились, Софи переехала в Шотландию, на ферму его семьи. Я крестная мать их сына Доминика. К несчастью, я не научила его ни одному гимну, зато в последнюю встречу мы откручивали петли с дверцы погреба — слыхали про засаду пиктов?[15]

Поклонник у меня, в общем-то, есть, но я к нему еще не очень привыкла. Он на редкость хорош собой и угощает меня вкусными ужинами, но складывается впечатление, что поклонники в книгах мне нравятся больше настоящих. Если это действительно так, то я ужасная, несознательная, трусливая нравственная уродка.

Сидни издал мои статьи об Иззи единой книгой, и я ездила с ней в турне. А потом неожиданно начала переписываться с незнакомыми людьми с Гернси, и они стали моими друзьями, с которыми мне очень-очень захотелось познакомиться лично.

Всегда Ваша, Джулиет

Илай — Джулиет

21 апреля 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Спасибо за деревяшки, они очень красивые. Я глазам не поверил, когда открыл посылку! Столько всего! И большие ветки, и маленькие, и светлые, и темные!

Как Вам удалось найти столько разного дерева? Пришлось, наверно, побродить? Слов не хватает выразить благодарность. Главное, так вовремя! Раньше Кит нравились змеи, она их видела в книжке, это легко вырезать, потому что змеи длинные и тонкие. Но сейчас Кит полюбила хорьков. И за вырезанного хорька обещала никогда больше не трогать мой нож, которым я строгаю. Хорек, наверно, тоже не трудно, ведь и они тоненькие, узенькие. А с Вашим подарком мне есть на чем потренироваться.

Хотите, я и Вам вырежу какое-нибудь животное? Я так и так собирался сделать для Вас что-нибудь, но лучше, чтобы подарок нравился. Хотите мышь? Они у меня хорошо получаются.

Искренне Ваш, Илай

Эбен — Джулиет

22 апреля 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Ваша посылка Илаю пришла в пятницу — как замечательно с Вашей стороны. Теперь он сидит над своими деревяшками и внимательно их рассматривает, словно видит внутри что-то такое, что просится наружу и что он один может выпустить.

Вы спрашивали, всех ли гернсийских детей эвакуировали в Англию. Нет, некоторые остались, и когда я скучал по Илаю, то глядел на других малышей и радовался, что моего внука нет среди них. Детишкам приходилось худо, еды почти не было, и они плохо росли. Помню, беру на руки парнишку Билла Лепелля, а он в двенадцать весит как семилетний.

Страшный перед нами стоял выбор — отослать ребятишек к чужим людям или оставить при себе. Может, немцы еще не придут? Но если придут — что тогда? А вдруг и Англию оккупируют — каково будет детям одним, без семьи?

Знаете, что с нами творилось, когда пришли немцы? Все впали в ступор. По правде говоря, не думали, что им Гернси понадобится. Цель у них была — Англия, а от нас какой прок? Надеялись мы просидеть в зрительном зале, а попали на сцену.

Весной 1940-го Гитлер резал Европу, как горячий нож масло, страну за страной, и быстро. От взрывов во Франции на Гернси дрожали стекла, а когда он занял побережье Франции, стало ясно, что Англии нас не защитить, самой бы оборониться. Остались мы на собственном попечении.

К середине июня сделалось очевидно, что и мы в деле. Правительство Гернсийских Штатов позвонило в Лондон и попросило прислать корабли за детьми, забрать их в Англию. Отправить самолетами было нельзя из-за люфтваффе. В Лондоне согласились, но велели подготовить детей к немедленной отправке, чтобы корабли не теряя времени отплыли обратно. Отчаянные были дни. Внутри постоянно зудело: быстрей, быстрей!

Джейн, слабенькая, как птенчик, твердо решила отослать Илая. Другие женщины колебались, все порывались с ней что-то обсудить, но Джейн велела Элизабет не пускать их. Сказала: «Не желаю никого слушать: вредно для малыша». Она считала, что дети еще до рождения все понимают.

Но скоро времени на сомнения не осталось. Семьям дали один день на принятие решения — и пять лет на то, чтобы терпеть последствия. Школьников и младенцев с матерями отправили первыми, 19 и 20 июня. Ребятишек из необеспеченных семей Штаты снабдили карманными деньгами. Самые маленькие радовались, мечтали накупить конфет. Будто ехали на воскресную экскурсию до вечера. Счастливые. Ребята постарше, вроде Илая, понимали, что к чему.

Одна картинка так и стоит в памяти. Две крохотные девчушки в нарядных розовых платьицах с накрахмаленными нижними юбками, в лаковых туфельках — мать их точно на бал собирала. Как же они, бедняжки, должно быть, мерзли по дороге через Ла-Манш.

Родителям полагалось привести детей к школе и там с ними попрощаться. А потом автобусы везли их на пирс. Корабли, только сейчас из Дюнкерка, еще раз пересекли канал, чтобы забрать детей. Времени организовать сопровождение не было. Погрузить на борт достаточное количество спасательных шлюпок и жилетов — тоже.

Тем утром мы сначала заехали в больницу. Илай попрощался с мамой. Ни слова не смог сказать, только кивнул, сжав зубы. Джейн изо всех сил прижала его к себе, а затем мы с Элизабет пешком отвели его в школу. Я крепко его обнял — и потом не видел целых пять лет. Элизабет осталась у школы — вызвалась помочь подготовить детей к отъезду.

Я пошел обратно в больницу, к Джейн, и вдруг вспомнил слова маленького Илая. Ему было что-то около пяти, и мы с ним отправились к Ла-Курбье посмотреть, как заходят в порт рыбацкие лодки. На дороге валялся старый брезентовый башмак. Илай обошел его и вдруг говорит: «Дедушка, этот ботинок очень одинокий». Я кивнул: да. Он еще посмотрел, мы пошли дальше. Немного погодя Илай сказал: «Дедушка, а вот я таким никогда не буду». Я спросил: «Каким?» А он ответил: «Одиноким внутри».

Я обрадовался: хоть немного порадую Джейн — и стал молиться, чтобы так все и оказалось для моего внука.

Изола хочет сама написать про то, что было в тот день в школе и чему она стала свидетельницей. Говорит, Вам будет интересно как писательнице. Элизабет дала Аделаиде Эдисон пощечину и выставила за дверь. Вы с мисс Эдисон не знакомы, и тут Вам повезло: она женщина выдающаяся, но общаться с ней можно лишь малыми дозами.

Изола сказала, что Вы думаете приехать на Гернси. Буду рад, если остановитесь у нас с Илаем.

Ваш Эбен Рамси

Джулиет — Изоле

Телеграмма

ЭЛИЗАБЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ДАЛА ПОЩЕЧИНУ АДЕЛАИДЕ ЭДИСОН? ЖАЛЬ, Я НЕ ВИДЕЛА. ЖАЖДУ ПОДРОБНОСТЕЙ. С ЛЮБОВЬЮ, ДЖУЛИЕТ

Изола — Джулиет

24 апреля 1946 года


Дорогая Джулиет!

Все верно. Залепила прямо по физиономии. Было здорово.

Мы тогда в школе св. Бриока готовили детей к отправке, автобусы скоро должны были отвезти их в порт. Родителей внутрь не пускали — слишком мало места и слишком много эмоций, лучше попрощаться снаружи. А то, знаете, заплачет один — и пошло-поехало.

Так что завязывали шнурки, утирали носы и вешали на шеи бирки с именами совершенно посторонние люди. Мы с Элизабет до прихода автобусов тоже застегивали детишкам пуговицы и играли с ними в разные игры.

Моя группа пыталась дотянуться языком до кончика носа, а Элизабет предложила своим игру, когда надо лежать неподвижно с невозмутимым лицом, — забыла, как называется. И явилась Аделаида Эдисон со своей унылой кружкой для пожертвований. Набожности хоть отбавляй, а соображения никакого.

Собрала детей в кружок и давай завывать над ними гимн «Когда ты брошен в бездну волн». Но фразы «Спаси, Господь, нас от штормов» ей показалось мало, и она принялась дополнительно просить Бога о том, чтобы ребятишек не взорвали. А еще наказала бедняжкам молиться о родителях каждый вечер — кто знает, что с ними сотворят злые немецкие захватчики? И конечно велела себя очень, очень хорошо вести, чтобы мама и папа, глядя на них с небес, ГОРДИЛИСЬ.

Она довела малышей до таких рыданий, что непонятно, как те не умерли! Я от потрясения застыла как статуя. Зато Элизабет, быстрая на язык как гадюка, жестко схватила Аделаиду за руку и приказала ЗАТКНУТЬСЯ.

Аделаида закричала:

— Пусти! Я несу Слово Божие!

Элизабет прожгла ее взглядом, который и дьявола превратил бы в камень, и врезала по щеке — со всей силы, у Аделаиды даже голова качнулась. Потом отволокла к выходу, вытолкала наружу и повернула ключ в замке. Аделаида колотилась в дверь, но никто ей не открыл. То есть вру — глупышка Дафна Пост кинулась было, но я схватила её за шиворот и остановила.

Из-за этой потасовки дети забыли о страхе и перестали плакать, а вскоре пришли автобусы. Потом мы с Элизабет стояли у дороги и махали вслед, пока колонна не скрылась из виду.

Но пощечина пощечиной, а надеюсь, что больше такого дня в моей жизни не будет. Несчастные, одинокие, потерянные малыши — хорошо, что у меня нет детей.

Спасибо, что рассказали о своей жизни. Очень грустно было узнать про Ваших родителей и квартиру на реке. Но я рада, что у Вас есть замечательные друзья — Софи, ее матушка, Сидни. Он, похоже, человек достойный — хоть и командир. Но это обычный недостаток для мужчины.

Кловис Фосси интересуется, нельзя ли нам получить копию Вашей статьи про кур, той, что выиграла премию. Хочет прочитать вслух на собрании клуба. Тогда она войдет в наши анналы, сели они у нас будут.

Я тоже хотела бы ее прочесть, ведь как раз из-за кур я упала с крыши курятника — они на меня напали. Налетели — глазищи вытаращили, а клювы острые как бритва! Как-то не думаешь, что куры опасны, а они хуже бешеных собак. До войны я их не держала, да вот пришлось, но я всегда их побаивалась. Ариэль если и укусит за задницу, так открыто и честно, не то что курица — подкрадется тайком и клюнет.

Буду рада, если Вы приедете. Как и Эбен, Амелия, Доуси. И Илай, конечно. Кит в сомнениях, но не тревожьтесь, она изменит мнение. Вашу статью скоро напечатают, тогда и приезжайте отдохнуть. Вдруг здесь найдется тема для новой книги.

Ваш друг Изола

Доуси — Джулиет

26 апреля 1946 года.


Дорогая Джулиет!

Моя работа на каменоломне закончена. Кит живет у меня. Сейчас сидит под столом, за которым я пишу, и что-то шепчет. «Что это ты шепчешь?» — спросил я, и наступило долгое затишье. Потом она снова забормотала, и я различил среди прочего свое имя. Кажется, у генералов это называется война нервов. И я даже знаю, кто победит.

Кит не слишком похожа на Элизабет, разве что глаза серые и выражение лица такое же, когда крепко задумается, но в душе вылитая мать — неистовая. Малюткой орала — стекла дрожали, и за палец мой своим крошечным кулачком цеплялась так, что тот белел. Я в детях совсем не разбирался, но Элизабет заставила учиться. Сказала: тебе судьбой предназначено быть отцом семейства, а моя, мол, задача — тебя просветить, чтобы ты был не как все мужчины. Она скучала по Кристиану, и сама, и за Кит.

Кит знает, что ее отец погиб. Об этом мы с Амелией ей сказали, но долго не понимали, что говорить про Элизабет. В конце концов сообщили, что немцы ее увезли, но мы надеемся на ее возвращение. Кит выслушала, глядя то на меня, то на Амелию, но спрашивать ни о чем не стала, ушла и спряталась в сарае. Не знаю, правильно ли мы поступили.

Иногда я напрягаю всю силу воли и пытаюсь заставить Элизабет вернуться. Нас известили, что сэра Эмброуза Айверса при одной из последних бомбежек Лондона убили, Элизабет унаследовала его поместье и его поверенные начали её поиски. У них больше возможностей, чем у нас. Надеюсь, скоро мистер Дилвин от нее услышит — или хотя бы о ней. Какое было бы счастье для Кит и всех нас, если бы Элизабет нашлась!

В субботу наш клуб устраивает выход в свет. Идём смотреть постановку гернсийской театральной труппы. «Юлий Цезарь». Джон Букер в роли Марка Антония; Кловис Фосси — Цезарь. Изола разучивала с Кловисом роль и утверждает, что мы все будем потрясены его игрой. Особенно когда он, умирая, шепчет: «Тебя готов я при Филиппах встретить».[16] Изола говорит, что три ночи подряд не спала из-за этого шепота. Преувеличивает, как всегда, для потехи.

Кит притихла. Заглянул под стол — спит. Сейчас позднее, чем я думал.

Всегда Ваш, Доуси

Марк — Джулиет

Апрель, 30-е, 1946


Дорогая,

Только что вернулся — а мог бы никуда не ездить, если бы Хендрей позвонил. Но я надавал кое-кому по башке, и груз пропустили через таможню. Такое чувство, будто отсутствовал вечность. Можно тебя сегодня увидеть? Нужно поговорить.

Люблю, М.

Джулиет — Марку

Конечно. Хочешь — заходи ко мне. У меня есть сосиска.

Джулиет

Марк — Джулиет

Сосиска — как трогательно. «Сюзетт», 20.00?

Люблю, М.

Джулиет — Марку

Скажи волшебное слово.

Д.

Марк — Джулиет

Буду счастлив встретиться с тобой в «Сюзетт» в 20.00.

Люблю, М.

Джулиет — Марку

1 мая 1946 года


Дорогой Марк!

Я тебе не отказывала — лишь попросила времени подумать. Ты так яростно говорил о Сидни и Гернси, что, вероятно, не заметил. Мы с тобой знакомы всего два месяца. Для меня — срок недостаточный, я пока не уверена, что нам следует быть вместе до конца дней, хотя тебе это и очевидно. Однажды я уже совершила ошибку и чуть не вышла замуж за человека, которого едва знала (ты, наверное, читал в газетах), но тогда, по крайней мере, все оправдывалось войной. Не хочу опять оказаться в глупом положении.

Подумай: я даже не была у тебя дома — и, в сущности, толком не знаю, где он. В Нью-Йорке, но на какой улице? Как выглядит? Какого цвета стены? А диван? Расставляешь ли ты книги по алфавиту? (Надеюсь, нет). А в ящиках у тебя порядок? Любишь ли ты напевать про себя, и если да, то что? Ты любишь кошек или собак? Или рыбок? Что ты ешь на завтрак? Или тебе готовит кухарка?

Видишь? Мне нельзя за тебя замуж — я же слишком мало о тебе знаю.

Одна интересная деталь: Сидни тебе не соперник. Ни сейчас, ни прежде я не была в него влюблена, и он в меня тоже. И я никогда не выйду за него замуж. Это для тебя достаточно твердо?

Ты абсолютно уверен, что не хочешь жениться на какой-нибудь более сговорчивой даме?

Джулиет

Джулиет — Софи

1 мая 1946 года


Дорогая Софи!

Жаль, что ты не со мной. Вот бы, как раньше, жить в нашей чудной квартирке, работать у милейшего мистера Хоука и каждый вечер есть на ужин крекеры с сыром. Мне очень нужно с тобой поговорить. Нужно, чтобы ты сказала, выходить мне за Марка Рейнольдса или нет.

Вчера вечером он сделал предложение — на колени не падал, зато бриллиант преподнес с голубиное яйцо. Дело происходило в невероятно романтическом французском ресторане. Не уверена, что сегодня он еще хочет жениться, в такую ярость впал, не получив в ответ безоговорочного «да». Я лепетала всякую ерунду. Мы, мол, недостаточно хорошо знакомы, мне нужно время подумать, но Марк меня не слушал. Он убежден, что я отвергла его из-за тайной страсти к Сидни! Эти двое просто помешаны друг на друге.

К счастью, в тот момент мы уже были у него в квартире, — как он раскричался! Досталось и Сидни, и богом забытым островам, и женщинам, которым до смерти интересны незнакомые люди (это о Гернси и моих новых друзьях), а на знакомых мужчин им наплевать. Я пыталась объясниться, но Марк кричал, и я от беспомощности расплакалась. Тогда он преисполнился раскаянием — так мило и совершенно на него не похоже, — и я чуть не сдалась. Но затем представила: мне всю жизнь придется слезами добиваться доброго расположения, и вернулась к изначальному «нет». Мы спорили до хрипоты, он что-то назидательно вещал, потом я еще поплакала от усталости, и наконец Марк вызвал своего шофера и велел отвезти меня домой. Затолкал на заднее сиденье, наклонился, поцеловал и сказал: «Какая же ты дура, Джулиет».

Наверное, правда дура. Помнишь кошмарные романы Чезлейн Фейр, которыми мы увлекались в тринадцать лет? Мой любимый был «Владелец Блэкхита». Я читала его раз двадцать (и ты тоже, не вздумай отрицать). Помнишь Рэнсома — мужественно скрывавшего любовь к девственной Эулалии, чтобы дать ей возможность свободно сделать выбор, хотя она, сама не подозревая, боготворила его с двенадцати лет, с тех самых пор, как упала с лошади? В том-то и штука, Софи. Марк Рейнольдс — вылитый Рэнсом. Высокий, красивый, с кривоватой усмешкой и скульптурной челюстью. Он рассекает толпу, не замечая, что его провожают взглядами. Он нетерпелив и магнетически притягателен. Когда я удаляюсь попудрить носик, то слышу, что женщины шепчутся про него, совсем как Эулалия в музее. Его замечают. Он ничего для этого не делает — но и люди ничего не могут с собой поделать.

Помню, от Рэнсома у меня мороз пробегал по коже. Пробегает и от Марка — когда смотрю на него, — но все равно я не Эулалия. Вот если упаду с лошади, тогда, конечно, пусть меня подберет именно Марк, но, надеюсь, в ближайшее время ничего подобного не случится. Скорее поеду на Гернси и напишу книгу об оккупации, а Марк будет этим недоволен. Он хочет, чтобы оставалась в Лондоне, ходила с ним по ресторанам и театрам — и вышла бы за него замуж, как нормальный человек.

Скорей напиши, что делать.

Мои поцелуи Доминику — и тебе с Александром тоже.

Джулиет

Джулиет — Сидни

3 мая 1946 года


Дорогой Сидни!

Я без тебя хоть и не разваливаюсь на части, как «Стивенс и Старк», но ужасно скучаю и очень нуждаюсь в совете. Пожалуйста, брось все дела и ответь мне незамедлительно.

Я хочу уехать из Лондона на Гернси. Ты знаешь, как я полюбила своих новых друзей и под каким впечатлением нахожусь от их рассказов о жизни при немцах — и после. Я была в комитете беженцев с Нормандских островов, подробно изучила дела. Внимательно просмотрела отчёты Красного Креста. Прочла все, что смогла найти по «Организации Тодта», но информации пока мало. Взяла интервью у нескольких солдат, освобождавших Гернси, и взрывотехников, разминировавших побережье. Что еще? «Рассекреченные» правительственные материалы о состоянии здоровья жителей острова, об их материальном обеспечении и запасах продовольствия, а точнее, об отсутствии того и другого. Но мне надо знать больше, причем из первых рук, а это невозможно, когда сидишь в библиотеке в Лондоне.

Вчера, например, мне попалась статья об освобождении острова. Репортер спросил гернсийца: «Что было самым тяжелым из всего пережитого при немцах?» — и посмеялся над ответом, хотя лично я ничего смешного в нем не увидела. Гернсиец сказал: «Они отбирали у нас радиоприемники, слышали? Найдут радио — все, сразу в тюрьму на континент. Но конечно, кое у кого приемники сохранились, и некоторые знали о высадке союзных войск в Нормандии. А нам ведь не полагалось! И самое трудное было — идти по Сент-Питер-Порту и не улыбаться во весь рот, не показывать фашистам, что ТЫ ЗНАЕШЬ: им конец. Догадаются — кранты, кровью умоешься. Мы и притворялись изо всех сил. Но это было очень тяжело».

Хочу побеседовать с людьми вроде него (хотя он, наверное, теперь журналистов к себе не подпускает) и расспросить про войну — интересно же именно такое, а не запасы зерна. Не знаю, что получится за книга и смогу ли я вообще ее написать, но очень хочу отправиться в Сент-Питерс-Порт и хотя бы попробовать.

Благословляешь?

С любовью к тебе и Пьерсу, Джулиет

Сидни — Джулиет

Телеграмма

10 мая 1946 года

БЛАГОСЛОВЛЯЮ! ГЕРНСИ ОТЛИЧНО ДЛЯ ТЕБЯ И ДЛЯ КНИГИ, НО ОТПУСТИТ ЛИ РЕЙНОЛЬДС? С ЛЮБОВЬЮ, СИДНИ

Джулиет — Сидни

Телеграмма

11 мая 1946 года

БЛАГОСЛОВЕНИЕ ПРИНЯТО. МАРКА РЕЙНОЛЬДСА НЕ СПРАШИВАЮТ, НЕ ТОТ СТАТУС. С ЛЮБОВЬЮ, ДЖУЛИЕТ

Амелия — Джулиет

13 мая 1946 года


Моя милая,

Как же я вчера обрадовалась Вашей телеграмме и тому, что Вы приезжаете! Согласно инструкциям я распространила новость немедленно, и наш клуб загудел как улей. Каждый предлагает обеспечить Вас всем необходимым: жильем, питанием, полезными знакомствами, комплектом электроприщепок. Изола прыгает от радости чуть ли не до луны и сама уже работает над Вашей книгой. Я говорила ей, что пока это всего лишь задумка, но она твердо решила собирать материалы и попросила (либо заставила) знакомых по рынку написать Вам об оккупации. По её мнению, письма должны убедить Вашего издателя, что тема достойна книги. Не удивляйтесь, если в ближайшее время Ваш почтовый ящик затрещит по швам.

Сегодня днем Изола побывала в банке у мистера Дилвина — просила сдать Вам коттедж Элизабет на время визита. Место прекрасное, на лугу перед Большим домом, но сам коттедж небольшой, с хозяйством легко управиться. Элизабет перебралась туда, когда немцы отобрали Большой дом. Вам там будет удобно. Изола заверила мистера Дилвина, что от него требуется лишь составить контракт, а она позаботится об остальном — проветрит комнаты, вымоет окна, выбьет ковры, истребит пауков.

Надеюсь, Вас это устраивает, поскольку мистер Дилвин уже собрался выяснять, на какой срок возможна аренда. Поверенные сэра Эмброуза начали поиски Элизабет. Как выяснилось, записи о ее прибытии в Германию отсутствуют, и известно лишь, что ее отправили из Франции во Франкфурт на поезде. Молюсь, чтобы дальнейшее расследование привело нас к Элизабет, пока суд да дело, мистер Дилвин, дабы обеспечить Кит, намерен сдавать недвижимость, оставленную Элизабет сэром Эмброузом.

Иногда мне кажется, что найти немецких родственников Кит — наш моральный долг, но я не могу заставить себя этим заняться. Кристиан был человеком редкой души и презирал свое государство за то, что оно творит, однако многие немцы верили в тысячелетний Рейх. Даже если родню Кит удастся разыскать, как мы отошлем ее в чужую — к тому же разоренную — страну? Мы — ее единственная семья, другой она не знает.

Элизабет скрыла от властей, кто отец Кит. Не из-за стыда. Боялась, что ребенка заберут и отправят на воспитание в Германию. Ходили жуткие слухи про такие случаи. Я все думаю: если бы она сказала, кто отец Кит, может, это уберегло бы ее от ареста? Но она промолчала, а значит, так тому и быть.

Простите, что забиваю Вам голову. В моей голове заботам давно тесно, и излить хотя бы часть на бумагу — огромное облегчение. Но перейду к более радостной теме — последнему заседанию клуба.

Когда улеглась буря, вызванная известием о Вашем приезде, мы прочитали Вашу статью в «Таймс». Всем очень понравилось — не только потому, что написано про нас, но также из-за некоторых свежих идей. Доктор Стаббинс объявил: «Джулиет первая доказала, что побег от действительности — благородное занятие, а не проявление слабости характера». Статья восхитительная. Мы все очень гордимся, что там упомянуты.

Уилл Тисби собирается устроить торжественный обед в честь Вашего приезда. Он испечет пирог из картофельных очистков, посыпанный пудрой из какао собственного приготовления. На вчерашнем собрании он удивил нас десертом — вишневым фламбе, которое, к счастью, сгорело до основания, так что есть не пришлось. Хорошо бы Уилл оставил кулинарию в покое и вернулся к своим железякам, это моя мечта.

Мы с нетерпением ждем Вашего приезда. Вы упоминали, что не можете покинуть Лондон, не закончив какие-то обзоры, но мы рады Вам в любой день. Только сообщите дату и время приезда. Разумеется, добираться до Гернси быстрее и проще всего на аэроплане, а не на почтовом пароходике (Кловис Фосси велел передать, что авиапассажирам дают джин, чего на море не дождешься). Но я бы на Вашем месте, если, конечно, Вы не страдаете морской болезнью, выбрала дневной пароход от Веймута. Гернси красивей всего с воды — и при заходе солнца, и в черных грозовых облаках, обведенных золотой каймой, и когда вырывается навстречу из тумана. Так я сама, юная невеста, увидела его в первый раз.

С любовью, Амелия.

Изола — Джулиет

14 мая 1946 года


Дорогая Джулиет!

Я привожу в порядок Ваш будущий дом. И попросила знакомых по рынку написать Вам про свои военные переживания, они обещали и, надеюсь, выполнят. Но если мистер Татум попросит за воспоминания деньги, не давайте ни пенни. Он чудовищный врун.

Хотите знать, как я впервые увидела немцев? Сейчас расскажу, причем с прилагательными. Я их вообще-то не люблю, предпочитаю голые факты.

В тот вторник на Гернси было очень тихо, но мы знали: немцы здесь! Самолеты и корабли с войсками прибыли накануне. Огромные «юнкерсы» с грохотом шлепались на землю, выгружали людей и снова поднимались в воздух. Они становились легче и как-то веселей. Летели на бреющем полете, выше, ниже, над всем островом, распугивали коров на полях.

Элизабет была у меня, но мы никак не могли собраться с духом и приготовить тоник для волос, хотя тысячелистник созрел в самый раз. Бродили по дому без толку, как два привидения. Наконец Элизабет взяла себя в руки и сказала:

— Пойдем. Нечего дожидаться их дома. Идем в город навстречу врагу.

— И что же ты сделаешь, когда его встретишь? — насмешливо спросила я.

— А просто посмотрю, — ответила Элизабет. — Ведь не мы звери в клетке — они. Идем, поглазеем.

Мне ее мысль понравилась, мы надели шляпки. Но Вы ни за что не поверите, что творилось в Сент-Питер-Порте.

Город кишел немцами, которые ходили по магазинам! Взад-вперед по Фаутейн-стрит — под ручку, смеясь, улыбаясь, перекрикиваясь. Глазели на витрины, забредали куда понравится, вываливались с грудами свертков. На Северной эспланаде тоже было полно военных. Одни прохлаждались, другие брали под козырек и вежливо нам кланялись. Один мне сказал:

— Ваш остров очень красив. Скоро мы поедем воевать в Лондон, а сейчас у нас каникулы у моря, на солнышке. Повезло!

Другие идиоты, видно, тоже думали, что они в Брайтоне. Покупали ребятишкам, которые бежали следом, фруктовый лед, хохотали, наслаждались жизнью. Если б не зеленая форма, ни дать ни взять экскурсия из Веймута!

Но вскоре мы подошли к Кенди-Гарденз, и все изменилось, карнавал превратился в кошмар. Сначала послышался грохот — марш, марш, — стук сапог по каменной мостовой. Затем на улицу, по которой мы шли, вывернула колонна солдат, шли строевым шагом, не сгибая коленей, и все у них сверкало: пуговицы, сапоги, каски. Глаза смотрели прямо перед собой, в пустоту. И этот взгляд был страшнее винтовок за плечами, страшнее ножей и гранат за голенищами.

Позади нас шел мистер Ферре, он когда-то воевал при Сомме.[17] По его лицу текли слезы. Он даже не поимал, что выворачивает мне руку, и твердил:

— Неужели все сначала? Как же это? Мы их победили, а они опять? Как мы до такого допустили?

Наконец Элизабет сказала:

— Все, я насмотрелась. Нужно выпить.

У меня дома всегда есть джин, и мы отправились ко мне.

Заканчиваю. Скоро увидимся, чему я очень рада. Мы все хотим прийти Вас встречать, но только я вот чего боюсь. На почтовом пароходике приплывет еще человек двадцать, так как же я Вас узнаю? Фотография в книжке маленькая, нечеткая. Не хватает броситься целовать постороннюю женщину! Может, наденете большую красную шляпу с вуалью, а в руки возьмете букет лилий?

Ваш друг Изола

Защитница животных — Джулиет

Среда, вечер


Дорогая мисс!

Я тоже вхожу в состав клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков, но не стану писать о книгах, потому что прочла только две — правдивые истории для детей о верности и храбрости собак. Изола говорит, Вы собираетесь приехать и написать об оккупации. По-моему, нам необходимо знать правду о том, что Гернсейские Штаты вытворяли с животными. Не какие-нибудь подлые немцы, а наше собственное родное правительство! Они в этом не признаются — стыдно. Но я не могу молчать.

Людей я не люблю — никогда не любила и не собираюсь. На то есть причины. Мне не попадались мужчины, хоть вполовину такие же преданные, как собаки. Ты с ними по-доброму, и они с тобой. Собака — друг, она не бросит, не задаст лишнего вопроса. Кошки другие, но тоже — какие есть.

Но Вы и представить не можете, как люди поступали со своими питомцами перед приходом немцев. Сами ринулись с острова в Англию — самолетами, пароходами, — а собак и кошек побросали на улице. Так они и бродили, бедняги, без еды, без питья. Что же люди за свиньи!

Я взяла к себе собак сколько смогла, но всех ведь не приютишь. Затем правительство наконец ими озаботилось, но получилось только хуже намного. В газетах опубликовали заявление: мол, по причине войны продовольствия не хватает даже людям, а потому «на семью полагалось только одно домашнее животное, остальные подлежат усыплению, поскольку одичавшие собаки и кошки опасны для детей».

Животных отлавливали и грузовиками свозили в приют, где ветеринары их усыпляли. Умертвят полный грузовик — следом подъезжает другой.

Я видела все своими глазами — как их ловил выгружали, закапывали.

Помню, одна ветеринарная сестра выскочила из приюта и встала на улице, пошатываясь и глотая воздух. Вид у нее был такой, будто она сама сейчас умрет. Однако выкурила сигарету и пошла обратно убивать зверье. На это потребовалось двое суток.

Вот все, что я хотела сказать. Поместите это в Вашу книгу.

Защитница животных

Салли Энн Фробишер — Джулиет

15 мая 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Мисс Прибби говорит, что Вы приезжаете на Гернси собирать материалы о войне. Надеюсь встретиться с Вами, но пока напишу — люблю писать письма. Вообще очень люблю писать.

Думаю, Вам можно рассказать о том, какое унижение я перенесла во время войны, в 1943-ем, в двенадцать лет. У меня была чесотка.

На Гернси не хватало мыла, а без него трудно содержать в чистоте одежду, жилье, себя. У всех было что-нибудь не то с кожей, прыщи, шелушение и даже вши. У меня под волосами поселились вши, и вывести их не удавалось.

Наконец доктор Ормонд отправил меня в городскую больницу, чтобы мне обрили голову и вскрыли гнойники. Бритая голова, да еще с гноем! Надеюсь, Вам никогда не придется пережить такого позора! Я хотела умереть.

Но в больнице я познакомилась и подружилась с Элизабет Маккенной. Она помогала медсестрам на моем этаже. Медсестры все были очень добрые, но мисс Маккенна к тому же весёлая. Этим она очень поддержала меня в час испытаний. Когда мне обрили голову, она пришла в палату с тазом, склянкой «Деттола» и острым скальпелем. Я спросила:

— Это же не больно, да? Доктор Ормонд сказал, больно не будет.

Я старалась не плакать.

— Он наврал, — ответила мисс Маккенна, — жуть как больно. Только не говори маме, что я сказала про врача «наврал».

Я засмеялась и даже не успела испугаться, как она сделала первый надрез. Было больно, но не ужас как. И мы играли — выкрикивали имена женщин, исторических персонажей, принявших смерть от ножа или топора. «Мария, королева Шотландская, — чик-чирик!» — «Анна Болейн — хрясь!» «Мария-Антуанетта — вжик!» Я и не заметила, как все закончилось, потому что было смешно.

Мисс Маккенна промыла мою лысину «Деттолом», а вечером пришла навестить. Принесла шелковый шарф, обернула мне голову, будто тюрбаном, протянула зеркало:

— Смотри.

Я посмотрела. Шарф красивый, но нос здоровущий, как всегда. Я когда-нибудь похорошею? Спросила мисс Маккенну.

Мама мне говорила, что нечего думать о глупостях, и вообще красота вещь поверхностная. Но мисс Маккенна посмотрела на меня очень внимательно, подумала и сказала:

— Еще чуть-чуть, Салли, и ты станешь настоящей красоткой. Следи за собой в зеркало и увидишь. Важно строение костей, а у тебя оно замечательное. С таким элегантным носом ты будешь новой Нефертити. Пора учиться принимать царственный вид.

Когда миссис Моджери пришла меня навестить, я спросила, кто такая Нефертити, умерла она уже или нет. Почему-то я поняла, что да. Миссис Моджери подтвердила, что да, умерла, но на самом деле она бессмертна. И позже нашла для меня рисунок с Нефертити. Я тогда не знала, как это — царственный вид, и стала учиться по рисунку. Говорят, я пока не доросла до своего носа, но уверена, что скоро дорасту, ведь мисс Маккенна обещала.

И еще одна история про оккупацию, грустная. Про мою тетю Летти. У нее был большой, мрачный дом на утесе возле Ля Фонтель. Немцы сказали, что он стоит на линии огня и мешает при учебных стрельбах, и взорвали его. Тетя Летти теперь живет с нами.

Искренне Ваша, Салли Энн Фробишер

Мика Дэниелс — Джулиет

15 мая 1946 года


Дорогая мисс Эштон!

Изола дала мне Ваш адрес, потому что уверена, что Вы захотите поместить мой список в Вашу книгу.

Отвезите меня в Париж и посадите в лучшем ресторане — знаете, таком, где белые кружевные скатерти, канделябры на стенах и блюда под серебряными крышками, — и все равно это будет полная ерунда по сравнению с посылкой с «Веги».

На случай, если Вы не в курсе, «Вега» — корабль Красного Креста, который первым пришел на Гернси 27 декабря 1944 года. Они привезли нам еду в тот день и после еще пять раз, и мы дотянули до конца войны. Выжили.

Именно что выжили! К тому времени сахара не осталось ни ложки — только у разных гадов на черном рынке. Муку подъели к началу декабря 1944-го. Немецкие солдаты голодали вместе с нами. У них, как у нас, пухли животы, и они так же мерзли.

Мне до чертиков надоела вареная картошка и репа, и я, наверно, отдал бы концы, если б не «Вега».

До этого мистер Черчилль не позволял Красному Кресту возить нам еду: ее, дескать, отберут немцы. Оно, может, ход очень хитрый — уморить негодяев голодом! Только, видно, ему было безразлично, что и мы голодаем вместе с ними.

Так ли, иначе, но и его торкнуло, решил маленько нас подкормить. Дал в декабре отмашку Красному Кресту: так и быть, езжайте, подкиньте дуракам харчей.

Мисс Эштон, там было по ДВА ЯЩИКА еды на каждого! На всех мужчин, женщин и детей — полный трюм. Ну и разное другое: гвозди, семена, свечи, постное масло, спички, одежда, обувь. Даже несколько комплектов приданого для новорожденных.

И мука, и табак — увидел бы Моисей, забыл про манну! Перечислю, что было в моем ящике. Я себе записал для памяти.

Шесть унций шоколада

Двадцать унций печенья

Четыре унции чая

Двадцать унций сливочного масла

Шесть унций сахара

Тринадцать унций «Спэма» (дешевые мясные консервы)

Две унции консервированного молока

Восемь унций изюма

Пятнадцать унций джема

Десять унций лосося

Пять унций сардин

Четыре унции сыра

Шесть унций чернослива.

Одна унция перца

Одна унция соли.

Пачка мыла

Чернослив я отдал. Но согласитесь, впечатляет. После смерти обязательно завещаю все сбережния Красному Кресту. Я себе пометил не забыть сообщить им об этом.

Есть еще кое-что, что я просто обязан рассказать, — про немцев. Это долг чести. Они полностью разгрузили «Вегу», но себе не взяли ни ящика. Их, правда, комендант предупредил: «Еда для местного населения, не для вас. Украдете крупинку — расстрел». И выдал каждому по чайной ложке, чтобы собрать и съесть то, что рассыплется.

Жалкие они были, те солдаты. Воровали с огородов, попрошайничали. Однажды я видел, как солдат поймал кошку, разбил ей голову об стену, отрезал, а тушку спрятал под китель. Я за ним проследил. Он ушел в поле, освежевал кошку, сварил в котелке и на месте съел.

Грустное зрелище. Меня, честно признаться, стошнило, но я подумал: «Нате вам — Третий рейх обедает», — и так расхохотался, что чуть не помер. Теперь мне за себя стыдно, но из песни слова не выкинешь.

Вот все, о чем я хотел написать. Желаю успеха с книгой.

Искренне Ваш, Мика Дэниэлс.

Джон Букер — Джулиет

16 мая 1946


Дорогая мисс Эштон!

Амелия сообщила, что Вы приезжаете на Гернси собирать рассказы очевидцев для книги. Буду рад Вам от всего сердца, но про себя рассказать не смогу: всякий раз, как начинаю, меня сразу трясёт. Может, если написать, вслух говорить не понадобится? В любом случае это не про Гернси, ведь меня здесь не было. Я находился в концентрационном лагере Нойенгамме в Германии.[18]

Вы знаете, что я три года притворялся лордом Тобиасом. А Лиза, дочь Питера Дженкинса, гуляла с немецкими солдатами. С кем ни попадя, за чулки и помаду. Потом сошлась с сержантом Вилли Гуртцем, злобным крысенышем. Парочка получилась та еще. Сволочи. Это Лиза сдала меня коменданту.

В марте 1944-го она делала укладку в парикмахерской и там наткнулась на довоенный номер «Татлера», с цветной фотографией лорда и леди Тобиас Пенн-Пьерс на странице 124. Они пили шампанское и ели устриц на свадьбе в Сассексе. Подпись под фотографией восхваляла ее платье, бриллианты, туфли, красоту и его деньги. В журнале упоминалось, что они владеют поместьем Лафорт на острове Гернси.

Даже тупая как полено Лиза сообразила, что лорд Тобиас Пенн-Пьерс — не я. И, не дожидаясь, пока ее причешут, помчалась с фотографией к Вилли Гуртцу, а тот — прямиком к коменданту. Немцы узнали, что все время как идиоты лебезили перед простым слугой, и разозлились до чертиков. И отправили меня в Нойенгамме.

Я думал, что не вытерплю и недели. Вместе с другими заключенными меня гоняли собирать бомбы, не разорвавшиеся после налетов. Хорошенький выбор — выбежать на площадь, по которой так и шпарят бомбы, либо, если откажешься, умереть от пуль конвоиров. Я выбегал и шнырял жалкой крысой, прикрываясь как мог, старался не слушать свист бомб — и всякий раз непостижимым образом оставался цел. И твердил себе: «Ты еще жив». Думаю, все мы каждое утро говорили себе именно это, но если честно, живы не были. Не мертвы, но и не живы. Живым я бывал по несколько минут в день, когда лежал у себя на нарах. Там я старался вспоминать о хорошем, приятном, но все же не самом любимом, от этого становилось хуже. Думал про ерунду вроде школьного пикника или как несешься на велосипеде с горы — это еще терпимо.

Кажется, я просидел там тридцать лет, хотя на самом деле год. В апреле 1945-го комендант Нойенгамме отправил тех, кто еще мог работать, в Бельзен. Нас везли несколько дней в большом открытом грузовике, без еды, воды, одеял, но хоть не пешком. Лужи на дороге были красными от крови.

Вы, наверное, знаете про Бельзен и что там творилось. Мы сошли с грузовика, нам тут же выдали лопаты и велели копать огромные могилы, Когда вели через лагерь к месту, я думал, сойду с ума — кругом одни мертвецы. Живые тоже выглядели как трупы, а настоящие трупы валялись где умерли. Не знаю, зачем понадобилось их зарывать. Но с востока наступали русские, а с запада — союзники. Видно, немцы хотели скрыть следы злодеяний.

В крематории тела сжигать не успевали, поэтому сразу, как мы выкопали траншеи, нам приказали стаскивать туда трупы. Не поверите, но мы занимались этим под истошные звуки польки, это эсэсовцы заставили пленных играть. Чтоб им в аду гореть под ту же музыку! Когда траншеи переполнились, эсэсовцы полили тела бензином и подожгли. А потом велели забросать землей. Будто такое спрячешь.

Англичане пришли на следующий день. Господи, как же мы обрадовались! Я еще мог ходить, поэтому видел, как в ворота ворвались танки — под британскими флагами. Неподалеку у ограды сидел человек, я обернулся к нему, закричал: «Англичане! Мы спасены!» И лишь потом увидел, что человек мертвый. Не дожил до счастья всего несколько минут. Я сел в грязь и разрыдался так, будто он был моим лучшим другом.

Томми высыпали из танков. Они тоже плакали — все, даже офицеры. Накормили нас, раздали одеяла, развезли по больницам. А через месяц, благослови их Господь, спалили Бельзен дотла.

Я читал в газете, что на том месте теперь лагерь беженцев. Опять бараки, пусть и ради благого дела! Ужасно. По-моему, та земля должна опустеть навеки.

Не хочу больше про это писать. Надеюсь, Вы поймете, если не захочу и говорить. Цитирую Сенеку: «Малое горе красноречиво, большое — немо».

Вспомнил кое-что, что может пригодиться для книги. Это случилось на Гернси, когда я изображал лорда Тобиаса. Иногда по вечерам мы с Элизабет ходили на мыс смотреть, как истребители летят бомбить Лондон. Они летели сотнями. Смотришь и знаешь, куда они направляются и зачем. Очень страшно.

Немцы по радио объявили, что Лондон уничтожен, сметен с лица земли, остались одни руины. Мы знали, что такое немецкая пропаганда, и не очень поверили, но все же…

Однажды вечером шли по Сент-Питер-Порту мимо дома Макларена. Хороший старый дом, в нем стояли немецкие офицеры. Окно было открыто, по радио играла красивая музыка. Мы остановились послушать, считая, что это программа из Берлина. Но когда музыка кончилась, раздались удары Биг-Бена и английский голос сказал: «Говорит Би-би-си, Лондон». Биг-Бен ни с чем не спутаешь! Лондон выстоял! Мы с Элизабет обнялись и пустились танцевать вальс прямо на дороге. Об этом я совсем не мог вспоминать, пока был в Нойенгамме.

Искренне Ваш, Джон Букер

Доуси — Джулиет

16 мая 1946 года


Дорогая Джулиет!

Мы все сделали, осталось только дождаться Вас. Изола выстирала, накрахмалила и выгладила занавески, проверила трубы — нет ли летучих мышей, вымыла окна, застелила постели, проветрила комнаты.

Илай вырезал для Вас подарок, Эбен натаскал дров в сарай, Кловис выкосил лужайку, но оставил немного диких цветов — как он говорит, для красоты. Амелия в день Вашего приезда планирует устроить торжественный ужин.

Моя задача — сделать так, чтобы Изола дожила до знакомства с Вами. Она боится высоты, но все равно полезла на крышу коттеджа Элизабет, чтобы ногами укрепить расшатавшуюся черепицу. К счастью, до карниза не добралась, Кит ее заметила, сбегала за мной, и я уговорил Изолу спуститься.

Жаль, не могу сделать еще что-нибудь для Вашего приезда — надеюсь, скорого. Я очень рад.

Ваш Доуси

Джулиет — Доуси

19 мая 1946 года


Дорогой Доуси!

Буду у вас послезавтра! Я слишком боюсь летать, даже с помощью джина, так что приеду вечерним почтовым пароходом.

Передадите кое-что Изоле? Пожалуйста, скажите, что у меня нет шляпы с вуалью и букет лилий я держать не смогу — я от них чихаю, — но зато нашелся красный шерстяной плащ с капюшоном, и я надену его на пароход.

Доуси, Вы сделали все и даже больше — я мечтаю оказаться на Гернси! С трудом верится, что наконец со всеми вами познакомлюсь.

Всегда Ваша, Джулиет

Марк — Джулиет

Май, 20-е, 1946


Дорогая Джулиет!

Ты просила дать тебе время. Я дал. Ты просила не говорить о женитьбе. Я не говорил. Но теперь ты отправляешься на чертов Гернси на… сколько? Неделю? Месяц? Навсегда? И думаешь, я спокойно тебя отпущу?

Ты дурочка, Джулиет. Любому недоумку ясно: ты пытаешься убежать, непонятно только, от чего. Мы созданы друг для друга: с тобой я счастлив, с тобой мне не скучно, у нас общие интересы. Думаю, я не погрешу против истины, если скажу, что и ты чувствуешь то же. Мы должны быть вместе. Ты не терпишь, когда я говорю, будто знаю, что для тебя лучше, — но в данном случае я действительно знаю.

Ради бога, наплюй на несчастный остров и выходи за меня замуж. Я повезу тебя туда на медовый месяц — если очень захочешь.

Люблю, М.

Джулиет — Марку

20 мая 1946 года


Дорогой Марк!

Наверное, ты прав, но я все равно уеду завтра на Гернси. Тебе меня не остановить.

Прости, что не могу ответить тебе так, как ты хочешь. Рада бы, но не могу.

С любовью, Джулиет

Р.S. Спасибо за розы.

Марк — Джулиет

О господи. Отвезти тебя на машине до Веймута?

Марк

Джулиет — Марку

Только без нотаций, обещаешь?

Джулиет

Марк — Джулиет

Без нотаций. Но с другими способами убеждения.

Марк

Джулиет — Марку

Не пугает. Что такого сделаешь за рулем?

Джулиет

Марк — Джулиет

Ты удивишься. До завтра.

М.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Джулиет — Сидни

22 мая 1946 года

Дорогой Сидни!

Мне столько нужно тебе рассказать! Я на Гернси всего двадцать часов, но каждая минута так насыщена новыми встречами и мыслями, что я, кажется, способна в минуту исписать двадцать стопок бумаги. Видишь: островная жизнь благоприятствует работе. Вспомни Виктора Гюго. Я тоже, если пробуду здесь подольше, могу стать невероятно плодовита.

Путешествие из Веймута было ужасно. Почтовый пароходик трещал, и стонал, и чуть ли не разваливался на части. Я почти уже мечтала, чтобы это произошло и мои страдания закончились, но мне всё же хотелось взглянуть на Гернси перед смертью. Впрочем, едва остров показался вдали я забыла о смерти, настолько красиво солнце, вышедшее из-за облаков, посеребрило прибрежные утёсы.

Пароход входил в гавань; Сент-Питер-Порт вставал из моря терраса за террасой, многослойным тортом с церковью на верхушке. Сердце пустилось в галоп. Я пыталась убедить себя, что это из-за красоты пейзажа, но дело было в другом. Люди на берегу, с которыми я познакомилась и которых успела полюбить, ждали — меня. А при мне и газеты не было, чтобы за ней спрятаться. Сидни, в последние два-года я разучилась жить, умею только писать, — а вспомни, сколько ты меня редактируешь! На бумаге я — прелесть, но это притворство, обманка, не имеющая ко мне реальной ни малейшего отношения. Во всяком случае, так я думала, пока пароход подходил к пирсу. Я трусила. Хотела вышвырнуть за борт красный плащ и притвориться, что я — вовсе не я.

Мы поравнялись с пирсом, и стали видны лица встречающих. Путь назад был отрезан. Я узнала всех по письмам. Изола в безумной шляпке и фиолетовой шали, заколотой яркой брошью, с застывшей улыбкой вглядывалась не в том направлении, и я в ту же секунду ее полюбила. Рядом — мужчина с морщинистым лицом, а возле — мальчик, такая угловатая жердь. Эбен с внуком Илаем. Я помахала Илаю, тот улыбнулся, будто луч засиял, и ткнул локтем деда. А я застеснялась и поспешила затеряться в толпе, ринувшейся к трапу.

Изола добралась до меня первой. Перепрыгнула через корзину с омарами и так обняла, что мои ноги заболтались в воздухе. «Дорогая вы наша!» — закричала она. Я смирно висела.

Правда, очаровательно? Я не могла дышать, зато перестала смущаться. Другие приблизились степенней, но приветствовали меня с той же теплотой. Эбен пожал руку и улыбнулся. Видно, что когда-то он был плечистый, крепкий, но теперь сильно похудел. Он суров и дружелюбен одновременно. Как ему это удается? Я внезапно поняла, что очень хочу ему понравиться.

Илай усадил Кит к себе на плечи; они подошли вместе. У Кит толстенькие ножки, строгое личико, темные кудри и большие серые глаза. Я не произвела на нее особого впечатления. Свитер Илая был весь в стружке, а в кармане лежал подарок для меня — чудесная мышка с завитыми усиками из грецкого ореха. Я поцеловала его в щеку, стерпев недоброжелательный взгляд Кит. Она очень сурова для четырехлетней девочки.

Следом Доуси — протянул обе руки. Мне казалось, что он должен быть похож на Чарльза Лэма, и действительно немного похож — тот же ровный, спокойный взгляд. Доуси вручил мне букет гвоздик от Букера. Тот отсутствовал: получил сотрясение мозга на репетиции, и его на всякий случай оставили на ночь в больнице. Доуси темноволосый, жилистый; у него невозмутимое лицо и внимательный взгляд. Он редко улыбается — зато как! На всем свете только у одной небезызвестной особы, твоей сестры, такая же хорошая улыбка. Помню, Амелия писала, что у Доуси редкий дар убеждения, — теперь верю. Подобно Эбену — и всем здесь, — он слишком худой, хотя раньше явно был крепче. Он начинает седеть, и у него темно-карие, почти черные, глубоко посаженные глаза. Из-за морщинок у глаз постоянно кажется, что он вот-вот улыбнется. Не думаю, что ему больше сорока. Он лишь чуточку выше меня и слегка хромает, но сильный — шутя закинул в телегу мой багаж, подсадил меня, Амелию и Кит.

Я поздоровалась с ним за руку (не помню, произнес он хоть слово или нет), и Доуси отошел в сторону, пропуская Амелию. Дама из тех, что красивее в шестьдесят, чем в двадцать (очень надеюсь, что когда-нибудь так скажут и обо мне!) Маленькая, с худым лицом, чудесной улыбкой и седыми косами, уложенными в корону на голове. Она крепко пожала мне руку:

— Джулиет, я так рада, что вы наконец приехали! Давайте скорей погрузим ваш багаж и поедем домой.

Это прозвучало замечательно — будто я правда приехала домой.

На пирсе мне в глаза то и дело попадал лучик света, скользивший по доку. Изола фыркнула: ага, Аделаида Эдисон! Следит из окна в театральный бинокль за каждым нашим движением. Изола энергично помахала лучику рукой, и тот погас.

Пока мы смеялись над Аделаидой, Доуси занимался моими чемоданами, следил, чтобы Кит не свалилась в воду, и вообще всячески обо всем заботился. И я начала понимать, что это его роль в жизни, — и потому на него все рассчитывают.

Мы вчетвером — я, Амелия, Кит и Доуси — доехали до фермы Амелии на телеге, остальные шли пешком. Это недалеко, но пейзаж стал другим: город сменился сельской местностью. Здешние пастбища резко заканчиваются у береговых утёсов; там стоит влажный, соленый запах моря. Мы ехали, солнце садилось, поднимался туман. Знаешь, как в тумане усиливаются все звуки? Так и было — каждая птичья трель обретала особую значимость. Когда мы добрались до особняка, над утесами сгустились тучи, поля укутала серая мгла, но я по дороге видела призрачные силуэты — цементные бункеры, построенные рабочими «Организации Тодта».

Кит в телеге сидела рядом со мной и подозрительно на меня косилась. Я не глупа — не заигрывала с ней, но проделала трюк с большим пальцем. Знаешь, когда кажется, будто палец отрезан?

Я исполняла его раз за разом, механически, как бы между прочим, и не смотрела на Кит, но та следила за мной, как маленький коршуненок. Фокус ее изумил, но она оказалась не настолько легковерна, чтобы рассмеяться. Однако в конце концов попросила:

— Покажи, как ты это делаешь.

За ужином Кит сидела напротив меня. Она отвергла шпинат, выставив вперед руку на манер полицейского. «Только не мне», — объявила она, и уж я точно не решилась бы ее уговаривать. Потом подвинула стул ближе к Доуси и ела, пригвоздив локтем к столу его руку. Доуси не возражал, хотя это мешало ему резать курицу. После ужина Кит мгновенно вскарабкалась к нему на колени, — очевидно, там ее законный трон. Доуси явно был увлечен общей беседой о голоде во время оккупации, но между тем успел сделать Кит кролика из салфетки. Сидни, ты знал, на острове перемалывали на муку птичий корм, пока тот не закончился?

Должно быть, я, сама не зная, сдала некий экзамен, поскольку Кит попросила меня уложить ее спать и рассказать сказку про хорька. Ей нравятся хищники, а мне? Я бы поцеловала крысу в губы? Я воскликнула: «Ни за что!» — и, кажется, утвердилась в ее фаворе: да, откровенная трусиха, но не притворюшка. Я рассказала сказку, она, на незаметнейшую четверть дюйма повернув голову, подставила мне щеку для поцелуя.

Какое длинное письмо — а ведь это лишь первые четыре часа из двадцати. Но отчета об остальных шестнадцати придется немного подождать.

С любовью, Джулиет

Джулиет — Софи

24 мая 1946 г.


Моя милая Софи!

Я на Гернси. Марк делал все возможное, чтобы остановить меня, но я упиралась как мул и шла напролом. Всегда считала упрямство одно из самых плохих своих черт, но на прошлой неделе оно пришлось кстати.

Когда пароход отчалил от берега и я увидела Марка на пирсе — высокого, с недовольной миной и, несмотря ни на что, готового на мне жениться, — я испугалась, что он, вероятно, прав: я полная идиотка. Минимум три женщины сходят по нему с ума — Марка подберут в три счета, а я останусь стареть в своей убогой квартирке, и мои зубы будут выпадать один за другим. Так и вижу: никто не покупает моих книг, я все шлю и шлю Сидни измятые, нечитабельные рукописи, а он из жалости притворяется, будто их публикует. И вот я с трясущейся головой, что-то бормоча под нос, тащусь по улице с жалкой репкой в авоське и газетой, заткнутой за башмак. Ты будешь посылать мне ласковые открытки на Рождество (будешь ведь?), а я буду приставать к посторонним людям с несвязными рассказами о том, как однажды почти что обручилась с издателем-мультимиллионером Маркхэмом Рейнольдсом. Люди будут качать головами: несчастная старушонка! Совсем чокнутая. Но безобидная.

Господи. Так и впрямь с ума сойти недолго.

На Гернси очень красиво. Новые друзья приняли меня так тепло и радушно, что я ни на секунду не усомнилась, стоило ли сюда ехать, — вот только сейчас кольнуло, когда задумалась о выпадающих зубах. Но бог с ними. Сейчас выйду на цветущий луг перед домом и побегу к утесам. А там упаду и уставлюсь в небо, которое нынче мерцает, точно жемчуг, буду вдыхать теплый аромат трав и притворяться, что Маркхэма В. Рейнольдса не существует в природе.

Вернулась. Прошло несколько часов — ное солнце ярко вызолотило облака, у подножия утесов рокочет море.

Марк Рейнольдс? Кто это?

С вечной любовью, Джулиет

Джулиет — Сидни

27 мая 1946 г.


Дорогой Сидни!

Коттедж Элизабет построен для приема гостей; он очень просторен. Внизу вместительная гостиная, ванная, подвал, огромная кухня. Наверху три спальни и ванная. Но самое замечательное — везде окна и морской воздух.

Я передвинула письменный стол в гостиной к самому большому окну. Единственный недостаток такой расстановки — постоянное искушение выйти на улицу и отправиться гулять над морем. Море и облака меняются каждую минуту, и оставаясь дома, боюсь что-нибудь пропустить. Сегодня утром море было усыпано солнечным однопенсовиками — а теперь покрыто лимонной цедрой. Писателям нужно жить глубоко на континенте или у городской помойки, иначе им никогда ничего не написать. Либо они просто должны быть трудолюбивее меня.

Если бы мне не хватало поводов восхищаться Элизабет (а мне хватает), достаточно было бы взглянуть на ее вещи. Немцы дали ей всего шесть часов на переезд из особняка сэра Эмброуза. По словам Изолы, она взяла с собой лишь несколько сковородок и кастрюль, вилок-ложек и прочей кухонной утвари (немцам осталось столовое серебро, хрусталь, фарфор и вино), рисовальные принадлежности, старый фонограф, пластинки и горы книг. Столько, Сидни, что времени толком не хватает рассмотреть — они заполняют шкафы в гостиной и переползают в кухонный буфет. Элизабет даже сложила высокую стопку у дивана в качестве столика, — правда, гениально?

В каждом закутке нахожу вещицы, которые рассказывают о ней много интересного. Она, как и я, подмечала все вокруг: на полках полно ракушек, птичьих перьев, засохших водорослей, камешков, скорлупы от птичьих яиц. Есть даже скелет, по-моему, летучей мыши. Пустяковины, валявшиеся на земле, через которые любой другой переступил бы и пошел дальше, а она разглядела их красоту и взяла домой. Интересно, она использовала это для натюрмортов? Может, здесь найдутся ее альбомы? Надо покопаться. Работа, конечно, прежде всего, но предвкушение интересных открытий точно Рождество семь дней в неделю.

Элизабет забрала из особняка одну из картин сэра Эмброуза. Портрет ее самой, думаю, лет восьми. Сидит на качелях в явном нетерпении, хочет скорей качаться, но вынуждена позировать. И по бровям ясно: страшно недовольна. Надутая физиономия в точности как у Кит. Мимика, должно быть, — вещь наследственная.

К моему коттеджу ведут ворота (деревенские, из трех брусьев, как положено). Луг полон полевых цветов, но у скал они сменяются жесткой травой и утесником.

Большой дом (за отсутствием лучшего наименования) — тот, который Элизабет приехала закрывать по просьбе сэра Эмброуза, — совсем недалеко от коттеджа. Замечательный, двухэтажный, в форме буквы L, из красивого серо-голубого камня. Шиферная крыша, мансардные окна, терраса по нижней части L. В конце — башня с окошками и видом на море. Огромные старые деревья в парке вырубили на дрова, но мистер Дилвин уже попросил Эбена с Илаем посадить новые деревья — дубы и каштаны. Также он планирует посадить вдоль кирпичных стен сада — как только их выстроят заново — шпалеры персиков. У дома очень красивые пропорции, а его широкие и высокие окна выходят на каменную террасу. Газон опять уже густой, зеленый; колеи, наезженные немецкими автомобилями и грузовиками, почти заросли.

Эбен, Илай, Доуси, Изола по очереди водят меня на экскурсии, за пять дней я успела побывать в десяти приходах острова. Гернси необычайно красив во всех ипостасях — поля, леса, живые изгороди, лощины, особняки, дольмены, дикие скалы, прибежища ведьм, тюдоровские амбары, нормандские каменные коттеджи. Практически обо всем рассказывают любопытные исторические байки (надо сказать, история Гернси полна беззаконий).

Гернсийские пираты отличались отменным вкусом — строили прекрасные особняки и величественные общественные здания. Сейчас всё это пребывает в плачевном состоянии и нуждается в ремонте, но архитектурное совершенство очевидно. Доуси показывал мне крохотную церквушку, сплошь в мозаике из кусочков фарфора и фаянса. Один священник трудился — должно быть, паству посещал непременно с кувалдой.

Мои гиды столь же разнообразны, как виды. Изола рассказывает о выброшенных на берег пиратских проклятых сундуках с выбеленными костями, о том, что прячет в амбаре мистер Холлет (говорит, теленка, но мы-то не дураки). Эбен описывает, как все выглядело до войны. Илай внезапно исчезает, а потом появляется с персиковым соком и ангельской улыбкой на губах. Доуси говорит меньше всех, но показывает настоящие чудеса — вроде той церквушки. И отходит в сторонку, чтобы я вдоволь насладилась зрелищем. Исключительно неторопливый человек. Вчера мы с ним шли по дороге вдоль утесов, и я заметила тропинку вниз, на берег.

— Это здесь вы познакомились с Кристианом Хеллманом?

Доуси удивился, но подтвердил, что да, здесь.

— А какой он был?

Я хотела представить себе всю сцену, но считала, что спросила зря, ведь мужчины совсем не умеют рассказывать друг о друге. Однако у Доуси получилось.

— Обычный немец, высокий блондин с голубыми глазами, — ответил он, — только умеющий сострадать.

С Амелией и Кит мы несколько раз ходили в город пить чай. Я полностью разделяю восторги Си-Си относительно вида на Сент-Питер-Порт со стороны моря. Гавань, город, круто взбирающийся в небо, вероятно, одни из красивейших в мире. Витрины магазинов на главной улице и улице Поллет ослепительно сверкают стеклами и заново наполняются товарами. Сент-Питер-Порт, конечно, не в лучшем виде — многие здания нужно восстанавливать, — но в воздухе, в отличие от нашего несчастного Лондона, не витает смертельной усталости. Наверное, благодаря яркому свету, чистому воздуху, цветам, растущим повсюду — в полях, по обочинам, между камнями мостовых.

Поистине, чтобы видеть мир, нужно быть ростом с Кит. Она великий мастер замечать то, что даже я наверняка пропустила бы, — бабочек, пауков, крошечные цветочки на миллиметр от земли, неразличимые рядом со стенами огненной фуксии и бугенвиллеи. Вчера я встретила Кит и Доуси. Они тихо, как воры, сидели на корточках в траве у ворот. Но ничего не воровали, а следили, как дрозд тянет червяка из земли. Червяк героически сопротивлялся, и мы втроем молча ждали, пока дрозд отправит его себе в глотку. Никогда не видела весь процесс целиком. Отвратительно.

Кит иногда берет с собой в город маленькую коробочку — картонную, перевязанную веревкой, с ручкой из красной шерсти. Даже когда мы пьём чай, она держит ее на коленях и всячески оберегает. В коробке нет отверстий для воздуха, значит, там точно не хорек. Или?.. О господи! Дохлый хорек? Хотела бы я знать, что там, но спрашивать, разумеется, нельзя.

Мне тут очень нравится, я достаточно освоилась и могу начать работать. И начну, как только вернусь с вечерней рыбалки с Эбеном и Илаем.

С любовью к тебе и Пьерсу, Джулиет

Джулиет — Сидни

30 мая 1946 года


Дорогой Сидни!

Помнишь пятнадцать уроков совершенной мнемоники Сидни Старка? Ты сказал, что строчить во время интервью в блокноте невежливо и непрофессионально и ты позаботишься, чтобы я тебя не позорила. Отвратительная назидательность, но я хорошо усвоила твои уроки. Можешь взглянуть на результат.

Вчера вечером я впервые побывала на заседании клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков. Оно проводилось в гостиной Кловиса и Нэнси Фосси (с периодическими выплесками на кухню). Выступал новый член клуба, Джонас Скитер, рассказывал о «Медитациях» Марка Аврелия.

Мистер Скитер встал, окинул собрание суровым взглядом и объявил, что приходить не хотел, а бессмысленную книжку Марка Аврелия прочитал исключительно под давлением стариннейшего дорогого, но теперь уже бывшего друга Вудроу Катера, после того как тот совершенно застыдил его за невежество. Все повернулись к Вудроу. Тот сидел потрясенный, с разинутым ртом. Джонас Скитер продолжал:

— Как-то Вудроу шел мимо огорода, где я складывал компостную кучу. В руках у него была маленькая книжица. Он сказал, что только сейчас дочитал ее и хотел бы дать мне. Книжица, мол, очень глубокая.

«Вудроу, мне не до глубин», — отозвался я. «Ты просто обязан найти время, Джонас, — сказал он. — Когда ты это прочитаешь, наши беседы у „Чокнутой Иды“ станут намного интересней. Нам будет веселее за пинтой пива».

Его слова меня задели, что скрывать. Друг детства заносится передо мной — лишь потому, что он тут у вас книжки читает, а я нет. Раньше я закрывал на это глаза — каждому свое, говаривала моя матушка. Но тут он перешел границы. Оскорбил, можно сказать. Поставил себя выше моего.

«Джонас, — вещал Вудроу, — Марк был римский император и великий воин. А книга его про то, о чем он думал, сражаясь с варварами, — те прятались в лесу и хотели римлян убить. И Марк, хотя ему было не до того из-за проклятых ква-и, все же нашел время записать свои мысли. Очень, очень сложные мысли, Джонас, а для нас довольно-таки поучительные».

Короче, проглотил я обиду и взял эту чертову книжонку, но сегодня пришел сказать: стыдно, Вудроу! Стыдно ценить книгу выше друга детства!

Нет, я ее прочитал и вот что думаю. Этот ихний Марк Аврелий настоящая старая баба — все мерил да мерил температуру у своей совести и сознания. Размышлял: что сделал, чего не сделал? Прав был — или не прав? Или все остальные в мире дураки? Или он сам? Нет, это кругом дураки, и он их научит жизни. А уж скряга! Ни одну мыслишку даром не потратил, каждую превратил в проповедь. Бьюсь об заклад, старый пень помочиться не мог без…

Кто-то ахнул:

— Помочиться! Сказать такое при дамах!

— Пусть извинится! — вскричал кто-то еще.

— Не за что ему извиняться, он пришел высказаться. Это его мнение, нравится вам или нет!

— Вудроу, как ты мог обидеть старого друга?

— Стыдно, Вудроу!

Вудроу встал. В комнате стало очень тихо. Джонас и Вудроу сошлись в центре комнаты. Джонас протянул товарищу руку, тот хлопнул его по спине, и они вдвоем, рука об руку, отправились к «Чокнутой Иде». Надеюсь, это все-таки паб, и вполне нормальный.

С любовью. Джулиет

Р. S. Доуси — единственный член клуба, кого это развеселило. Он слишком вежлив и не смеялся в голос, но плечи его тряслись. По реакции остальных я поняла, что заседание было интересным, но не из ряда вон.

Еще раз люблю, Джулиет

Джулиет — Сидни

31 мая 1946 года


Дорогой Сидни!

Пожалуйста, прочти прилагаемое письмо. Мне его просунули под дверь сегодня утром.

Дорогая мисс Эштон!

Мисс Прибби сказала, что Вы интересуетесь немецкой оккупацией, так вот Вам мое письмо.

Я человек маленький, но хотя мама и говорит, что я еще не дожил до своего звездного часа, он у меня был. Просто я ей не рассказывал. Я чемпион по свисту, выигрывал конкурсы и призы. А во время оккупации с помощью своего таланта лишал мужественности врага.

Когда мама засыпала, я тайком выбирался из дома и тихонько доходил до немецкого борделя (извиняюсь за выражение) на Сомаре-стрит. Прятался в темноте, дожидался, пока кто-нибудь из солдат выйдет после свидания. Не знаю, в курсе ли дамы, но мужчины в такие минуты не на пике формы. Солдат шел в казарму, нередко при этом насвистывая. Я неслышно шел сзади, насвистывая тот же мотив (только намного лучше). Солдат прекращал свистеть — а я нет. Солдат замирал, заподозрив, что его преследуют. Но кто? Он начинал оглядываться, а я прятался где-нибудь в дверном проеме. Солдат, никого не увидев, шел дальше, но больше уже не свистел. А я насвистывал неумолимо. Солдат останавливался — я остананавливался тоже. Он ускорял шаг, но я твердо шагал следом и свистел. Солдат пускался бегом, пулей влетал в казармы, а я возвращался к борделю ждать следующего немца. Наверняка на другой день многие не могли полноценно исполнять свои обязанности. Понимаете?

А теперь я, извиняюсь, скажу еще кое-что о борделях. Не верю, что молодые дамы шли туда по собственной воле. Их присылали с оккупированных территорий Европы, как и рабочих «Организации Тодта». Работа ведь не из приятных. К чести солдат надо сказать, что они требовали от немецких властей выдавать женщинам дополнительное питание, такое же, как жителям острова на тяжелых работах. Я сам видел, как дамы делились едой с рабочими «Организации Тодта», когда тех выпускали ночами на поиски пропитания.

Моя тетя, родная сестра моей матери, живет на Джерси. После войны она смогла приехать погостить — к сожалению. И вот тетя рассказала жуткую историю.

После высадки союзников немцы решили отослать женщин из борделя назад во Францию, в Сен-Мало, на пароходе. Море в тех местах своенравное, коварное. Пароход выбросило на скалы, и все утонули. Представьте этих несчастных — как их желтые волосы («крашеные стервы!», назвала их тетя) полощутся в воде, липнут к скалам. «Поделом проституткам», — сказала тетя, и они с мамой рассмеялись.

Это было невозможно перенести! Я вскочил со стула и намеренно опрокинул на них чайный столик. И еще обозвал старыми крысами.

Тетя заявила, что ноги ее больше не будет в нашем доме, а мама с тех пор со мной не разговаривает. В доме стало очень спокойно.

Искренне Ваш, Анри А. Тоуса

Джулиет — Сидни

6 июня 1946 года


М-ру Сидни Старку

«Стивенс и Старк Лтд»

Сент-Джеймс-плейс, 21

Лондон SW1


Дорогой Сидни!

Вчера вечером я с трудом поверила собственным ушам, услышав в телефонной трубке твой голос! Как мудро было с твоей стороны не сказать мне, что ты летишь домой, ты ведь знаешь, до чего я боюсь самолетов, — даже когда они не сбрасывают бомбы. Счастлива, что нас разделяет не пять океанов, а всего лишь один канал. Приедешь в гости, когда сможешь?

Изола — как лошадь, под прикрытием которой охотник подкрадывается к дичи, даже лучше. Она привела ко мне семь человек с историями об оккупации. Стопка бумаг с записями растет, но пока это только записи. Не знаю, выйдет ли из них книга, — и если да, то какая.

Кит теперь иногда проводит со мной утро. Приносит камешки или ракушки, сидит тихо — ну, относительно — на полу и играет с ними, а я работаю. Потом мы собираем обед и идем на море. А в сильный туман играем дома — в салон красоты (причесываем друг друга, пока волосы не затрещат) или в мертвую невесту.

Мертвая невеста — игра несложная, примерно как змеи и лестницы, правила проще некуда. Невеста закутывается в кружевную занавеску, прячется в корзине для белья и лежит как мертвая, а несчастный жених ее ищет. Обнаружив любимую мертвой в корзине для белья, он начинает громко рыдать. Тогда и только тогда невеста выпрыгивает из корзины с криком «Сюрприз!» и бросается ему на шею. Все радуются, улыбаются, целуются. Хотя лично я считаю, что их брак обречен.

Я всегда знала, что детей тянет к страшному, но не уверена, стоит ли поощрять этот интерес. Боюсь спрашивать у Софи, не слишком ли мрачна игра в мертвую невесту для четырехлетней девочки. Вдруг она скажет «да»? Придется прекратить играть, а я не хочу. Мне мертвая невеста нравится.

Так много вопросов возникает, когда общаешься с маленьким ребенком. Например, если человек часто скашивает глаза к переносице, могут они так и остаться или это предрассудок? Моя мама говорила, что могут, и я верила, но Кит — ребенок из более крепкого теста и сомневается.

Я изо всех сил пытаюсь вспомнить, как воспитывали меня (хотя, судя по результатам, с моих родителей едва ли следует брать пример). Меня совершенно точно шлепали, когда я за столом плевалась горохом в миссис Моррис, но больше, собственно, в памяти ничего не сохранилось. Возможно, она получала по заслугам? Не похоже, чтобы Кит вредило обилие воспитателей. Оно определенно не сделало ее пугливой или застенчивой. Вчера я спросила мнение Амелии. Та улыбнулась: ребенок Элизабет ни при каких обстоятельствах не мог стать пугливым и застенчивым. А потом рассказала чудесную историю. Ее сына Йена собирались отослать учиться в Англию, а он не хотел и решил убежать из дома. Посоветовался с Джейн и Элизабет. Последняя уговорила его купить у нее для побега лодку, которой, к несчастью, у нее не было, — но она об этом умолчала. И построила лодку за три дня. В назначенный день ее оттащили к берегу, и Йен поплыл. Элизабет и Джейн махали ему вслед платочками. Примерно через полмили лодка начала тонуть — стремительно. Джейн хотела бежать за отцом, но Элизабет заявила, что на это нет времени, и вообще она виновата, ей и спасать. Сняла башмаки, бросилась в воду, доплыла до Йена. Вместе они дотолкали обломки до берега, и Элизабет отвела Йена в дом сэра Эмброуза — сушиться. Вернула деньги и, пока они сидели у камина, а от их одежды шел пар, мрачно изрекла: «Придется украсть лодку, вот и все». Но Йен уже решил, что проще поехать в школу, о чем и сообщил матери.

Знаю, тебе потребуется куча времени на приведение дел в порядок. Но если выдастся свободная минутка, поищешь альбом бумажных кукол? В роскошных вечерних платьях, пожалуйста.

Думаю, Кит начинает меня любить — гладит по коленке, когда проходит мимо.

С любовью, Джулиет

Джулиет — Сидни

10 июня 1946 года


Дорогой Сидни!

Только что получила замечательную посылку от твоей новой секретарши. Ее что, действительно зовут Билли Би Джоунз? Неважно, все равно она гений, нашла для Кит целых два альбома бумажных кукол, и не каких-нибудь обычных, а Грету Гарбо и персонажей из «Унесенных ветром», много-много страниц очаровательных платьев, шуб, шляп, боа — прелесть, прелесть! Билли Би даже сообразила прислать ножницы с тупыми концами, а в мою глупую голову это не пришло. Кит сейчас ими вырезает.

Это не письмо, а благодарственная записка. Я и Билли Би напишу, отдельно. Где тебе удалось отыскать такое сокровище? Она кругленькая, уютная, по-матерински заботливая? Такой я ее представляю. В посылке от нее записка, где сказано, что глаза не останутся косыми — это бабкины сказки. Кит в восторге и собирается просидеть со скошенными глазами до ужина.

Люблю тебя, Джулиет

Р.S. Хочу особо отметить, что, вопреки клеветническим измышлениям из твоего последнего письма, мистер Доуси Адамс фигурирует отнюдь не во всех моих историях. Заметь, сегодня я не написала о нем ни слова. Мы не виделись с вечера пятницы, когда он приходил за Кит. Он застал нас в лучших нарядах и драгоценностях, мы маршировали по комнате под торжественную музыку из граммофона. Кит быстро смастерила для Доуси плащ из кухонного полотенца, и он немного помаршировал с нами. Думаю, кто-то из его предков был аристократом, Доуси умеет благосклонно взирать в пустоту как настоящий герцог.

Письмо, полученное на Гернси 12 июня 1946 года

Эбену или Изоле или любому из членов книжного клуба

Гернси, Нормандские острова, Великобритания.

(Доставлено Эбену 14 июня 1946 года)


Дорогой гернсийский книжный клуб!

Приветствую вас всех — людей, дорогих сердцу моей подруги Элизабет Маккенны. Пишу с прискорбным известием: в марте 1945 года Элизабет была казнена в концентрационном лагере Равенсбрюк.

Перед освобождением лагеря русскими войсками эсэсовцы грузовиками свозили в крематорий и жгли в печах документы. Я боялась, что вы можете так и не узнать о судьбе Элизабет.

Она часто рассказывала об Амелии, Изоле, Доуси, Эбене и Букере. Фамилий не помню, но имена Эбен и Изола достаточно редкие, поэтому надеюсь, что вас легко будет найти.

Она нежно любила вас и благодарила небо за то, что ее дочь Кит вверена вашим заботам, что за нее можно быть спокойной. Пишу, чтобы вы и ее девочка знали, какую силу духа демонстрировала Элизабет в лагере. А еще она обладала особым даром помогать ненадолго забыть о том, где мы находимся. Она стала мне другом, а в тех условиях лишь дружба и позволяла сохранять человеческий облик.

Я сейчас нахожусь в хосписе Лафорет, это Лувье, Нормандия. Мой английский еще очень плох. Сестра Тувье, которая пишет под мою диктовку, одновременно исправляет ошибки.

Мне двадцать четыре года. В 1944-м в городе Плуа в Бретани меня с целой стопкой поддельных продуктовых карточек поймали гестаповцы. Допросили, избили, отправили в Равенсбрюк. Поместили в одиннадцатый блок. Там я и познакомилась с Элизабет.

Расскажу, как все было. Однажды вечеров она подошла ко мне и назвала по имени: Реми. Услышать свое имя было очень приятно. Элизабет сказала:

— Идем со мной. У меня для тебя чудесный подарок.

Я не поняла, о чем она, но поспешила вслед за ней в конец барака. Одно окно было разбито и заткнуто газетами, Элизабет их вытащила. Мы вылезли через окно и побежали к Лагерштрассе.

Чудесный подарок оказался небом, видневшимся над стеной. Оно полыхало огнем: красные, фиолетовые тучи были подсвечены снизу темным золотом. Они бежали по небу, клубились, меняли форму и цвет. Мы стояли и смотрели, взявшись за руки, пока не наступила кромешная темнота.

Те, кто там не был, вряд ли поймут, как много это для меня значило — пережить вместе такие прекрасные, мирные минуты.

В нашем одиннадцатом блоке содержалось около четырехсот женщин. Перед бараками была гаревая дорожка, где нас выстраивали на поверку дважды в день, в полшестого утра и вечером после работы. Женщины из каждого барака стояли квадратами по сто — десять женщин в десять рядов. Эти квадратные колонны тянулись и вправо от нас, и влево, далеко-далеко, так, что в тумане конца не увидишь.

Мы спали на деревянных нарах в три ряда. Соломенные тюфяки пахли кислым, кишели клопами и вшами. Ночью по ногам бегали большие желтые крысы. Слава богу, надзиратели не выносили крыс и вони, так что поздно вечером и ночью к нам не заглядывали.

Элизабет часто рассказывала об острове Гернси и книжном клубе. Мне все это казалось настоящим раем. На нарах мы дышали тяжелым, загустевшим от болезней и грязи воздухом, но, слушая Элизабет, я будто ощущала свежий морской ветерок и аромат фруктов, нагретых на солнце. Теоретически невозможно, но я не помню в Равенсбрюке ни единого солнечного дня… Еще я любила слушать про то, как из-за жареной свиньи возник ваш клуб. Еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Но смех в бараке до добра не доводил.

У нас было несколько кранов с холодной водой, где помыться. Раз в неделю водили в душ, выдавали кусок мыла. Необходимая вещь, потому что больше всего на свете мы боялись грязи, заразы. Заболевшие не могли работать и становились не нужны, их умерщвляли.

Мы с Элизабет вместе с нашей группой каждое утро в шесть часов шли работать на фабрику «Сименс». Она находилась за стенами лагеря. На фабрике мы толкали тележки к железной дороге и перегружали тяжелые металлические пластины на платформы. В полдень получали гороховую болтушку с мукой, а к шести вечера возвращались в лагерь на поверку и ужин — суп из репы.

Мы делали что прикажут, и однажды нам велели рыть траншею для хранения картошки зимой. Наша подруга Алина украла картофелину, но уронила ее на землю. Работы остановили, надзиратель стал искать вора.

Алина страдала отслоением роговицы, если бы надзиратели это заметили, решили бы, что она слепнет. Такого нельзя было допустить. Элизабет без раздумий взяла вину на себя, и ее поместили в карцер на неделю.

Камеры в карцере крохотные. Пока Элизабет сидела там, охранник однажды распахнул двери во все камеры и начал поливать заключенных сильной струей воды из шланга. Элизабет сбило с ног, но ей все же повезло: сложенное одеяло не намокло. Она, когда смогла встать, укуталась, легла и согрелась. А вот молоденькой беременной девушке в соседней камере сил встать не хватило. Она замерзла и ночью умерла на полу.

Я, наверное, рассказываю лишнее, то, о чем знать не хочется. Но я обязана донести до вас правду о жизни Элизабет в лагере — и как она изо всех сил стремилась оставаться доброй и смелой. По-моему, это важно и для ее дочери.

Теперь — о ее гибели. У большинства через несколько месяцев пребывания в лагере менструации прекращались. Но у некоторых — нет. Лагерные врачи на такой случай ничего не выдавали — ни тряпок, ни марлевых прокладок, ни мыла. Женщины просто терпели, что по ногам течет кровь.

Надзирателей это тешило: такая гадость! Повод лишний раз наорать, ударить. Однажды на вечерней поверке надзирательница Бинта принялась кричать на одну несчастную девочку. Вопила, грозила плеткой. Потом начала бить.

Элизабет выскочила из строя мгновенно — молниеносно. Выхватила плетку из рук Бинты и стала хлестать ее, удар за ударом. Прибежали охранники. Двое прикладами повалили Элизабет на землю. А после бросили в грузовик и увезли опять в карцер.

Один охранник мне рассказал, что на следующее утро солдаты встали квадратом вокруг Элизабет и вывели ее из камеры. За стенами лагеря росли тополя. Их ветви смыкались дугой, и Элизабет гордо прошла под ними. Встала на колени на землю, и ей выстрелили в затылок.

Здесь я закончу. Я часто ощущала ее присутствие рядом, когда болела после лагеря. У меня был жар, и мне казалось, будто мы с ней плывем к Гернси в маленькой лодке. Мы мечтали об этом в Равенсбрюке — как будем жить в ее коттедже вместе с маленькой Кит. Мечты помогали мне заснуть.

Надеюсь, и вы ощущаете ее присутствие, ни сила воли, ни рассудок, ни присутствие духа не покидали ее ни на минуту — но жестокость переполнила чашу ее терпения.

Примите мои наилучшие пожелания, Реми Жиро

Записка от сестры Сесиль Тувье, приложенная к письму Реми

Вам пишет сестра Сесиль Тувье. Я настояла том, чтобы Реми отдохнула. Не хотела позволять ей так долго писать, но она упорствовала.

Она умолчала о том, как была больна, но я скажу. За несколько дней до того, как русские вошли в Равенсбрюк, звери немцы выгнали туда всех, кто еще мог ходить. Открыли ворота и вытолкали на разоренные пустоши: «Прочь. Идите — ищите войска союзников».

Истощенные, изголодавшиеся женщины много миль брели без еды и воды. От урожая в полях к тому времени ничего не осталось. Этот печальный путь стал маршем смерти. Сотни женщин умерли по дороге.

Через пару дней Реми так опухла от голода, что больше не могла двигаться. Она легла на землю и стала ждать смерти. К счастью, ее нашли американские солдаты. Они пробовали накормить ее, но тело не принимало пищи. Реми отнесли в полевой госпиталь, где ей дали койку и откачали из тела целые кварты воды. Она провела в госпитале много месяцев и наконец поправилась достаточно для того, чтобы ее можно было переправить к нам в хоспис. В день поступления она весила меньше шестидесяти фунтов. Иначе, конечно, написала бы вам раньше.

Я верю, что теперь, когда письмо написано и долг перед подругой исполнен, она начнет по-настоящему поправляться. Вы, разумеется, можете ей писать, но прошу, не задавайте вопросов про Равенсбрюк. Самое лучшее для нее сейчас — поскорее обо всем забыть.

Искренне Ваша, сестра Сесиль Тувье

Амелия — Реми Жиро

16 июня 1946 года


М-ль Реми Жиро

Хоспис Лафорет

Лувье

Франция


Дорогая мадемуазель Жиро!

Спасибо, что написали нам — так великодушно с Вашей стороны. Представляю, насколько это тяжело — вспоминать пережитый кошмар и смерть Элизабет. Мы молились о ее возвращении, но правда все же лучше неизвестности. Мы очень рады узнать о Вашей дружбе с Элизабет и о том, каким утешением вы служили друг другу.

Нельзя ли мне и Доуси Адамсу приехать навестить Вас? Нам бы очень хотелось, но мы боимся Вас потревожить. Мечтаем познакомиться с Вами — и у нас есть к Вам предложение. Однако еще раз подчеркиваю, если наш визит в тягость, мы не станем Вас беспокоить.

Благослови Вас Бог за храбрость и доброту.

Искренне Ваша, Амелия Моджери

Джулиет — Сидни

16 июня 1946 г


Дорогой Сидни!

Каким утешением было услышать от тебя: «Черт, черт их всех раздери на кусочки!» По-честному, что еще скажешь? Смерть Элизабет — ужасная подлость, и все тут.

Наверное, странно оплакивать незнакомого человека. Но я оплакиваю. Присутствие Элизабет ощущалось здесь постоянно. Она везде, не только в коттедже, но и в библиотеке Амелии, куда натаскала книг, и в кухне Изолы, где помогала готовить отвары. Все даже сейчас говорят об Элизабет в настоящем времени, и я убедила себя, что она вернется. Мне так хотелось с ней познакомиться.

Впрочем, другим хуже. Вчера встретила Эбена — совсем постарел. Хорошо, что с ним Илай. Изола исчезла. Амелия говорит, это ее способ лечить душевные раны.

Доуси и Амелия решили поехать в Лувье и попробовать уговорить м-ль Жиро погостить на Гернси. В ее письме есть душераздирающий момент: Элизабет в лагере помогала ей заснуть, рассказывая, как они вместе будут жить на Гернси. По словам м-ль Жиро, это было как мечты о рае. Бедная девочка заслужила рай; ад она уже прошла.

Когда они уедут, Кит останется на моем попечении. Мне так грустно за нее: никогда не узнает матери, только по рассказам. Кроме того, ее будущее туманно, по закону она теперь сирота. Мистер Дилвин успокаивает: для принятия решения полно времени. «Давайте пока не будем ни о чем беспокоиться». Ты когда-нибудь слышал такое от банкиров и попечителей? Благослови его небеса.

Со всей любовью, Джулиет

Джулиет — Марку

17 июня 1946 года


Дорогой Марк!

Мне жаль, что наш вчерашний разговор так плохо закончился. Трудно передать оттенки смысла, когда громко вопишь в трубку. Но я действительно не хочу, чтобы ты приезжал в эти выходные, — что никак не связано с тобой. Моих друзей постиг тяжелейший удар. Элизабет была центром их жизни; известие о ее гибели потрясло нас всех. Странно — я представляю, как ты читаешь эту фразу, и вижу на твоем лице недоумение: какое отношение смерть незнакомой женщины имеет ко мне и твоим планам на выходные? Однако имеет. Я словно потеряла очень дорогого и близкого человека. Я в трауре.

Теперь тебе немножко яснее?

Твоя Джулиет

Доуси — Джулиет

21 июня 1946 года


Мисс Джулиет Эштон

Грандмэнор, коттедж Ля Буви

Сент-Мартинс, Гернси


Дорогая Джулиет!

Мы в Лувье, но к Реми пока не ходили. Путешествие очень утомило Амелию, перед посещением хосписа она хочет как следует выспаться.

Ехать по Нормандии было страшно. Вдоль городских дорог сплошь руины, груды камня, искореженного металла — следы бомбежек. Тут и там, на большом расстоянии друг от друга, уцелевшие дома, похожие на почерневшие, полусгнившие зубы. Во многих местах нет фасадов и видны цветочки на обоях, кровати, кое-как стоящие на покосившемся полу. Я теперь понимаю, до чего повезло Гернси.

На улицах проложили поверх руин дороги из плотной металлической сетки. Люди разбирают завалы и увозят камни, кирпичи на тачках и тележках. За пределами городов поля и рощи изрыты воронками взрывов.

Смотреть на деревья невозможно, разрывается сердце. Ни одного высокого тополя, вяза, каштана — лишь обугленные пни, не дающие тени.

М-р Пьяже, хозяин местной гостиницы, рассказал, что немецкие инженеры приказали солдатам рубить деревья — целыми лесами и рощами. Они обрубали ветви, обмазывали стволы креозотом и вставляли в специально вырытые на полях ямы. Такие «посадки» назывались «спаржей Роммеля» и должны были помешать приземлению самолетов союзников и высадке парашютистов.

Амелия сразу после ужина пошла спать, а я гулял по Лувье. Городок, точнее, то, что от него осталось, очень милый, но многое пострадало от бомбёжек, а еще немцы устроили пожар при отступлении. Трудно представить, что тут опять можно будет жить.

Я вернулся и сидел на террасе до полной темноты, думал о завтрашнем дне.

Обними от меня Кит.

Твой Доуси

Амелия — Джулиет

23 июня 1946 года


Дорогая Джулиет!

Вчера побывали у Реми. Я непонятно почему очень нервничала. А вот Доуси — нет. Он невозмутимо расставил садовые стулья, усадил нас деревом в тени и попросил медсестру принести нам чаю.

Я очень хотела, чтобы мы понравились Реми, чтобы она почувствовала себя с нами спокойно. Хотелось расспросить ее про Элизабет, но из-за предостережений сестры Тувье относительно хрупкого здоровья было страшно. Реми очень маленькая и невероятно худая. Темные кудри коротко острижены, глаза огромные, испуганные. Видно, что в лучшие времена была красавица, но сейчас — прозрачная. У нее сильно дрожат руки, и она старается держать их на коленях. Она встретила нас приветливо, но очень сдержанно и оживилась, лишь спросив про Кит — отправили ее в Лондон к сэру Эмброузу?

Доуси сообщил о смерти сэра Эмброуза и о том, как мы воспитываем Кит. Показал ее фотографию с Вами, которая у него с собой. Реми улыбнулась: «Да, это ребенок Элизабет. Она сильная девочка?» Я так отчетливо вспомнил нашу дорогую Элизабет, что не могла говорить, а Доуси ответил — да, очень сильная, и рассказал о страсти Кит к хорькам. Это тоже вызвало у Реми улыбку.

Реми одна на свете. Отец умер задолго до войны; мать в 1943-м отправили в Дренси за укрывание врагов государства, позже она умерла в Аушвице. Оба брата Реми пропали без вести. Она считает, что по пути в Равенсбрюк видела одного из них на платформе немецкой железнодорожной станции, но тот не обернулся, когда она выкрикнула его имя. Второго Реми не видела с 1941 года. Ей кажется, что они оба погибли. Хорошо, что у Доуси хватило смелости задавать ей вопросы — Реми, похоже, было приятно поговорить о своей семье.

Наконец я завела речь о том, что она могла бы на какое-то время приехать на Гернси и остановиться у меня. Реми ушла в себя, а потом объяснила, что скоро выписывается из хосписа. Французское правительство назначило пенсии бывшим узникам концлагерей — за время, проведенное там, за неизлечимые увечья и перенесенные страдания. Также небольшая стипендия полагается желающим продолжить учебу. В дополнение к правительственной стипендии Национальная ассоциация бывших узников концлагерей и интернированных участников Сопротивления поможет ей оплачивать комнату или часть квартиры, если она будет снимать ее с другими бывшими заключенными, поэтому Реми решила ехать в Париж и устроиться ученицей в хлебопекарню.

Она непоколебима, и я не решилась настаивать, но Доуси вряд ли успокоится. Считает, что позаботиться о Реми — наш моральный долг перед Элизабет. Возможно, он прав, а возможно, так кажется из-за жуткого ощущения собственного бессилия. Но благодаря его уговорам завтра мы опять идем к Реми. Поведем гулять вдоль канала и зайдем в какую-то особую кондитерскую, которую Доуси приглядел в Лувье. Удивительно, куда подевался наш застенчивый скромняга?

Я чувствую себя хорошо, однако невероятно, непривычно устала. Наверное, от картин разорения моей любимой Нормандии. Дорогая Джулиет, я очень хочу домой.

Целую Вас и Кит, Амелия

Джулиет — Сидни

28 июня 1946 года


Дорогой Сидни!

Какой гениальный подарок ты прислал Кит — красные танцевальные туфельки, атласные, с блестками! Где ты их нашел? И почему мне не прислал?

Амелия после Франции чувствует себя неважно, и Кит пока лучше побыть со мной, особенно если Реми после хосписа решит-таки погостить у Амелии. Кит довольна — хвала небесам. Она уже знает, что ее мама умерла; Доуси ей сказал. Не совсем понимаю, что она сейчас чувствует. Она молчит, и я ни за что не стану расспрашивать. Стараюсь не носиться с ней и не делать особенных подарков. Когда мои родители погибли, кухарка мистера Симплесса носила мне огромные куски пирога и стояла надо мной с траурным видом, мешая толком поесть. Я ее ненавидела — неужели она думает, что какой-то пирог способен меня утешить? Правда, я тогда была злобным подростком, а Кит всего лишь четыре, она, может, и не возражала бы против пирога, — но ты понимаешь, о чем я.

Сидни, работа над книгой идет плохо. Я насобирала горы информации из государственных архивов и бесконечно беру интервью, но не могу свести это в единое целое. Меня все не устраивает. История оккупации в хронологическом порядке — скучно. Можно, я сложу бумаги в кучу и отправлю тебе? Нужен мудрый и беспристрастный взгляд. У тебя есть время? Или после Австралии слишком много работы?

Если да, не волнуйся — я тружусь, тружусь и, бог даст, еще сотворю что-нибудь выдающееся.

С любовью, Джулиет

P. S. Спасибо за очаровательную газетную вырезку, ту, где Марк танцует с Урсулой Фент. Но если ты надеялся вызвать у меня бешеную ревность, твой план провалился. Тем более что Марк позвонил и пожаловался, что Урсула носится с ним как гончая в течке. Видишь? У вас с ним есть кое-что общее: обоим нравится меня мучить. Вам стоит основать клуб.

Сидни — Джулиет

1 июля 1946 года


Дорогая Джулиет!

Не надо ничего присылать — я сам хочу приехать на Гернси. Тебе удобно в эти выходные?

Хочу увидеть тебя, Кит и Гернси в таком вот порядке. И я даже не подумаю читать твои заметки, пока ты надо мной висишь, я их заберу в Лондон.

Могу прилететь в пятницу на пятичасовом самолете и остаться до вечера понедельника. Забронируешь гостиницу? Организуешь небольшой ужин? Мечтаю познакомиться с Эбеном, Изолой, Доуси, Амелией. Вино привезу.

С любовью, Сидни

Джулиет — Сидни

Среда


Дорогой Сидни!

Как здорово! Изола слышать не пожелала о местной гостинице (туманно намекнула на клопов). Она готова приютить тебя у себя и интересуется, не обеспокоит ли тебя шум на заре. Именно тогда просыпается Ариэль, ее коза. Зенобия, попугаиха спит допоздна.

Мы с Доуси и его телега встретим тебя на летном поле. Пусть пятница поторопится и наступает быстрее.

С любовью, Джулиет

Изола — Джулиет (записка под дверью)

Пятница — перед рассветом


Милая, зайти не могу, спешу на рынок к своему прилавку. Рада, что твой друг остановится у меня. Переложила белье лавандой. Хочешь, подолью ему в кофе какой-нибудь эликсир? Выбор за тобой. Укажи глазами на рынке, и я сразу пойму, какой именно.

Целую-целую-целую, Изола

Сидни — Софи

6 июля 1946 года


Дорогая Софи!

Я наконец на Гернси у Джулиет и готов ответить на три-четыре из дюжины твоих вопросов.

Во первых строках: Кит обожает Джулиет так же, как мы с тобой. Она — создание живое, сдержанно-пылкое (что не так противоречиво, как кажется) и охотно улыбается в присутствии любого из своих приемных родителей из книжного клуба.

Девочка совершенно очаровательна: круглые щечки, круглые глазки, круглые завитушки на голове. Искушение погладить ее огромно, но мне, признаюсь, не хватает храбрости на столь явное унижение ее достоинства. Если ей кто-то не нравится, она смотрит так, что ее взгляд отпугнёт и Медею. По словам Изолы, этот взгляд Кит приберегает для жестокого мистера Смита, который бьет свою собаку, и злобной миссис Гилберт — той, что обозвала Джулиет, сказала, что та сует свой нос, и велела катиться назад в Лондон, где ей и место.

Вот тебе история про Кит и Джулиет. Доуси (о нем позже) приехал за Кит — они собрались смотреть, как рыбацкая лодка Эбена входит в гавань. Кит попрощалась, вылетела из дома, тут же влетела обратно, подбежала к Джулиет, подняла ее юбку на четверть дюйма, поцеловала коленку и снова выскочила за дверь. Джулиет была ошарашена — но потом расцвела той счастливой улыбкой, какой я никогда еще у неё не видел.

Когда вы встречались зимой, Джулиет показалась тебе усталой, замученной, бледной. Вряд ли ты представляешь, какими утомительными бывают интервью и чаепития, но сейчас она на вид здорова как лошадь и полна былой неукротимой энергии. Настолько, что, боюсь, ей не захочется возвращаться в Лондон — хотя она сама этого еще не понимает. Морской воздух, солнце, зеленеющие поля, цветы, небо и океан, а главное, люди — все это манит прочь от городской жизни.

Хорошо ее понимаю. Гернси — уютное, приветливое место. Изола — хозяйка, о которой мечтаешь, когда едешь в деревню, и каких почти не бывает в жизни. Первым же утром она выволокла меня из постели помогать сушить розовые лепестки, сбивать масло, перемешивать бог знает что в огромном котле, кормить Ариэль, а потом утащила с собой на рынок покупать угря. И все это — с попугаихой Зенобией на моем плече.

Теперь — Доуси Адамc. Я пристально изучил его, согласно приказанию. Изученное мне понравилось. Он спокойный, сдержанный, надежный — господи, я будто собаку нахваливаю — и с чувством юмора. Коротко: Доуси решительно не похож на других кавалеров Джулиет, что само по себе достоинство. В нашу первую встречу он говорил мало — и во все последующие, если вдуматься, — но когда он входит в комнату, остальные явно вздыхают с облегчением. Я вот не вызываю у людей такой реакции, хотя, убей, не понимаю почему. Джулиет при нем слегка нервничает — его молчание немного давит — и, когда он вчера пришел за Кит, разроняла на подносе чайные чашки. Впрочем, Джулиет вечно все опрокидывает — помнишь мамин «споуд»?[19] — так что это еще ничего не значит. Что касается Доуси, он неотступно следит за Джулиет своими тёмными глазами, пока она на него не посмотрит, а тогда отводит взгляд (ты оценила мою наблюдательность?)

Одно могу сказать точно: Доуси стоит сотни Марков Рейнольдсов. Знаю, по-твоему, я предвзято отношусь к Рейнольдсу, но ты же с ним не знакома. Он — сплошное очарование и елей и всегда добивается желаемого, это один из его немногочисленных принципов. Он хочет Джулиет, потому что она хорошенькая и «умненькая» одновременно; по его мнению, они составляют красивую пару. Выйдя за него, она на всю жизнь останется выставочным экземпляром, будет посещать театры, клубы и вечеринки по выходным и больше никогда ничего не напишет. Как ее издатель, я в ужасе от такой перспективы, а как ее друг — в отчаянии. Марк — это смерть для нашей Джулиет.

Впрочем, трудно сказать, что она думает о Рейнольдсе и думает ли вообще. Я спросил, скучает ли она по нему, и Джулиет ответила: «По Марку? Наверное», — так, словно он какой-то дядюшка, не самый любимый, седьмая вода на киселе. Буду счастлив, если она начисто о нем забудет, вот только вряд ли он это легко допустит

Возвращаюсь к несущественному вроде оккупации и книги Джулиет. Сегодня днем я вместе с ней посетил нескольких жителей острова. Джулиет хотела расспросить о дне освобождения Гернси 9 мая прошлого года.

Что за утро то было! В гавани Сент-Питер-Порта собрались толпы. Молча, в абсолютной тишине, люди смотрели на корабли Королевского флота, вставшие на якоре в акватории. Затем войска высадились и строем замаршировали по берегу, все словно взорвалось. Объятия, поцелуи, слёзы, крики.

Многие высадившиеся были гернсийцами. Мужчины, целых пять лет ничего не знавшие о своих семьях. Можешь вообразить, как во время марша они искали глазами родных — и радовались воссоединению.

Но самую необычную историю рассказал мистер Лебрюн, почтальон, который сейчас на пенсии. Часть британских кораблей отделилась и отплыла на несколько миль к северу от Сент-Питер-Порта, в гавань Св. Сэмпсона. Там тоже стояла толпа в ожидании, когда высаживающиеся войска минуют немецкие противотанковые барьеры и выйдут на берег. Но ворота гавани открылись, и появился не взвод солдат, а один-единственный человек, карикатура на английского джентльмена: полосатые брюки, визитка, цилиндр, зонтик, вчерашняя «Таймс». После секундной паузы шутка «дошла», толпа взревела — к человеку бросились, принялись хлопать по плечу, целовать, а потом четверо мужчин на плечах вынесли его на улицу. Люди закричали: «Новости — свежие новости из самого Лондона!» — и выхватили «Таймс» у него из рук! Кто бы он ни был, он гений и заслуживает медали.

Чуть погодя появились остальные солдаты и стали бросать в толпу шоколад, апельсины, сигареты, пакетики с чаем. Бригадир Сноу объявил: кабельная связь с Англией восстановлена, скоро можно будет поговорить с эвакуированными детьми и родственниками. А еще корабли привезли тонны еды и лекарств, парафин, корм для скота, одежду, ткани, семена, обувь!

Историй хватит на три книги — придется выбрать лучшие. Не пугайся, если Джулиет время от времени будет впадать в панику, это естественно. Задача перед ней стоит не из легких.

Здесь я вынужден откланяться — пора одеваться к званому ужину у Джулиет. Изола облачилась в три шали и кружевной шарфик, так что надо ей соответствовать.

С любовью ко всем вам, Сидни

Джулиет — Софи

7 июля 1946 года


Дорогая Софи!

Я коротко — сообщить, что Сидни здесь и о нем и его ноге можно не беспокоиться. Выглядит он великолепно: загорелый, подтянутый, совсем не хромает. Вообще-то мы выбросили его палку в океан — она, наверное, уже возле Франции.

Вчера я устроила небольшой ужин в его честь. Готовила сама, и получилось, кстати, вполне прилично. Уилл Тисби одолжил мне кулинарную книгу для девочек-скаутов, это как раз то, что нужно, поскольку заведомо предполагается, что читатель — абсолютный пень в кулинарии, и даются ценные подсказки: «Перед тем как добавить яйца, разбейте их».

Сидни наслаждается жизнью у Изолы. Вчера они просидели до поздней ночи за разговором. Изола не сторонница хождения вокруг да около, она считает, что лед между людьми следует разбивать двумя ногами со всей силы.

Она спросила его, обручены ли мы. Если нет, почему? Ведь ясно как день, что мы друг друга обожаем.

Сидни признался, что и правда меня обожает, и сейчас, и раньше, и всегда, однако мы оба смирились с тем, что нам не суждено пожениться, ибо он гомосексуалист.

По словам Сидни, Изола не ахнула, не упала в обморок, не моргнула глазом — лишь посмотрела на него прозрачно, как она умеет, и осведомилась: «А Джулиет знает?»

Когда он ответил: да, всегда знала, Изола вскочила, бросилась к нему, поцеловала в лоб и сказала: «Замечательно — совсем как наш дорогой Букер. Я никому не скажу, можете на меня положиться».

Села на место и завела разговор о пьесах Оскара Уайльда. Правда, они чудо? Софи, признайся, тебе бы хотелось оказаться там мухой на стене? Мне — очень.

Мы с Сидни сейчас идем выбирать подарок для Изолы за гостеприимство. Я предложила купить теплую цветастую шаль, но он склоняется к часам с кукушкой. С какой стати???

С любовью, Джулиет

P. S. Марк не пишет, а звонит по телефону. Звонил недавно, на прошлой неделе. Связь была ужасная, мы постоянно перебивали друг друга и орали: «ЧТО?» Впрочем, суть была приблизительно ясна: я обязана вернуться домой и выйти за него замуж. Я вежливо отказывалась. И расстроилась много меньше, чем могла бы месяц назад.

Изола — Сидни

8 июля 1946 года


Дорогой Сидни!

Вы — идеальный гость. Вы мне очень понравились. Зенобии тоже, иначе она не сидела бы так подолгу у Вас на плече и не ласкалась бы.

Рада, что и Вы любите посидеть вечером за беседой. Я тоже больше всего люблю вечера. Сейчас иду в особняк за книгой, о которой Вы рассказывали. И почему ни Джулиет, ни Амелия ни разу ничего не говорили о мисс Джейн Остин?

Надеюсь, Вы приедете на Гернси еще. Вам понравился суп Джулиет? Правда, вкусный? Скоро она освоит панировку и соусы, ведь учиться готовить надо шажок по шажочку, не то вечно будет получаться бурда.

После Вашего отъезда мне одиноко, и вчера я пригласила на чай Доуси и Амелию. Жаль, Вы не видели: я не проронила ни словечка в ответ на слова Амелии, что Джулиет и Вы обязательно поженитесь. Наоборот, закивала и сощурилась с таинственным видом, будто знаю секрет. Это чтобы сбить их со следа.

Мне очень нравятся часы с кукушкой. Такие забавные! Я все забегаю в кухню на них посмотреть. К сожалению, Зенобия откусила бедной птичке голову, она жутко ревнивая, но Илай обещал вырезать новую, не хуже прежней. Зато насест по-прежнему вылетает каждый час.

До свидания, дорогой Сидни.

Ваша хозяйка Изола Прибби

Джулиет — Сидни

9 июля 1946 года


Дорогой Сидни!

Я знала, что ты полюбишь Гернси! Мне тут очень-очень хорошо, но с тобой — пусть всего несколько дней — было еще лучше. Рада, что теперь ты знаком с моими друзьями, а они с тобой. А больше всего рада, что тебе понравилась Кит. Её же симпатию ты, как ни прискорбно, заслужил в основном благодаря подарку, шепелявой зайчишке Элсбет. Кит так ею восхищается, что сама начала шепелявить, в чем, увы, проявила немалый талант.

Доуси только что привел Кит домой — они ходили в гости к его новому поросенку. Кит спросила: «Ты пишешь Шидни?» Узнав, что да, заявила: «Шкажи, штоб он шкорей возвращался». Теперь понимаешь, што я имела в виду нашчет Элшбет?

Доуси на это улыбнулся своей приятной улыбкой. Ты вряд ли разглядел, какой он милый, у меня на ужине он был особенно молчалив. Может, из-за моего супа? Нет, скорее, думал о Реми. Он считает, что она не поправится, пока не приедет на Гернси.

Хорошо, что ты забрал мою писанину. Бог свидетель, мне самой не догадаться, что в ней не так, — знаю только, что не так, и все.

Что ты умудрился наплести Изоле? Она шла за «Гордостью и предубеждением», но по дороге заскочила ко мне и страшно ругалась, почему ей не рассказали про Элизабет Беннет и мистера Дарси. Не объяснили, что есть счастливые любовные истории? Без неподходящих мужчин, тоски, смерти и кладбищ? Что еще от нее утаили?

Я извинилась: действительно, упущение. Сказала, что ты абсолютно прав, «Гордость и предубеждение» — один из лучших любовных романов в мире, и что при чтении она рискует умереть от любопытства.

Изола говорит, что Зенобия по тебе тоскует — совсем перестала есть. Я тоже, но я страшно благодарна, что ты вообще к нам выбрался.

С любовью, Джулиет

Сидни — Джулиет

12 июля 1946 года


Дорогая Джулиет!

Перечел твои записки несколько раз. Ты права — это не пойдет. Из десятка-другого историй книжка не сложится.

Джулиет, книге нужна общая идея. Не более подробные интервью, а человек, вокруг которого построен рассказ. Голые факты, как бы интересны ни были, выглядят случайными и разрозненными.

Мне было бы очень неприятно писать тебе такие вещи, если бы не одно соображение. У твоей истории уже есть сердцевина — просто ты этого ещё не поняла.

Я говорю об Элизабет Маккенне. Разве ты не заметила: все, кого ты интервьюировала, рано или поздно вспоминают о ней. Кто написал портрет Букера, спас ему жизнь, танцевал с ним на улице? Кто выдумал на ходу литературный клуб — и тем самым основал его? Гернси не был ей родным домом, скорее, в сущности, местом заключения, но она ничего, приспособилась! Откуда взялись силы? Наверняка она скучала по сэру Эмброузу, Лондону, но, насколько я понял, никогда не жаловалась. Элизабет отправили в Равенсбрюк за укрывательство человека, пригнанного на принудительные работы. Вспомни, как и почему она погибла.

Подумай: девочка, студентка-художница, в жизни своей не работавшая, становится медсестрой и трудится по шесть дней в неделю в больнице! Да, у нее было много друзей, но вначале-то — никого. Она влюбилась в офицера вражеской армии и лишилась его; одна родила ребенка в военное время. Это страшно, несмотря на дружескую любовь и поддержку. Никто не способен полностью взять на себя чужую ношу.

Я отсылаю обратно твои записи и письма мне — перечитай их и обрати внимание, как часто там упоминается Элизабет. Спроси себя почему. Поговори с Доуси и Эбеном, Изолой, Амелией. С мистером Дилвином. Со всеми, кто ее хорошо знал.

Ты живешь в ее доме. Рассмотри внимательно ее книги, вещи.

Я считаю, сюжет книги должен выстроиться вокруг Элизабет. Думаю, для Кит будет очень важен такой рассказ о ее матери — впоследствии он станет для нее своеобразной отправной точкой. Словом, либо совсем откажись от книги — либо как следует познакомься с Элизабет.

Подумай хорошенько и скажи, годится ли Элизабет в качестве центра сюжета.

С любовью к тебе и Кит, Сидни

Джулиет — Сидни

15 июля 1946 года


Дорогой Сидни!

Нечего думать — едва я прочитала твое письмо, как поняла, что ты прав. Редкостное тупоумие! Я все жалела, что не была знакома с Элизабет, скучала по ней, будто по любимой подруге, — но мне ни разу не пришло в голову о ней написать. Почему?!

Начну прямо завтра. Сначала поговорю с Доуси, Амелией, Эбеном, Изолой. Мне кажется, они имеют на нее больше прав, чем другие, и я хочу получить их благословение.

Реми все же решилась приехать на Гернси. Доуси с ней переписывался, и я знала, что в конечном итоге он ее уговорит. Он и ангела уломает спуститься с небес, если соблаговолит открыть рот, — что происходит отнюдь не так часто, как, например, мне бы хотелось. Реми погостит у Амелии, так что Кит пока остается со мной.

С вечной любовью и благодарностью, Джулиет

P.S. Как думаешь, Элизабет вела дневник?

Джулиет — Сидни

17 июля 1946 года


Дорогой Сидни!

Дневника нет, зато есть хорошая новость: Элизабет рисовала, пока были бумага и карандаши. Я нашла большую папку с набросками на нижней полке книжного шкафа в гостиной. Великолепные штриховые портреты, быстрые, четкие, смелые, — Изола, которая колотит по чему-то деревянной ложкой; Доуси за вскапыванием огорода, Эбен и Амелия разговаривают, склонив друг к другу головы.

Когда я сидела на полу и разбирала рисунки, пришла Амелия. И уже вместе мы достали несколько больших листов бумаги с изображением Кит — спящей, машущей ручками-ножками, завороженно рассматривающей пальчики собственных ног, радостно пускающей пузыри, засыпающей на руках у Амелии. Должно быть, всякая мать глядит на своего ребенка так — с пристальным, трепетным вниманием, но Элизабет к тому же запечатлела все на бумаге. Есть рисунок, сделанный чуть дрожащей рукой, крошечная, сморщенная Кит. Амелия говорит, это на следующий день после родов.

Затем я нашла портрет мужчины. Хорошее, сильное, широкое лицо; сидит очень спокойно и с улыбкой смотрит через плечо на зрителя. Я сразу поняла, что это Кристиан, ведь у Кит точно такой же вихор, в том же месте. Амелия взяла у меня рисунок. До сих пор я не слышала от нее ни слова о Кристиане и спросила, нравился ли он ей.

— Бедный мальчик, — сказала она. — Я была так против него настроена. Считала, что Элизабет сошла с ума, связалась с врагом, немцем, — очень за нее боялась. Да и за нас всех тоже. Мне казалось, он воспользуется ее доверчивостью и предаст ее и нас. Вот и заявила ей, очень сурово, что, по-моему, она должна с ним порвать. Но она лишь упрямо выставила подбородок.

На следующий день Кристиан явился ко мне. Я перепугалась. Открываю дверь — а там здоровенный немец в форме. Ну, думаю, пришел реквизировать дом. Начала возмущаться, а он вдруг вынимает из-за спины букет цветов, которые так крепко сжимал в руке, что те поникли. Он ужасно нервничал, и я перестала ругаться и строго спросила, как его зовут.

«Капитан Кристиан Хеллман». И покраснел, как мальчишка. Я по-прежнему подозрительно — что ему нужно? — осведомилась о цели визита. Кристиан покраснел еще больше и почти прошептал: «Я пришел заявить о своих намерениях». «В отношении моего дома?» — резко бросила я. «Нет. В отношении Элизабет».

Я почувствовала себя викторианским отцом, к которому пришли просить руки дочери. Кристиан сел на краешек стула в гостиной и сказал, что, как только наступит мир, намерен вернуться к нам на остров, жениться на Элизабет, выращивать фрезии, читать книги и забыть о войне. Когда он умолк, я сама в него немного влюбилась.

Амелия чуть не плакала. Мы убрали рисунки, я заварила чаю. Потом прибежала Кит с расколотым яйцом чайки, которое хотела склеить, и это окончательно отвлекло нас от грустных мыслей.

Вчера ко мне заявился Уилл Тисби с блюдом пирожных, присыпанных мелко нарезанным черносливом. Я пригласила его на чай. Ему требовался совет насчет двух женщин: на которой из двух я женилась бы, будь я мужчиной, которым я не являюсь? (Надеюсь, ты все понял?)

Мисс Икс не умеет принимать решения, всегда такая была, с десяти месяцев, и за жизнь ни грамма не улучшилась. Узнав, что идут немцы, зарыла под вязом серебряный чайник своей матери, но не помнит, под каким именно. Теперь роет ямки по всему острову и говорит, что не успокоится, пока не найдет.

— Уперлась как танк, — сказал Уилл. — Совсем на нее не похоже.

(Он сохранил имя дамы в секрете, но речь шла о мисс Дафне Пост. У нее пустые, круглые, коровьи глаза, и она знаменита в церковном хоре своим дрожащим сопрано).

Есть еще мисс Игрек, местная портниха. О ней такая история. Немцы пришли на Гернси с одним-единственным флагом. Его пришлось повесить над штаб-квартирой, а на флагшток, для напоминания жителям острова о том, что они завоеваны, поднимать было нечего.

Немцы приказали мисс Игрек сшить для них флаг. Та выполнила приказ — нашила отвратительную черную свастику на круглый кусок выцветшей красно-коричневой тряпки. Но не на поле алого шелка, как надо, а на фланель цвета розовой детской попки.

— Такая изобретательная месть! — воскликнул Уилл. — Сила!

(Мисс Игрек — это мисс Лерой, тощая как игла, с длинной челюстью и плотно сжатыми губами).

Итак, кто из них лучшая компаньонка для мужчины на склоне лет, мисс Икс или мисс Игрек? Я сказала, что когда так спрашивают, ответ очевиден. Ни та, ни другая.

Уилл сказал:

— Доуси говорит то же самое, теми же словами. А Изола — что с мисс Икс я умру от скуки, а с мисс Игрек - от занудства. Спасибо вам, спасибо. Буду искать дальше. Я уверен: она меня где-то ждёт.

Надел кепку, поклонился и ушел. Сидни, Уилл, наверное, опросил весь остров, но мне было так лестно, что и меня тоже, — я почувствовала себя истинной местной жительницей.

С любовью, Джулиет

Р.S. Интересно, что у Доуси есть взгляды на брак. Хотелось бы узнать о них поподробнее.

Джулиет — Сидни

19 июля 1946 года


Дорогой Сидни!

Об Элизабет говорят постоянно — и не только члены клуба. Например, сегодня днем мы с Кит гуляли по церковному кладбищу. Кит играла среди памятников, а я лежала на надгробии м-ра Эдвина Мьюлисса — оно похоже на стол с четырьмя толстыми ногами. Вдруг рядом возник Сэм Уизерс, древний церковный сторож. И сказал: «Так и вспоминаю мисс Маккенну девчонкой. Тоже любила загорать на этом самом месте — коричневая становилась, что твой орех».

Я стремительно села и спросила, хорошо ли он знал Элизабет.

Сэм ответил:

— Ну… не так чтоб очень, но она мне нравилась. Они с дочуркой Эбена, Джейн, вместе сюда ходили, на камень. Расстелят скатерть да и устроят пикник — прямо на косточках старины Мьюлисса.

Сэм принялся рассказывать, какие девчонки были насмешницы, вечно что-то удумают, как-то раз вызывали духа и до чертиков перепугали жену викария. Потом Сэм глянул на Кит — та вертелась у церковных ворот — и проговорил:

— Милая получилась малышка у них с капитаном Хеллманом.

Я навострила уши. Он знал капитана Хеллмана? И что, хороший был человек? Сэм грозно на меня поглядел:

— Да, очень, хоть и немчура. Вы ж не бросите малышку мисс Маккенны из-за папы?

— Ни в коем случае! — воскликнула я.

Он погрозил пальцем:

— Смотрите, мисси! Сначала разузнайте всю правду про оккупацию, а потом книжку пишите. Ох уж мне эта оккупация — поперек горла. До сих пор как вспомню, лопнуть готов. Фашисты и правда были мерзавцы. Ввалятся в дом без стука и давай хозяйничать. Нравилось им нами командовать, раньше-то не получалось. Но не все были такие, если приглядеться.

По словам Сэма, Кристиан был точно не из таких, порядочный. Однажды Сэм рыл могилу в ледяной земле и промерз до костей, а тут как раз Кристиан с Элизабет. Кристиан взял у него лопату и ну копать!

— Сильный парень, и не отступился, — сказал Сэм. — Я говорю: ну, милый, ежели чего, работёнка тебе обеспечена. Он засмеялся.

На следующий день Элизабет пришла к Сэму с термосом горячего кофе. Настоящего, из зерен, которые ей достал Кристиан. А еще она принесла теплый свитер Кристиана.

Сэм продолжал:

— По правде, за оккупацию я встречал много хороших немцев. А что — целых пять лет чуть не каждый день вместе! Поневоле задружишься.

Жалко некоторых было ужасно — попали как кур в ощип! Застряли на чужом острове, когда родных дома бомбят в куски. И без разницы, кто начал. Мне уж точно.

К примеру, грузовики с картошкой в армейскую столовую возили под охраной. За грузовиками бежали ребятишки: вдруг пара-тройка картофелин упадет. Так солдаты смотрят перед собой с грозным видом, а сами незаметно сбрасывают картошку на землю.

То же с апельсинами. И с кусками угля. Вот уж была ценность так ценность, топлива-то не осталось. Случаев подобных — море. Спросите хоть миссис Годфри про ее парнишку. Подхватил воспаление легких, и она жуть до чего переживала: ни тепла, мол, у нас, ни еды. Однажды ей постучали в дверь. Она открыла. На пороге санитар немецкого госпиталя. Без слов протягивает пузырек сульфаниламида, берет под козырек и уходит. Украл для нее из аптеки. Его потом словили на какой-то краже и отправили в тюрьму в Германию, — может, даже повесили. Не узнаешь ведь.

Сэм опять посмотрел строго:

— И ежели кто больно гордый назовет это сотрудничеством с оккупантами, пусть сначала со мной потолкует да с миссис Годфри!

Я принялась заверять, что я не гордая, но Сэм развернулся и ушел. Я позвала Кит, и мы пошли домой. И я почувствовала, что мало-помалу. благодаря смятому букету для Амелии и кофе для Сэма Уизерса, начинаю узнавать отца Кит — и понимать, за что Элизабет его полюбила.

На следующей неделе к нам приезжает Реми. Во вторник Доуси отправляется за ней во Францию.

С любовью, Джулиет.

Джулиет — Софи

22 июля 1946 года


Дорогая Софи!

Сожги это письмо; не хочу, чтобы оно сохранилось.

Ты, конечно, помнишь про Доуси, знаешь, что он первый мне написал, что он любит Чарльза Лэма, помогает растить Кит и она его обожает.

Но я не упоминала о том, что, когда приехала на Остров и сходила по трапу и Доуси протянул мне обе руки, меня сразу охватило необъяснимое радостное волнение. Доуси — человек невероятно скромный и сдержанный; понять, испытывает ли и он подобное, нельзя, поэтому я два месяца старалась вести себя с ним разумно, естественно, как обычно. И в общем удавалось — до вчерашнего вечера.

Доуси пришел одолжить чемодан для поездки в Лувье. Что за мужчина, у которого даже нет чемодана? Кит крепко спала. Мы положили чемодан на его телегу и пошли вдоль мыса. Всходила луна, небо переливалось перламутром, точно внутренность ракушки. Море в кои-то веки было спокойно и искрилось серебром. Ветер стих. Стояла поразительная тишина, и я вдруг поняла, что и Доуси необычно притих. Мы никогда еще не находились так близко друг к другу, и я буквально не видела ничего, кроме его рук. Мне хотелось дотронуться до его руки, и от этого кружилась голова. И еще было такое особенное чувство в животе — ну, ты знаешь.

Внезапно Доуси повернулся ко мне. Лица я почти не видела, но глаза — такие темные — смотрели напряженно, выжидательно. Что он сделал бы дальше — поцеловал? коснулся волос? ничего бы не сделал? — кто знает. В следующий миг к моему коттеджу подъехала повозка Уолли Билла (наше местное такси) и пассажир прокричал: «Сюрприз, дорогая!»

Это был Марк — Маркхэм В. Рейнольдс-младший, прекрасный как бог в своем превосходно скроенном костюме и с охапкой красных роз под мышкой.

Софи, я искренне пожелала ему лютой смерти.

Но куда было деваться? Я пошла здороваться — и, когда он наклонился поцеловать меня, думала только одно: не смей! Только не перед Доуси! Марк отдал мне розы и полоснул по Доуси своей стальной улыбкой. Я познакомила их, всей душой мечтая уползти в какую-нибудь нору, — толком не понимая почему, — а потом тупо смотрела, как Доуси жмет Марку руку, поворачивается ко мне, жмет мою руку, говорит: «Спасибо за чемодан, Джулиет, спокойной ночи», садится в свою телегу и уезжает. Не сказав больше ни слова, не оглянувшись.

Мне бы сесть на землю и заплакать, а я пригласила Марка в дом, всячески изображая, что его приезд для меня большая радость. Шум повозки, голоса разбудили Кит. Она подозрительно посмотрела на Марка и осведомилась, где Доуси, — он не поцеловал ее на ночь. Меня тоже, подумала я.

Я уложила Кит обратно в постель и убедила Марка, что, если он немедленно не уедет в отель, моя репутация будет безвозвратно погублена. Он убрался — с огромным неудовольствием, поминутно угрожая вернуться на мой порог в шесть утра.

Потом я три часа сидела и грызла ногти. Пойти к Доуси, попробовать начать заново? Но — если вдуматься — что именно? Я не знала и не хотела показаться дурой. Вдруг он бы посмотрел на меня с вежливым непониманием или, хуже того, с сочувствием?

И вообще — о чем я? Марк здесь. Богатый, родительный Марк, мечтающий на мне жениться. Марк, без которого я великолепно обходилась столько времени. И почему я не в состоянии прекратить думать о Доуси, хотя ему как раз я до лампочки? Но возможно, и нет. Что, если мне вот-вот предстояло узнать, что кроется за его молчаливостью?

Черт, черт, черт и еще раз черт.

Два часа ночи, ногтей не осталось, и выгляжу я лет на сто. Может, Марка отвратит моя кислая физиономия? И он с презрением меня отвергнет? Не знаю, огорчусь ли.

С любовью, Джулиет

Амелия — Джулиет (записка под дверью)

23 июля 1946 года


Дорогая Джулиет!

Меня одолела малина, поспевает и поспевает. Собирала все утро, днем буду печь пирожки. Придете с Кит на чай (с пирожками)?

С любовью, Амелия

Джулиет — Амелии

23 июля 1946 года


Дорогая Амелия!

Простите ради бога, не могу! У меня гость.

С любовью, Джулиет

Р.S. Кит доставит записку в расчете на пирожок. Ничего, если днем она побудет у вас?

Джулиет — Софи

24 июля 1946 года


Дорогая Софи!

Это письмо придется сжечь вместе с предыдущим. Я окончательно и бесповоротно отказала Марку, и восторг мой по этому поводу воистину неприличен. Благовоспитанная барышня сидела бы при опущенных шторах и страдала как положено, а у меня не получается. Свобода! Я проснулась игривая как овечка, и мы с Кит все утро носились по полю взапуски. Кит победила, но лишь за счет того, что она страшная жухала.

Вчера зато был кошмар. Ты в курсе, как я восприняла появление Марка, но наутро положение ухудшилось. Марк явился в семь утра, лучась уверенностью в себе и в том, что к полудню мы назначим день свадьбы. Его ни в малейшей степени не интересовали Гернси, оккупация, Элизабет, и то, чем я занималась с момента приезда, — об этом он ни разу не спросил. Потом к завтраку спустилась Кит. Марк удивился: накануне вечером он её толком не заметил. Он был с ней весьма мил — они поговорили о собаках, — но минут через пять стало очевидно: он ждет, когда она куда-нибудь денется. Полагаю, в его мире няня уводит детей в детскую раньше, чем те начнут раздражать родителей. Я, упорно ничего не замечая, стала, как обычно, кормить Кит завтраком, но от недовольства Марка воздух в комнате загустел.

Наконец Кит ушла на улицу играть, и, едва за ней затворилась дверь, Марк заявил:

— До чего же твои новые друзья хитрые — не прошло двух месяцев, а они уже перевалили на тебя собственные обязанности.

И жалостливо покачал головой: бестолковая.

Я молча уставилась на него.

— Кит милая девочка, но тебе, Джулиет, она чужая, и ты должна твердо об этом помнить. Купи ей красивую куклу или еще что и беги, пока все не решили, что ты обязана заботиться о ней до конца дней.

Я так рассвирепела, что потеряла дар речи. Стояла, впившись побелевшими пальцами в тарелку, из которой ела кашу Кит. Чуть не швырнула в него, но сдержалась. Наконец совладала с голосом и шепотом процедила:

— Убирайся.

— Извини?

— Не желаю тебя больше видеть. Никогда.

— Джулиет? — Он искренне не понимал, о чем я.

Я растолковала. С каждой минутой чувствуя себя все лучше и лучше, объяснила, что никогда не выйду замуж за человека, который не любит Кит, Гернси и Чарльза Лэма.

— Чарльз Лэм-то тут при чем? — взвизгнул Марк (естественно).

Я решила его не просвещать. Марк пробовал спорить, уговаривать, целовать меня, затем снова спорить, но — все было кончено, и даже он понял. Впервые за миллион лет — с самого февраля, когда мы познакомились, — я впервые нисколько не сомневалась, что поступаю правильно. Как я могла думать о браке с ним? Один год в роли его жены — и я бы превратилась в смиренную идиотку из тех, что испуганно смотрят на мужа, когда к ним обращаются с вопросом. Всегда таких презирала, но теперь понимаю, как легко до этого дойти.

Через два часа Марк уже ехал на летное поле, не собираясь (надеюсь) возвращаться. А я с целехоньким, до неприличия не разбитым сердцем — пожирала малиновый пирог у Амелии. Ночью проспала сном праведника десять благословенных часов, и сегодня опять чувствую себя на тридцать два, а не на сто.

Днем мы с Кит идем на море искать агаты. Какой прекрасный, прекрасный, прекрасный день!

С любовью, Джулиет

P.S. Все это никак не связано с Доуси. Чарльз просто сорвался с языка. Случайно. Доуси даже не зашел попрощаться перед отъездом. Чем больше думаю о том, что между нами произошло, тем сильнее убеждаюсь: на утесе он повернулся ко мне затем, чтобы попросить у меня ещё и зонтик.

Джулиет — Сидни

27 июля 1946 года


Дорогой Сидни!

Я знала, что Элизабет взяли за укрывательство рабочего «Организации Тодта», но до недавнего времени понятия не имела о ее сообщнике. Несколько дней назад Эбен Рамси вдруг упомянул некого Питера Сойера, «который был арестован вместе с Элизабет».

— ЧТО?! — завопила я, и Эбен объявил, что разрешил Питеру все мне поведать.

Питер сейчас живет в доме престарелых в Вейле. Я позвонила туда. И услышала, что он будет очень рад меня видеть — особенно если я захвачу «капельку бренди».

— Всегда со мной! — воскликнула я.

— Отлично. Приходите завтра. — И он повесил трубку.

Питер — инвалид, но до чего лихо водит коляску! Носится как сумасшедший, срезает углы и способен развернуться на пятачке в шесть пенсов. Мы вышли на улицу, сели под деревом, и он стал попивать бренди и рассказывать. И на сей раз, Сидни, я записывала — не могла упустить ни словечка.

Питер уже был инвалидом, но еще жил дома в Сент-Сэмпсоне, когда нашел рабочего «Организации Тодта» Люда Яруцки, шестнадцатилетнего мальчика из Польши.

Многих рабочих выпускали из бараков после темноты искать еду — при условии, разумеется, что к утру они вернутся обратно, иначе за ними начиналась охота. Только с помощью такого «временного освобождения» немцы и могли прокормить рабочих, не особенно тратя на них продовольствие.

Почти все жители острова держали огороды, а некоторые еще курятники и крольчатники. Богатая пожива для воров. Кем и были рабочие «Тодта» — ворами. Большинство гернсийцев ночам стояли в дозоре, с палками и жердями защищали свои овощи.

Питер тоже караулил ночью курятник. Без жерди, но с большой железной сковородой на длинной ручке и металлической ложкой, своеобразным набатом для созыва соседей.

Однажды ночью он услышал — а затем увидел, — как Люд прокрался в просвет его живой изгороди. Питер ждал. Мальчик зашатался, упал, попытался подняться, не смог и остался лежать. Питер в коляске подъехал и уставился на него.

«Совсем ребенок, Джулиет. Обыкновенный ребенок. Лежал лицом в грязь. Тощий — не передать, кожа да кости, весь грязный, в каких-то тряпках! Вши так и лезли из волос на лицо, на веки. Бедолага их не чувствовал — валялся как мёртвый. И надо-то ему было одну чертову картошину, а сил не хватило выкопать. Подумайте, доводить до такого детей!

Как же я ненавидел этих немцев — всем сердцем! Я не мог наклониться проверить, дышит ли он, но снял ноги с педалей кресла и начал толкать его, и толкал, и толкал, пока не повернул к себе плечами. Руки-то у меня сильные. Втащил к себе на колени наполовину, кое-как завез на кухню, а там осторожно сгрузил на пол. Развел огонь, принёс одеяло, нагрел воды, вымыл бедолаге лицо, руки, поснимал и утопил вшей и гнид».

Питер не решился просить соседей о помощи — те могли на него донести. Немецкий комендант объявил, что за укрывательство рабочих «Организации Тодта» грозит концлагерь или расстрел на месте.

На следующий день он ждал Элизабет — она как медсестра приходила раз в неделю, иногда чаще. Он неплохо ее знал и был уверен, что она поможет выходить мальчика и никому ничего не скажет.

Она пришла не очень рано утром. Я встретил ее у двери, говорю: в доме — неприятности, не хочешь, не заходи. Она поняла, что имеется в виду, кивнула и вошла без лишних разговоров. Опустилась возле Люда на колени, крепко сжав рот — попахивало от него будь-будь, — и мигом взялась за дело. Разрезала одежду, сожгла. Вымыла парня, голову вымыла дегтярным мылом, что вокруг творилось, не представляете, но мы смеялись. То ли от нашего смеха, то ли от холодной воды Люд очнулся. Испугался — пока не дотумкал, кто мы. Элизабет разговаривала с ним ласково. Он, конечно, ни черта не понимал, но успокоился. Мы оттащили его в мою спальню, потому что оставлять на кухне было нельзя, соседи могли увидеть. Потом Элизабет долго его выхаживала. Без лекарств, откуда их взять, зато раздобыла на черном рынке суповые кости для бульона и настоящий хлеб. Ещё яйца от моих кур. И вот мало-помалу мальчишка стал набираться сил. Спал много. Иногда Элизабет приходила уже по темноте, но до комендантского часа. Не хотела, чтобы видели, как часто она меня навещает. Люди тогда, знаете, доносили на соседей — выслуживались перед немцами за всякие выгоды, харчи какие-никакие и прочее.

И все же кто-то донес фельдполицаю — не знаю кто. Во вторник вечером пришли немцы. Элизабет купила курятину, потушила, кормила Люда. Я сидел у его кровати.

Дом по-тихому окружили, потом ворвались. Ну и… взяли нас с потрохами. С мальчиком не знаю, что сделали. Суда не было, нас назавтра же сунули на корабль до Сен-Мало. Последний раз я видел Элизабет, когда тюремный охранник вводил ее на борт. Она сильно мерзла, видно было. А во Франции я ее не встречал, понятия не имею, куда ее отправили. Меня — в федеральную тюрьму в Кутанси, но там инвалид не потребовался, и меня через неделю отослали обратно. Сказали: «небо благодари за нашу доброту».

Питер говорит, что Элизабет, когда ходила к нему, оставляла Кит у Амелии. Но никому не признавалась, что помогает выхаживать рабочего «Организации Тодта». Все вроде бы считали, что она выполняет больничные назначения.

Это, Сидни, лишь остов истории. Питер спросил, приду ли я еще. Я ответила: с радостью, и он даже не напомнил о бренди. Попросил принести иллюстрированные журналы, если есть. Хочет поглядеть на Риту Хейворт.[20]

С любовью, Джулиет

Доуси — Джулиет

27 июля 1946 года


Дорогая Джулиет!

Скоро пора забирать Реми из хосписа, но еще есть пара минут, и я решил написать тебе.

Реми выглядит лучше, чем в прошлом месяце, но все равно очень слаба. Сестра Тувье отвела меня в сторонку и дала наставления: Реми должна хорошо питаться, остерегаться сквозняков и не нервничать. И больше бывать с людьми — желательно веселыми.

Что Реми у Амелии не останется голодной, и не замерзнет, не сомневаюсь, но вот веселье. Лично я его предоставить не могу. Шутки и прочее подобное — не моя стихия. Я не знал, что ответить, заулыбался и закивал с бодрым видом. Кажется, получилось неубедительно, потому что сестра посмотрела с подозрением.

Я сделаю все, что в моих силах, но думаю, ты, Джулиет, твоя солнечная улыбка и лёгкий характер для Реми намного полезней. Она непременно полюбит тебя, как полюбили мы, и общение с тобой поможет ее выздоровлению.

Обними и поцелуй за меня Кит. Увижу обеих во вторник.

Доуси

Джулиет — Софи

29 июля 1946 года


Дорогая Софи!

Пожалуйста, забудь все, что я наговорила о Доуси Адамсе. Я идиотка.

Только что получила от него письмо, восхваляет целебные свойства моей «солнечной улыбки и легкого характера».

Солнечная улыбка? Легкий характер? Меня никогда еще так не оскорбляли. Легкий характер в моей шкале ценностей находится рядом с безмозглостью. Клоун — вот что я для него такое.

Я так унижена — пока мы шли сквозь лунный свет и меня влекло к нему всей душой, он думал о Реми и о том, как ее позабавит моя болтовня!

Нет, ясно: то было помрачение. Доуси нет до меня никакого дела.

Я сейчас слишком зла, даже не могу писать.

С вечной любовью, Джулиет

Джулиет — Сидни

1 августа 1946 года


Дорогой Сидни!

Реми наконец приехала. Она маленькая, невероятно худая, с короткими черными волосами и почти черными глазами. Я представляла её калекой, но это не так, она лишь чуточку прихрамывает, будто у нее нерешительная походка, и неловко поворачивает шею.

По описанию получился какой-то беспризорный ребенок, что совсем не соответствует действительности. Издалека — может быть, но не вблизи. В Реми есть странная, суровая, обескураживающая напряженность. Она не холодна и точно не враждебна, но, похоже, боится всего внезапного. Думаю, доведись мне пройти через её ад, я была бы такой же — отстраненной от реальности.

Однако все меняется, когда Реми общается с Кит. Вначале она лишь следила за Кит, не заговаривала, но потом Кит предложила научить Реми шепелявить. Реми изумленно согласилась, и они ушли в теплицу Амелии заниматься. Правильно шепелявить Реми мешает акцент, но Кит не ругается, напротив, великодушно дала ей несколько дополнительных уроков.

В день приезда Реми Амелия устроила небольшой праздничный ужин. Все вели себя до крайности благопристойно. Изола явилась с огромной бутылкой тоника под мышкой, но, раз глянув на Реми, не стала его и предлагать. «Как бы не окочурилась», — шепнула она мне на кухне и сунула бутылку в карман пальто. Илай нервно пожал Реми руку и ретировался — видно, боялся нечаянно сбить ее с ног. Я порадовалась, что Реми спокойно, уютно с Амелией. Но очевидный фаворит — Доуси. Когда он вошел в гостиную (он задержался и пришел позже всех), она совершенно успокоилась и даже улыбнулась ему.

Вчера было холодно и туманно, но мы с Кит и Реми тем не менее решили построить песчаный замок на крошечном пляже Элизабет. Мы его возводили, получился великолепный образец дворцовой архитектуры. Я захватила термос. Мы сидели, пили какао и нетерпеливо ждали прилива — когда он разрушит замок.

Кит бегала по берегу, приманивала волны. Реми дотронулась до моего плеча и улыбнулась:

— Элизабет, наверное, была такой же. Морской владычицей.

Она словно подарила мне подарок, ведь даже такой крохотный жест требует доверия. Я чуть не лопнула от счастья: ей со мной хорошо!

Кит резвилась у воды, а Реми говорила об Элизабет. Та собиралась вести себя тихо, сохранять силы и как можно скорее после войны вернуться домой.

— Мы думали, что получится. Знали о вторжении, видели бомбардировщики союзников над лагерем. Знали, что происходит в Берлине. Охранники не могли скрыть свой страх. Каждую ночь мы лежали без сна и прислушивались, не идут ли танки союзников. Шептались: вдруг нас освободят? Не верили в смерть.

После этого говорить сделалось, по сути, не о чем, но я все думала: если бы Элизабет продержалась еще несколько недель, она могла бы вернуться домой к Кит. Зачем, зачем в самом конце войны она бросилась на надзирательницу?

Реми смотрела на волны. Затем произнесла:

— Лучше не иметь такого доброго сердца.

Для Элизабет — да, но не для нас. Тут пришел прилив. Мы закричали ура, и замка не стало.

С любовью, Джулиет

Изола — Сидни

1 августа 1946 года


Дорогой Сидни!

Я новый официальный секретарь гернсийского клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков. Вот и подумала, что будет любопытно взглянуть на мой первый протокол. Вам ведь интересно все то же, что Джулиет. Вот он:

30 июля 1946 года, 19.30. Погода холодная. Океан шумный. Заседание в доме Уилла Тисби. Пыли нет, но занавески надо постирать.

Миссис Уинслоу Доббс прочитала главу из собственной автобиографии под названием «История жизни и любви Делии Доббс». Все слушали внимательно — но после молчали. Кроме мистера Уинслоу. Он хочет развода.

Всем было неловко, поэтому Джулиет и Амелия подали заранее приготовленный десерт — чудесный слоеный торт со сливками на тарелках из настоящего фарфора, обычно мы его не достаем.

Встала мисс Майнор. Коль скоро мы занялись личным творчеством, не желаем ли послушать кое-что из ее афоризмов? Сочинение называется «Книга житейской мудрости Мэри Маргарет Майнор».

Все и так давно знают, что и по какому поводу думает Мэри Маргарет, но, естественно, дружно вскричали: «Да, да!» — потому что очень ее любим. Уилл Тисби, правда, не преминул выразить надежду, что в книжке Мэри Маргарет свои мысли отредактировала, — оно бы к лучшему.

Я предложила на следующей неделе созвать специальное внеочередное заседание, чтобы не оттягивать мой доклад о Джейн Остин. Доуси меня поддержал! Все сказали: «Да, да». Заседание перенесли.

Мисс Изола Прибби, официальный секретарь гернсийского клуба любителей книг и пирогов из картофельных очистков

P.S. Благодаря новой должности могу, если хотите, записать Вас в члены клуба. Это против правил, Вы не здешний, но я потихоньку и никому не скажу.

Ваш друг Изола

Джулиет — Сидни

3 августа 1946 года


Дорогой Сидни!

Кто-то из «Стивенс и Старк» — представить не могу кто — прислал Изоле подарок, книгу середины девятнадцатого столетия, «Новый иллюстрированный справочник по френологии и психиатрии, с таблицами форм и размеров черепа и сотней иллюстраций». Казалось бы, и этого более чем достаточно, но там еще есть подзаголовок: «Френология: определение характера человека по выступам на черепе».

Вчера вечером я, Кит, Доуси, Изола, Уилл, Амелия и Реми ужинали у Эбена. Изола явилась с таблицами, рисунками, линованной бумагой, измерительной лентой, циркулем и чистой тетрадкой. Откашлялась и зачитала с первой страницы книги: «И вам под силу научиться определять характер людей по шишкам на их головах! Удивите друзей и смутите врагов доподлинным знанием их достоинств и недостатков». Потом шумно плюхнула книгу на стол и объявила:

— К празднику урожая обязательно стану экспертом.

Она уже предупредила пастора Элстона, что больше не будет изображать хиромантку, кутаясь в шали. Отныне ее удел — заглядывать в будущее по-научному, через шишки на голове! Так церковь заработает даже больше, чем на мисс Сибил Беддоуз с ее будкой и конкурсом «ПОЛУЧИ ПОЦЕЛУЙ ОТ СИБИЛ».

Уилл тут же согласился: мисс Беддоуз и целоваться-то не умеет, ему, к примеру, это давно надоело, пусть даже за-ради благотворительности.

Сидни, ты понимаешь, какие силы выпустил на свободу? Изола успела изучить голову мистера Сингтона (они торгуют рядом на рынке) и не преминула сообщить ему, что у него провал в точке любви к братьям меньшим. Видно, поэтому он так плохо кормит свою собаку?

Ты отдаешь себе отчет, к чему это может привести? Однажды кто-нибудь с шишкой потенциального убийцы ее пристрелит — если мисс Беддоуз не опередит.

Но твой подарок послужил причиной одного замечательного, неожиданного события. После десерта Изола измеряла голову Эбена и диктовала результаты мне. Я записывала. И вдруг посмотрела на Реми: как ей нравится происходящее? Картинка ведь была та еще: Изола с сосредоточенным видом копается во всклокоченной шевелюре Эбена. Реми с трудом сдерживала смех, но в какой-то момент все-таки рассмеялась. Мы с Доуси совершенно обомлели и уставились на нее!

Реми очень тихая, мы и знать не знали, какой у нее смех. Как ручеек. Надеюсь его еще услышать.

Мы с Доуси общаемся не так свободно, как раньше, хотя он по-прежнему часто навещает Кит и приходит к нам, гуляя с Реми. Когда она засмеялась, мы впервые за две недели взглянули друг другу в глаза. Может, он просто восхитился, что на неё постепенно переходит мой легкий характер. У меня ведь, как утверждают некоторые, легкий характер, Сидни. И солнечная улыбка. Не знал?

Билли Би прислала номер «Звезд экрана» для Питера с подборкой фотографий Риты Хейворт. Питер в восторге. Правда, он несколько удивился, что мисс Хейворт позирует в ночной сорочке. К тому же стоя на коленях в кровати! Куда катится мир?

Сидни, Билли Би еще не устала бегать по моим поручениям?

С любовью, Джулиет

Сьюзан Скотт — Джулиет

5 августа 1946 года


Дорогая Джулиет!

Не поверишь, но Сидни не хранит твои письма у сердца, а бросает на столе как попало, и всякий может их прочитать. Что я, разумеется, и делаю!

Относительно Билли Би. Сидни даже не приходится ее ни о чем просить. Она сама вымаливает возможность сделать что-нибудь для него, для тебя или для «той прелестной малютки». Они воркует над ним, как над младенцем, а я, глядя на нее, разеваю рот. Билли Би носит маленькую шапочку из ангоры, которая завязывается на бантик под подбородком, — примерно в такой выступает на льду Соня Хени.[21] Еще нужны подробности для ясности?

Сидни уверен, что она ангел с небес, однако вопреки этому его убеждению, Билли Би все лишь секретарша из агентства, изначально приглашенная как временная. Теперь уже, правда, она так основательно окопалась в издательстве, что стала незаменимой и постоянной. Пожалуйста, Джулиет, соври, что Кит мечтает о каком-нибудь животном с Галапагоссов! Билли Би поднимет паруса, дунет за ним и исчезнет на много-много месяцев. Лучше бы, разумеется, навсегда — пускай ее кто-нибудь слопает.

Обнимаю тебя и Кит, Сьюзан

Изола — Сидни

5 августа 1946 года


Дорогой Сидни!

Я знаю, это Вы прислали «Новый иллюстрированный справочник по френологии и психиатрии, с таблицами форм и размеров черепа и сотней иллюстраций». Очень ценная вещь, спасибо. Я усердно занимаюсь и сейчас, когда изучаю голову, заглядываю в книгу не больше трех-четырех раз. Надеюсь, что на празднике урожая смогу хорошо помочь церкви. Кому ж не захочется постичь свою природу с помощью науки френологии? Всем захочется!

Наука френология — настоящее чудо. За последние три дня я узнала больше, чем за всю прежнюю жизнь. Например, миссис Гилберт всегда была дрянь, так вот теперь выяснилось, что она не виновата! У нее в точке благожелательности глубокая вмятина. Маленькой свалилась в каменоломню, там и повредила благожелательность и с тех пор злобится на мир.

Со старыми друзьями тоже сплошные сюрпризы. Эбен, оказывается, словоохотлив! Никогда бы не подумала. Но у него под глазами мешки, и тут толкование однозначное. Я ему деликатно намекнула — чтоб знал. Джулиет сначала не хотела показывать свои шишки, но потом, когда я сказала, что она стоит на пути развития науки, согласилась. Так вот, наша Джулиет полна эротизма. И супружеской любви. Я удивилась, что ж она не замужем при таких крупных шишках.

Уилл захихикал: «Джулиет, да мистер Старк — счастливчик!»

Джулиет покраснела как помидор, а меня так и потянуло за язык, чуть не ляпнула: мало ты, темнота, понимаешь, мистер-то Старк наш — гомосексуалист! К счастью, вовремя опомнилась и, как обещала, сохранила секрет.

Доуси тогда встал и ушел, и его голову я изучить не успела, но обязательно вскоре поймаю и осмотрю. Иногда я его не понимаю. То болтал без умолку, а теперь двух слов не вытащишь.

Еще раз спасибо за чудесную книжку.

Ваш друг Изола

Сидни — Джулиет

Телеграмма

6 августа 1946

КУПИЛ ДОМИНИКУ В ГАНТЕРСЕ МАЛЕНЬКУЮ ВОЛЫНКУ. КИТ НЕ НУЖНО? ДАЙ ЗНАТЬ СКОРЕЕ, ОСТАЛАСЬ ОДНА. КАК ТЕБЕ ПИШЕТСЯ? С ЛЮБОВЬЮ К ВАМ С КИТ, СИДНИ

Джулиет — Сидни

7 августа 1946 года


Дорогой Сидни!

Кит волынке обрадуется. Я — нет.

Пишется вроде бы замечательно, но я хочу послать тебе первые две главы — не успокоюсь, пока ты не прочтешь. Найдется время?

Биографии надо писать, пока живо поколение, знавшее этого человека, пока еще свежи воспоминания. Представь, как бы я написала об Энн Бронте, будь у меня возможность пообщаться с её соседями. Может, она была вовсе не доброй и тихой, а наоборот, стервой и регулярно раз в неделю колотила посуду.

Каждый день узнаю что-то новое про Элизабет. Очень жалко, что мы не были знакомы! Пишу — и ловлю себя на том, что думаю о ней как о подруге, вспоминаю ее поступки так, словно видела все своими глазами. Элизабет полна жизни. Приходится напоминать себе, что она умерла. И от этого вновь и вновь щемит сердце.

Сегодня мне рассказали нечто такое, что захотелось просто лечь и заплакать. Мы поужинали, а после Илай и Кит отправились копать червяков (это лучше всего делать при свете луны). Мы с Эбеном вынесли кофе во двор, и он впервые заговорил со мной об Элизабет.

Дело было в школе, где Илай вместе с другими детьми ждал прихода эвакуационных кораблей. Эбена внутрь не пустили, но Изола обо всем рассказала ему в тот же вечер.

Помещение было забито детьми. Элизабет застегивала Илаю пальто, и он признался, что боится корабля, который увезет его из дома от мамы. Если корабль разбомбят, с кем он попрощается перед смертью? По словам Изолы Элизабет хорошенько обдумала вопрос, а потом задрала свитер и отстегнула с блузки планку медали, которую ее отец получил на Первой мировой войне, — она ее постоянно носила.

Держа планку в руке, Элизабет объяснила, что это волшебный талисман и он убережет Илая от любого несчастья. Велела Илаю дважды плюнуть на него — для наведения заклятия. Изола через плечо Элизабет видела лицо Илая и сказала Эбену, что оно светилось тем волшебным светом, каким светятся лица детей, пока они ещё верят в чудеса.

Страшно — отправлять детей одних в неизвестность для их же защиты! Как родители пережили такое? Ведь это насилие над инстинктом, повелевающим защищать потомство. Я, например, рядом с Кит становлюсь как медведица. И слежу за ней, даже когда она не со мной. И если ей что-то угрожает (а при ее любви карабкаться куда не следует это происходит часто), у меня шерсть встает дыбом на загривке (а ведь раньше жила, не ведая, что у меня есть загривок), и я бегу ее спасать. У Кит есть враг, племянник священника. Он бросался в нее сливами. Так я на него нарычала! Странно, но интуитивно я всегда знаю, где Кит, чувствую ее, как собственные руки, но если бы вдруг потеряла из виду, сошла бы с ума от беспокойства. Очевидно, природа так устроила для выживания новых поколений, но война это искорежила. Как гернсийские матери жили, ничего не зная о своих детях? Не представляю.

С любовью, Джулиет

P.S. Может быть, лучше флейту?

Джулиет — Софи

9 августа 1946 года


Милая Софи!

Какая прекрасная новость — ребенок! Вот счастье! Очень надеюсь, что на этот раз тебе не придется бесконечно жевать крекеры и сосать лимонные дольки. Знаю, вам, родителям, безразлично, кто, что и почему родится, но мне хочется девочку. Из этих соображений я вяжу крохотную кофточку и шапочку из розовой шерсти. Александр, разумеется, счастлив. А Доминик?

Я поделилась твоей новостью с Изолой и боюсь, что тоника для беременных тебе не избежать. Софи, заклинаю, не пей его и не выливай там, где бегают собаки. Думаю, отравы в нем нет, но рисковать все же не стоит.

Твои расспросы о Доуси следует перенаправить Кит, лучше — Реми. Я его почти не вижу, когда же вижу, он молчит. Не романтически-задумчиво на манер мистера Рочестера, но сурово и строго, даже неодобрительно. В чем дело, не знаю, честно. Раньше мы дружили. Беседовали о Чарльзе Лэме, гуляли по острову. Мне было с ним хорошо, как со всеми моими друзьями. А после случая на утесе он вдруг перестал разговаривать — я имею в виду, со мной. Грустно. Я скучаю по нашему невероятному взаимопониманию, но начинаю думать, что оно мне только почудилось.

Меня молчаливой не назовешь, поэтому молчуны мне невероятно интересны. Поскольку сам Доуси о себе ничего не говорит (и вообще не говорит — со мной), я докатилась до того, что пристала к Изоле с расспросами насчет его шишек, чтобы выведать подробности о его прошлом. Но Изола постепенно разочаровывается в шишках, ей кажется, они все-таки врут. Например, у Доуси центр жестокости не так бы велик, как надо, а ведь он чуть не до смерти отходил Эдди Мирза!!!

Восклицательные знаки мои. Изола, кажется, не видит в этом ничего особенного.

Эдди Мирз, гнусный и здоровенный тип, был осведомителем у немецких властей, за что получал разные блага. Об этом все знали, но он плевать хотел, лишь бы побахвалиться в баре богатством: буханкой белого хлеба, сигаретами, шелковыми чулками — девчонки за них бывают о-о-очень благодарны.

Через неделю после ареста Элизабет и Питера он хвастался серебряным портсигаром, намекая, что это вознаграждение за донесение о кое-каких делишках в доме Сойера.

Доуси узнал и на следующий вечер отправился к «Чокнутой Иде». Подошел к Эдди Мирзу, схватил за ворот, приподнял с барного стула и начал молотить головой о стойку. Говорил, будто сплёвывал: «Гад, сволочь, скотина, дерьмо», и с каждым словом бил. Затем стащил Эдди со стула на пол, и они начали драться.

По словам Изолы, Доуси отделали как котлету. Нос, рот были в крови, один глаз заплыл полностью, ребро треснуло. Но Эдди Мирзу досталось больше: фонари под обоими глазами, два сломанных ребра, швы. Суд приговорил Доуси к трем месяцем гернсийской тюрьмы, однако уже через месяц его выпустили. Требовалось место для более важных преступников — спекулянтов с черного рынка и тех, кто сливал бензин из армейских грузовиков.

— Эдди до сих пор как увидит Доуси у «Чокнутой Иды», так не знает, куда деваться от ужаса. Глазки бегают, руки ходуном, аж пиво расплескивается. Минут пять вытерпит и линяет, — заключила Изола.

Я, с растопыренными от изумления глазами, принялась умолять рассказать что-нибудь еще. Шишки у Изолы теперь не в чести, поэтому она решила обойтись простой фактографией.

Детство у Доуси было не слишком счастливым. В одиннадцать лет он потерял отца, а у матери, миссис Адамс, никогда не отличавшейся крепким здоровьем, появились странности, страхи. Сначала она боялась выходить в город, потом — к себе во двор и, наконец, за пределы дома. Сидела, раскачиваясь, на кухне и глядела в пространство. Она умерла вскоре после начала войны.

Мать, хозяйство и к тому же (в то время) жуткое заикание — все это сделало Доуси очень застенчивым. С людьми, кроме Эбена, он почти не общался. Изола и Амелия были с ним знакомы, но не более.

Все изменилось с приездом Элизабет. Она подружилась с ним и буквально вынудила вступить в клуб. Там, по словам Изолы, он расцвел! У него появилась возможность обсуждать не свиную холеру, а книги, причем с друзьями. И чем больше он говорил, тем меньше заикался.

Загадочная личность, правда? Наверное, он, как мистер Рочестер, все-таки прячет сумасшедшую жену на чердаке. Правда, во время войны ее трудно было бы прокормить на одну продовольственную карточку… Боже, как я хочу, чтобы мы опять подружились (с Доуси, а не с его сумасшедшей женой).

Я собиралась потратить на него пару скупых фраз, а вышло несколько страниц. А сейчас надо срочно приводить себя в порядок к сегодняшнему заседанию. У меня, замарашки, буквально одна приличная юбка. Вот Реми, с ее хрупкостью и худобой, в чем угодно умудряется выглядеть очень стильно. И как француженкам это удается? Скоро еще напишу.

С любовью, Джулиет

Джулиет — Сидни

11 августа 1946 года


Дорогой Сидни!

Счастлива, что ты счастлив тому, как у меня продвигается работа над биографией Элизабет. Но об этом позже. У меня есть другая новость, которая попросту не может ждать. С трудом осмеливаюсь верить, но, кажется, все правда. Видела собственными глазами!

Если — еще раз подчеркиваю: если — я права, «Стивенс и Старк» опубликует сенсацию тысячелетия. О ней напишут диссертации, за нее получат ученые степени, а за Изолой будут гоняться литературоведы, университеты, библиотеки и до омерзения богатые частные коллекционеры Западного полушария.

Итак. На вчерашнем заседании клуба Изола собиралась рассказывать о «Гордости и предубеждении», но Ариэль прямо перед ужином сжевала ее записки. Поэтому вместо «дорогой Джейн» Изола в отчаянной спешке схватила письма, адресованные ее дорогой бабуле Финни (сокращенное от Джозефины) и имеющие интересную историю.

Изола достала их из кармана. Уилл Тисби, увидев розовый шелк и атласную ленточку, вскричал:

— Любовная переписка, разрази меня гром! Секретики? Интимные тайны? Джентльменам покинуть зал?

Изола велела ему угомониться и сесть на место. Сказала, что письма писал бабуле Финни один очень добрый человек — незнакомец, когда та была совсем маленькой девочкой. Бабуля хранила их в жестяной коробке из-под печенья и часто читала Изоле на ночь вместо сказок.

Сидни, писем восемь, и я не стану их пересказывать — все равно не получится.

Бабуле Финни было девять лет, когда отец утопил ее кошку Пышку. Кошка залезла на стол и вылизала масленку. Чудовище папаша взбесился, сунул Пышку в мешок, набросал туда камней, завязал узел и выбросил Пышку в океан. Затем, встретив Финни по дороге из школы, сообщил о содеянном. Мол, туда твоей кошке и дорога. И, шатаясь, отправился в таверну. Бабуля осталась сидеть посреди дороги, плача навзрыд.

Проносившаяся мимо карета чуть не переехала девочку. Кучер соскочил с козел и принялся ругать ее, но пассажир — очень крупный господин в темном пальто с меховым воротником — выпрыгнул из кареты. Приказал кучеру замолчать, склонился над Финни, спросил, чем ей помочь.

Бабуля Финни воскликнула: ничем! Ей никто не поможет! Ее кошка мертва! Папа утопил Пышку, ее больше нет! Она погибла, ушла навсегда!

Мужчина сказал:

— Глупости! Пышка вовсе не умерла. Разве тебе не известно, что у кошек девять жизней?

Финни признала, что слышала о таком, и человек продолжил:

— Я совершенно случайно знаю, что у Пышки то была лишь третья жизнь, то есть осталось еще шесть.

Финни спросила, откуда ему это известно. Он ответил, что, дескать, известно, и все, у него такой дар от рождения. Почему, отчего, он понятия не имеет, но кошки часто являются ему и беседуют с ним. Не словами, конечно, — картинками.

Затем господин сел рядом с Финни на дорогу и велел замереть — не шевелиться. Вдруг Пышка захочет с ним пообщаться? Несколько минут они посидели молча, а потом мужчина схватил Финни за руку:

— Ага, вот она! Прямо сейчас рождается заново! В каком-то особняке… нет, в замке! По-моему, это Франция. Да, да, точно. Маленький мальчик гладит ее по шерстке. Он уже полюбил её и собирается назвать… хм, Соланж. Как странно. Необычное имя для кошки, но… что уж там. Соланж проживет долгую, славную, полную приключений жизнь. Она такая храбрая и отчаянная, эта кошка, я вижу!

Бабуля Финни рассказывала Изоле, что так обрадовалась новой судьбе Пышки, что перестала плакать. Но пожаловалась мужчине, мол, все равно она будет очень скучать. Человек, подняв ее на ноги, воскликнул: конечно, как не горевать по такому замечательному созданию! Естественно, какое-то время Финни будет ее оплакивать. Но он присмотрит за Соланж, постарается последить, как она поживает и что поделывает.

Господин узнал у бабули Финни название фермы, где она жила, записал всё в маленький блокнотик серебряным карандашиком, пообещал писать, поцеловал ей руку, сел в карету и уехал.

И не поверишь, Сидни, он действительно написал. Восемь длинных писем в течение года — о жизни Пышки в обличье француженки Соланж. Из которой получился настоящий кошачий мушкетер. Не какая-нибудь лентяйка из тех, что валяются на подушках и лакомятся сметаной, — нет. Жизнь Соланж была сплошной чередой безумных авантюр, и она стала единственной в мире кошкой, награжденной орденом Почётного легиона!

Что за историю сочинил тот человек для Финни — живую, остроумную, полную драматических событий и накала страстей! Она всех нас околдовала, даже Уилл потерял дар речи.

Вот здесь мне и требуется чей-то здравый совет. Когда вечер под продолжительные аплодисменты завершился, я попросила у Изолы разрешения взглянуть на письма.

Сидни, автор подписывался с красивым росчерком:

Всецело Ваш

О. Ф. О’Ф. У.У.

Сидни, как по-твоему? Возможно ли, чтобы Изола унаследовала восемь писем Оскара Уайльда? О боже, у меня просто голова кругом! Очень хочется верить! Есть ли свидетельства того, что Оскар Уайльд посещал Гернси? И какое счастье, что Сперанца [22] дала сыну столь нелепое имя — Оскар Фингал О'Флагерти Уиллс Уайльд.

Пожалуйста, напиши, что ты думаешь, и немедленно. Я буквально задыхаюсь от волнения!

В спешке, с любовью, Джулиет

Сидни — Джулиет

Ночью 13 августа 1946 года


Давай поверим! Билли Би кое-что разведала. В 1893 году Оскар Уайльд провел неделю на Джерси. А оттуда мог отправиться и на Гернси. Известный графолог сэр Уильям Отис приедет к вам в пятницу — с письмами Оскара Уайльда, позаимствованными на время из коллекции его университета. Я заказал ему номер в отеле. Сомневаюсь, что столь почтенный господин захочет подставить свое плечо Зенобии.

Если Уилл Тисби найдет у себя в помойке Священный Грааль, мне, пожалуйста, не сообщай. Моё сердце больше таких новостей не вынесет.

С любовью к тебе, Кит и Изоле, Сидни

Изола — Сидни

14 августа 1946 года


Дорогой Сидни!

Джулиет говорит, Вы отправили к нам почерковедчика, чтобы взглянул на письма бабули Финни и решил, писал ли их мистер Оскар Уайльд. Наверняка это был он, но даже если нет, Вам понравятся похождения Соланж. Я их очень люблю, и Кит, и бабуля Финни любила тоже. Она небось прыгает сейчас в могиле от радости, что люди узнают про того замечательного человека и его смешные сказки.

Джулиет говорит, что если письма действительно написал мистер Уайльд, то разные учителя, школы и библиотеки захотят их купить и обязательно предложат мне большие деньги. А потом поместят письма в надежное, сухое, специально проветриваемое место.

На это я скажу — нет! Они и так лежат в надежном сухом месте. Бабуля всегда держала их в жестяной коробке из-под печенья, там они и останутся. Естественно, кто хочет, может приехать почитать. По словам Джулиет, к нам явится много ученых. Хорошо. Мы с Зенобией любим компанию.

Если письма нужны Вам для книжки, я одолжу. Но надеюсь, Вы позволите мне написать то, что Джулиет называет «предисловие». Хочу рассказать про бабулю Финни и поместить ее карточку у насоса, с Пышкой. Джулиет объяснила насчет процентов с продаж, на них я смогу купить мотоцикл с коляской. В гараже Ленокса есть один подержанный, красный.

Ваш друг Изола Прибби

Джулиет — Сидни

18 августа 1946 года


Дорогой Сидни!

Сэр Уильям был и уехал. Изола позвала меня присутствовать при экспертизе, и я, разумеется, ухватилась за редкую возможность. Ровно в девять сэр Уильям появился на пороге кухни, и при виде его строгого черного костюма я впала в панику: что, если письма бабуле Финни писал какой-нибудь фермер с хорошим воображением и мы понапрасну транжирим драгоценное время эксперта? Что за это сделает с нами — и с тобой — сэр Уильям?

Он с мрачным видом устроился среди пучков болиголова и иссопа, протер пальцы белоснежным платком, вставил в глаз лупу и медленно достал из жестяной коробки первое письмо. Последовало долгое молчание. Мы с Изолой смотрели друг на друга. Сэр Уильям взялся за следующее письмо. Мы с Изолой не дышали. Сэр Уильям вздохнул. Мы вздрогнули. «Хмммммм…» — пробормотал он. Мы ободряюще закивали. Зря — вновь молчание. Оно тянулось два месяца.

Наконец сэр Уильям посмотрел на нас и опустил веки.

— Да? — прохрипела я.

— Рад подтвердить. Вы, мадам, действительно являетесь обладательницей восьми писем, написанных Оскаром Уайльдом, — проинформировал он Изолу с легким поклоном.

— МАТЬ ЧЕСТНАЯ! — взревела Изола, и обежав стол, сгребла сэра Уильяма в охапку.

Тот сначала оторопел, но потом улыбнулся и осторожно похлопал Изолу по спине.

Одну страничку сэр Уильям забрал с собой, дабы получить подтверждение от другого учёного, специалиста по Уайльду, но сказал, что это лишь «для проформы». Он уверен в своей правоте.

Вряд ли он расскажет тебе, как вместе с Изолой катался на мотоцикле мистера Ленокса — Изола за рулем, он в коляске, Зенобия на его плече. Их оштрафовали за превышение скорости, но сэр Уильям заверил Изолу, что «сочтет за честь заплатить». Как выразилась Изола, «хоть и знаменитый почерковедчик, а все же наш человек».

Однако тебя ему не заменить. Когда ты намерен увидеть письма — а заодно меня — своими глазами? Кит спляшет в честь твоего приезда чечётку, а я постою на голове. Представляешь, еще могу!

Исключительно чтобы тебя помучить, новостей не рассказываю. Приезжай, тогда сам всё узнаешь.

С любовью, Джулиет

Билли Би — Джулиет

Телеграмма

20 августа 1946 года

УВАЖАЕМОГО МИСТЕРА СТАРКА НЕОЖИДАННО ВЫЗВАЛИ В РИМ. ОН ПРОСИЛ МЕНЯ В БЛИЖАЙШИЙ ЧЕТВЕРГ ЗАБРАТЬ ПИСЬМА. ПОЖАЛУЙСТА, СООБЩИТЕ, УДОБНО ЛИ. МЕЧТАЮ О МИНИ-КАНИКУЛАХ НА ПРЕЛЕСТНОМ ОСТРОВЕ. БИЛЛИ БИ ДЖОНС

Джулиет — Билли Би

Телеграмма

БУДУ СЧАСТЛИВА. ПОЖАЛУЙСТА, СООБЩИТЕ ВРЕМЯ ПРИЕЗДА, Я ВСТРЕЧУ. ДЖУЛИЕТ

Джулиет — Софи

22 августа 1946 года


Дорогая Софи!

Твой брат проявляет задатки августейшей особы — прислал эмиссара за письмами Оскара Уайльда! Билли Би прибыла с утренним почтовым пароходом. Путешествие выдалось тяжелое, с трапа она сошла зеленая, на трясущихся ногах, однако в боевом настроении! Обед не осилила, но к ужину взбодрилась и на сегодняшнем заседании клуба вела себя весьма оживленно.

Одна маленькая неловкость: Кит она не понравилась. Билли наклонилась к ней, но Кит отпрянула: «Я не целуюсь». Что ты делаешь, когда Доминик поступает невежливо? Отчитываешь на месте, отчего всем сразу делается неловко, или ждёшь, пока вы останетесь наедине? Билли Би справилась с ситуацией превосходно, но это демонстрирует её хорошее воспитание, а не Кит. Я с замечанием подождала, но хочу знать твое мнение.

С тех пор как стало известно, что Кит осталась сиротой, я постоянно переживала за её будущее. И за свое будущее без нее. Оно мне кажется невыносимым. Я намерена встретиться с мистером Дилвином, когда они с женой вернутся из отпуска. Он — официальный опекун Кит, и я хочу обсудить с ним, можно ли мне оформить опекунство над Кит, удочерить ее или взять на воспитание. Разумеется, лучший вариант — удочерение, но не знаю, сочтут ли достойной кандидатурой незамужнюю даму с нестабильным доходом и без постоянного местожительства.

Я пока об этом молчу, даже Сидни не говорила, ведь есть над чем поразмыслить. Что скажет Амелия? Захочет ли сама Кит? Или она слишком маленькая, чтобы решать? Где мы будем жить? Имею ли я право увезти ее из мест, которые она любит, в Лондон? Четыре стены вместо моря, рыбалки, игр в салочки на кладбище? В Англии у Кит буду я, ты, Сидни, но… как же Доуси, Амелия и все остальные? Они незаменимы. Есть ли в Лондоне школьная учительница с талантом Изолы? Нет, естественно.

Я бесконечно спорю сама с собой и по нескольку раз на день бросаюсь из крайности в крайность. В одном, впрочем, уверена: что хотела бы заботиться о Кит всегда.

С любовью, Джулиет

Р.S. Если мистер Дилвин откажет, украду Кит и буду прятаться с ней у тебя в амбаре.

Джулиет — Сидни

23 августа 1946 года

Дорогой Сидни!

Стало быть, тебя неожиданно вызвали в Рим? Что, избрали Папой? Ничто другое не оправдывает того, что ты прислал вместо себя за письмами Билли Би. И я не понимаю, почему копии не годятся? Билли утверждает, что ты настаивал на оригиналах. Изола согласилась на это исключительно ради тебя. Пожалуйста, Сидни, будь крайне осторожен — они ее радость и гордость. И верни непременно лично.

Не то чтобы нам не нравилась Билли Би. Она очень восторженная гостья, вот и сейчас на пленэре рисует полевые цветы, в траве видна ее маленькая шляпка. Вчера вечером она с удовольствием посетила наш книжный клуб, а в конце заседания произнесла небольшую речь и попросила у Уилла Тисби рецепт его восхитительного яблочного суфле. Тут, пожалуй, перебор по части хороших манер, ведь это был лишь усыпанный семечками шмат не поднявшегося теста с чем-то желтоватым внутри.

Жаль, тебя не было с нами. Вчера выступал Аугустус Сарр, и говорил он о твоей любимой книге, «Кентерберийских рассказах».[23] Первым делом Аугустус зачитал «Рассказ священника» потому что он-то в курсе, как зарабатывают на жизнь настоящие священники, а не Рив или Франклин, те, что в книге. «Рассказ священника» вызвал у него такое отвращение, что читать дальше он просто не смог.

К счастью для тебя, я все старательно запоминала и могу передать суть претензий. Итак: Аугустус никогда не позволил бы своему ребенку читать Чосера — это способно навсегда отвратить от жизни вообще и от Бога в частности. Если верить священнику, жизнь — выгребная яма, где люди бултыхаются как могут; зло ищет человека и непременно находит. (Тебе не кажется, что у Сарра задатки поэта? По-моему, да).

Несчастный человечишка вынужден постоянно каяться и что-нибудь искупать, поститься, бичевать себя плетками. И все потому, что рождён во грехе, — и остается грешен до последнего вздоха, пока не помрет и не получит Божьего прощения.

— Только подумайте, друзья, — заявил Аугустус, — целая жизнь страданий, ни минутки продыху. Потом последний вздох — УФФ! — и тогда наконец Бог дарует тебе прощение. Что называется, очень кстати, спасибочки огромное. И это ещё не все, друзья. Мы не имеем права думать о себе хорошо — это называется грех гордыни. Но покажите мне человека, который ненавидит себя, — и я покажу человека, который еще больше ненавидит своих ближних! А как иначе? Мы же не видим в других того, в чем отказываем себе, — ни любви, ни доброты, ни уважения! Вот что я вам скажу: позор священнику! Позор Чосеру!

И Аугустус шумно опустился на стул.

Два часа все оживленно обсуждали первородный грех и предопределенность. И тут поднялась Реми. Раньше она никогда не выступала, и в комнате стало очень тихо. Она еле слышно произнесла:

— Если все предопределено, то Бог — это дьявол.

Никто спорить не стал. Действительно, что за Бог способен намеренно создать Равенсбрюк?

Сегодня Изола позвала кое-кого из нас на ужин. Билли Би — почетный гость. Изола сказала, что хоть и не любит трогать волосы посторонних людей, но ради дорогого друга Сидни, так и быть, изучит характер Билли Би по шишкам.

С любовью, Джулиет

Сьюзан Скотт — Джулиет

Телеграмма

24 августа 1946

БИЛЛИ БИ НА ГЕРНСИ И ХОЧЕТ ЗАБРАТЬ ПИСЬМА? Я В УЖАСЕ. ПОМЕШАЙ ЕЙ. И НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ, ПОВТОРЯЮ, НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ ЕЙ НЕ ВЕРЬ. НЕ ОТДАВАЙ НИЧЕГО. АЙВОР, НАШ НОВЫЙ ПОМОЩНИК РЕДАКТОРА, ВИДЕЛ БИЛЛИ БИ И ДЖИЛЛИ ГИЛБЕРТА, ТОГО САМОГО, ИЗ ЛОНДОНСКОЙ «ХВАТАЙ-ДЕРЖИ», ЖЕРТВУ ТВОЕГО ЧАЙНИКОМЕТАНИЯ. ОНИ СТРАСТНО ЦЕЛОВАЛИСЬ В ПАРКЕ. ОТ ЭТОЙ ПАРОЧКИ ДОБРА НЕ ЖДИ, ОТПРАВЬ ЕЕ ВОСВОЯСИ — БЕЗ ПИСЕМ УАЙЛЬДА. С ЛЮБОВЬЮ, СЬЮЗАН

Джулиет — Сьюзан

25 августа 1946 года, 2.00 ночи


Дорогая Сьюзан!

Ты — герой! Изола даровала тебе почетное членство в гернсийском клубе любителей книг и пирогов из картофельных очистков, а Кит готовит особый подарок из песка и клея (рекомендую открывать на улице).

Телеграмма пришла как раз вовремя. Изола и Кит рано утром ушли собирать травы, и когда принесли твою телеграмму, в доме остались только я с Билли Би — так я считала. Прочитав, я бросилась наверх в ее комнату. Ни Билли, ни чемодана, ни сумочки, ни, естественно, писем!

Я перепугалась. Побежала вниз, позвонила Доуси, чтобы он поскорее пришел и помог ее разыскать. Но он прежде позвонил Букеру и попросил следить за гаванью и ни под каким видом не выпускать Билли Би с острова!

Доуси появился очень быстро, и мы побежали в город.

Я трусила следом за Доуси, оглядывая окрестные кусты. Возле фермы Изолы Доуси вдруг остановился как вкопанный и расхохотался.

У коптильни мы увидели Изолу и Кит. Кит держала в руках нового стеганого хорька (подарок Билли Би) и большой коричневый конверт. Изола сидела на чемодане Билли Би (обе — типичная аллегория добродетели), а из коптильни неслись ужасные вопли.

Я бросилась к ним, прижала к себе Кит и конверт. Доуси вынул деревянную палку, запиравшую дверь коптильни. В углу, дрожа как осиновый лист, скрючилась Билли Би, а над ее головой кружила Зенобия. Попугаиха уже стащила с Билли Би шляпку, и в воздухе летали кусочки ангоры.

Доуси поднял Билли Би на ноги и вывел наружу — та верещала не переставая. Кто посмел напустить на нее эту сумасшедшую ведьму с ребенком — конечно же, отродьем сатаны! Мы еще пожалеем! Нас арестуют, засудят, посадят! Нам больше никогда не увидеть солнечного света!

— Это тебе никогда не увидеть солнечного света, шпионка! Ворюга! Неблагодарная! — кричала Изола.

— Ты украла письма! — вопила я. — Украла и пыталась сбежать! Что вы с Джилли Гилбертом собирались с ними сделать?

Билли Би заорала:

— Тебя не касается! Подожди, он обо всём узнает!

— А-а, давай, давай, расскажи! — издевательски бросила я. — Поведай миру о себе и Джилли. Так и вижу заголовки: «Джилли Гилберт толкает соблазненную девушку на путь преступления!» «Из любовного гнездышка на тюремные нары! Подробности на странице три!»

Это временно заткнуло ей глотку, и тут, невероятно кстати, прибыл Букер в старой армейской шинели, огромный и до ужаса официальный. За ним — Реми с мотыгой! Букер оглядел присутствующих и настолько свирепо воззрился на Билли Би, что мне чуть не стало ее жалко.

Букер взял преступницу за локоть и сказал:

— Собирайте свои вещи — и вон отсюда. На сей раз не стану вас арестовывать! Но препровожу в гавань и лично посажу на первый же пароход в Англию.

Билли Би подобрала с земли сумочку и чемодан — и вдруг, не поверишь, бросилась на Кит и выхватила у нее стеганого хорька:

— Зачем только я его тебе подарила, маленькая паршивка!

Как же мне захотелось влепить ей пощечину! Я и влепила — так, что чуть зубы не вышибла. Вот к чему приводит жизнь на острове.

У меня слипаются глаза, но я должна объяснить, почему Изола и Кит так рано пошли за травами. Вчера Изола изучила шишки Билли Би и осталась ими очень недовольна. Шишка двуличности оказалась размером с гусиное яйцо. А еще Кит сказала, что видела, как Билли Би обшаривает кухонные полки. Изола сделала кое-какие выводы, и они решили последить за гостьей и посмотреть, что будет!

Встали рано, спрятались за кустами и увидели, как Билли Би с большим конвертом в руках на цыпочках выходит из моего дома. Они крались за ней по пятам до самой фермы. Там Изола бросилась на Билли Би, скрутила и впихнула в коптильню. Кит собрала вещи Билли Би, а Изола сходила за попугаихой, которая страдает клаустрофобией, и запустила ее в узилище.

Но что они с Джилли Гилбертом собирались делать с письмами? Как ты думаешь, Сьюзан? Неужто не боялись, что их арестуют за кражу?

Я так благодарна тебе и Айвору. Пожалуйста, поблагодари его за острое зрение, недоверчивость и здравый смысл — за все. А еще лучше поцелуй от меня. Он умница! Сидни следовало бы перевести его из помощников редактора в главные.

С любовью, Джулиет

Сьюзан — Джулиет

26 августа 1946 года


Дорогая Джулиет!

Да, Айвор молодец, я ему об этом сказала. И поцеловала и за тебя, и за себя! Сидни его повысил — пока, правда, не до главного редактора, но это вопрос времени.

Что было на уме у Билли Би и Джилли? Когда «инцидент с чайником» попал в газеты, нас с тобой в Лондоне не было, мы пропустили шумиху. Но издатели и журналисты, ненавидевшие Джилли Гилберта и лондонскую «Хватай-держи», а таких много, рукоплескали от восторга.

Они надрывали животы, и заявление Сидни лишь подлило масла в огонь. А ни Джилли, ни «Хватай-держи» не умеют прощать. Их девиз: «Поквитайся». Тихо и терпеливо жди возможности отомстить, твой день непременно настанет!

Билли Би, несчастная дурочка, влюбленная в Джилли, еще мучительней переживала его позор. Представь, как они сидели, обнявшись, и лелеяли планы мести. Билли Би должна была внедриться в «Стивенс и Старк» и любым способом навредить тебе и Сидни. А если получится, выставить вас на посмешище.

В издательском мире слухи распространяются как лесной пожар. Все знали, что ты на Гернси пишешь книгу об оккупации, а в последние две недели зашептались о найденном тобой послании Оскара Уайльда. (Сэр Уильям человек, может, и знаменитый, но язык за зубами держать не научился).

Джилли не смог побороть искушение. Билли Би должна была выкрасть письма, а лондонская «Хватай-держи» — их опубликовать. Вы с Сидни оказались бы в дураках. И уж как бы они тогда над вами посмеялись! За это и перед судом можно предстать. Страшно подумать, что было бы с Изолой.

Мне физически плохо при мысли о том, что ещё чуть-чуть, и они добились бы своего. Спасибо Айвору с Изолой. И шишке двуличности Билли Би.

Айвор во вторник прилетит копировать письма. Он нашел для Кит желтого бархатного хорька со свирепыми изумрудно-зелеными глазками и устрашающими клыками. Надеюсь, она поцелует Айвора в знак благодарности. Ты тоже можешь, но только один чмок, и все. Я не угрожаю, Джулиет, нет, но Айвор мой!

С любовью, Сьюзан

Сидни — Джулиет

Телеграмма

26 августа 1946 года

БОЛЬШЕ НИКОГДА НИКУДА НЕ УЕДУ. ИЗОЛА И КИТ ЗАСЛУЖИЛИ МЕДАЛИ, ТЫ ТОЖЕ. С ЛЮБОВЬЮ, СИДНИ

Джулиет — Софи

29 августа 1946 года


Дорогая Софи!

Айвор уехал; письма Оскара Уайльда вернулись на законное место в жестяной коробке. Я, насколько возможно, успокоилась, но мне всё равно не терпится, чтобы Сидни их прочитал, интересно, что он скажет.

В день нашего опасного приключения я держала себя в руках (пощечина не в счет). Лишь потом, когда Кит уже легла спать, разволновалась. И принялась расхаживать по дому.

Неожиданно раздался стук в дверь. Я изумилась и слегка встревожилась, разглядев в окне Доуси. Радостно распахнула дверь — и увидела на пороге еще и Реми. Они пришли поинтересоваться, как я себя чувствую. Все.

Интересно, Реми не скучает по Франции? По идее, должна бы. Я читала статью Жизель Пеллетье, политзаключенной, которая провела пять лет в Равенсбрюке. Она пишет, как тяжело бывшим узникам вернуться к нормальной жизни. Их друзья и родственники во Франции ничего не желают знать о лагере, полагая, что чем раньше ты обо всем забудешь и перестанешь терзать рассказами их, тем тебе же самому лучше.

По словам мадемуазель Пеллетье, ты, конечно, не хочешь никого терзать, но, пройдя через подобное, попросту не можешь делать вид, что ничего не было. Но Франция словно кричит: «Оставим прошлое в прошлом! Войну, правительство Виши, Дранси [24], евреев. В конце концов, страдали все люди, не только ты». Перед лицом общегосударственной амнезии, пишет Жизель, тебе доступна одна отдушина — беседы с товарищами по несчастью. Они знают, каково было в концлагерях. Ты с ними говоришь, а они тебе отвечают. Плачут, негодуют, вспоминают истории — трагические и нелепые. Иногда вместе смеются. И, по ее словам, от этого становится легче.

Думаю, общение с другими бывшими узниками излечило бы Реми скорее, чем наша островная буколика. Физически она окрепла — уже не такая душераздирающе тощая, — но внутренне по-прежнему не здесь.

Мистер Дилвин вернулся из отпуска, надо встретиться и поговорить с ним о Кит. Я откладываю — ужасно боюсь, что он не захочет это даже обсуждать. Мне бы вид посолидней. Ты согласишься засвидетельствовать мою благонадежность? А Доминик уже умеет писать печатными буквами? Если да, пусть напишет:

Дорогой мистер Дилвин!

Джулиет Драйхерст Эштон очень хорошая тётя. Она опрятна, ответственна, не пьет. Пожалуйста, разрешите Кит Маккенне взять ее себе в матери.

Джеймс Доминик Стречен

Я тебе не рассказывала, какие у мистера Дилвина планы насчет наследства Кит на Гернси? Он нанял Доуси (с бригадой по его выбору) восстановить Большой дом. Заменить оконные рамы, искореженные водопроводные трубы и перила, счистить надписи со стен и картин, прочистить дымоход, проверить проводку и привести в порядок плитку на террасе. Пока непонятно, как поступить с деревянными панелями в библиотеке. Там был красивый фриз из лент и фруктов, но немцы упражнялись на нем в стрельбе.

Едва ли в ближайшие несколько лет кто-то захочет отдыхать в Европе, поэтому мистер Дилвин надеется, что Нормандские острова вновь станут раем для туристов и что дом Кит можно превратить в превосходный семейный пансион

А теперь о более загадочных происшествиях. Сегодня мы с Кит приглашены на чай к сестрам Бенуа. Удивительно, поскольку я с ними не знакома. Они спросили, «меткий ли глаз у Кит и любит ли она ритуалы».

Меня это ошарашило. Я поинтересовалась у Эбена, знает ли он сестер Бенуа и в себе ли они? Безопасно ли вести к ним Кит? Эбен зашёлся от хохота и заверил: да, в себе, и да, безопасно. Джейн и Элизабет ездили к ним каждое лето в течение пяти лет, всегда в накрахмаленных нижних юбках, начищенных туфельках и кружевных перчаточках. Он пообещал, что мы прекрасно проведем время, и сказал, что очень рад возрождению старых традиций. Нас вкусно накормят, а потом будет масса развлечений. Мы просто обязаны пойти.

Я все равно не понимала, чего ожидать. Сестры Бенуа — однояйцевые близнецы, им за восемьдесят. Безупречного вида дамы в платьях из чёрного жоржета до середины икры, расшитых бусинами на груди и по подолу. На макушках, горкой взбитых сливок, седые букольки. Это такая прелесть, Софи. Нас действительно напоили чаем и накормили до отвала, и не успела я отставить чашку, как Ивонна (старшая на десять минут) сказала:

— Сестра, полагаю, девчушка Элизабет еще слишком мала.

— Пожалуй, сестра, ты права, — отозвалась Иветта. — Возможно, мисс Эштон окажет нам честь?..

Я храбро ответила:

— Буду бесконечно рада, — хотя понятия не имела, чего от меня ждут.

— Как это мило с вашей стороны, мисс Эштон! Мы отказывали себе в удовольствии всю войну, не желая, условно говоря, предавать Корону. А с тех пор наш артрит сильно прогрессировал, мы не сможем лично участвовать в церемонии. Но будет так приятно понаблюдать за вами!

Иветта направилась к ящику буфета, а Ивонна отвела в сторону потайную раздвижную дверь между гостиной и столовой. Там, на ранее скрытой от глаз панели, обнаружился ротогравюрный портрет в полный рост герцогини Виндзорской, иначе известной как миссис Уоллис Симпсон. Целый разворот «Балтимор сан», думаю, конца тридцатых годов, сепия.

Иветта протянула мне четыре превосходно сбалансированные стрелы с серебряными наконечниками, весьма грозного вида.

— Цельтесь прямо в глаза, дорогая, — велела она.

Я послушалась.

— Восхитительно! Три из четырех, сестра. Почти такой же хороший результат, как и у дорогой Джейн! Элизабет всегда мешкала в последний момент! Будете пробовать еще в следующем году?

История простая, но грустная. Иветта и Ивонна обожали принца Уэльского. «Он был так очарователен в брюках гольф». — «А как танцевал вальс!» — «Как изящно выглядел в смокинге!» — «Такой утонченный, настоящая голубая кровь — и угодил в лапы этой шлюшки». — «Лишила человека трона! Была корона — и нет!» Это разбило им сердце.

Кит там страшно понравилось, что неудивительно. А я теперь буду тренироваться метать стрелы, четыре из четырех — моя новая цель в жизни.

Правда, жалко, что в нашем детстве не было таких сестер Бенуа?

С любовью и тысячей поцелуев, Джулиет

Джулиет — Сидни

2 сентября 1946 года


Дорогой Сидни!

Сегодня днем кое-что произошло. Кончилось все благополучно, но меня потрясло, и теперь трудно заснуть. Пишу тебе, а не Софи, потому что она беременна, а ты нет. Ты не в деликатном положении, когда тебя нельзя огорчать, а Софи в нем. Ну вот, я даже английский язык забыла.

Кит была у Изолы, они пекли имбирных человечков. Мне и Реми понадобились чернила, а Доуси — шпаклевка для Большого дома, и мы втроем отправились в гавань Св. Петра вдоль утеса по извилистой дорожке над заливом Фермейн. Там очень красиво. Дорожка узкая, и я шла впереди.

Вдруг из-за валуна нам навстречу вышла высокая рыжая женщина с собакой, большой овчаркой без поводка. Пес мне страшно обрадовался, запрыгал. Я рассмеялась, женщина крикнула: «Не бойтесь, он не кусается». Пес положил лапы мне на плечи и попытался лизнуть в лицо.

Неожиданно сзади раздался ужасный хриплый всхлип, будто кто-то чем-то подавился и стал задыхаться. Трудно даже описать. Я обернулась. Реми стояла согнувшись пополам, ее рвало. Доуси ее поддерживал. Это длилось и длилось, они оба сотрясались от ее спазмов. Кошмарное зрелище.

Доуси закричал:

— Джулиет, убери собаку! Быстро!

Я принялась отчаянно отпихивать пса. Женщина плакала, извинялась, сама чуть ли не в истерике. Я держала собаку за ошейник и повторяла:

— Все в порядке! Все в порядке! Вы ни при чем. Только, пожалуйста, уходите. Уходите!

Наконец она ушла и утащила свою несчастную, ничего не понимающую собаку.

Реми затихла, лишь всхлипывала. Доуси взглянул на меня поверх ее головы и сказал:

— Давай отведем ее к тебе, Джулиет. Это ближе всего.

Он взял Реми на руки и понес. Я беспомощно шла следом, очень испуганная.

Реми была холодна как лед, ее колотил озноб. Я налила горячую ванну, а когда Реми согрелась, уложила ее в постель. Она почти засыпала, так что я забрала ее одежду и спустилась вниз. Доуси стоял и смотрел в окно.

Не поворачиваясь, он проговорил:

— Она мне рассказывала, что охранники в лагере во время поверки специально натравливали больших собак на женщин-заключенных, ради развлечения. Господи, какой же я дурак! Верил, что здесь, с нами, она обо всем забудет. Однако не все зависит от наших добрых намерений, верно, Джулиет? Далеко не все.

— Нет, — ответила я. — не все.

Больше он ничего не сказал, просто кивнул и ушел. Я позвонила Амелии, объяснила, почему Реми у меня, и начала стирать. Изола привела Кит. Мы поужинали и до вечера играли в снап.

Но теперь я не могу заснуть.

Мне невероятно стыдно за себя. Я считала, что Реми уже достаточно поправилась и ей пора домой во Францию. Неужто я просто хотела от неё избавиться? Мне казалось, что ей пришло время двигаться дальше! ДАЛЬШЕ — куда? Но я так думала, и это отвратительно.

С любовью, Джулиет

P.S. Раз уж сегодня ночь признаний, скажу кое-что еще. Стоять с грязной одеждой Реми в руках и чувствовать тот же неприятный запах от одежды Доуси было ужасно, но я могла думать только об одном: он сказал «добрых намерений… не все зависит от наших добрых намерений». И все? Больше он к ней ничего не испытывает? Весь вечер пережевываю эти мысли.

Сидни — Джулиет

Ночью 4 сентября 1946 года


Дорогая Джулиет, твое пережевывание означает, что ты сама влюблена в Доуси. Удивлена? Я — нет. Не знаю, почему до тебя так долго доходит. Казалось бы, морской воздух должен прочищать мозги. Приехать увидеть тебя и письма Оскара Уайльда своими глазами хочу, но до 13-го не могу. Ничего?

С любовью, Сидни

Джулиет — Сидни

Телеграмма

5 сентября 1946

ДОРОГОЙ СИДНИ, ТЫ НЕВЫНОСИМ, ОСОБЕННО КОГДА ПРАВ. НО ВСЕ РАВНО БУДУ РАДА ВИДЕТЬ ТЕБЯ 13-ГО. С ЛЮБОВЬЮ, ДЖУЛИЕТ

Изола — Сидни

6 сентября 1946 года


Дорогой Сидни!

Джулиет сказала, что Вы скоро приедете на Гернси читать письма бабули Финни. Давно пора. Не то чтобы мне не нравился Айвор, он хороший, если б только не эти его галстучки. Я объясняла, что они ему не к лицу, но его больше интересовало, почему я начала подозревать Билли Би Джонс, как ее выследила и заперла и коптильне. Он сказал, что из меня выйдет детектив похлеще, чем мисс Марпл!

Это не его знакомая, а дама из детективных романов. С помощью знаний о ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ НАТУРЕ она разгадывает всякие тайны и преступления, которые не по зубам даже полиции. Из-за слов Айвора я задумалась: как было бы замечательно самой раскрывать преступления! Если б, конечно, они у нас совершались.

Но Айвор говорит, что мошенники есть везде, а я, с моими замечательно развитыми инстинктами, если потренируюсь, могу стать второй мисс Марпл. «Вы определенно очень наблюдательны. Нужна только практика. Примечайте все вокруг, записывайте».

Я пошла к Амелии, взяла у нее книжки про мисс Марпл. Это что-то, а не женщина, правда? Сидит в уголке, вяжет — и знай себе мотает на ус то, чего другие в упор не видят. Я, пожалуй, тоже могла бы прислушиваться и приглядываться к подозрительному. Правда, у нас на Гернси нераскрытых преступлений нет, но, может, будут. А я тут как тут, во всеоружии.

Книгу про шишки на голове я пока еще изучаю, но, надеюсь, Вы не обидитесь, если я займусь чем-то другим. Я по-прежнему верю во френологию, просто уже обследовала головы всех, кто мне не безразличен, кроме Вашей, а дальше это может наскучить.

Джулиет говорит, что Вы приедете в следующую пятницу. Могу встретить с самолета и отвезти к Джулиет. Эбен в будущую субботу устраивает вечеринку на пляже и просил передать, что Вы — желанный гость. Эбен редко собирает народ, но сейчас обещал торжественное объявление. Празднование! Но — чего? Свадьбы? Чьей? Надеюсь, не его собственной, ведь жены обычно не отпускают от себя мужей, а мне без Эбена будет скучно.

Ваш друг Изола

Джулиет — Софи

7 сентября 1946


Дорогая Софи!

Я набралась храбрости и объявила Амелии, что хочу удочерить Кит. Ее мнение значит меня очень много — она так любит и хорошо знает Кит. Да и меня тоже. Мне было необходимо ее одобрение, и я страшно боялась его не получить. Давилась, давилась чаем, но в конце концов все-таки выдавила нужные слова. Амелия столь очевидно обрадовалась, что меня это просто потрясло. Я и не представляла, как сильно она переживает за будущее Кит.

Она сказала:

— Если б я только могла… — Осеклась и начала заново: — Думаю, это замечательно для вас обеих. Ничего лучше нельзя и…

Потом замолчала и полезла за носовым платком. Я, естественно, тоже.

Наплакавшись, мы принялись строить планы. Амелия обещала пойти со мной к мистеру Дилвину.

— Я знала его, когда он еще бегал в коротких штанишках, — объявила она. — Мне он отказать не осмелится.

Поддержка Амелии все равно что второй фронт.

Но случилось еще кое-что получше, и мои последние сомнения съежились до размера булавочной головки.

Помнишь, я говорила про коробку, перевязанную бечевкой, которую часто носит с собой Кит? Про которую я думала, что там дохлый хорек? Сегодня утром Кит пришла ко мне в комнату и похлопывала по лицу, пока я не проснулась. С ней была ее коробка.

Она молча развязала веревочку, сняла крышку, отогнула папиросную бумагу и протянула коробку мне. И, отступив назад, смотрела, как я сначала перебирала, а потом одну за другой выложила на покрывало вещи.

Софи! Там была крошечная детская подушечка-ришелье; маленькая карточка Элизабет с лопатой в саду — она смеется, глядя на Доуси; женский льняной носовой платок, слабо пахнущий жасмином; мужское кольцо с печаткой и маленький томик Рильке в кожаном переплете с надписью: «Элизабет — превращающей тьму в свет. Кристиан».

Между страницами хранилась записка, сложенная в несколько раз. Кит кивнула, я осторожно развернула бумажку и прочла: «Амелия, поцелуй ее за меня, когда она проснется. Вернусь к шести. Элизабет. P.S. Правда, у нее самые красивые в мире пяточки?»

На дне коробки лежала медаль дедушки Кит, полученная в Первую мировую войну, и волшебный значок, тот самый, что Элизабет приколола Илаю перед эвакуацией в Англию. Что за чудесный мальчик! Ведь это он подарил значок Кит!

Она показала мне свои сокровища, Софи, ни на секунду не сводя с меня глаз. Мы обе были очень серьезны, и я для разнообразия не заплакала, просто протянула к ней руки, она ко забралась мне под одеяло и заснула у меня в объятиях. Но я спать не могла! Я слишком счастлива и строю планы нашей дальнейшей жизни.

В Лондоне я жить не хочу — мне нравится Гернси. Хочу остаться здесь, даже закончив книгу про Элизабет. Не могу представить Кит в Лондоне, где надо постоянно носить обувь, ходить, а не бегать, где нет свиней, которых всегда можно навестить. Где нет возможности рыбачить с Эбеном и Илаем, ходить в гости к Амелии, готовить отвары с Изолой, а главное, гулять с Доуси, проводить с ним дни.

Если я стану опекуншей Кит, мы сможем остаться в коттедже Элизабет, а в Большом доме устроим пансион для богатых бездельников. А для поездок в Лондон купим квартиру на мои огромные гонорары за «Иззи».

Дом Кит здесь, почему ему не стать и моим? Писатели могут писать и на Гернси — взять хоть Виктора Гюго. Из всего лондонского мне не хватает только Сидни, Сьюзан, близости к Шотландии, новых постановок и продовольственного отдела «Харродс».

Молюсь, чтобы мистер Дилвин проявил здравый смысл. Я знаю, он у него есть, и знаю, что нравлюсь ему, знаю, что он знает, что Кит со мной хорошо и что сейчас у меня хватит средств содержать нас двоих, и скажи, чего еще можно желать в дни разрухи? Амелия считает, что даже если он не позволит мне удочерить ее без мужа, то с радостью согласится на опекунство.

Сидни на следующей неделе опять приедет к маме. Жалко, что без тебя. Я соскучилась.

С любовью, Джулиет

Джулиет — Сидни

8 сентября 1946 года


Дорогой Сидни!

Мы с Кит собрали корзинку для пикника и пошли на луг наблюдать за Доуси — он начал перестраивать обвалившуюся каменную ограду дома Элизабет. Это был великолепный предлог подглядеть за ним, как и что он делает. Он внимательно изучал и взвешивал в руке каждый камень, думал, а потом клал на подходящее, по его мнению, место. И, если результат соответствовал замыслу, улыбался. Если нет — убирал камень, подыскивал другой. Прямо бальзам на душу.

Он так свыкся с нашим восхищенным вниманием, что — фантастика! — в конце концов взял и позвал на ужин. Кит уже была ангажирована Амелией, но я приняла приглашение с неподобающей поспешностью. Когда я пришла, мы оба умирали от неловкости, но у него хотя бы имелся повод ретироваться на кухню. От помощи он отказался, и я воспользовалась возможностью посмотреть его книги. Их немного, но вкус у Доуси отменный — Диккенс, Марк Твен, Бальзак, Босуэлл и старый добрый Ли Хант. Записки сэра Роджера Коверли, романы Энн Бронте (они-то с чего?), а также ее биография моего пера. Не знала, что у него есть, он ни разу не обмолвился ни словом. Неужели до такой степени не понравилось?

За ужином мы обсуждали Джонатана Свифта, свиней, Нюрнбергский процесс. Согласись, поразительно обширный круг общих интересов. Разговор шел довольно легко, но ели мы мало, хотя щавелевый суп он приготовил очень вкусный (у меня получается гораздо хуже). После кофе мы отправились к его амбару смотреть свиней. Взрослые особи при близком знакомстве явно не выигрывают, зато поросята другое дело — у Доуси они пятнистые, резвые, хитрые. Каждый день они роют под оградой новую ямку, якобы пытаясь сбежать, но на самом деле ради развлечения, чтобы посмотреть, как Доуси ее закапывает. Видел бы ты его улыбку, когда мы подходили к ограде.

В амбаре у него на удивление чисто. А еще он очень красиво складывает сено в стог.

Я становлюсь попросту жалкой.

Скажу больше. Думаю, я влюбилась в этого выращивающего цветы и вырезающего по дереву каменщика, плотника и свиновода. То есть точно влюбилась. Не исключено, что завтра я буду глубоко несчастна оттого, что он-то меня не любит и, возможно, неравнодушен к Реми, но сейчас, в данную секунду, я близка к эйфории. В голове и в животе у меня происходит что-то очень странное.

До встречи в пятницу! Разрешаю тебе позадирать нос — ты первый угадал, что я люблю Доуси. Если хочешь, прими гордый вид, но только один раз, не больше.

С любовью и тысячей поцелуев, Джулиет

Джулиет — Сидни

Телеграмма

11 сентября 1946 года

ГЛУБОКО НЕСЧАСТНА. ВИДЕЛА ДОУСИ ДНЕМ В ГАВАНИ СВ. ПЕТРА ПОД РУЧКУ С РЕМИ. ОНИ ПОКУПАЛИ ЧЕМОДАН И УЛЫБАЛИСЬ ДО УШЕЙ. ДЛЯ МЕДОВОГО МЕСЯЦА? КАКАЯ Я ДУРА. ВСЕ ТЫ ВИНОВАТ. УБИТАЯ ГОРЕМ ДЖУЛИЕТ

Записки мисс Изолы Прибби, частного детектива

Не читать, даже после моей смерти.

Воскресенье

Эту разлинованную тетрадь подарил мне мой друг Сидни Старк. Прислал вчера по почте. На обложке золотая надпись «PENSEES», но я ее зачеркнула, потому что по-французски это значит «размышления», а я собираюсь записывать ФАКТЫ, собранные благодаря моим острым зрению и слуху. Но я не рассчитываю на многое — для начала надо научиться наблюдательности.

Вот что я заметила сегодня. Кит нравится Джулиет: она успокаивается, когда та входит в комнату, и перестала корчить рожицы у людей за спиной. Еще Кит теперь умеет шевелить ушами — а до приезда Джулиет не умела.

Мой друг Сидни приезжает читать письма Оскара. На сей раз он остановится у Джулиет. Она освободила кладовку Элизабет и поставила туда для него кровать.

Видела Дафну Пост. Она, как всегда безлунными ночами, копала яму — под вязом мистера Ферре. Хорошо бы всем собраться и купить ей серебряный чайник, пусть успокоится и сидит по ночам дома.

Понедельник

У миссис Тейлор на руках царапины. От чего? Помидоры — или муж? Разобраться.

Вторник

Ничего выдающегося.

Среда

Опять ничего.

Четверг

Приходила Реми. Она отдает мне марки с писем из Франции, они ярче английских, и я их наклеиваю. У нее было письмо в коричневом конверте с маленьким окошечком: от ФРАНЦУЗСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА. Уже четвертое. Чего им от нее надо? Выяснить.

Сегодня кое-что происходило (за лотком мистера Сале на рынке), но они это прекратили, как только меня заметили. В субботу Эбен устраивает пикник на пляже, там найдется за чем понаблюдать.

Листала книгу про художников — как они выбирают темы картин. Например, если хотят изобразить апельсин, то вовсе не берут и не вглядываются в него, ничего похожего. Они обманывают собственное зрение — смотрят на банан позади апельсина, а то еще вниз головой между ног. И видят апельсин по-новому. Это называется поиск перспективы. Я тоже буду учиться смотреть по-новому. Конечно, не вниз головой между ног, но ни в коем случае не прямо. Если чуть опустить веки, можно водить глазами незаметно. Попрактиковаться в этом!!!

Пятница

Получается! Не смотреть прямо действует.

Ездила с Доуси, Джулиет, Реми и Кит в телеге Доуси на летное поле встречать дорогого Сидни. И вот что пронаблюдала: Джулиет крепко обняла его, а он поднял ее и прокрутил в воздухе, как настоящий брат. Сидни был рад познакомиться с Реми, и я заметила, что он следит за ней краем глаза, совсем как я. Доуси поздоровался с Сидни за руку, но, когда мы приехали к Джулиет, не зашел съесть яблочного пирога. Тот немножко просел посередке, но на вкус был вполне хорош.

В глаза перед сном пришлось закапать, очень уж тяжело все время смотреть искоса.

Суббота

Реми, Кит и Джулиет ходили со мной к морю собирать хворост для сегодняшнего пикника. Амелия тоже вышла на солнышко. Выглядит она, слава богу, получше. Доуси, Сидни и Илай вынесли на берег большой чугунный котел Эбена. Доуси неизменно любезен с Сидни, а Сидни — с ним, но смотрит на него с удивлением. Почему?

Реми оставила хворост и подошла к Эбену поговорить, тот похлопал ее по плечу. Почему? Эбен редко так делает. Они поговори ещё, но мне, увы, ничего не было слышно.

Настало время ланча. Илай ушел копаться в песке. Джулиет и Сидни взяли Кит за руки и повели на утес, играя в игру «Раз шажок. Два шажок. Три — ПОЛЕТЕЛИ».

Доуси смотрел, как они поднимаются, но следом не пошел. Потом стоял у воды и глядел на море. Меня словно ударило — Доуси так одинок! Только раньше его это не огорчало, а теперь огорчает. С чего вдруг?

Суббота, вечер

На пикнике я заметила кое-что важное — и, совсем как дорогая мисс Марпл, должна была срочно действовать. Было свежо, небо хмурилось. Но мы укутались в свитера и куртки и преспокойно ели омаров, потешаясь над Букером. Тот влез на камень и произносил речь, изображая римлянина, от которого без ума. Я волнуюсь за Букера, надо бы ему прочитать новую книгу. Пожалуй, одолжу ему Джейн Остин.

Я сидела у костра с Сидни, Кит, Джулиет и Амелией, навострив зрение и слух. Мы ворошили огонь палками. Доуси и Реми вместе подошли к котлу с омарами. Реми шепнула что-то Эбену, тот улыбнулся, взял поварешку и постучал по котлу.

— Внимание! — прокричал Эбен. — Я сейчас сделаю объявление.

Все затихли — кроме Джулиет. Она хрипло ахнула, да так громко, что даже я услышала. Потом она не издавала ни звука, но вся словно окостенела, аж челюсть окаменела. В чем дело? Я забеспокоилась — еще бы, у меня самой был аппендикс — и потому пропустила первые слова Эбена:

— …Так что сегодня мы прощаемся с Реми. Во вторник она уезжает в Париж, в свой новый дом. Будет снимать комнату вместе с друзьями и поступит в ученицы к знаменитому кондитеру Раулю Гильемо. Но она обещала обязательно вернуться на Гернси! Наш с Илаем дом станет вторым домом. Давайте все вместе за нее порадуемся!

Послышались радостные возгласы. Все бросились поздравлять Реми. За исключением Джулиет, которая шумно выдохнула и шлепнулась спиной на песок, как выброшенная на берег рыба!

Я оглянулась — что делает Доуси? Он не крутился возле Реми, но до чего был печален! И ДО МЕНЯ ДОШЛО! Доуси не хочет, чтобы Реми уезжала, боится, что она больше не вернется. Он влюблен, но слишком застенчив, чтобы признаться.

Но я-то нет. Я спокойно могу рассказать о его чувствах, а Реми, как истинная француженка, разберется, что делать. Пусть даст понять, что его ухаживания увенчаются успехом. Тогда они поженятся, и ей не придется ехать в Париж. Какое счастье, что у меня трезвый взгляд на вещи и нет воображения.

Сидни подошел к Джулиет и легонько пнул ее ногой:

— Тебе лучше?

Джулиет ответила: да, и я перестала беспокоиться. Потом Сидни, как вежливый человек, направился к Реми. Кит спала у меня на коленях, так что я осталась возле костра. И думала, думала, думала.

Реми, подобно большинству француженок, практична. Прежде чем с бухты-барахты поменять планы, она захочет получить доказательства чувств Доуси. Я должна их отыскать.

Позже, когда открыли вино и начали произносить тосты, я подошла к Доуси и сказала:

— Слушай, я заметила, что у тебя в кухне пол грязный. Я приду помою? В понедельник годится?

Он немного удивился, но кивнул: ладно.

— Это ранний подарок к Рождеству, — пояснила я. — Платить не нужно. Дверь только оставь открытой.

Мы договорились, и я пожелала всем спокойной ночи.

Воскресенье

Я все тщательно обдумала насчет завтра. Очень волнуюсь.

Я подмету и вымою дом Доуси, а сама буду искать свидетельства его любви. Какую-нибудь скомканную «Оду Реми» в мусорной корзинке или ее имя, нацарапанное на списке покупок. Доказательства почти обязательно должны быть на виду. Мисс Марпл никогда не совала нос куда не следует, и я тоже не стану — никакого взламывания замков.

Зато я предъявлю свои находки Реми, и ей не придется во вторник утром лететь в Париж. Она сообразит, что делать, и Доуси будет счастлив.

Понедельник

Проснулась слишком рано. Пришлось возиться с курами, пока Доуси не уйдет на работу в Большой дом. Потом бросилась к нему на ферму, по дороге осматривая стволы, нет ли вырезанных сердечек. Ни единого.

Доуси не было. Я вошла через заднюю дверь со шваброй, ведром и тряпками. Целых два часа подметала, скребла, вытирала пыль, полировала мебель — и ничего не нашла. Я уже начала отчаиваться, но тут вспомнила о книгах на полках. Принялась их перетряхивать, но ни одной записки на пол не выпало. Почти все пересмотрела и вдруг увидела маленький красный томик про Чарльза Лэма. С чего это он здесь? Я сама видела, как Доуси клал его в деревянный сундучок, который получил от Илая на день рождения. Если книжка на полке, что в сундучке? И где он? Я простучала стены. Никаких пустот. Пошарила в банке с мукой — ничего. Может, сундучок в амбаре? Чтобы его там крысы прогрызли? Исключено. Что остается? Кровать — под кроватью!

Кинулась в спальню, под кровать, достала сундучок. Подняла крышку, заглянула внутрь. Ничего особенного. Вывалила все на кровать. Ничего — ни записочки от Реми, ни ее фотографий, ни корешков от билетов в кино (а я точно знала: он водил ее на «Унесенных ветром»). Куда он их дел? Носового платка с инициалом «Р» в уголке тоже не было. То есть платок-то был, надушенный, но с вышитым «Дж». Видно, забыл отдать Джулиет. Там было и разное другое, но ничего, принадлежащего Реми.

Я сложила все обратно, разгладила покрывало. Миссия провалилась! Завтра Реми сядет в самолет, а Доуси останется одиноким. У меня даже сердце заболело. Я забрала швабру и ведро и побрела домой.

Встретила Амелию и Кит — они шли наблюдать за птицами. Позвали меня с собой, но я знала, что и птичье пение меня не развеселит. Разве что Джулиет — обычно у нее получается. Если она пишет, не буду мешать, но вдруг пригласит меня на чашечку кофе? Сидни утром уехал, может, и ей грустно? Я быстро зашагала к ее дому.

Джулиет сидела за столом, заваленным бумагами, но ничего не делала, просто смотрела в окно.

— Изола! — воскликнула она. — Как раз когда я мечтала о компании! — И привстала, но увидела швабру и ведро. — Ты пришла у меня убираться? Наплюй, давай лучше попьем кофе.

Затем, внимательно вглядевшись мне в лицо, встревожилась:

— Что случилось? Тебе нехорошо? Зайди, сядь.

От ее доброты мои растрепанные нервы не выдержали. Я — признаюсь — заревела в голос, без конца повторяя:

— Нет, нет, все в порядке. Но я… провалила миссию. И буду виновата в несчастье Доуси.

Джулиет усадила меня на диван и все гладила по руке. Я, когда плачу, всегда икаю, поэтому она побежала за водой. У нее есть безотказный способ: зажимаешь ноздри большими пальцами, а уши — указательными, пока другой заливает тебе в горло воду. А как покажется, что сейчас захлебнешься, надо затопать ногами. Другой убирает стакан — и, о чудо, ты перестаешь икать.

— Теперь расскажи, что за миссия? И почему ты думаешь, что она провалилась?

Я рассказала, как поняла, что Доуси влюблен в Реми, и как убиралась у него, разыскивая доказательства. И если бы нашла и сказала Реми, что он ее любит, она не захотела бы уезжать. А может, даже призналась бы в ответных чувствах.

— Он такой застенчивый, Джулиет! Всегда такой был. Вряд ли раньше в него кто-то влюблялся, да и он сам тоже. Естественно, он в этом не разбирается. Вполне в его духе спрятать дорогие сердцу вещи и никому ничего не сказать. Я просто в отчаянии из-за него, в отчаянии!

Джулиет сказала:

— Мужчины редко хранят дорогие вещи и совсем не любят подарков на память. Это ничего не значит. А что ты вообще искала?

— Доказательства, как мисс Марпл. Но ничего, даже ее фотографии. Твоих с Кит полно, и несколько тебя одной. В тюлевой занавеске, например, в виде мертвой невесты. Все твои письма, перевязанные синей лентой — той, про которую ты думала, что потеряла. Я знаю, что он писал Реми в хоспис, и она наверняка отвечала, но от нее ни листочка, ни носового платка… Кстати, он нашел твой платок. Не забудь забрать, красивый.

Джулиет встала, подошла к письменному столу и словно застыла. Потом взяла ту хрустальную штуку с надписью по-латыни, «Carpe diem» или что-то подобное. Посмотрела на нее и сказала:

— «Лови момент». Вдохновляющий призыв, верно, Изола?

— Ну да, — с сомнением отозвалась я, — если ты готова слушаться любую стекляшку.

И тут Джулиет меня удивила — обернулась ко мне и улыбнулась во весь рот той улыбкой, за которую я ее сразу же полюбила.

— А где вообще Доуси? В Большом доме?

Я кивнула. Она выскочила из коттеджа и помчалась туда. Наша умница Джулиет! Сейчас как следует отчитает Доуси за то, что он утаивал чувства к Реми.

Мисс Марпл никогда никуда не бегает, она леди пожилая и ходит степенно. Я тоже пошла медленно и, когда добралась до Большого дома, Джулиет была уже внутри.

Я на цыпочках поднялась на террасу и вжалась в стену. Французские окна библиотеки были открыты.

— Доброе утро, джентльмены, — услышала я голос Джулиет.

Тедди Хекуиз (штукатур) и Честер (плотник) отозвались:

— Доброе утро, мисс Эштон.

Доуси сказал:

— Привет, Джулиет.

Он был где-то на последней ступени стремянки. Это я поняла позднее, когда он с грохотом с нее спустился.

Джулиет поинтересовалась, позволят ли ей джентльмены переговорить с Доуси. Те ответили: конечно — и вышли. Доуси спросил:

— Что-нибудь случилось, Джулиет? С Кит всё в порядке?

— С Кит — да. Но я… хотела тебе кое-что предложить.

Правильно, подумала я, не быть тряпкой. Сейчас она велит ему взять ноги в руки и срочно бежать к Реми.

Но Джулиет этого не сделала. Она предложила совсем другое:

— Хочешь на мне жениться?

Я чуть не умерла на месте. В библиотеке стояла тишина — ни звука. Ни шороха! Молчание длилось и длилось. Но затем Джулиет продолжила спокойным, твердым голосом (это я не могла толком вздохнуть):

— Я тебя люблю, Доуси, вот и решила спросить.

И Доуси, наш дорогой Доуси, дошел до богохульства, произнес имя Господа всуе.

— Бог мой, да! — вскричал он и скатился со стремянки. Правда, зацепился каблуком за ступеньку — это тогда он вывихнул лодыжку.

Я осталась верна своим принципам и не заглянула в комнату, хотя очень хотелось. Я подождала. Внутри было очень тихо, и я отправилась домой — думать.

Что толку тренировать наблюдательность, если мои глаза ничего не видят? Я все поняла неправильно. Абсолютно все. Дело кончилось хорошо, очень хорошо, но отнюдь не благодаря мне. В том, что касается человеческой натуры, я лишена прозорливости мисс Марпл. Грустно, но лучше в этом сразу признаться.

Сэр Уильям сказал, что в Англии проводятся мотоциклетные гонки и за быструю, лихую езду, если не свалишься, награждают серебряными кубками. Начну тренироваться для участия — купила мотоцикл. Нужен только шлем. Ну и, может, очки.

Сейчас я забрала Кит на ужин и оставлю ее у себя ночевать. Пусть Джулиет и Доуси побудут наедине в темноте аллей — как мистер Дарси и Элизабет Беннет.

Джулиет — Сидни

17 сентября 1946 года


Дорогой Сидни!

Прости, что из-за меня тебе придется возвращаться и снова переплывать канал, но твое присутствие необходимо — на моей свадьбе. Я не упустила день. И ночь тоже. Я поймала момент.

Приедешь, отведешь меня в субботу к алтарю в садике Амелии? Эбен будет шафером. Изола — подружкой невесты (она уже шьет платье). Кит будет разбрасывать розовые лепестки.

Доуси будет женихом.

Удивлен? Думаю, нет. Но я очень. Последние дни пребываю в постоянном изумлении. Я подсчитала, что обручена всего сутки, но, кажется, в эти двадцать четыре часа только и начала по-настоящему жить. Подумай! Мы могли вечность мечтать друг о друге, притворяясь, будто не замечаем друг друга. Мы все так зациклены на достоинстве, что готовы жертвовать ради него счастьем.

Очень неприлично жениться так быстро? Я не хочу ждать — хочу начать сразу! Всю жизнь думала, что на благополучном обручении сказки заканчиваются, — что хорошо для Джейн Остин, хорошо для всех. Но это глупости. Сказка только начинается, и каждый день нас ждет новый поворот сюжета. Возможно, моя следующая книга будет о безумно влюбленной паре новобрачных, обо всем, что они узнают друг о друге с течением времени. Как, впечатляет? Помолвка благотворно действует на мое творчество?

Доуси только что вернулся из Большого дома и требует моего внимания. Его хваленая застенчивость испарилась совершенно — думаю, он просто передо мной интересничал.

С любовью, Джулиет

Р.S. Сегодня в порту Св. Петра столкнулась с Аделаидой Эдисон. В качестве поздравления она сказала: «Слышала, вы со свинопасом намерены узаконить отношения? Слава тебе господи, давно пора!»

Примечания

1

Беатрикс Поттер (1866–1943) — английская детская писательница и художница, известность ей принесла книжка «Кролик Питер». И хотя сказки Поттер населены всевозможными зверушками — белочками, ёжиками, свинками и котятками, именно кролик особенно близок её писательскому сердцу. Беатрикс Поттер даже придумала куклу Кролик Питер, который впоследствии стал, наверное, самым знаменитым кроликом в мире.

2

Джейн Карлейль (1801–1866) — жена шотландского философа и писателя Томаса Карлейля, оставила богатое эпистолярное наследие.

3

Поэт и эссеист Чарльз Лэм (1775–1834) написал и сам же опубликовал два тома «Сочинений Элии», сделавших его классиком мировой литературы. В книге писатель, прячась за маской немного странного чудака Элии, рассказывает обо всём на свете: о романтических чувствах, о политике, об искусстве.

4

Генри Ли Хант (1784–1859) — английский критик, а также издатель Шелли и Китса. В 1808-м начал издавать либеральный журнал «Экзаминер», в котором высмеивал всех и вся, в том числе и принца-регента, за что был приговорен к двум годам тюрьмы.

5

Уильям Хэзлитт (1778–1830) — английский критик и эссеист, активно сотрудничал с либеральной оппозицией и журналом «Экзаминер».

6

У этой дамы в голове всё перепуталось. На самом деле Исаак Бикерштафф — это псевдоним Джонатана Свифта, под которым знаменитый писатель и шутник издевался над астрологами. А публицист Джозеф Эдисон основал журнал «Татлер» («Болтун»), в котором Свифт и предстал в образе Бикерштаффа. Само же слово «бикерштафф» означает палку для битья.

7

Рональд Колман (1891–1958) — английский актёр, стал популярным еще в эпоху немого кино, но истинную славу приобрел с приходом в кинематограф звука — благодаря своему бархатному, чарующему женское ухо, звучному баритону.

8

Ленд-лиз (от англ. Lend — давать взаймы и lease — сдавать внаём) — государственная программа, по которой США на безвозмездной основе поставляли оборудование союзным странам в период Второй мировой войны. Концепция этой программы давала президенту Соединённых Штатов власть помогать любой стране, чья оборона признавалась жизненно важной для его страны.

9

Судебные Инны — традиционная форма самоорганизации адвокатского сообщества в Англии. Каждый адвокат должен вступить в одну из четырёх юридических палат — Линкольнс-инн, Грейс-инн, Миддл-инн или Иннер-Темпл. Здания этих палат занимают обширную территорию в самом сердце Лондона.

10

Уильям Уилки Коллинз (1824–1889) — английский писатель, автор знаменитого «Лунного камня», считающегося первым детективом в истории литературы.

11

Разведывательная служба Великобритании.

12

Строки из поэмы Мэтью Арнольда «Эмпедокл на Этне» (перевод Е. Полецкой)

13

Английский поэт Уилфред Эдвард Солтер Оуэн (1893–1918) был убит в Первую мировую войну за неделю до объявления перемирия. Был дружен с другим выдающимся поэтом-«окопником» Зигфридом Сэссуном. Оуэн называл себя «убеждённым пацифистом со жгучим чувством воинского долга». Поэт, чьё творчество в сильнейшей степени повлияло на поэзию 1930-х годов.

14

Некто Йетс — классик ирландской поэзии, лауреат Нобелевской премии Уильям Батлер Йетс (1865–1939).

15

Пикты — древнейший из известных народов, населявших Шотландию. Дикие пикты фигурируют в рассказах американского писателя Роберта Говарда (1906–1936), у которого даже есть цикл рассказов про вождя пиктов Брана Макморта.

16

Уильям Шекспир, «Юлий Цезарь», акт 4, сцена 5. Перевод Мих. Зенкевича.

17

Имеется в виду битва на Сомме — наступательная операция англо-французских армий в районе реки Сомм во время Первой мировой войны с 24 июня по середину ноября 1916 г. Союзники добились победы над немцами с ограниченными результатами.

18

Нойенгамм — наиболее крупный концентрационный лагерь на северо-западе Германии, в пределах городской черты Гамбурга. В этом лагере не совершались массовые убийства заключённых, это была скорее трудовая колония, куда, помимо мирных жителей с завоёванных Германией территорий пригоняли и пленных военных.

19

Споуд — английский костяной фарфор, получивший своё название по имени Дж. Споуда-старшего (1754–1827), внедрившего на своей фабрике новую рецептуру фарфора с использованием измельчённых коровьих костей. Дж. Споуд стал первым официальным поставщиком фарфора для королевской семьи.

20

Рита Хейворт (1918–1987) — американская актриса и танцовщица, одна из наиболее знаменитых звёзд Голливуда 1940-х годов, ставшая легендой и секс-символом своей эпохи.

21

Норвежка Соня Хени (1912–1969) — легенда фигурного катания, единственная трёхкратная олимпийская чемпионка (1928, 1932, 1936). Уйдя из спорта, Соня Хени стала сниматься в кино, самый известный её фильм — «Серенада Солнечной долины» (1941), в финале которого она катается на чёрном льду.

22

Ирландка леди Джейн Уайльд, мать Оскара Уайльда, экстравагантная светская дама, писала зажигательные патриотические стихи под романтическим псевдонимом Сперанца («надежда» в переводе с итальянского).

23

«Кентерберийские рассказы» английского поэта Джеффри Чосера (1340–1400) — один из первых литературных памятников на едином общеанглийском языке.

24

Город во Франции, возле которого находился концентрационный лагерь, куда сгоняли евреев со всей Франции, чтобы впоследствии переправить их в лагеря смерти. Через Дранси прошло 65 тыс. человек, 63 тыс. из них были убиты. И только 2 тыс. человек выжили, освобожденные союзниками 17 августа 1944 года.


home | my bookshelf | | Клуб любителей книг и пирогов из картофельных очистков |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 91
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу