Book: Венеция - это рыба



Венеция - это рыба

Тициано Скарпа

Венеция — это рыба

Венеция - это рыба

Г. Киселев. Пароль — "Венеция", отзыв — "рыба"

Эта книга уже авторитетного в Италии писателя Тициано Скарпы в оригинале имеет подзаголовок "Путеводитель". Представьте себе путеводитель по Москве под названием "Москва — это пробка" (известно какая — нескончаемая). Или справочник по Парижу "И Париж — это пробка" (от шампанского). Разумеется, от путеводителя с таким названием ничего путного ждать не приходится. Заглянув в книгу на подъезде к Венеции, вы можете разве что сбиться с пути. Хотя бы потому, что единственный указанный в ней маршрут звучит так: "наугад". Впрочем, следовать этим маршрутом автор предлагает не столько нам самим, сколько отдельным частям нашего тела. Вот заголовки основных разделов книги: ступни, ноги, сердце, руки, лицо, уши, рот, нос, глаза. Метода не нова и проверена временем. Читаем у Павла Муратова в венецианском эпилоге "Образов Италии": "Своей ногой ступал я однажды на камни Испанской лестницы, своим лицом чувствуя горячие веяния сирокко! Своей рукой срывал розы на склонах Монте Берико, в оградах палладианских вилл и своими пальцами ощущал тонкую пыль, осевшую на тяжелых гроздьях в виноградниках Поджибонси или Ашьяно!" С помощью такого природного инструментария мы начинаем осязать, слышать, видеть, чувствовать город, который бросил вызов природе самим фактом своего существования, да и вообще не особо с ней считается. Мы улавливаем ступнями молекулярный поскрип миллионов окаменевших столбов, вколоченных в дно лагуны и образовавших твердь там, где ее быть не должно. Слоняемся по лабиринту микроскопических долин и взгорий, пока ноги не нальются трахитом, которым выложены венецианские мостовые. Тогда мы отдаемся на произвол уличного варикоза или колыбельной качки водного трамвайчика, отказавшись от попыток понять Венецию умом. Ум уступает место чувствам, а именно сердцу, которому в Венеции уж точно не прикажешь. Доказательств тому сколько угодно: от частного романтического опыта бесчисленных и безымянных пар до среднестатистических откровений на тему "Легко ли влюбиться в Венеции?". Забавная подборка мнений, интервью, мемуаров и даже стихов по этому поводу представлена Скарпой-коллекционером в главе "Сердце".

Светлейшему граду в кои-то веки повезло с бытописателем из местных (Тициано Скарпа родился в Венеции в 1963 г.). Они, как водится, не очень горазды на всплески чувств к родным палестинам, тем более таким, как Венеция, вечно ускользающим и размноженным лагунной рябью. Здесь следует оговориться, вспомнив блистательную венецианскую триаду золотого восемнадцатого века: Гольдони, Вивальди и Казанову. Они запечатлели родной город в бессмертных творениях литературы, музыки и деятельной жизни, отразили его изначальный облик, голос и норов. Нельзя не упомянуть и о плеяде прославленных ведутистов Сеттеченто: Каналетто, Б. Беллотто, Ф. Гварди, Дж. Б. Тьеполо, П. Веронезе или о хроникере городской жизни П. Лонги, окрещенного Гольдони "кистью, ищущей правды". И все же именно зоркий глаз и сдержанность оценки великих пришлых от Гете и Тернера до Муратова и Бродского предлагают нам выверенную матрицу восприятия Венеции. На всякий случай, чтобы не скатиться в слащавую и бесформенную патетику, не захлебнуться в сбивчивых отчетах, путаных текстах, застывших красках, блекнущих фотографиях, предательских, как невнятный выговор гостей Венеции. Задолго до Скарпы тончайший образный радар Иосифа Бродского распознал в полузавешенных высоких окнах на другом берегу канала "подсвечник — осьминог, лакированный плавник рояля, роскошную бронзу вокруг каштановых или красноватых холстов, золоченый костяк потолочных балок — и кажется, что ты заглянул в рыбу сквозь чешую и что внутри рыбы — званый вечер".[1] Точно так же задолго до Бродского отметился решительным мнением о городе Монтескье: Венеция — это "место, где должны жить только рыбы".

Автор этого рельефного путеводителя по собственным ощущениям и опыту жизни в Венеции, путеводителя, который никуда не ведет, наконец-то оказался писателем, а не новоиспеченным краеведом, известным по основному роду занятий как домохозяйка, телеведущий, футболист, феминистка, дизайнер, пластический хирург, скандальный журналист, лукавый политик, ловкий магнат, в свою очередь начинавший продавцом электровеников, мэр-философ или рок-музыкант. Писателем, за плечами которого несколько знаковых романов и сборников рассказов рубежа веков. В 2009 году роман Скарпы "Stabat Mater" удостоен престижнейшей литературной премии Италии "Стрега". Ну а в этой своей едва ли не самой удачной, на наш вкус, книге автор словно приглашает читателя прикоснуться, принюхаться, прислушаться, приглядеться к сразу неосязаемым атомам венецианского благолепия, отведать местного напитка, испробовать кушанье, освоить говорок. Карманный словарик причудливой городской топонимики из раздела "Глаза" становится кодом доступа к исконной Венеции, "незамыленной" ордами иноязычных пришельцев. Однако мы открываем Венецию не потаенных задворок, неведомых островков, диковинных блюд или непролазных дебрей диалекта. Венеция Скарпы давно слилась с гостеприимной лагуной, сделавшись неотъемлемой частью пейзажа между небом и водой. Достаточно взглянуть на него сквозь трехмерный кристалл этой необычной инструкции по пользованию Венецией. Тогда станет ясно, что истинный жанр книги — литературное приношение, домодельная подвеска венценосному городу от одного из его преданных уроженцев.

Венеция — это рыба

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

Венеция — это рыба. Присмотрись к ее контурам на географической карте. Она напоминает гигантскую камбалу, распластавшуюся на дне лагуны. Почему эта дивная рыбина поднялась вверх по Адриатике и укрылась именно здесь? Ведь могла бы еще постранствовать, заплыть в любое другое место. Махнуть под настроение куда глаза глядят, помотаться по белу свету, наплескаться вдоволь — ей это всегда нравилось. На ближайший уик-энд в Далмацию, послезавтра в Стамбул, следующим летом на Кипр. И если она все еще обретается в здешних краях, на то должна быть своя причина. Лосось, выбиваясь из сил, плывет против течения, преодолевает пороги, чтобы заняться любовью в горах. Все русалки с Лукоморья приплывают умирать в Саргассово море.

Авторы других книг разве что улыбнутся, прочитав эти строки. Они расскажут тебе о возникновении города из ничего, о его громадных успехах в торговом и военном деле, о его упадке. Сказки. Все не так, поверь. Венеция всегда была такой, какой ты ее видишь. Или почти всегда. Она бороздила моря с незапамятных времен. Заходила во все порты, терлась обо все берега, пирсы, причалы. К ее чешуе пристали ближневосточный перламутр, прозрачный финикийский песок, греческие моллюски, византийские водоросли. Но вот в один прекрасный день она почувствовала всю тяжесть этих чешуек, этих крупинок и осколков, понемногу скопившихся на ее коже. Она заметила образовавшийся на ней нарост. Ее плавники слишком отяжелели, чтобы свободно скользить в потоках воды. Она решила раз и навсегда зайти в одну из бухт на крайнем севере Средиземноморья, самую тихую, самую защищенную, и отдохнуть здесь.

На карте мост, соединяющий ее с материком, похож на леску. Кажется, что Венеция попалась на удочку. Она связана двойной нитью: стальной колеёй и полоской асфальта. Но это случилось позже, всего лет сто назад. Мы испугались, что однажды Венеция передумает и вновь отправится в путь. Тогда мы привязали ее к лагуне, чтобы ей не взбрело в голову опять сняться с якоря и уйти далеко-далеко, теперь уже навсегда. Другим мы говорим, что тем самым хотели защитить ее, ведь после стольких лет швартовки она разучилась плавать. Ее сразу отловят, она немедленно угодит на какой-нибудь японский китобоец, ее выставят напоказ в аквариуме Диснейленда. В действительности мы больше не можем без нее. Мы ревнивые. А еще изощренно жестокие, когда речь заходит о том, чтобы удержать любимое существо. Мы не только привязали ее к суше. Хуже того, мы буквально пригвоздили ее к отмели.

Венеция - это рыба

В одном романе Богумила Грабала есть мальчик, одержимый страстью к гвоздям. Он заколачивал их исключительно в пол: дома, в отеле, в гостях. С утра до вечера мальчик лупил молотком по шляпкам гвоздей, загоняя их в паркетные полы, попадавшиеся ему, так сказать, под ногу. Он словно хотел накрепко прибить дома к почве, чтобы чувствовать себя увереннее. Венеция сделана точно так же. Только гвозди тут не железные, а деревянные. И еще они огромные, от двух до десяти метров в длину, а в диаметре сантиметров двадцать-тридцать. Вот такие гвозди и вбиты в илистый грунт мелководья.

Все эти дворцы, которые ты видишь, здания, отделанные мрамором, кирпичные дома нельзя было строить на воде: они бы погрязли в размякшей почве. Как заложить прочный фундамент на жидкой грязи? Венецианцы вогнали в лагуну сотни тысяч, миллионы свай. Под базиликой делла Салюте их по меньшей мере сто тысяч. Столько же и под опорами моста Риальто, чтобы удерживать нагрузку каменного пролета. Базилика св. Марка стоит на дубовой платформе, которая опирается на свайное сооружение из вяза. Стволы доставляли из кадорских лесов в Альпах Венето. Их сплавляли по реке Пьяве и ее притокам до самой лагуны. Использовали лиственницу, вяз, ольху, сосну, равнинный и скалистый дуб. Светлейшая[2] была очень прозорлива. Леса берегли как зеницу ока. За незаконную вырубку строго наказывали.

Деревья переворачивали макушкой вниз и вбивали наковальней, поднятой с помощью шкивов. В детстве я еще успел это увидеть. Я слышал песни рабочих-коперщиков. Песни звучали в такт с размеренными и мощными ударами зависших в воздухе молотов цилиндрической формы. Они медленно скользили вверх по вертикальным балкам, а затем с грохотом срывались вниз. Стволы деревьев насыщались минеральными солями как раз благодаря грязи. Тина покрывала их защитной оболочкой и не давала сгнить от соприкосновения с кислородом. За время многовекового погружения дерево превратилось почти в камень.

Ты идешь по бескрайнему опрокинутому лесу, бредешь по невообразимой, перевернутой вверх дном, чащобе. Все это кажется выдумкой посредственного писателя-фантаста, однако же это правда. Я расскажу, что происходит с твоим телом в Венеции. Начнем со ступней.

Ступни

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

Венеция — это черепаха. Ее каменный панцирь сделан из серого бута (по-венециански "мазеньо").[3] Им и выложены улицы. Горная порода называется трахит. Весь камень привозной. Как писал Паоло Барбаро,[4] почти все, что ты видишь в Венеции, доставлено откуда-то еще. То ли импорт, то ли контрабанда, а то и вовсе награбленное. Поверхность, по которой ты ступаешь, гладкая. Хотя на многих камнях сделана насечка, чтобы не поскользнуться во время дождя.

Куда ты пошла? Выбрось карту! Зачем обязательно знать, где ты находишься в эту минуту? Хорошо, в любом городе, в торговых центрах, на автобусных остановках или станциях метро, ты привыкла доверяться указателям. Всегда найдется надпись с цветной точкой или стрелка на карте, гласящие: "Вы здесь". Вот и в Венеции, достаточно поднять голову, и ты увидишь обилие желтых указателей. Нарисованные на них стрелки говорят тебе: иди туда-то, не заплутай. Alla stazione — К вокзалу, Per san Marco — К Сан-Марко, All'Accademia — К Академии. Не обращай внимания. В упор на них не смотри. Зачем бороться с лабиринтом? Подчинись ему хотя бы раз. Не волнуйся, пусть дорога сама проложит за тебя маршрут, а не маршрут дорогу. Научись бродить, бродяжничать. Заблудись. Поплутай.

"По-венециански". После войны это выражение относилось к нашей футбольной команде "Венеция", мол, "играть по-венециански". Наши футболисты демонстрировали жесткий, индивидуальный стиль игры, не отпускали мяч от ноги, не делали длинных передач, любили обводку и вели позиционную борьбу. Еще бы, ведь они выросли в этом варикозном круговороте улочек, проулков, кривоколенных извилин, сужений. Самый короткий путь из дома до школы всегда превращался в запутанный клубок. Наверное, когда игроки выходили на поле в трусах и майках, они всюду продолжали видеть калли и кампьелли.[5] Они пытались выбраться из собственного галлюцинаторного лабиринта между центром поля и штрафной площадкой.

Вообрази себя эритроцитом. Словно ты движешься по сосудам. Подчинись биению невидимого сердца, его толчкам. Или представь, что ты кусочек еды и перемещаешься по кишечнику. Пищевод узенькой улочки стискивает тебя кирпичными стенами и вот-вот раздавит, сотрет в порошок. Он проталкивает тебя сквозь клапан моста на ту сторону водной массы. Выскользнув, ты ухаешь в просторный желудок и оседаешь на его площади. Ты не продолжишь путь, не задержавшись тут на короткое время. Ты вынуждена остановиться, потому что твой взгляд прикован к фасаду церкви. Она оказывает на тебя глубинное химическое воздействие. Она переваривает тебя.

Венеция - это рыба

Всячески рекомендую тебе один-единственный маршрут. Он называется так: "наугад". Подзаголовок: "бесцельно". Венеция маленькая, в ней позволительно заблудиться, так и не покинув ее пределов. В худшем случае окажешься на самом ее краю, на риве,[6] у воды с видом на лагуну. В городском лабиринте не водятся Минотавры, а в лагуне тебя не подстерегают водяные чудовища, готовые разделаться со своими жертвами. Одна моя американская знакомая впервые приехала в Венецию зимой, ближе к ночи. Она никак не могла отыскать свою гостиницу. Зажав в руке бумажку, на которой был нацарапан бесполезный адрес, она с нарастающим беспокойством кружила по пустынному городу. Чем больше проходило времени, тем больше она убеждалась, что ее наверняка изнасилуют. Она только диву давалась: уже три часа в чужом городе, а на нее еще никто не напал и не отнял вещи. Девушка была из Лос-Анджелеса! Главное, будь внимательна в районе площади Сан-Марко и на людных пристанях. Там промышляют карманники. Если ты не находишь нужной улицы, всегда найдется венецианец, который любезно подскажет, как вернуться назад. Если тебе и впрямь нужно вернуться назад.

Пойти туда, не знаю куда — вот единственное направление, в котором стоит идти.

Ты можешь спокойно расхаживать где угодно в любое время дня и ночи. Здесь нет кварталов с дурной славой. Или уже нет. Разве что какой-нибудь поддатый пижон начнет к тебе лезть. Кстати, привыкай к венецианским словечкам. Кварталы здесь называют сестьерами,[7] потому что в исторической части их шесть, а не четыре. Санта-Кроче, Каннареджо, Дорсодуро, Сан-Поло, Сан-Марко, Кастелло. Каждый район — это шестая часть Венеции, а не четвертая, как в городах, которые заложены на пересечении двух главных дорог; там дома стоят на четырех земельных участках, разделенных перекрестьем улиц. В Венеции номера домов на дверных порталах начинаются не с единицы на каждой улице, а продолжают нумерацию всего сестьере. Сестьере Кастелло доходит до рекордной цифры 6828 на фондамента[8] Дандоло, возле моста Россо. На другой стороне того же моста, в конце калле делле Эрбе, сестьере Каннареджо достигает цифры 6426.

Венеция - это рыба

Камни брусчатки уложены встык длинными раздельными рядами. Они указывают направление улиц, подчеркивают их удаляющуюся перспективу. Градостроители явно спроектировали их для детей, ведь дети забавы ради стараются ни за что не наступать на стыки. "Не заходи за черту!" — говорил Сальвадор Дали, резюмируя закон композиции своей живописи, такой консервативной по форме и такой безумной по зрелищному наполнению. Быть ребенком в Венеции, наверное, и означает не переходить черту, не нарушать контуры форм, чтобы на деле переворачивать их содержание? Значит, ступни венецианцев только притворяются, что неотступно соблюдают статус-кво, а сами провидчески отступают от него? Значит, у нас запальчивые пальцы и спятившие пятки? Надо же, какой онирический бред, какой сюрреальный, абсурдный город сумели мы воздвигнуть, составив эту безумную мозаику из миллиарда ровненьких прямоугольников! Трахитовый мазеньо — это эмблема, воспроизводящая в миниатюре всю Венецию, город с истыканным профилем, непреложно обособленный водой, лишенный возможности расширяться, выходить за свои пределы, город, помешавшийся от переизбытка самосозерцания и самовосприятия. Посмотри, сколько церквей попадается здесь на каждом шагу. Внешне набожный, на поверку город оказывается религиозно-анархичным. В нем почитают целый сонм больших и малых святых. Он исповедует взорвавшуюся, рассеянную и совершенно невменяемую религию. Каждый мазеньо — герб, на котором нет геральдических знаков. Он состоит из сплошного серого поля, глухой, гладкой поверхности. Единственный рисунок на этом чистом гербе — его периметр. Можешь спокойно попирать линии прямоугольников, и ты ощутишь подметками микроскопические перепады, неровности стыков, истертые заплаты, выбоины. Ребенком их попирал один французский господин и запомнил это на всю жизнь.



Двадцать первого ноября, в праздник Мадонны делла Салюте — Богоматери-целительницы встань ровно посредине восьмигранника собора,[9] под самым паникадилом, свисающим с купола на десятки метров, проведи подошвой, как велит обычай, по бронзовому диску, вделанному в пол. Коснись носком туфли надписи unde origo inde salus, отлитой в металле: "где начало, там и спасение". Начало — это земля. Ходить по ней только во благо. Здоровье прибывает в нас от ступней. Вот бы научиться скрещивать пальцы ног против сглаза, чтобы стряхивать его с тела прямо на землю.

Смотри под ноги. Особенно весной в районе Дзаттере. Дело не только в неизбежных экскрементах наших четвероногих друзей. По ночам венецианцы тут рыбачат. Лампами и фонарями они приманивают влюбленных каракатиц и выхватывают их большим сачком, как для ловли бабочек. Со дна сеток пойманные каракатицы поливают брусчатку ривы обильными струями чернил. Нечаянно можно перемазать штаны и носки.

Чувствуешь, как оживают, какими хваткими становятся пальцы ног, когда идешь по ступенькам моста? На подъеме пальцы так и цепляются за стоптанные, стесанные кромки ступеней. На спуске ступни притормаживают, пятки упираются. Носи легкую обувь на тонкой подошве. Никаких постпанковских гриндерсов или кроссовок со вспененными вставками и прошитыми набивками. Предлагаю тебе такое духовное упражнение: стань ступней.

Ноги

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

Ну и работенка. Дома старые. Таких, где есть лифт, совсем немного. Просто потому, что в лестничных пролетах нет места. На улице через каждую сотню метров возникает мост. Ступенек двадцать, не меньше. Вверх-вниз. В Венеции мало кто жалуется на сердце. Кости ноют, ревматизм мучает — это да. Сырость.

Ровных улиц тоже нет. То в горку, то под гору. Венеция вся такая. Сплошные перепады, подъемы и спуски, пригорки, увалы, бугры, скаты, впадины, котловины. Фондамента съезжают в рио.[10] Кампо[11] простеганы каменными люками колодцев, словно пуговицами-наклепками, тонущими в припухлостях кресла. Помимо ног, эта глава посвящена еще и лабиринту. Точнее, чете телесных лабиринтов — двум улиткам, поселившимся во внутреннем ухе и придающим тебе чувство равновесия.

Не знаю, насколько правдива эта история. За что купил, за то и продаю. Пересчитай колонны Дворца дожей со стороны акватории Сан-Марко напротив острова Сан-Джорджо. Начиная с угла, дойди до четвертой колонны. Ты заметишь, что она слегка выдается за линию, вдоль которой выстроились другие колонны. Всего на несколько сантиметров. Прислонись спиной к колонне и попытайся обойти ее. Дойдя до внешней стороны колоннады, ты неизбежно сползешь с крошечного приступочка из белого мрамора, опирающегося на серые плиты набережной. Сколько ни старайся, все равно не удержишься и свалишься с приступка, даже если прижмешься к колонне или обогнешь ее ногой, чтобы перемахнуть через край и преодолеть критическую точку. Мальчишкой я все пробовал обойти вокруг колонны. Это было гораздо больше, чем испытание или игра. Меня действительно бросало в дрожь. Рассказывали, будто приговоренным к смерти предоставлялась последняя возможность спастись. Своего рода акробатическая ордалия, суд Божий. Сумеешь пройти впритирку с колонной, не соскользнув на серую плиту, будешь помилован в последнюю минуту. Эту жесточайшую иллюзию можно было бы окрестить так: "пытка надеждой", по названию зловещего рассказа французского писателя девятнадцатого века. Как бы то ни было, мне нравится этот образ смерти глубиной в несколько сантиметров вместо привычной бездны. Образ не высокопарный и куда более устрашающий. Наверное, смерть такой и будет: давай, приступочек невысокий, ни в какую пропасть ты не сорвешься, смотри, тут всего-то три сантиметра, ну же, небольшое усилие, тебя никто не толкает, чего ты, не шатайся, это просто…

Венеция - это рыба

Приготовься к посадке на вапоретто — водный трамвайчик (по-венециански "батэо",[12] по-итальянски "баттэлло").[13] Постой на плавучей пристани ("имбаркадэро").[14] Вапоретто причаливает, и ты ощущаешь сильный толчок. Он застает тебя врасплох, как удар, нанесенный исподтишка. Зайди на вапоретто, но и здесь не садись, оставайся на палубе, под навесом. Почувствуй ногами нутряную дрожь мотора. От него у тебя задрожат икры. Бортовая качка заставит без конца переносить вес тела с ноги на ногу, напрягать и расслаблять мышцы, о которых ты даже и не подозревала. Предупреждаю, что на общественном транспорте, а именно на вапоретто предприятия транспортного консорциума Венеции[15] ты платишь в четыре раза дороже, чем житель Венеции. Горожане пользуются специальной карточкой — "Картавенеция", дающей право на льготный тариф.

В гондоле тоже не надо садиться, прошу тебя. Правда, я имею в виду только гондолы-трагетто.[16] Они есть в разных точках Большого канала. За половину стоимости чашки кофе тебя перевезут с одного берега на другой в местах более или менее удаленных от трех больших мостов, перекинутых через канал. Гондолы — паромы находятся справа от вокзала, у церкви Сан-Маркуола, у моста Риальто, перед рыбным рынком, и дальше на рива дель Вин и рива дель Карбон. Кроме того, на пристанях Сант-Анджело, Сан-Тома, Санта-Мария дель Джильо и ближе к стрелке Таможни. Эта услуга не для туристов, наоборот. Переправами на гондолах пользуются в основном венецианцы, дорожащие временем. Гондолы-паромы немного шире туристических гондол. В них помещаются около двадцати пассажиров плюс два гондольера, один на носу, другой на корме. Хотя по городским правилам можно перевозить не больше четырнадцати человек.

Другое дело — прогулка на гондоле. Это дорогое удовольствие. И вообще, захочешь прокатиться на весельной или моторной лодке, наведи подробные справки о ценах, а уж потом садись. Узнай, идет ли речь о цене за всю поездку или за проезд одного пассажира. Нередко услышишь, как, сойдя на землю, туристы затевают свару. Они-то думали, что должны заплатить, скажем, десять дукатов, а с них почему-то требуют сорок. Еще бы, они же в полном составе: муж, жена и двое детей. В общем, помни, что на общественном транспорте ACTV, трамвайчиках и теплоходах, ты доберешься практически до любого места и обойдется тебе это в стоимость кружки пива или журнала. Пройди Большой канал, обогни город, причалив к Джудекке, Сан-Джорджо, Сан-Клементе, Сан-Ладзаро дельи Армени, Лидо, кладбищу на Сан-Микеле. Не отказывайся от маленьких круизов по лагуне. Садись на теплоход на фондаменте Нуове, и ты откроешь параллельные Венеции, контрвенеции, паравенеции, антивенеции. Остров Мурано, куда семь веков назад были сосланы стеклодувы, так как их заводы становились причиной слишком частых пожаров. Психоделический остров Бурано с разноцветными домами, напоминающими конверты долгоиграющих пластинок шестидесятых. Острова Виньоло, Маццорбо, Торчелло, пунта Саббьони, Сан-Франческо дель Дезерто, иль Каваллино, Йезоло, Пеллестрина, Кьоджа, Соттомарина.

Венеция - это рыба

В лагуне водятся сотни особых видов рыб, амфибий и птиц. Здесь обосновалось прошлое и будущее биологии. Это станция техобслуживания для перелетных стай. Они находят ее по памяти. Вдобавок это еще и фантастическая лаборатория, где выдается патент на ядовитые водоросли-мутанты. Их генетический код изменился под воздействием промышленных стоков.

Когда-то привычнее было передвигаться на лодке. Восемьсот лет назад мостов почти не было. Тогда пользовались переносными мостками. Топи, сандоли, маскареты, с'чопони, пеоты, пупарини, каорлины, санпьероты[17] — сегодня проблема не в том, чтобы подыскать нужную лодку — они стоят меньше автомобиля, а в том, чтобы найти постоянный причал. Все места именные и занесены в муниципальный реестр. На каналах во втором ряду не парковаться!

Венеция — англосаксонский город. У многих домов свой вход с улицы. Пускай маленький, но отдельно от соседей. Так повелось с незапамятных времен даже в самых бедных домах, при строительстве дешевого жилья. Городская планировка аж пятисотлетней давности при государственном финансировании выглядит на удивление современной.

Сегодня в Венеции ходят гораздо больше. Первоначально дворцы и дома, стоящие у каналов, были обращены фасадом к воде. У воды располагались парадный вход и, разумеется, лодочный причал. На улицы выходили подсобные помещения. Теперь в Венеции мы пользуемся по большей части задворками. Город поворачивается к нам спиной, показывает нам зад, задвигает нас.

Это видно и по мостам. Многие из них кривые, как будто острова разошлись кто куда. Мосты построены наискосок. Кирпичные или кованые перила выделывают коленца. Лестничные марши словно отлиты из затвердевшей лавы, растекшейся по боковым скатам как придется. Иные заявляют об этом в своих названиях: мост Кривой.[18] Это означает, что калле по обе стороны канала зачастую располагались не по прямой линии. Их не так-то просто было соединить мостом. Они лишь выходили к каналу, где можно было причалить, подняться на борт или сойти на берег, погрузить или разгрузить товар. Иными словами, вначале появились дома, а между домами — калле, проложенные по своим собственным законам. Мосты навели после, вот им и пришлось подлаживаться к нестыковкам "криво" противоположных калле, так и не составивших единую ось между ривами каналов.

Венеция - это рыба

Как тебе известно хотя бы из теленовостей, в Венеции ты запросто можешь промочить ноги. Большая или "высокая" вода[19] — это злополучное сочетание непогоды, ветра и течения, подгоняющих прилив в лагуну. Такое происходит главным образом с октября по декабрь. Хотя несколько лет назад, в апреле, я вышел из кинотеатра на полностью затопленное кампьелло. Пришлось провожать подругу, взяв ее на закорки. Я медленно брел часа два по колено в ледяной воде. Этот в буквальном смысле слова рыцарский поступок стоил мне трехдневной простуды с температурой.

Венецианцы называют "полноводными штанами" такие укороченные и неказистые на вид брюки, по-клоунски не доходящие до лодыжек. Их точно специально обрезали, чтобы не замочить низ. "Высокая вода" — напасть века. Часть лагуны засыпали, проложили глубоководные каналы. Танкеры больше не садились на мель, зато море стремительно наводняло город. Низкие губчатые острова лагуны, песчаные, илистые отмели — барены,[20] размываемые нагоном волны, уже не в силах были поглощать избыточную энергию приливов. Древние венецианцы изменяли течение рек, чтобы в лагуну попадало меньше паводковых вод. Венеция и сама поначалу называлась Градом на высоком берегу — Civitas Rivoalti, на Риальто. Впрочем, современные археологи с этим не согласны. Считалось, что город возник на группе островов, лишь немного возвышавшихся над уровнем воды.

Достаточно уровню воды подняться меньше чем на метр, и многие районы окажутся подтопленными. Сигнал стихийного бедствия подается с отметки метр десять. В страшную ночь 4 ноября 1966 года мой отец добрался с работы до дома вплавь.

Сирены, подававшие сигнал воздушной тревоги во время Второй мировой войны, так и остались наверху колоколен. Теперь они сигнализируют о морской тревоге, когда прибывает "высокая вода". Тебя будят в пять-шесть утра. Сонные горожане устанавливают на входной двери стальные переборки, вставляют небольшие плотины в металлический каркас, прорезиненный по периметру дверной рамы. Заделывают даже окна первых этажей, выходящих на переполненные водой каналы. Чаще всего и это не помогает. Вода бьет ключом из люков, струится сквозь щели в полу, подбирается к мебели, увлажняет стены, крошит работу маляров. Торговцы немедленно запускают гидронасосы, спешно убирают товар с нижних полок. Однажды после очень сильного прилива из магазинов на улицу повыставляли лотки, на которых распродавалась намокшая, испорченная обувь. Специализированные бригады дворников собирают на рассвете в затопленных калле деревянные мостки. Лицеисты в резиновых сапогах до колен или в рыбацких до паха приходят на помощь друзьям, обутым в полуботинки. Они взваливают на себя такую приятную ношу, как смазливая одноклассница, или переносят на спине преподавателей. Те крепко обвивают шею руками, а бока ногами. Лицеисты подхватывают их под колена, уподобляясь три тысячи лет спустя Энею, выносящему из горящей Трои своего отца Анхиза. Если вы надели не ту обувь, спросите в бакалейной лавке пару хозяйственных пакетов и зачехлите в них ноги, обвязав ручки вокруг щиколоток. Носильщики с грузовыми тележками переправляют прохожих через лужи величиной с бассейн, доставляют их на сушу и не брезгуют монеткой. Туристы резвятся без удержу, фотографируют, ходят босиком с закатанными, как у рыбаков, штанинами, топчут неразличимые под водой собачьи какашки. Кто-нибудь обязательно разгуливает с блаженным видом, раскрыв от восторга рот. Ему и невдомек, что он рискованно подошел к самому краю затонувшей набережной. Невидимая рива под ногами обрывается, а он все волочит под водой ноги, пока не оступается и не уходит с головой в канал.

Помню такой случай. Один мой знакомый юрист направлялся с адвокатом в суд. Они шли по деревянным мосткам, скрепленным абы как. Между двумя мостками образовался метровый провал. Внезапно адвокат исчез. Из воды торчал лишь рукав пиджака; на запястье золотые часы. Рука отчаянно размахивала кожаной папкой. Мой знакомец поймал ее на лету. Адвокат защищал дело в суде мокрый насквозь, хоть выжимай. При этом он с довольным видом манипулировал спасенными в воде документами.

Сердце

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

Легко ли влюбиться в Венеции? По мнению богослова Тадеуша Жулавского, "неоднократные тесты и биохимические анализы подтверждают, что на свете нет более благоприятного места для стимуляции выработки гормонов". Со своей стороны профессор, психоаналитик Исаак Абрахамович возражает ему:

Перманентное состояние романтического возбуждения, постоянное эротическое влечение, вызываемое Венецией у приезжих, ведет к парадоксальному эффекту ослабления сексуального импульса. Да, вы все время испытываете горячее, но при этом сдержанное желание, без неожиданных скачков и всплесков. Сексуальный импульс передается каждой клеточке индивидуума, растворяется во всех членах, чутко воспринимает тайные душевные порывы. Эрос расплывается как жирное пятно по всему организму человека, начиная с генитального аппарата. Таким образом, безусловно, увеличивается его охват, но и неоспоримо уменьшается его интенсивность.

Чемпион мира 1998 года по бодибилдингу Оскар Крикштейн заявил в одном из недавних интервью:

Это странно, это — как если бы мое тело безостановочно, в умеренном ритме, занималось с Венецией легкой любовной гимнастикой (a soft love gym with Venice) от рассвета до заката, от кончиков волос до пальцев ног. Честное слово, приезжая сюда, я занимаюсь любовью с Венецией! Я бессознательно вступаю с этим городом в сексуальные отношения (I have sex with this city). Под вечер у меня пропадает желание все разгромить, это невероятно! В любой другой части света, каждый раз, когда я захожу в спортзал, я разношу его на куски. А здесь мне спокойнее. Венеция меня усмиряет.

Стихи поэтессы Костанцы Фенегони Варотти еще красноречивее:

Этой ночью я выйду, завывая,

Пройду на ощупь, брызжа слюной по калле,

Чтобы пожрать вас своими лобзаниями,

Юноши со стрижкой под ноль,

Раздувающие щедрые штаны.

Я пробегу вприпрыжку-вприскочку

По Мосту моих вздохов,

Запыхавшись и высунув язык,

Обезвоженная от желания.

Я распахну все поры на коже,

Сверкну тысячей мелких клычков

Под этой упыристой луной.

Я вонжусь в ваши голые черепа,

Чтобы погасить томимый жаждой жар

Моих потаенных уст.

Я припаду к вашим телам,

Словно к ларькам с прохладительными напитками.

Во что же выливаются эти благие намерения? Узнаем об этом из последней строфы того же стихотворения:

Но я остаюсь здесь и думаю о вас,

Юноши с безжалостными черепами.

Я опускаю в горькую чашу искусственную челюсть.

"Спокойной ночи, милая соратница

По тысячам страстных баталий".

Я забываюсь сладким сном,

О, мои безжалостно обнаженные юноши,

Созерцая вас,

Совращая вас,

Сочиняя вас.

Физик-атомщик Гари Флетчер в главе и женщины" своей автобиографии описывает любопытный эпизод:

Необычные судороги эпилептического характера охватывали меня, как только рядом оказывалась красивая девушка. Судороги вызывали во мне эндогенные нервные разряды, соответствующие 1000–1500 биовольт. Вот такая незадача. И не было другого способа справиться со всем этим, как тут же подсоединиться, скажем так, к розетке данной особы. Однажды меня пригласили на симпозиум, проводившийся в Италии. Так я впервые посетил Венецию. Венеция! Город влюбленных и свадебных путешествий! Город, в котором потерял голову от любви Отелло! Какое пагубное влияние окажет он на меня? Признаюсь, я пребывал в тревожном ожидании. Едва я ступил в Венецию, к моему великому удивлению, приступы voracitas sexualis rapax[21] загадочным образом стихли. Я не стал доискиваться причин столь необычного явления, тут же собрал чемоданы и уехал в обожаемый мной Миннеаполис.



Венеция - это рыба

На этом я остановлюсь, хотя мог бы перечислить десятки не менее авторитетных свидетельств. Вернемся к вопросу, с которого мы начали. Легко ли влюбиться в Венеции? Чаще ли здесь бьется сердце? Стоит ли приезжать сюда с невестой? Добьетесь ли вы конкретных результатов, заключив союз с Венецией, чтобы вскружить голову вашей девушке? Несомненно. Только сначала давай немного порассуждаем об этом, после чего перейдем к практической стороне дела.

Итак, зачем нужны все эти старые трюки? Зачем я окружаю себя великолепным пейзажем, устанавливаю неотразимые, обольстительные декорации? Я хочу произвести впечатление. Я предстаю на восхитительном фоне, как будто мое тело излучает ореол неповторимых видений. Пейзаж становится моим нимбом (следуя тому же принципу, я со вкусом одеваюсь, потому что одежда — это секреция моей кожи).

"Здесь можно разве что опоясаться пейзажем", — писал Андреа Дзандзотто.[22] А теперь взгляни на ситуацию в перевернутом виде, так, словно пейзаж сконцентрировался в нескольких узловых точках. Фон сгущается и застывает в некой фигуре, которая и есть я. Вот почему, если все пойдет хорошо, в моей голове постоянно будет вертеться вопрос: кого же она целует, меня или пейзаж? Еще одна опасность: на впечатляющем заднике по контрасту заметнее нескладные фигуры. Если ты не чувствуешь себя мисс Вселенная или мистером Голливуд, объясняйся в любви на фоне мусорных свалок, решись на первый поцелуй в смраде выхлопных труб, протяни руки, стоя спиной к зловонной нефтебазе, и ты окажешься единственным светлым пятном в этом пейзаже, неотразимым воплощением достоинств, ты будешь сиять как алмаз в грязи. Соблазняй в порту Маргера![23]

Однако я обещал дать тебе практические советы. Правда ли, что в Венеции занимаются любовью под открытым небом, буквально на каждом углу? Тут нужно сделать оговорку. Молодые венецианские парочки в большинстве своем не имеют машин. Как видишь, по городу запрещено ездить даже на велосипеде. Куда же податься, когда дома родители? У каждого подростка есть свои укромные уголки, выемки в конце уединенных калле, тихие дворы, объятые полумраком. И я, разумеется, не стану их называть. Сама найдешь (или в компании!), так еще лучше распробуете.

Конечно, эротоманы за прорезями ставен не дремлют. Хорошенько изучи обстановку, осмотрись. Дверные проемы утыканы звонками? Уличные фонари горят слишком ярко? Все эти окна у тебя над головой плотно закрыты? А что там за углом? Тупик или оживленная калле? Не остановится ли у каменных ступенек, сходящих к рио, легкая моторка, на которой в самый неподходящий момент хохмы ради на всю врубят стерео? Не покажутся ли кавалькады гондол, груженных серенадами?

Выбери дверной проем без звонков. Часто это вход в подсобку. Забейся в уголок, где фонарь разбит и не работает. Возьми на заметку баржи, пришвартованные на необитаемых спящих рио. Там хоть и сыровато, но ничего, сойдет. Не мешкая заходи на борт, а потом не оставляй за собой следов: презервативов, скатанных шариком бумажных салфеток, сердечек, вырезанных перочинным ножом на борту. Веди себя прилично, ведь тебе оказали гостеприимство. Кто-то садится на ночной вапоретто до Лидо, по весне или в начале осени, то есть до или после купального сезона. На пляже сколько хочешь незанятых кабинок. Правда, теперь там тоже стремновато, того и гляди нагрянет частная охрана с фонариками.

А в самом центре Венеции подыщи местечко понадежней, откуда можно выйти в любой момент как ни в чем не бывало. Если же вы хотите предаться любви на виду у всех, без всякого зазрения, оттянувшись по полной, тогда вам мои советы не нужны, и никакое место вас не смутит.

Для влюбленных венецианцев это прописные истины. Одно время я тоже играл в эти сентиментальные казаки-разбойники. С пятнадцати до двадцати лет. Все выискивал уединенные местечки под открытым небом. Я расскажу тебе пять коротких историй из того времени. Может, они произошли со мной, может, я от кого-то их услышал, может, сам был их свидетелем.

Венеция - это рыба

История первая. Парочка в конце калле, выходящей на канал. Оба стоят в проеме низкой двери. Оба уже порядком разоблачились. Внезапно появляются муж с женой и дочкой лет пяти. У мужа в руках карта. Он и не думает разворачиваться, настаивает на своем, до него словно не доходит, что он не вовремя, ему подавай нужную улицу. Ничуть не смущаясь, парочка подростков продолжает обниматься, приклеившись друг к другу всем телом. Их обнаженные груди, слившиеся в тесном объятии, прикрывают одна другую. Занавес из рубашек опускается сбоку. Как будто так и надо, парнишка указывает дорогу семейке заплутавших туристов. Девушка с любезной улыбкой вносит кое-какие уточнения в маршрут, чтобы муж с женой снова не заблудились и не доставали расспросами другую парочку.

История вторая. После долгих блуждании парень с девушкой наконец выискивают чудесный портал, удачно укрывшийся в складках города. Они усаживаются на широких монументальных ступенях, очень, кстати, удобных, и приступают к полезному обмену мнениями По ходу лобзаний, глаза вареных рыб замечают сквозь полузакрытые веки обращенные на них телекамеры. Их по меньшей мере пять, прямо мультимедийный расстрельный взвод. Должно быть, здесь находится какое-нибудь солидное учреждение. Охранник на проходной как пить дать уже прильнул к экранам, занимающим всю стену, и оценил из своей капитанской рубки виды сбоку и сверху, анфас и в профиль, все эти телеизлияния и катодные ласки.

История третья. Еще одна влюбленная парочка, решительно не знающая, куда податься. По ночам, часа в три, на лавочке в центре кампо происходит нечто вроде бега в мешке на месте. Снизу торчат ноги в спущенных до колен штанах. Сверху колышется беспокойная ткань. Это девушка накрылась широким пальто, забралась на скамейку и оседлала парня. Они занимаются любовью на глазах у всех. Только все уже спят.

История четвертая. Парень с девушкой занимаются этим стоя в углублении запертого подъезда в темном дворе. Девушка прислонилась спиной к двери, парень штурмует ее напористыми, проникновенными толчками. Нелегкая механика, неловкое совокупление. Парень дает маху, пролетает вперед и врезается в здоровенный висячий замок с зазубринами. Боль адская. Парень жалобно скулит. У него снова набухает, но уже не от желания, а от боли. На самом конце вскочил синяк. В метре от двери на первом этаже окно. Неожиданно раздвигаются занавески, сквозь них просовывается загадочная рука, кладет на внешний подоконник пачку бинтов и баночку мази от ушибов. Затем точеная рука санитарки тихонько исчезает.

История пятая. Девушка поздно возвращается домой и рассеянно смотрит по сторонам. "Какой-то знакомый тип, — мелькает у нее. — Да, точно он". Стоит себе посреди кампьелло у тумбы колодца. Перед ним на коленях девица — ублажает его. Парень и не думает прерывать подружку, занятую делом. Он обменивается взглядом с девушкой, проходящей по кампьелло, тоже узнает ее, машет рукой в знак приветствия, непринужденно улыбается и весело восклицает: "Эх!"

Попробуем предложить красивую концовку. Снова пересчитай колонны Дворца дожей, начиная с той самой, которая выдается из общего ряда. Только на этот раз веди счет со стороны пьяццетты,[24] напротив библиотеки Марчиана.[25] У седьмой колонны подними голову и взгляни на капитель. Увидишь полоску, как в комиксах или немых мультиках. Это одна из самых грустных и трогательных историй любви. Такая восьмиугольная любовь, изложенная против часовой стрелки. Исходная сцена высечена на уровне фасада.

Первая сторона: по улице идет юноша. Из окна выглядывает длинноволосая девушка.

Вторая сторона: они назначают первое свидание. Юноша и девушка любезно беседуют.

Третья сторона: девушка гладит юношу по лицу.

Четвертая сторона: они целуются.

Пятая сторона: они предаются любви.

Шестая сторона: родился ребенок, он в свивальнике. Мама с папой ласкают его.

Седьмая сторона: ребенок вырос.

Восьмая сторона: ребенок умер. Родители оплакивают его могилу.

В этой печальной повести я хочу обратить твое внимание на три вещи. Во-первых, в Средние века девушки тоже проявляли инициативу с помощью рук. Во-вторых, и в Средние века ложились в постель до женитьбы. В-третьих, все участники происходящего изображены в скорбных вытянутых позах. Действующие лица расположены с неизменной симметричностью, их жесты показаны в зеркальном отражении. Героев облачили в длинные одежды, отвесно ниспадающие до земли. Везде, кроме пятой сцены. Под тканой рябью простыней, в драпировке волнистых складок, опрокинутые льняной бурей двое возлюбленных улеглись на ложе в виде ромба или скорее перекошенного прямоугольника. Словно само это ложе пошло наискосок, а матрац принял ромбовидную форму. Страсть закружила ложе по комнате, заставила его пронестись вприпрыжку по полу. Любовь диагональна, она переворачивает эстетические каноны, нарушает строгую хореографию готического барельефа.

Руки

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

Тебе непроизвольно хочется ее потрогать. Ты касаешься ее, ласкаешь, пошлепываешь, пощипываешь, пощупываешь. Ты не переставая лапаешь Венецию.

Ты опираешься на парапеты мостов. Балюстрады моста Риальто отполированы миллионами рук. Значит, и ты уносишь с собой несколько каменных молекул. Они забились тебе в подушечки пальцев, в бороздки их отпечатков.

Проведи ладонями по низким металлическим поручням вдоль каналов.

Расставь руки и попробуй дотронуться до противоположных стен, образующих калле. В самых узких из них тебе не расправить и локтей. Их словно выкроили на заказ по твоей фигуре, хоть протискивайся боком. Рекомендую тебе одну такую калле за кампо Сан-Поло. Она так и называется — Узкая,[26] шириной шестьдесят пять сантиметров.

Венеция - это рыба

Ты обдираешь крошащуюся штукатурку, разъеденные, растрескавшиеся кирпичи. В игре "Поиски сокровищ" массовики-затейники засовывают в бесчисленные щелочки бумажки с ребусами. Отгадаешь — перейдешь на следующий уровень. Наркоторговцы прячут там пакетики со своим товаром.

Подними руку и коснись свода соттопортико[27] — подворотни. В сестьере Дорсодуро, при спуске с моста дель Винанте, можно спокойно достать до штукатурки над входом в соттопортико. Здесь повсюду налеплена жвачка на любой вкус и цвет, мостовая жвачка на мосту Жвачек. Окаменевшие лакричные пережевки желтовато-табачного цвета соседствуют с ядовито-розовыми флуоресцентными жемчужинами клубничного замеса и ярко-зелеными чернобыльскими подушечками перечной мяты в мозаичном обрамлении из затвердевшего каучука. Летом 1993 года я затеял их подсчет. Сначала насчитал 897. Через четыре года их стало 3128. Это внушительное абстрактное мозаичное панно, результат ручного, а точнее, челюстного коллективного труда кустарей-жевателей, следовало бы взять под контроль управлению охраны памятников.

Ты освежаешься водой из питьевых фонтанчиков. Ты затыкаешь их носик и пускаешь трехметровые гейзеры из дырочки посредине.

Ты гладишь ласковых кошек.

У тебя возникает соблазн испытать на прочность швартовы водных трамвайчиков. Привязанные к причалу, швартовы натягиваются и жалобно стонут. Матрос делает тебе знак отойти. Может отхватить запястье. Сам-то он управляется с ними в толстых кожаных перчатках.

Ты довольствуешься тем, что трогаешь на бортах вапоретто странные металлические грибы — битенги, на которых крепится канат. Ты касаешься их гигантских родственников на рива дей Сетте Мартири в акватории Сан-Марко или каменных тумб на Дзаттере. Это приспособления для швартовки крупнотоннажных судов. На фондамента ты с любопытством отрываешь от земли тяжелые кольца, вставленные в брусчатку: к ним швартуются барки.

Ты опираешься на плечи гондольеров, когда они помогают тебе взойти на борт гондолы — парома. На всякий случай ты хватаешься за причальную сваю, вбитую в дно и называемую в Венеции брикола.[28]

Ты проводишь пальцами по уключине — форкола,[29] торчащей на корме гондол. Боччони ничего не придумывал, его "Уникальные формы непрерывности в пространстве"[30] — скульптура, запечатлевшая тело в движении, кажется сборной конструкцией из уключин. Человек идет, распространяя вокруг себя мускулистые сгустки, и оставляет их позади. Он воплощает собой движение, тело, разросшееся как при наложении кадров прогулки. Подогнанные один к другому шаги, послесвечение на сетчатке. Скульптура Боччони наводит тебя на мысль, что уключина — это тоже подвижная недвижность, движение, представленное с точки зрения неподвижности. Подобным образом надо испытывать каждую скульптуру: ставить ее на корму гондолы вместо уключины и проверять на скульптуре упор весла, выявляя всевозможные тенденции искусства.

Венеция - это рыба

Уключина — это пережиток прошлого. И вовсе не потому, что осталась в прошлом. Наоборот, придуманная в прошлом, она предвосхищает будущее. Ее как будто смоделировал финский дизайнер в XX веке. Он сел в машину времени и заранее всадил уключину в борт гондолы несколько веков назад. Когда родился Альвар Аальто?[31] В семнадцатом веке?

Теперь понаблюдай за тем, как ее касается весло. Благодаря своим изгибам, изломам, разомкнутым проушинам уключина позволяет веслу занимать с дюжину упорных, наклонных, промежуточных позиций. Один-единственный гребец с помощью одного-единственного весла по одному борту на любой другой лодке сумел бы разве что комично ходить по кругу. То ли дело гондола. Из-за смещенного центра тяжести она идет передним и задним ходом, причаливает и отчаливает бортом, замедляет ход, стопорится, идет по диагонали, поворачивает под прямым углом, сохраняет равновесие, гасит удар волны. Весло зачерпывает воду, пришлепывает, прихлопывает, добывает, режет, месит, вертит, переливает как половник, взламывает как фомка. Весло входит в воду наискось, вылетает назад почти горизонтально, едва не касаясь воды. Когда нужно, оно погружается вертикально, на крошечном свободном участке в несколько квадратных сантиметров. Если поиграть запястьем, оно порывисто вращается как отвертка и толкает эту черную деревянную зверюгу длиной в двенадцать метров, которая юрко выбирается из немыслимых заторов.

Сходи посмотреть, как гондолы выходят со своей главной стоянки в акватории Орсеоло рядом с площадью Сан-Марко. Они проскальзывают десятками с точностью до миллиметра, не задевая друг друга. Гондольеры работают веслом, переговариваются, перекликаются, не обращая ни малейшего внимания на низкий мост, о который вот-вот расшибут себе нос. В самый последний момент они, почти не глядя, наклоняют голову, легонько касаются нижней части арки и причесываются о кирпичный свод.

Во время гребли гондольеры выставляют вперед одну ногу и отводят назад вторую. Передняя нога опирается на крошечную приподнятую подставку, клинышек. Упор делается на пятку, затем на ступню и пальцы. Работает все тело. Гондольер подался вперед и толкает лодку. Понаблюдай за формой тел гондольеров в состоянии покоя. Они смутно напоминают питекантропов. Руки чуть свешены, округлые плечи, затылок, лопатки, большие ключицы. С левой по правую руку они опоясаны сплошными У-образными мускулами.

Венеция - это рыба

Снова обхвати руками округлые тумбы колодцев, закрытых бронзовыми крышками. Если ты играешь на барабанах, сходи постучать по крышке колодца на кампо Сан-Сильвестро. Она звучит как музыкальный бидон на Антильских островах, такой steel drum.[32] Каждый квадратный дюйм издает свой звук, тут низкий, там глухой, тут чистый, там дребезжащий.

Ударники моложе двенадцати лет разгуливают по городу одиннадцатого ноября, в День святого Мартина. Они заходят в лавки, звонят в двери и колотят черпаками по днищам кастрюль до тех пор, пока их не одарят сластями и мелкой монетой. Они распевают колядку на мелодию гимна берсальеров:

San Martin хе 'ndà in sofita

a trovar la so' novissa

so' novissa no ghe gera

san Martin col culo par tèra! [33]

Святой Мартин забрался на чердак,

Невесту он проведать не дурак.

Святой Мартин невесты не застал

И с чердака на задницу упал!

О чем говорит нам этот куплет? Этот куплет говорит нам о том, что и святые ведут насыщенную личную жизнь, что вечно женственное начало толкает нас ввысь, на чердак, поскольку амур — это человеческое существо в условиях неба. А еще этот куплет говорит о том, что без девушки мы обречены на кровосмесительный грех с матерью землей. И вполне естественно, что обо всем этом нам напевают дети, то есть купидоны, эроты. Только им ведома тайна секса. Все мы хорошо знаем, но неохотно признаем, что они-то и есть чувственность, эрос. Как-то раз я натолкнулся на компанию моих двадцатипятилетних приятелей. Они тоже бродили по улицам, гремели кастрюлями и горланили "Святого Мартина". Они нигде не работали и наскребли кой-какую мелочь.

Закрой глаза и читай пальцами лица скульптур, барельефы, лепные украшения, буквы, высеченные на досках в человеческий рост. Венеция — это нескончаемый шрифт Брайля, алфавит для слепых.

Лицо

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

Итальянское vólto — лицо — по-венециански значит "маска", как и "персона" по-латыни. Антропологические исследования о венецианском карнавале показывают, что между Крещением и Великим постом мир переворачивался. Сын проявлял неуважение к отцу, люди предавались повальному греху, дозволялось глумиться над королем. Все это было нужно, чтобы подтвердить привычный миропорядок. Преступить закон означало восславить его. Однократное нарушение закона во время установленного праздника было равносильно признанию его верховенства на все остальное время.

По Венеции ты ходишь с таким лицом, каково оно в самом деле: общественным местом. В этом городе нет частной жизни. Здесь все постоянно встречаются, люди то и дело здороваются, продолжают говорить на удалении метров в двадцать, повышая голос в толпе прохожих. Расстояние между противоположными окнами на одной и той же калле один метр. Очень трудно делать что-то тайком, вести двойную жизнь, скрывать собственные знакомства, интрижки, измены.

Если ты местный, тебе так и хочется встряхнуться и пройтись, оставив дома себя самого. Прогуляться и передохнуть от собственного "я". Отрешиться от своих мыслей, позабыть о себе. Выйти и просто смотреть по сторонам. Пусть за тебя думает пейзаж, ты же будешь созерцать его проявления: звуки, запахи, мимолетные виды. Но вот тебя уже окликают, называя по имени, и ты вновь становишься собой, вспоминаешь, кто ты.

Генри Джеймс писал, что Венеция похожа на квартиру с множеством коридоров и гостиных. Здесь без конца перемещаешься внутри и ни разу толком не выходишь наружу, даже на улице нет признаков внешнего. По-видимому (именно эту видимость маска и создает), венецианская страсть к маске возникла из этой самой необходимости в инкогнито, в защите своего личностного начала. Ибо в этом городе общественная жизнь заставляет тебя показывать свой характер на самой поверхности лица, отображая на лице свои душевные порывы. Ты тоже становишься своеобразным персонажем, отчасти карикатурным, стилизацией самого себя.

Арлекин, Панталоне, Коломбина — все это уличные типажи, постоянно пребывающие вне себя. Чудится, будто они без передышки делают себе татуировку, в точности воспроизводящую с ног до головы их облик. Они живут на поверхности собственного тела. Они объявляют тебе обо всех своих намерениях. Они раскрывают перед тобой всякую побочную цель. В них нет никакой двойственности. Они действуют без оглядки, рубят сплеча. Голод у них всегда зверский (Арлекин); честолюбие — ненасытная жадность (Панталоне); любовь — сентиментальная слащавость (Коломбина). У них нет фильтра между мотивом и поступком. Они ведут себя комично, смешат, кажутся простаками, но вовсе ими не являются. Они олицетворяют собой то, что происходит с душой, когда та вынуждена покинуть свои тайники, переместиться на поверхность и постоянно быть на виду. Каждый из них есть совокупность выразительных жестов, сгусток сочной речи, шумных перебранок, общительного нрава. Их маски — не двойная личина, не наносной лоск или, того хуже, притворная бессмыслица. Они сами как загустевшие, уплотнившиеся, намозоленные лица. Они настолько притерлись к своей публичной роли, что их кожа задубела. Что происходит с душой, когда ее приковывают к коже и ссылают на поверхность лица, когда ее заставляют самовыражаться в любую минуту? Комедия дель арте и масочные комедии Гольдони — это не фарс, это трагедия поверхности.

Венеция - это рыба

Из многочисленных традиционных масок, используемых во время карнавала, я хочу напомнить тебе лишь об одной. Это женская маска. И она ведет себя достаточно коварно по отношению к женщинам. Это полумаска мореты,[34] черный овал с разрезом для одних глаз. Держалась она без завязок. Нужно было зажать зубами шпенек, прикрепленный изнутри маски на уровне рта. Поэтому носившие эти маски женщины вынуждены были молчать.

Еще одной женской микромаской была искусственная родинка. Ее называли мушкой, москетой.[35] Она не то чтобы не скрывала, а, наоборот, выделяла точку на лице или декольте, как будто кожа обуглилась под пристальными взглядами, обращенными на женщину сквозь увеличительное стекло желания.

Лавок, торгующих масками, превеликое множество, на любой вкус и кошелек. Самые дорогие маски сделаны из папье-маше. На них уходит много времени и кропотливого труда. Только эти маски делаются по старинке. Если тебе всучат маски из других материалов: прессованного картона, керамики, пластилина — да-да, из пластилина тоже! — знай: они очень хрупкие и по сути бесполезные, разве что на стенку повесить.

Какой город является мировой карнавальной столицей? Рио-де-Жанейро, Виареджо, Венеция? А какие праздники, отмечаемые в лагуне на широкую масленицу, ни за что нельзя пропустить? Расслабься, хватит думать, будто ты постоянно находишься не в том месте и живешь не в то время. Сейчас я скажу тебе, куда пойти, как попасть на нужный прием. Выйди из дому в твоем родном городе в самый обычный день. Вот где праздник! Потоки машин наводняют улицы с утра до вечера. Приглядись к их нарядам из листовой стали, фар, шин, кузовов. Они маскируют тело целиком, а не только лицо, укутывают всю внешность, подменяют собой облик. Карнавальный дух настолько укоренился в горожанах, что у каждого есть собственный выходной автокостюм и собственная карнавальная мелодия, разносящаяся из салонной стереосистемы. Каждый участвует в карнавальном шествии, либо извлекая из клаксона трубные звуки, либо производя взрывы петард. Участники парада обмениваются репликами пьяных собутыльников, соседи по движению переругиваются, звучат проклятия в адрес усопших и матерей, дружно поносится церемониймейстер со свистком и в белых перчатках, нарушаются запреты, несоблюдение правил царит во всем, мир летит вверх тормашками. Венецианский карнавал — это еще пустяк. Он длится пару недель. Зато остальной мир рядится с первого января по тридцать первое декабря.

В Венеции нет и следа автомобиля. Богатые и бедные ходят пешком, не выставляя напоказ эту передвижную декларацию о доходах. Значит ли, что венецианские улицы демократичны? Или они только маскируют истинное социальное неравенство? Верно и то и другое. При желании ты можешь на какое-то время выдать себя за важную персону, не арендуя лимузина. Тут гораздо легче обманывать и соблазнять, тем более что оба эти глагола означают одно и то же. Венеция — идеальный город для Казанов на мели.

Уши

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

Ты должна привыкнуть к тишине и грохоту. В мгновение ока ты выходишь с подбитых ватой двориков на Большой канал, клокочущий пароходами и катерами. От одинокой гондолы ты переносишься к флотилии серенад. Под аккомпанемент фисгармонии их исполняет пончик-баритон, промочивший горло несколькими стаканчиками вина. А туристы знай себе прихлопывают. У гондольеров есть портативный клаксон в виде нёбного язычка. Гондола подплывает неслышно, поэтому перед крутым поворотом гондольер выкрикивает: "Эй-ое, на попе!" Речь идет не о православном священнике. Так называется место для гребли на корме.[36] Кое-где во избежание столкновений установлены выпуклые зеркала. Кроме того, развешены "дорожные" знаки с ограничением скорости для моторных лодок. Они словно взяты из другого времени: максимальная скорость на Большом канале не должна превышать 5 км в час, на канале острова Джудекка 11 км в час, в акватории Сан-Марко 20 км в час. Полицейские, таксисты, "скорая помощь" и плавучие катафалки включают сирену Если тебе интересно увидеть красные пожарные катера с брандспойтами на борту, то они пришвартованы под арками центральной казармы у Ка' Фоскари.

Сирены растягивают корабли в отдалении, расширяют пределы порта, простирая их в небо.

По ночам тебя будят кошачьи разборки. Их участники вызывают друг друга на поединок, заливаясь неистовым визгом заодно с течкой. Шмыгают в узкие проходы кошки, остервенело лают собаки, тишком возятся мыши. Около часа ночи на улицы выходят серые крысы пантеганы[37] — дырявить выставленные наружу пластиковые пакеты с мусором. Они ныряют в каналы и переплывают их, чтобы подобраться к залежам мусора. Название пантегана происходит от mus ponticus — мышь понтийская, то есть приплывшая к нам с Понта Эвксинского — Черного моря. В Средние века эти серые крысы занесли к нам на торговых галерах с Черного моря "черную смерть" — чуму, скрытую в укусе блох. Церковь Реденторе[38] на Джудекке и базилика делла Салюте знаменуют победу над чумными мышами, это памятники истреблению грызунов.

Ты разгуливаешь с томиком Пасколи,[39] проверяя на практике его звукопись языка птиц. Однозвучные горлицы выучили только звук "у". Они здороваются по имени, и все как одна зовутся Гурлулу. Славки-черноголовки, дрозды, стрижи, скворцы, соловьи и прочие неопределенные чирикающие, гнезда свистулек, ветки, зацветшие дудками, судейские свистки на ножках.

Венеция - это рыба

Взлетая, голуби шумят крыльями как чихающий стартер или заевшая передача. Воробьи бесшумно таскают твои чипсы, пока ты потягиваешь аперитив за столиком под открытым небом.

Летом микроэлектропилы цикад работают как датчики. Они сообщают в центр координаты садов, затаившихся между домами. Спецслужбы разбросали их с вертолета словно электронных жучков.

Чайки кружат, клича, над лотками Санта-Маргериты. Торговцы рыбой подбрасывают в воздух летучих рыб, легких сардинок. Лазоревые рыбки летят в небесную лазурь. Чайки глотают их на лету. Они следуют за тобой рядом с теплоходами, неподвижно повиснув в метре от твоей руки. Летят со скоростью баттэлло и ждут, когда ты подкинешь им кусочек.

В лагуне проложены невидимые дороги в самой толще воды. Это судоходные каналы с более глубоким дном. Двойной ряд деревянных свай обозначает водный путь, позволяющий кораблям обходить мели. Чайки отдыхают на верхушках свай, сидя на одноместном кругляшке размером с блюдце. Они проводят сиесту на причальных сваях каналов. Просыпаются они разом, договариваясь о свидании на Дзаттере, вместе с пенсионерами и старушками, вытряхивающими на тротуар сухари и корки тостов.

На поверхности каналов лопаются пузырьки. Их выпускают крабы. Стоячая вода на миг вздрагивает. Ее глубокий сон потревожил хвост морского волка или рывок кефали.

Выбери свой геральдический клич, звучащий родовой герб. Венеция — город тотемов. Ее населяют тысячи аллегорий из плоти и крови, шерсти, перьев и плавников, символические бестиарии, самые настоящие животные, куда более химеричные, чем крылатые каменные львы.

Спустись с моста Риальто на сторону рынка. Пройдись с закрытыми ^глазами. Прислушайся к разноязыкой толпе туристов со всего мира, заполонивших полсотни метров уличного отрезка.

Один слепой писатель говорил, что для него хороший день — это ветреный и дождливый день. Слышно, как шуршат деревья, сворачивая воздух кульком. Плотные потоки воды, соприкасаясь с предметами, позволяют судить о формах города. Тут возвышается палаццо, там раскрыт барный тент.

В Венеции одно и то же облако выливает ушаты воды на кампо и выпускает всего несколько струй, попадая точно в цель узеньких калле. Капли неожиданно истончаются, однако этот водосток бурлит. Соседний канал заполняется маленькими кругами, словно миллиард рыбаков одновременно закинули в него удочки. Немного поупражнявшись, ты сможешь воспринимать на слух неосязаемый дождь, услышишь легкое облачко, звон капелек у самой земли, научишься слушать туман.

Стук твоих каблучков на ночных калле — это пунктуация твоего одиночества.

Колокольный звон нарезает твой день часовыми и получасовыми ломтиками. В полночь с кампанилы Сан-Марко гулко звучит отец всех колоколов-марангон.[40] Он призывает к тишине.

Рот

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

Утром сходи позавтракать на Дзаттере, южную риву города. Или напротив — на риву Джудекки, по ту сторону канала.

На Дзаттере ты вернешься днем, позагорать и съесть мороженое. Джандуйотто[41] вроде бы туринское кушанье, но едят его в Венеции. Это плитка шоколадно-орехового мороженого, "утопленного" в бокале взбитых сливок.

Однако главное блюдо Венеции вовсе не сладкое. Если хочешь изведать ее характер, ты должна заглянуть в бакаро,[42] такую венецианскую харчевню. В городе их все меньше и меньше. Самая высокая концентрация бакаро на улочках близ рынка Риальто. Не буду перечислять их названия, поскольку решил не упоминать в этой книге ни одной гостиницы, ни одного ресторана, бара или магазина. Отчасти по соображениям беспристрастности, отчасти потому, что мы, венецианцы, ревностно храним наши тайны и особо следим за тем, чтобы не распространяться о местах, до которых еще не добрались туристы. Так что считай это вызовом, игрой в поиски сокровищ.

Хочешь распробовать венецианскую кухню? Научись смаковать венецианский алфавит, закручивать звуки рулетом на языке, пережевывать местное наречие. Одно венецианское словечко ты уже используешь через слово: чао.[43] Ciao — это сокращенное от венецианского s'ciavo,[44] то есть "schiavo vostro"[45] — "ваш покорный слуга". Заметь попутно, что итальянский западает на звуковой смычке согласных "s" и "с". Вот и приходится писать это s'ciavo с апострофом. Не знаю, как ты, но я вечно норовлю произнести щенок или щепка как шельма или шериф. Другое слово, появившееся в Венеции и облетевшее мир, — это слово гетто. Гетто, по-итальянски ghetto, происходит от getto[46] — формы глагола gettare — лить, отливать. Дело в том, что на острове, отведенном пятьсот лет назад еврейской общине, находилась плавильня. Места было мало, поэтому евреям пришлось развивать высотное строительство. Дома Гетто на Каннареджо достигают семи-восьми этажей, подлинные небоскребы того времени.

Попробуй замаскироваться под венецианку. Точнее, под жительницу материковой части Венето, ведь ты наверняка не сумеешь правильно произнести фразу, которой я собираюсь тебя научить. Отправляйся на Риальто по ту или другую сторону моста, и спроси у кого-нибудь:

— Capo, ghe xé ип bàcaro qua vissìn?[47] (Синьор, есть тут где харчевня поблизости?)

Венеция - это рыба

Умоляю, "е" в венецианской форме "хé" — есть, должна быть закрытой. Что до пресловутой "х", то это обычная, хоть и сомнительная транскрипция простого мягкого североитальянского звука "с" (звонкой фрикативной дентоальвеолярной согласной), как в слове rosa — роза, чтобы было понятно. После того как ты худо-бедно задашь этот вопрос, прохожий глянет на тебя немного растерянно и тут же сообразит что к чему. Услышав твой чудной акцент, он подумает, не жила ли ты какое-то время в Ровиго, Беллуно или Вероне.

В небольших витринах бакаро выставлены: половинки яйца вкрутую, рулеты из килек, крабьи ножки, оливки по-асколански, рисовые биточки, фрикадельки, тушеный говяжий рулет под соусом, салат из отварной телятины, жареные сардины, беспанцирные крабы, осьминоги, вяленый мерлан, лук, бычья колбаса, олений окорок, квадратики мортаделлы, кубики приправленной моцареллы, параллелепипеды горгондзолы. Естественно, их нужно "оттенить", то есть запить стаканчиком вина. Когда-то вино разливали прямо из бочки за стойкой.

Неясно, откуда пошло само это выражение "оттенить". Так даже лучше, пусть его происхождение тоже остается в тени. Попросту говоря, "тенистость" может означать непрозрачность вина. Хотя, скорее всего, его значение относится к летним возлияниям под открытым небом. В тени кампанил можно было укрыться от летнего зноя и пропустить стаканчик холодного вина. Сказать "пошли оттеним" было все равно что подмигнуть, имея в виду "зайдем куда-нибудь выпить".

Вот увидишь, вся эта легкая закуска в бакаро быстро подменит настоящую еду, превратившись в непрерывное стоячее пиршество у прилавка. Канапка за канапкой, один лакомый кусочек собирает целую коллекцию деликатесов.

Зато старых рыбных закусочных-жаровень уже не найти. Жарельщик[48] наполнял калле непередаваемым смрадом. Он продавал лазурную рыбу, анчоусы, сардины, бычки, мойву, кальмаров, молодь каракатиц, креветок. Насквозь замасленные кульки плюс огромные ломти белой или желтой поленты. Так и перекусывали. Порция холестерина после дневного сеанса или футбольного матча. Сладкоежки предпочитали клевать гардо[49] — каштановые лепешки и лакомиться запеченными грушами, которые тоже продавались прямо на улице.

Подходит время ужина. На аперитив закажи в баре сприц: вода (хотя, по крайней мере в Венеции, для фирменного сприца нужна сельтерская), белое вино и на выбор биттер кампари, апероль, селект с долькой лимона и оливкой. Сприц — это наследие габсбургской оккупации. Отсюда и до самого Триеста в каждом баре тебе приготовят сотню их разновидностей, прямо-таки сообразно различным оттенкам диалектов. Пьется сприц в удовольствие. Как говорится, сам идет. И кажется легким, правда натощак легкость может оказаться обманчивой.

Венеция - это рыба

Ты готова рискнуть? Хорошо, в Венеции становится все больше фастфудов. Я предложу тебе три особых блюда. Попробуешь при случае, у них своеобразный вкус. У тебя может все онеметь во рту. Ты озадачишь своих воздыхателей. Высокое содержание лука — это противопоцелуйное средство.

Блюдо номер один: биголи под соусом.[50] Биголи — это полые спагетти. Соус — острая поджарка из лука и соленых сардин.

Фонетическое отступление. Итак, я дал тебе попробовать название блюда. Теперь снова скажу, как его пережевывать. В форме единственного числа — биголо звук "л" не слышен. Кончик языка остается внизу, он даже не поднимается и не касается альвеол верхних зубов, как в случае с обычным "л". Вернее, задняя часть языка изгибается, образуя некое призрачное подобие звука "е": "биго(е)о". При этом все же следует разделять два сиамских "о". Во множественном числе эти тонкости исчезают, потому что гласные уже другие. "Л" пишется — "биголи", но совсем не произносится: "бигои". Та же история со словами, которые встречались тебе в предыдущих главах: "форкола" — уключина — "форко(е)а"; множественное число: пишется "форколе", произносится "форкое". "Брикола" — причальная свая — "брико(е)а"; множественное число "бриколе" — "брикое". "Сulо" — задница: в единственном числе "ку(е)о", во множественном "culi" — "куи"…

Блюдо номер два: сардины в луково-уксусном маринаде саор.[51] Это жареные сардины, замаринованные в течение дня в луковой поджарке с добавлением вина и уксуса. Отсюда и особенный вкус, по-венециански "saòr". Блюдо подают холодным; Это основное блюдо на празднике Спаса, в третье воскресенье июля. Его едят в лодке, покачиваясь на волнах акватории Сан-Марко, или за столами, вынесенными из дома на фондамента до начала фейерверка. Зимой блюдо становится более калорийным, когда в маринад добавляют кедровые орешки с изюмом.

Блюдо номер три: печень по-венециански.[52] Говяжью печень готовят не слишком долго, но и не слишком быстро в неизменной луковой поджарке. Иногда в сковородку подливают стакан красного вина или марсалы.

Поздним вечером с друзьями можно выпить на кампо Санта-Маргерита, средоточии ночной жизни в Венеции. Зимой центр тяжести смещается в Каннареджо, на фондамента делла Мизерикордия.

Нос

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

У каждого рио своя индивидуальность. Некоторые весьма экспансивны, они с ходу вовлекают тебя в свою смердящую летопись. Самыми зловонным считаются рио делле Мунегете — он течет вдоль границы между сестьерамн Санта-Кроче и Сан-Поло, и вонючая излучина между фондамента дель Ремедио и сотопортего[53] де ла Стуа, за фондом Кверини Стампалия. Прочие скорее интроверты и лицемеры. И только общий отлив, сухая банка в состоянии обнажить их затхлое нутро. Оно неумолимо взбирается по трубам и разносится через сливы в раковинах и биде на нижних этажах. С недавних пор вновь начали углублять каналы, снимая почерневший от ила грунт. На бьеннале 1997 года американский художник Марк Дион просеял все предметы, погребенные в десяти кубических метрах непролазной лагунной жижи. Он составил каталог из сотен керамических осколков, залитых водой лампочек, бутылок без посланий, затонувших кукол, покрышек-амфибий, стиральных машин и отопительных котлов капитана Немо.

Наши деды преспокойно купались летом в акватории Сан-Марко. Утверждают, что и тогда вода была не больно чистой. Может, другими были санитарные нормы. В детстве я возвращался на вапоретто с Лидо после купания и видел, как ребята из Кастелло сигали в воду, ныряли ласточкой с брикол потолще. Родись я двумя веками раньше, наблюдал бы с моста Риальто, как вечером лорд Байрон плавает себе по Большому каналу. Утром первого января отважные шестидесятилетние моржи окунаются на Лидо в ледяную морскую воду перед телекамерами, чтобы растормошить сонные новогодние теленовости.

Во многих домах в каналы сливают воду из умывальников и ванн, а может, и откуда еще. Недаром венецианская народная поговорка гласит… Нет, вначале я сделаю переперевод пословицы, то есть заранее выведу ее мораль. Смысл пословицы примерно такой: случаются времена, когда даже никчемным людишкам удается что-то сделать. И наоборот: щеголять своими навыками в каком-то деле еще не значит в нем преуспеть, поскольку при определенных условиях любой способен добиться хорошего результата. А вот и пословица: d'ista, апса i stronsi gaégia.[54] Перевод: летом и дерьмо плавает. Как же возникло это изречение? Июльским днем неизвестный венецианский философ, должно быть, остановился на берегу канала и задумчиво устремил взгляд на длинную регату проплывавших мимо какашек. Ему хватило и пяти минут. Не то что его китайскому коллеге, годами сидевшему на берегу реки в ожидании трупа своего врага!

Венеция - это рыба

Еще одна непреложная эстетическая заповедь звучит так: se se vol rÌdar, bisogna discòrsar de merda[55] — лучшая шутка — про дерьмо прибаутка. Грандиозное понимание смеха, сторицей воздающее нам за утрату второй части аристотелевской "Поэтики", посвященной комедии. Но сейчас мне хочется оспорить справедливость этой пословицы, ибо, на мой взгляд, не всякое облегчение только смех и развлечение. Я расскажу тебе случай, когда экскременты вызвали не ядовитые усмешки, а участие и заботу. Я понимаю, что это титаническое предприятие. Поэтому и обращаюсь за вдохновением к музе литературных фекалий, к творцу прозаического стула, если таковые вообще бывают. Впрочем, один мне вспоминается. Это Никколо Томмазео.[56] Его нахмуренная статуя на кампо Санто-Стефано пристроилась задом к стопке книг в толстом переплете. Из-под фалд редингота стекают диарейные извержения в форме кодексов и томов. Венецианцы прозвали его "il Cagalibri" — "Книгокаком".

Возвысь мою речь, о Никколо, сделай так, чтобы я не оскорбил слух или взор, писчую или туалетную бумагу.

Теперь я могу начать мой рассказ.

В восьмидесятые годы в Венеции стали высаживаться туристические группы из Восточной Европы. Одеты они были кое-как, в акриловые, легковоспламеняющиеся рубашки и куртки. Мужчины носили сандалии, женщины использовали бледные тени для век, которые у нас прилагались в подарок в пакетиках чипсов. От рассвета до заката они прогуливались по калле организованными, молчаливыми группами. Вид у них был слегка ошарашенный. Всю ночь они ехали из Будапешта или — Праги, чтобы за двенадцать часов урвать глазами как можно больше города. Ты сталкивался с ними на риве возле колонны со львом святого Марка у Дворца дожей. Они сидели, болтая ногами в горгондзольной воде акватории. От раскаленных пяток, опущенных в изумрудную илистую взвесь, с шипением поднимался солоноватый пар. Так они импровизировали освежающие ножные ванны, хотя уместнее их назвать водоочистительными, ведь под ногтями пальцев туристы уносили с собой определенное количество акваториальных бактерий, чем способствовали очистке водоема. К вечеру, обессиленные, они разъезжались на своих "Икарусах", припаркованных на острове Тронкетто, рядом с пьяццале[57] Рома, автомобильном терминале, расположенном в конце моста через лагуну.

Итак, вот что я увидел.

Венеция - это рыба

Сцена происходит солнечным июльским утром на деревянных мостках, ведущих к плавучей пристани водных трамвайчиков Сан-Тома на Большом канале. Вижу, возле билетной будки одна блондинка отошла от группы и скорчилась в уголке. Смотрит умоляющим взглядом, лицо растерянное. Схватилась за живот обеими руками. Рядом женщина лет пятидесяти пытается загородить ее своим телом. Наверное, мать. Вынула из урны страницы газет, развернула их и раскладывает на площадке. Мы все сразу понимаем и отворачиваемся до того, как девушка сядет на корточки.

Конец рассказа.

Большего я не скажу, во-первых, потому, что на этом и надо остановиться, во-вторых, потому, что я тоже отвернулся. Вот к этой детали я и вел, к этим сотням глаз, которые запрещают самим себе подглядывать. Я бы назвал это парадоксом безразличия. Это был единственный случай в моей жизни, когда все делали вид, будто ничего не происходит, и при этом выражали сочувствие. Равнодушное отношение к человеческой судьбе вылилось в акт сострадания.

Учти, что пристань Сан-Тома расположена между несколькими довольно сложными изгибами Большого канала. Вблизи нет ни баров, ни других общественных заведений с туалетом. Представь себе иностранку, недавно приехавшую в город. Вполне возможно, эта девушка впервые в жизни оказалась за границей после падения Берлинской стены. И тут, на тебе — прихватило живот средь бела дня. С одной стороны улица, с другой — канал. Всего в нескольких метрах снуют лодки и переполненные вапоретто. Припекает солнце. Куда деваться? Она прекрасно понимает, что не успеет добежать до туалета и вынуждена справлять нужду на глазах у всех. Но все выручают ее, сочувственно отводя взгляд.

Спасибо, Книгокак.

Откроем окно, вдохнем свежего воздуха. До сих пор мы вбирали в себя зловония, так почувствуем облегчение и вставим душистый абзац. Дойди до рынка у Риальто, через кампо Сан-Джакомето по кампьелло де ле Бекарие. Именно так, а не наоборот. Маршрут выбран не случайно. Для начала втяни запахи зелени, овощей и фруктов с калле, уходящих после руги[58] Риальто в сторону от Большого канала. Пользуясь случаем, окрась сетчатку цветами растительных пирамид, пощекочи слух шуршанием полиэтиленовых пакетов, выкриками на местном говоре торговцев фруктами. Завершается маршрут на рыбном рынке. Да-да, наше ароматическое отступление уже закончилось. Впереди нас ждут новые дурно пахнущие абзацы. Придется опять принюхиваться. На сей раз в нос шибает рыбным запашком. Каскады скользкой биомассы трепещут в металлических лотках, покрывая пятнами ледяную крошку, брызжа органическим гранатовым сиропом. Рыбники в резиновых сапогах склоняются над прилавками и погружают руки по локоть в свежий трупный желатин. Они наполняют посиневшими руками водонепроницаемые кульки и прозрачные пакеты на весах. Ногти у них покрылись коркой из черной жидкости каракатиц, солоновато-горькой крови, клейкой слюны.

Венеция - это рыба

Старинные каменные доски предписывают минимально допустимые размеры рыб, разрешенных для продажи. Их можно прочесть на Риальто, в Кастелло неподалеку от виа[59] Гарибальди, а также на кампо Сан-Панталон. Приведу здесь содержание одной из таких досок с кампо Санта-Маргерита:

краснобородка, султанка, 7 см

пеламида, окунь

лаврак, дорада, зубан, горбыль, 12 см

спарус, толстогубик, лобан,

бриль, сингиль, черная кефаль,

остронос, сайда, камбала, палтус, ромб

угорь 25 см

устрица 5 см

мидия 3 см

С недавнего времени на многих калле можно увидеть старые пластиковые бутылки, наполненные водой из-под крана. Бутылки стоят прямо на тротуаре у стен. Их выставляют на ночь к защитным жалюзи или на приступок у подъезда. Некоторые намертво прикручивают проволокой к газовым трубам или стенным крюкам. Бутылочные эти вешки выглядят как символы чистой воды. В действительности — это средство от писунов. Кошки вроде бы обходят их стороной. Это сильнее их. Ну не могут они на прозрачный сосуд с водой. Даже не знаю, какой кошатник придумал этот фокус. Факт тот, что владельцы магазинов, лавок и простые горожане метят таким манером территорию, а заодно утилизируют пластиковые бутылки. Они состязаются с кошачьими побрызгушками, нанося границы своей лишенной запаха карты, борются с обонятельной геополитикой бездомных кошек.

Но и среди людей находятся такие, кто принимает калле за общественный туалет. На отдельных углах ты можешь заметить таинственные каменные выступы из простого или оштукатуренного кирпича. Иногда они еще покрыты кованой сталью. Попробуем их описать. Местоположение: на поворотах, там, где калле делает колено между домами, стоящими под прямым углом. Один выступ, обшитый стальным листом, имеется и на вершине моста в сторону кампьелло Сан-Рокко. Высота: чуть больше метра. Форма: каменная плита напоминает двухскатную крышу, кирпичная кладка — четвертушку карликового купола выпуклых очертаний, дольку гигантской лепешки, ломоть кулича. У выступов из кованой стали пузатые профили с угрожающими копьевидными остриями. Для чего все это? Для того чтобы отучить мирян ходить тут по-маленькому. Заостренная сталь в пояснениях не нуждается. А вот принцип работы двухскатной крыши и купола более изобретательный. Они спроектированы с таким расчетом, чтобы брызги отлетали обратно на очередного невежу и, главное, чтобы его струйки попадали ему же на ноги. Потому эти антиписсуары часто не доходят до брусчатки. Обычно нижний край свисает над землей сантиметрах в тридцати.

Большое число антисортиров говорит об одном: с помощью подобного рода сносок внизу архитектурной страницы, пометок к собственному городскому убранству, микростроительных примечаний Венеция вынуждена напоминать, что не является туалетом, не признает себя отхожим местом и опровергает свое родство с ватерклозетом. Очевидно, это знак того, что неудержимый порыв, который она вызывает у преданного посетителя, проявляется в желании последнего с охотой пописать прямо на нее.

Венеция - это рыба

Мы с ребятами и не знали, что это давным — давно придуманные антиклозеты, дюшановские писсуары с точностью до наоборот, "ненужники". Мы играли на них с фигурками футболистов, скатывали их с этой горки по очереди, одну за другой, потом каждый забирал свою из кучи-малы. У этой игры было свое название: "лесенка". Так мы обозначали нырок фигурки с трамплина покатых ступенек.

Я мог бы написать целый трактат об уличных играх в Венеции.

"Палка и чурка" — примерно то же самое, что игра в чижика. Бейсбол или крикет для кампьелло. Вместо мяча заостренная с обоих концов чурочка в виде толстенного карандаша. При известной сноровке битой ударяют по одному из заостренных концов, подбрасывают чурочку вверх примерно на метр, и, пока она вращается в воздухе, вторым ударом биты пускают ее как можно дальше. Иногда она со всей силы попадала тебе точно в лоб. Подсчет очков был замысловатым. Он основывался на каких-то несуразных и комичных ставках до удара и тщательных замерах расстояния, на которое улетела чурочка от дома или базы.[60]

В "каблук" играли именно каблуками, купленными у башмачника. В более современном варианте — плоскими битками в форме шайбочек из твердой резины. Они имитировали шары для игры в бочче[61] на призрачной двухмерной равнине площадки. Только в "каблуке" не было маленького стартового шара. Догонялки состояли в том, чтобы твой каблук приземлился как можно ближе к каблуку противника. Ловкое движение запястья, и каблук взлетал, крутился в воздухе, планировал и шлепался на землю.

Для игры в металлические бутылочные пробки чимбани[62] мелом чертились дорожки. Иногда мостовой не хватало. Тогда мы загоняли пробки щелчками в молочную лавку. Там проходили зарубежные этапы велогонки "Джиро д'Италия". Экзотические ралли под ногами у покупателей.

Мы удирали на великах от штрафа и пеших регулировщиков. Упрашивали соседа вернуть конфискованный мяч.

А еще мы играли в чеканку, классики и салки.

А еще в духовую трубку. Длиной в полметра. Такая пластиковая трубка с насечкой продавалась в зоомагазине. Вообще-то ее использовали как жердочку в клетках для канареек и попугайчиков. Пульками служили хлебные катышки или красная оконная замазка. Их еще можно увидеть на указателе рио де ла Толетта. Эти свидетельства прицельной стрельбы так и прилипли к мишени на десятки лет. "Духовушки" покрупней стреляли канотами[63] — бумажными конусами.

Венеция - это рыба

Перечень наверняка неполный. В детстве я во все это играл. Думаю, что принадлежу к последнему поколению, которое знает правила этих игр. Слишком сложные правила, толком и не объяснишь. Уличные игры пережили технологическую мутацию. "Духовушки" заменили на помповые водяные ружья с мощным ударом струи на пять-десять метров. Калибр постоянно укрупняется. Дети наполняют ружья в фонтанах. Воду заливают литрами. Вместимость магазина неуклонно растет: "Ликвидатор" 200, 500, 1000. В семидесятые стали подражать большому спорту. Появились баскетбольные корзины, приделанные к решеткам. На малолюдных калле возникли очерченные мелом теннисные корты с резинкой вместо сетки. Непрестанные перепалки по поводу того, где пролетел мяч. Над сеткой! Нет, под! Нет, над! Появление пластиковой "летающей тарелки" фрисби ознаменовало окончательный переход на пластмассовые уличные игры промышленного производства.

Но почему я говорю с тобой о детских играх в главе, посвященной носу? Потому что они исчезли. Вместо них в воздухе витает только призрак, дух. А призраков чуешь носом. Духов вдыхаешь и выдыхаешь.

Венеция битком набита призраками. На писателей и режиссеров, блуждавших по ее калле, нападали демоны из Злых Щелей, Мадонна Лизетта, Отелло, Лунардо, графиня Ливия Серпьери, мисс Бордеро, Густав фон Ашенбах, Андреас фон Фершенгельдер, Мэри и Колин. Список мог бы быть бесконечным. Ну вот хотя бы для примера: на кампо Сан-Барнаба в канал падала Кэтрин Хепберн в фильме "Летнее время"; из специально вырытого колодца выскакивал Харрисон Форд в фильме "Индиана Джонс и последний крестовый поход". Заметь, речь идет лишь о второстепенном кампо, а не о площади Сан-Марко.

Венеция сплошь покрыта воображением. Ее камни скрипят под впечатляющим грузом видений. В мире нет другого такого места, которое выдерживало бы на своих плечах все это фантасмагорическое бремя. Периодические опасения за устойчивость города не имеют отношения к его архитектурному ансамблю. Он-то при всеобщей поддержке худо-бедно выдюжит. Венеция рухнет, раздавленная всеми образами, фантазиями, историями, героями и мечтами, которые она навеяла.

Глаза

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

Надень солнечные очки потемней, береги себя. Венеция бывает смертельно опасной. В самом центре уровень эстетической радиоактивности очень высок. Каждый ракурс источает красоту, с виду непритязательную, а в глубине коварную и неумолимую. Великолепие течет с церквей ручьями. Но и калле, на которых нет памятников, или мостики через рио как минимум живописны. Облики дворцов отражаются у вас на лице, равно как проступь ступени отражается на ступне. Тебя как следует прикладывают о красоту, хлещут, колотят ею. Андреа Палладио валит тебя с ног, Бальдассаре Лонгена кладет на обе лопатки. Мауро Кодусси и Якопо Сансовино окончательно уничтожают. Тебе плохо. Подобное недомогание испытал в свое время месье Анри Бейль. Знаменитое расстройство вошло в историю под названием "синдром Стендаля".

Не усугубляй положение. Хватит гоняться за статуями и картинами по бесчисленным собраниям и музеям. Ты все время рискуешь попасть в ловушку. Меня самого дважды чуть не сгубила красота этого города. В первый раз этого следовало ожидать. Во второй дело было куда хуже. А все потому, что тебя застают врасплох. Город действует исподтишка, хлоп — и нет тебя. В поисках сильных ощущений я иду смотреть на ошеломляющий цикл Витторе Карпаччо в Скуола Сан-Джорджо дельи Скьявони. И каждый раз на короткое время впадаю в кому. Кома как кома, ничего особенного. Но вот однажды я разгуливал по Скуола Гранде Сан-Рокко в полной уверенности, что от безобидного Тинторетто у меня не вылезет даже эстетический прыщик. Так вот, перед волшебными деревянными резными фигурами Франческо Пьянты меня хватил апоплексический удар. Это в высшей степени таинственное, наполненное иносказанием, наделенное тончайшей символикой барочное пиршество, о котором никто никогда и не упоминает.

Чтобы дойти до такого состояния, тебе достаточно одной прогулки по Венеции в течение нескольких часов. Что же говорить о венецианцах? Туристам повезло: они нейтрализуют эстетическую радиоактивность прекрасного памятника архитектуры, поглощая ее фотоаппаратом или камерой. А жители? Избыток великолепия крайне вреден для здоровья. Обращенные с утра до вечера на чудеса, бедные глаза венецианцев поглощают эстетическую радиоактивность, называемую иначе благолепием. Луч благолепия ослабляет в них всякий жизненный порыв, обессиливает, притупляет, подавляет их. Не случайно венецианцев прозвали "светлейшими". Это все равно что сказать "малахольные, придурковатые, сомнамбулические". В романе Генри Джеймса лондонский анархист совершает путешествие по Европе. В Венеции он потрясен красотой города. Потолочные росписи Веронезе меняют его жизнь. Анархист возвращается в Лондон, чтобы совершить покушение, но он уже порвал с терроризмом. Ему предстояло убить герцога, однако в решающий момент он кончает с собой.

Венеция - это рыба

К счастью, наш век изобрел несколько гениальных противоядий от этой заразы. Первое средство, слабое, временное, но широко распространенное, — это строительные леса. Во время реставрационных работ их затягивают синтетическим материалом, а для верности еще и обивают планками. Вот почему реставрация тянется так долго. Это всего лишь повод для того, чтобы как можно дольше скрывать убийственные фасады. Строительные леса и мостки представляют собой некий мораторий. Как для ядерных боеголовок. В Венеции они сдерживают разрушительную энергию ядерных фасадов.

Второе, более радикальное средство, — новостройка. К сожалению, средство это малоприменимо, поскольку в городе негде поставить даже конуру. Венеция завалена прошлым, и ее прошлое, на беду, восхитительно. Поэтому при каждом удобном случае архитекторы заботятся о том, чтобы твой глаз отдохнул. Сядь на вапоретто, следующий по Большому каналу. Ему словно мало четырех километров дворцов вдоль S-образного изгиба водной артерии. В конце канал впадает в акваторию Сан-Марко. Ты едва оставила позади базилику делла Салюте и стрелку Таможни, а на входе тебя уже поджидает остров Сан-Джорджо. Это справа, а слева тут как тут Монетный двор, библиотека Марчана,[64] Часовая башня, базилика св. Марка, кампанила, Дворец дожей, Мост вздохов, Темницы! Ты вот-вот не выдержишь и упадешь без чувств, красота милосердно добивает тебя, но в самый последний момент на выручку поспевает фасад гостиницы "Даниэли". "Ты приходишь в себя, забившись взглядом в этот спасительный бункер мрачного комфорта. Разве можно остаться в живых у Сан-Моизе, если бы рядом не было гостиницы "Бауэр Грюнвальд"? Сердечное вам спасибо, современные архитекторы, зрительная вам благодарность за головной офис Сберегательной кассы на кампо Манин, за конторы собеса, департамента здравоохранения и энергосбыта на рио Ново, а также управление страхования при травмах на производстве, что на калле Нова ди Сан-Симон.

Вот почему город так почитает святую Лючию, покровительницу зрения. Каждый год, тринадцатого декабря люди идут в церковь св. Йеремии. За алтарем выстраивается очередь к хрустальному гробу, чтобы помолиться у мощей святой. До шестидесятых годов можно было заглянуть прямо в полые глазницы Лючии. Венецианцы обменивались со святой целебными взглядами. Пронзительные и до крайности взволнованные, эти взгляды устремлялись на увечные глаза, вырванные у святой во время ее мученического подвига. Главное было широко распахнуть глаза перед пустыми глазницами Лючии. Это считалось панацеей. Зрачки венецианцев начинали слезиться, хрусталики, замутненные красотой, промывались, грешные сетчатки очищались от радиоактивных эстетических шлаков, накопленных в городе за год. Ужас отпускал красоте ее прегрешения, и во всем этом не было ничего ужасного. Увы, патриарх Венеции Альбино Лючани, перед тем как стать папой Иоанном Павлом I и объявить всему честному народу, что Бог — это Мама, распорядился закрыть лик святой миловидной серебряной маской.

Венеция стоит на трупе. Украденные тысячу лет назад останки святого Марка обеспечили ей независимость. Возможно, поэтому мощи некоторых святых в стеклянных раках обнаружились в городе и стали объектом поклонения. Той же святой Лючии, святого Иоанна Милостивого в церкви Сан Джованни ин Брагора, пары египетских мумий в археологическом музее на площади Сан-Марко, саркофага Нехмекхета и нескольких армянских пресвитеров с растянутыми ноздрями для извлечения мозга в ходе процедуры бальзамирования на острове Сан-Ладзаро дельи Армени, чудотворной жрицы крокодилов в музее естествознания в здании фондако[65] дей Тедески. Жрица возлежит среди чучел диких животных, коллекции оружия, предметов быта и произведений африканского искусства девятнадцатого века. Ее привез в город самый неизвестный, невезучий и недооцененный из легендарных венецианских путешественников. В середине девятнадцатого века не только англичане и французы отправлялись на поиски истоков Нила. Джованни Миани почти дошел до цели, он преодолел пол-Африки, выменивая на разные товары муранский бисер (контарие),[66] стойко перенося дизентерию и наводнения, международный бойкот и насмешки на родине. Он сам выдергивал у себя зубы, ездил верхом на быке, после того как у него издохла ослица, уходил от слежки подозрительных туземцев, пресекал ночные побеги носильщиков. Миани занемог в нескольких днях ходьбы до озера Ньянца и повернул назад. Он предполагал вернуться, однако спустя пару лет его обошли на финишной прямой Спек и Грант.

Вот как Миани описывает раку с мощами: "Я увидал через стекло мумию со златым ликом. Обрели ее в пещере против Манфалута, над хребтом Аравийским, где покоится несметное число забальзамированных крокодилов. В глубине той пещеры я отыскал человеческие тела, кои погребены средь крупных рептилий, как здесь и показано. Мумия обнажена, и мы знаем, что это женщина, а посему полагаю, что она была одной из упомянутых Геродотом жриц, кормивших священных амфибий и после смерти захороненных вместе с ними".

А теперь закрой глаза и представь, что Венецию сровняли с землей, камня на камне не оставили, ничего, кроме тенистых аллей от калле и светящихся луж от кампо. Пройдись по этому призрачному городу светотени, по улицам сгустившихся вязких теней, по площадям рассеянного, фосфорического света. Помни, что в этом городе придумали венецианские жалюзи с поворотными горизонтальными створками, полосующими солнечные лучи. Окна домов расположены преувеличенно близко к краям, они изо всех сил выступают по углам, в носовой части зданий, чтобы вобрать в себя как можно больше света, тут же отразить его на прилегающую стену и рикошетом переправить в комнату.

Надень очки, чтобы лучше разглядеть названия улиц. Названия калле, мостов и кампи нарисованы. Черными буквами в белых прямоугольниках по слою мальты. Они называются ниссиоэти (или нициолети,[67] от слова "lenzuolini"[68] — "простынки"). Время от времени муниципальные рабочие поновляют их краской и кистью. Не будучи искушенными филологами, они нет-нет да и перепишут их на итальянский манер. Иначе не объяснить, почему одно и то же кампо имеет два разных названия на расстоянии нескольких десятков метров: Санта-Маргерита и Санта-Маргарита. Святые Иоанн и Павел на старинном ниссиоэто представлены в виде сиамского святого Сан-Дзаниполо, этакого Сан — Джампаоло.

Венеция - это рыба

Теперь сядь и выучи краткий топонимический словарик:

— в Венеции есть только одна страда[69] — это страда Нова. Ее проложили в конце девятнадцатого века, чтобы упростить лабиринт Каннареджо, скопировав в миниатюре османовские антибаррикадные бульвары в Париже;

— в Венеции есть две вие — виа XXII марта в сестьере Сан-Марко и виа Гарибальди в сестьере Кастелло. Калле вокруг виа Гарибальди представляют собой красочный парад "простынок" с разноцветными флагами трусов, гирляндами носков, развешанных между домами, а иногда и поперек небольших площадей на бельевых веревках в десятки метров длиной;

— листе[70] — широкие улицы, а крозере[71] — перекрестки;

— все остальное или почти все остальное — это калле (только в женском роде: la calle ед. число — le calli мн. число), хотя есть еще рами[72] и руге,[73] не обязательно более узкие (или ветхие!), чем калле;

— почему некоторые калле называются не калле, а салицада?[74] Салицада означает "мощеная улица". Первоначально мостовые были утрамбованными. Так называли первые мощеные калле, чтобы отличить их от немощеных. Поэтому салицада — это допотопное определение, пережившее столетия;

— рио mepа[75] — засыпанный рио, то есть канал, ставший калле;

— фондамента (мн. число фондаменте)[76] — пешеходная набережная, то есть калле, на которой с одной стороны дома, а с другой рио, если перед нами более широкое водное пространство, на Большом канале или в акватории Сан-Марко, фондамента может называться рива;

— каналами считаются Большой канал и канал делла Джудекка, оба широкие и глубокие. Все остальные — это рио. Обширных водных участков: акваторий, гаваней, портовых бассейнов немного;

— мосты и есть мосты, их около пятисот;

— площадь в городе одна — площадь Сан — Марко. Остальные площади называются кампо или кампьелло.[77] В память о луговом прошлом кампо между стыками бутовых плит летом пробиваются растения. Единственное не замощенное пока кампо, покрытое зеленой травкой, находится на Сан-Пьетро в Кастелло;

— дворы — это кампьелло, скрытые внутри отдельных кварталов, к ним ведет один проход, проулок — каллетта или подворотня — сотопортего;

— сотопортего (соттопортико) — квадратный проем между домами;

— раз уж на то пошло, еще два общих названия архитектурных сооружений и мест, которые не прописаны на ниссиоэти: альтана[78] — деревянная терраса, возведенная над крышей на тонких, головокружительных кирпичных опорах; скверо[79] — крытая судоверфь.

Конец словаря.

Венеция - это рыба

Теперь ты знаешь расхожие венецианские названия и готова заглянуть в энциклопедию имен собственных.

За редким исключением, в основном из эпохи Рисорджименто и послевоенных времен, например, виа Гарибальди, кампо Манин и кампо Надзарио Сауро, венецианская топонимика не приемлет культ светской личности. Улицы почти никогда не называют именами знаменитых мужчин и женщин, дожей и адмиралов, путешественников и музыкантов. Предпочтение отдается событиям уголовной хроники, народным обычаям, распространенным профессиям, продуктам потребления. Просмотри библиографию в последней главе и обязательно купи путеводитель с толкованием сотен эксцентричных названий калле. Так можно совсем иначе пройтись по городу. Каждая калле содержит в своем названии невероятную микроисторию. Кажется, будто читаешь "Кронака вэра",[80] напечатанную на стенах!

Я не могу передать их все, как мне бы того хотелось. Уж слишком они разные и слишком красивые. Выберу всего одну историю. Это позволит мне упомянуть о трех ниссиоэти.

Пять веков назад работник доедал свою похлебку, подчищая миску ложкой. Тушеное варево сгвасето[81] состояло из требухи, легких, селезенки и говяжьего хвоста под соусом. Только один кусок все никак не пережевывался. Этим куском оказался палец, да еще и с ногтем. Вот куда подевались дети, пропавшие в Сан — Симеоне! Работник заявил на того, кто продал ему эту бурду, луганегера,[82] то бишь колбасника Бьяджо. Колбасник во всем сознался. Его привязали к лошадиному хвосту и тащили волоком, ободрав до костей, на протяжении долгого пути от тюрьмы до мясной лавки. Здесь ему отрубили руки. На обратном пути, чтобы не терять время, его пытали клещами. Палач в капюшоне, по слухам инкогнито живущий на калле де ла Теста,[83] обезглавил его между двумя колоннами на Сан-Марко. Тело мясника расчленили и выставили на всеобщее обозрение, дабы никому неповадно было. Скорей всего, обрубки подвесили на виселицах на мосту дей Сквартай — Четвертованных, что в Толентини, как это было заведено в таких случаях. Колбасник Бьяджо Карньо, серийный убийца, стряпавший детей, вспомянут на ниссиоэто, что на риве ди Бьязио в начале Большого канала.

Вообще преобладают ниссиоэти тех калле, которые названы в честь старинных ремесленных цехов. А ниссиоэти на кампо поминают святых. В Венеции труд норовит ужаться, а вера раздаться.

Ремесла венецианских калле — ископаемые дофордистской экономики: калле дей Ботери (бочаров), калле дей Саонери (мыловаров), калле дей Лавадори (мойщиков), калле дель Кальдерер (медника), калле дей Фузери (веретенщиков), калле дей Спецьери (аптекарей и бакалейщиков).

Святые венецианских кампо — фигуры второго и третьего плана небесной аристократии: Сант-Апонал, Сан-Больдо, Сан-Базеджо, Сан — Кассан, Сан-Джервазио, Сан-Маркуола, Сан-Проволо, Сан-Стае, Сан-Стин, Сан-Тровазо. Шайка-лейка небожителей оттяпала себе побольше пространства. В результате богословского государственного переворота Наместника рая свергли с престола и загнали в ссылку с горних папертей в зловонные трущобы, к простолюдинам из лавочников и мастеровых: Христос и Святой крест задыхаются в дюжине маловажных каллет.

Теперь, когда ты привыкла ходить с задранной головой, берегись метеоритов. Я, конечно, имею в виду голубиный помет, и не только его. После проливного дождя с домов отлетают метровые шматки влажной штукатурки. Вот несколько примеров венецианского камнепада девяностых. На Мерчерие неожиданно отвалился карниз второго этажа и упал прямо на голову идущего на работу торговца, придавив его к земле. Целая стена на рио делла Толетта осела в воду, приоткрыв кирпичный занавес, за которым возникла пара оторопевших жильцов, удобно расположившихся в трусах и тапочках перед телевизором. Хорошо еще, что в момент обрушения в этом месте канала не проплывала ни одна лодка. Кусок балкона ухнул на землю посреди кампо Сан-Лука. С церкви Сан-Симеоне Пикколо оторвалась большая облицовочная металлическая пластина и зацепилась за венчающий карниз купола. Так и висела эта дамоклова гильотина над головами пешеходов на двадцатиметровой высоте.

Не счесть народных анекдотов про то, как на мостовую летят черепицы, куски штукатурки, внушительных размеров терракотовые вазы (питеры),[84] как грохаются оземь или на черепа прохожих герани и цикламены. И словно брызги разлетаются во все стороны черепки, земля, мозги, осколки, лепестки, искусственные челюсти, удобрения, глазные яблоки. В лучших своих традициях Светлейшая поощрила и узаконила этот типично городской вид спорта. На той же Мерчерие на старинном барельефе изображена коварная старушонка. Около семисот лет назад она сбросила с подоконника питер, ступку или глиняный горшок прямо на глиняную башку знаменосца Бьямонте Тьеполо, лишив его ополчение главного символа и обеспечив провал заговора против дожа Градениго. Однажды осенью я видел, как человек высунулся из окна на кампо дей Фрари. Оконная ставня держалась на одной ржавой петле и слетела на фондамента в нескольких сантиметрах от головы прохожего. Кто сказал, что Венеция тонет? Венеция разваливается на куски.

Градом сыплются и домашние животные, особенно кошки, сегрегированные в домах завидущих старых дев. В период случек киски отчаянно орут с карнизов, обращаясь со страстным призывом к самым удачливым из бездомных котяр. А те знай седлают подружек, иные пробуют громоздиться и по трое: один на другом, другой на третьей. Вконец измученные этим невыносимым зрелищем, домашние кошки не выдерживают. Их желание переваливает через карниз, они бросаются вниз с третьего этажа, а сердитые хозяйки ищут их по всей квартире. Через две недели кисы являются худыми, исцарапанными (у нас говорят "сцарапанными") и счастливыми.

Настал момент увековечить память чемпиона мира по прыжкам вниз всех времен и народов, легендарного хайдеггеровского кота с острова Джудекка.

Означенный кот по кличке Пуччи три четверти века назад любил прикорнуть на внешнем подоконнике четвертого этажа, сладко нежась или, что называется, жарясь на солнышке. Чтобы его никто не беспокоил, Пуччи выходил на балкон, вскарабкивался на карниз, оттуда запрыгивал на соседний подоконник и растягивался с наружной стороны закрытых ставень. Когда моя прабабушка открывала ставни, Пуччи неожиданно зависал в пустоте, испуганно мяукал и мгновенно принимал воздушную позу летающих белок или обезьян, имеющих перепонки для планирования. Кошки — опытные каскадеры. Дворовые ребята все время приглядывали за тем окном на четвертом этаже. Всякий раз, когда Пуччи снова забирался на подоконник, они выжидали полчаса, давали коту спокойно задремать, после чего звали мою прабабушку. Та высовывалась из окна, рывком открывая ставни.

Мы часто задаемся вопросом, видят ли животные сны? Мучают ли их кошмары, подобные нашим, вроде тех, которые кончаются падением в пустоту? Проваливаются ли они в сны, которые обрываются успокоительным пробуждением на собственной подстилке? Вернемся к случаю с хайдеггеровским котом: из состояния сладостной дремы он с вытаращенными глазами переходит в состояние свободного падения. В те же годы философ Мартин Хайдеггер объяснял, что появление на свет сродни выбросу, падению существа, ныряющего во время. Жизнь — это кот, уснувший на подоконнике. Нежданно-негаданно он просыпается, падая с четвертого этажа.

Книги

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

Я перечислю несколько книг, имеющих отношение к каждой главе этой короткой телесно-чувственной прогулки. Они лучше меня объяснят тебе все то, о чем я не сумел написать. Назову я и книги, не связанные с Венецией. Я просто упоминал о них по той или иной причине.

Первым делом знай, что абсолютно лучшим путеводителем по Венеции остается непревзойденная по объему подробнейшей информации, признанная классической "Венеция и ее эстуарий" Джулио Лоренцетти (изд. "Линт").[85]

Собирательный образ сегодняшней Венеции и множество советов, как лучше провести здесь свободное время, даны в книге "Венеция: инструкция по эксплуатации" Алин Сендон и Джампаоло Симонетти (изд. "Марсилио").[86]


Чтобы узнать всю подноготную Светлейшей, ты можешь всецело довериться "Истории Венеции" Фредерика Ч. Лейна (изд. "Эйнауди", в том числе и в карманном издании).[87]

Если не хочешь утруждаться, рекомендую отлично изложенную "Краткую историю Венеции" Герардо Орталли и Джованни Скарабелло (изд. "Пачини эдиторе").[88]

Свидетельства о возникновении города, а также документальные подтверждения совсем недавних археологических находок содержатся в монументальном труде "Венеция. Истоки" Владимиро Дориго (изд. "Электа").[89]

Роман Богумила Грабала про мальчика-гвоздефила называется "Я обслуживал английского короля"[90] (изд. "Эдицьони э/о", в том числе и в карманном издании).[91]

Сведения о подводной забивке свай, как и многие другие суждения и данные, я слизнул в блестящих книгах Паоло Барбаро "Венеция, год счастливого моря" (изд. "Иль Мулино") и "Венеция. Обретение города" (изд. "Марсилио").[92]

Последовательное изложение венецианских строительных технологий дано в "Венеции в веках" Эудженио Миоцци (изд. "Либеччо").[93]


СТУПНИ

В "Сентиментальном путеводителе по Венеции" (изд. "Пассильи")[94] Диего Валерии тоже советовал гулять по городу наугад: "Бродить по калле и кампо без всякого заданного маршрута, быть может, и есть наибольшее удовольствие, которое можно получить в Венеции".


Французский господин, на всю жизнь сохранивший ощущение легкой неровности венецианских мостовых, — это, разумеется, Марсель Пруст в "Поисках утраченного времени" (изд. "Эйнауди" и "Мондадори").


НОГИ

О пытке надеждой рассказано в одном из "Жестоких рассказов"[95] Вилье де Лиль-Адама (изд. "Марсилио").

Иосиф Бродский в "Набережной неисцелимых" (изд. "Адельфи") был поражен ловкой эквилибристикой ног, которую мы демонстрируем, стоя на гондоле-пароме.

Все тайны лагунной экосистемы раскрыты в книге "Лагуна Венеции" — под ред. Джованни Каньято, Эудженио Турри, Микеле Дзанетти (изд. "Чиерре"),[96] а также в книге "Лагуна" под ред. С. Джордани (изд. "Корбо э Фьоре").[97] Кроме того, есть и "Путеводитель по природе в венецианской лагуне" Джампаоло Ралло (изд. "Муццио").[98]

Книги о лодках: Джильберто Пенцо "Венецианские лодки" (изд. "Либрерия Эдитриче Иль Леджио");[99] Карло Донателли "Гондола" (изд. "Арсенале").[100]

Наиболее внятное изложение причин полноводья, а также описание всевозможных проектов по защите города содержится в книге "Куда летят львы" Джанфранко Беттина (изд. "Гардзанти").[101]


СЕРДЦЕ

Полемика между Тадеушем Жулавским и Исааком Абрахамовичем опубликована в 33-м номере журнала "Pàthema", июнь 1997, год издания XVII.

Интервью с Оскаром Крикштейном вышло в 48-м номере американского ежемесячного издания "Super Muscle", апрель 1997 (перевод мой).

Стихотворение без названия Костанцы Фенегони Варотти взято из сборника "Неопалимая лагуна" (изд. "Эдицьони дель Крепусколо"; благодарю автора за любезное разрешение на публикацию).[102]

Автобиография Гари Флетчера "Теплый синтез" опубликована в Италии издательством "Шентифика Фарольфи".[103]

Строка Андреа Дзандзотто взята из стихотворения "Теперь уже" в сборнике "Позади пейзажа" (серия "Меридьяни", изд. "Мондадори").[104]

Венеция - это рыба

РУКИ

Монографические исследования, целиком посвященные разновидностям лагунных уключин: Джильберто Пенцо, "Уключины: весла и гребля по-венециански" (изд. "Либрерия Эдитриче Иль Леджио");[105] "Уключины", под ред. Саверио Пастора (изд. "Иль Леджио" и серия "Марэ ди Карта" изд. "Либрерия наутика").[106]


ЛИЦО

Один из самых содержательных и богато иллюстрированных текстов о способах ряженья в Венеции принадлежит Данило Реато: "Венецианские маски" (изд. "Арсенале").[107] Более общий труд: Лина Урбан, "Маски венецианского карнавала" (изд. "Эдицьони туризмо Венето").[108]

Роман, в котором Генри Джеймс сравнивает Венецию с интерьером квартиры, называется "Письма Асперна" (изд. "Эйнауди" и "Марсилио").


УШИ

"Скрытые сады Венеции" раскрыли Джанни Беренго Гардин, Кристиана Мольди Равенна и Теодора Саммартини для издательства "Арсенале".[109]

Слепой писатель, "видящий" город благодаря непогоде, — это Джон М. Халл, "Il dono oscuro"[110] — "Темный дар" (изд. "Гардзанти").


РОТ

Специалист по фонетике Лучано Канепари придумал изящный метод транскрипции венецианских звуков, применив его, помимо всего прочего, к текстам лагунных групп регги, фанка и сальсы "Pitura Freska", "Zoo Zabumba" и "Batisto Coco". Но я как-то не решился следовать его методе, чтобы не наделать ляпов.

Что до лагунных разносолов, читай и держи под рукой и у плиты классическую поваренную книгу "За столом с нашими стариками" Мариу Сальватори де Дзульяни (изд. "Франко Анджели Эдиторе").[111] Есть только одна проблема: книга написана на венецианском!

По поводу бакаро: Элио Дзордзи, "Венецианские таверны" (изд. "Филиппи Эдиторе").[112]

Некоторые рекомендации, новейшие данные о ресторанах и другие приятные способы провести досуг в городе ты отыщешь в книге "Венеция, таверны и окрестности" Микелы Щибилия (изд. "Либрерия Сансовино").[113]

Венеция - это рыба

НОС

Сотни "Пословиц области Венето" (изд. "Джунти") собраны Джованни Антонио Чиботто.[114]

Обзор уличных игр венецианской детворы дан в книге Андреа Пенсо "Игры нашего детства в Венеции, Триесте, Фриули" (изд. "Корбо э Фьоре").[115]

Знаменитый пассаж "Божественной комедии", где Данте сравнивает деготь, применявшийся на верфях Арсенала, с "густой смолой", в которой топят души мздоимцев, взят из "Ада", песнь XXI, стихи 7-15.

Мадонна Лизетта Квирино — это юная дурочка из венецианской новеллы "Декамерона" (IV, 2), уверенная в том, что спит с "ангелом Гавриилом".

Шекспир был известным сдувальщиком. Его "Отелло", в котором, помимо всего прочего, лишь одно действие происходит в Венеции, списан с новеллы шестнадцатого века о венецианском мавре из сборника "Экатоммити" — "Сто новелл" (III, 7) феррарца Джамбаттисты Джиральди Чинцио.

Лунардо — это угрюмый глава семейства из шедевра Карло Гольдони "Самодуры".

Графиня Ливия, главная героиня "Чувства" Камилло Боито, обязана фамилией Серпьери одноименному фильму Лукино Висконти.

Мисс Бордеро чахнет в Венеции в упомянутых выше "Письмах Асперна" Генри Джеймса.

Ашенбах — достославный турист из "Смерти в Венеции" Томаса Манна (и опять же Лукино Висконти).

"Андреас, или Соединенные" — незаконченный венецианский роман Гуго фон Гофмансталя.

Речь идет о суперклассиках. Их произведения опубликованы в многочисленных издательствах.

Наконец Колина постигает печальная участь на глазах у Мэри в "Cortesie per gli ospiti" — "Утешении странников" (изд. "Эйнауди") Иэна Макьюэна.[116] В этом романе автор досконально описывает город, ни разу его не называя.


ГЛАЗА

В середине девятнадцатого века Джон Рескин воздвиг знаменитый словесный памятник венецианской архитектуре: "Le pietre di Venezia"[117] — "Камни Венеции" (изд. "Риццоли"; в карманной серии "Бур"). В нем он превозносит готическое начало и камня на камне не оставляет от Возрождения.

Еще один роман Генри Джеймса о раскаявшемся террористе называется "Principessa Casamassima"[118] — "Княгиня Казамассима" (изд. "Гардзанти").

Альдо Андреоло и Элизабетта Борсетти переписали все имеющиеся в городе мемориальные доски в книге "Венеция помнит. Лица, жизни и дела венецианцев и "чужаков", запечатленные городом в мраморе" (изд. "Ле Альтане").[119]

Все тайны ниссиоэти раскрыты в монументальном труде "Венецианские достопримечательности" Джузеппе Тассини (изд. "Филиппи Эдиторе").[120] Книга довольно дорогая, но совершенно необходимая. Теперь ее издали и в обычном формате. Паоло Пиффарерио и Пьеро Дзанотто подготовили удачную двухтомную версию книги в виде комиксов "О чем говорят нициолети" (изд. "Эдициони Хантер") и "О чем говорят нициолети 2" (изд. "Иль Гардо эдиторе").[121]

Талантливый автор страшилок девятнадцатого века Джузеппе Тассини, эрудит, весельчак, балагур и потаскун, оставил нам и "Самые громкие смертные приговоры", и "Разврат в Венеции" (изд. "Филиппи Эдиторе").[122]

Цитата про мумию взята из книги "Экспедиции к истокам Нила" Джованни Миани, изданной Гаэтано Лонго в 1865 году в Венеции.[123] Ты можешь найти эту книгу только в венецианских библиотеках (я просматривал ее в Кверини Стампалия).

Увлекательную реконструкцию путешествий Миани на основе его дневников осуществила недавно Грациелла Чивилетти в книге "Венецианец в Африке" (изд. "ЭРИ Эдициони Раи").[124]

Спасибо Эрнани, Марии и Даниэле Скарпа. Спасибо Паоло Верри за идею этой книги. Спасибо Эдии Маненте, уговорившей меня написать ее. Спасибо Альберто Ролло, подсказавшему мне название (и не только).


Спасибо и Стефано Бассанезе, Марко Бельполити, Дарии Биньярди, Ромоло Бугаро, Джиджи Д'Анна, Валерии Де Ладзари, Казимиро Ди Крещенцо, Костанце Фенегони Варотти, Роберто Ферруччи, Антонелле Фьори, Ауроре Фонда, Алессандре Галлетта, Кристине Джакометти, Джулиане Джампьетро, Даниэле Лота, Диого Маинарди, Витторио Маркьори, Раулю Монтанари, Антонио Мореско, Мауро Муссолин, Энрико Рати, Пьеро Верени.

Хвост

Венеция - это рыба

Венеция - это рыба

Далее следует крошечная антология текстов о Венеции. Всего на нескольких страницах описаны три наиболее распространенных способа пребывания в Венеции: Венеция в восприятии иностранного туриста (Мопассан), иностранного резидента (Маинарди) и уроженца Венеции, живущего за ее пределами (я).

Венеция - это рыба

1. Статья Ги де Мопассана " Venise" ["Венеция"] была опубликована в газете "Жиль Блас" от 5 мая 1885 года. Насколько мне известно, по-итальянски не издавалась. Для меня это повод лишний раз перевести одного из моих любимых писателей. К тому же в этой короткой статье отражены главные впечатления, которые мы выносим от посещения Венеции.

В первую очередь мы ощущаем толщу языковых пластов, груз предшествующих мнений и описаний. Затем обнаруживаем, что вода грязная, а город крайне мал в сравнении с масштабом его славы. Мне вспоминается рассказ Джеймса Грэма Балларда. В 2001 году изобретают машину времени. Телевидение снимает наиболее значимые исторические события и транслирует их на весь мир. Однако после начальной эйфории зрители разочарованы скудостью антуража, в котором происходили переломные моменты всемирной истории. В этом смысле Мопассан путешествует в машине мифического пространства. Он попадает в парадоксальную ситуацию, в которой оказываются все, кто приезжают в Венецию. Миф притягивает его и заставляет снимать мифическую пленку, обволакивающую самый миф. И все это для того, чтобы в конечном итоге породить новые мифы, а значит, увековечить миф. Это типичная ловушка мифотворчества. Так происходит мифографическое обслуживание мифов.

Любопытно отметить, что письмо Мопассана задыхается в превосходных степенях и довольно приторном наборе хвалебных эпитетов, когда ему приходится платить установленный налог на монументальную красоту в виде пространных описаний. Еще любопытнее то, что Мопассан выбирает Джамбаттисто Тьеполо, "элегантного и кокетливого", наилегчайшего из венецианских живописцев. Тьеполо — художник, которым, по выражению автора, восхищаются меньше остальных, однако его куда легче переносить. Французский писатель находит в его живописи облегчение от венецианской эстетической тяжести. При этом он постоянно ищет в искусстве противоядие от искусства. Культурный долг заставляет относиться к красоте с уважением. Мопассан не в состоянии выйти из музея, он лишь отходит в уголок перевести дух.


2. Рассказ "Камни-убийцы" написан для Радио-Раи в форме короткой радиопостановки. Вышел в эфир 30 нюня 1997 года в передаче "Созвучия".[125] В 1999 году опубликован в сборнике "Зона. Проза из глубинки" (изд. "Эдитриче Дзона", Генуя).[126] Здесь рассказ значительно переработан.


3. "Инструкции по защите от красоты" — это ремикс нескольких параграфов из главы "Глаза". В сокращенном виде вышел в газете "Унита" от 5 августа 1996 года. Знанием ремикса в литературе я обязан многогранному таланту Томмазо Лабранки. Самые гениальные и популярные сейчас авторы музыкальных ремиксов — австрийцы Kruder&Dorfmeister и англичанин Fatboy Slim.


4. "Мост Жвачек" — это ремикс параграфа о мосте дель Винанте из главы, "Руки". Написан в 1993 году. Ранее не публиковался.


5. Этюд бразильского писателя Диого Маинарди "Позабыться в Венеции" опубликован в 1995 году в пятиязычной книжечке, которую раздавали молодым туристам, пребывавшим в Венеции. Книжечка вышла под нашей с Роберто Ферруччи редакцией и опубликована департаментом молодежи муниципалитета Венеции в рамках проекта "Rolling (writing) Venice".[127]

Венеция[128]

Ги де Мопассан

Венеция - это рыба

Венеция! Есть ли город более изумительный, более прославленный, более воспетый поэтами, более желанный для влюбленных, более посещаемый и более знаменитый? Венеция! Есть ли на человеческих языках имя, которое породило бы больше грез, чем это имя? К тому же оно красиво, благозвучно и нежно; оно мгновенно вызывает в душе блестящую вереницу воспоминаний и открывает кругозоры волшебных снов.

Венеция! Одно это слово уже зажигает душу восторгом, оно возбуждает все, что есть в нас поэтического, оно напрягает всю нашу способность к восхищению. И когда мы приезжаем в этот странный город, мы неминуемо смотрим на него глазами предубежденными и восхищенными — глазами наших грез.

Ведь человек, странствуя по свету, почти неизбежно скрашивает своей фантазией то, что он видит пред собою. Путешественников обвиняют в том, что они лгут и обманывают тех, кто читает их рассказы. Нет, они не лгут, но они гораздо больше видят мысленным взором, чем глазами. Нас очаровал роман, нас взволновал десяток-другой стихов, нас пленил рассказ — и вот нами овладевает своеобразная лирическая восторженность путешественников; мы заранее горим желанием увидеть ту или иную страну, и эта страна неотразимо нас очаровывает.

Ни один уголок земли не дал столько поводов, как Венеция, для этого заговора энтузиастов. Когда мы впервые попадаем в ее столь прославленные лагуны, мы почти не в силах бороться с нашим уже сложившимся заранее впечатлением, не в силах испытать разочарование. Человек, который читал, грезил, который знает историю того города, куда он приехал, человек, пропитанный мнениями всех тех, кто посетил этот город раньше него, — этот человек приезжает с почти готовым впечатлением: он знает, что ему надо любить, что презирать, чем восхищаться.

Поезд сначала пересекает равнину, усеянную причудливыми озерами; она напоминает географическую карту с океанами и материками. Потом земля мало-помалу исчезает; поезд бежит по насыпи; вскоре он влетает на необъятный мост, уходящий в море, туда, где над неподвижной и беспредельной гладью вод вздымает свои колокольни и здания далекий город. По сторонам время от времени появляются небольшие островки, на них виднеются фермы.

Мы въезжаем в вокзал. У набережной ждут гондолы.

Справедливо прославлено изящество гондол: длинные, узкие и черные, вытянутые с обоих концов и заостренные, они заканчиваются спереди причудливым и красивым носом из блестящей стали. Гребец, стоя позади пассажиров, управляет гондолой при помощи весла, опирающегося на прикрепленную к правому борту изогнутую деревянную уключину. Вид у гондолы кокетливый и строгий, нежный и воинственный; она пленительно баюкает плывущего в ней пассажира, растянувшегося на чем-то вроде кушетки. Мягкость этого ложа, упоительное покачивание лодки, ее быстрый ровный ход рождают в нас необычайное и сладостное ощущение. Ничего не делаешь и движешься вперед, покоишься и любуешься, чувствуешь, как это движение ласкает тебя, ласкает твой дух и твою плоть, и ощущаешь одно непрерывное физическое наслаждение, глубокую душевную удовлетворенность.

Во время дождя посреди этих лодок устанавливается маленькая, покрытая черным сукном каюта из резного дерева с медными украшениями. Тогда гондолы скользят непроницаемые, темные и мрачные, подобные плавучим гробам под траурным крепом. Чудится, что они несут в себе тайны смерти, тайны любви; порою за их узким окном появляется красивое женское лицо.

Мы плывем вниз по Большому каналу. Удивителен прежде всего самый вид этого города: его улицы — это реки… реки, или, вернее, сточные канавы под открытым небом.

Вот поистине то впечатление, которое получаешь от Венеции, после того как оправишься от удивления первых минут. Чудится, что какие-то шутники-инженеры взорвали тот каменный, пролегающий под мостовою свод, который скрывает эти загрязненные воды во всех других городах мира, и заставили жителей плавать по сточным канавам.

И, однако, некоторые из этих каналов — самые узкие — бывают иногда причудливо живописны. Старые, изглоданные нуждою дома отражают в них свои полинялые, почерневшие стены и уходят в них своими грязными и потрескавшимися основаниями, словно оборванные бедняки, моющиеся в ручьях. Каменные мосты, перекинутые через эту воду, опрокидывают в нее свое отражение, обрамляя ее двойным сводом: одним кажущимся и одним действительным. Вам грезится обширный город с огромными дворцами — так велика слава этой древней царицы морей. Вы удивляетесь тому, что все здесь такое маленькое — маленькое! Венеция — это только безделушка, странная, очаровательная художественная безделушка, потускневшая, полуразрушенная, но гордая прекрасной гордостью, воспоминанием о своей древней славе.

Все кажется руинами, все как будто готово рухнуть в воду, над которой стоит этот обветшалый город. Фасады дворцов попорчены от времени, запятнаны сыростью, изъедены проказой, разрушающей камни и мрамор. Некоторые из них едва заметно покосились набок, словно они устали стоять так долго на своих сваях и готовы упасть.

Вдруг горизонт раздвигается, лагуна ширится; там, направо, появляются острова, покрытые домами, а налево — изумительное здание мавританского стиля, чудо восточного изящества и пышной красоты. Это Дворец дожей.

Венеция - это рыба

Не буду рассказывать о той Венеции, которая у всех на устах. Площадь Сан-Марко похожа на площадь Пале-Рояль, фасад ее собора напоминает картонный фасад кафешантана, но ничего нельзя представить себе более безупречно прекрасного, чем внутренность этой церкви. Обворожительная гармония линий и тонов, тускло мерцающие среди строгого мрамора старинные золотые мозаики, изумительные пропорции сводов и глубинных частей церкви, божественная соразмерность целого, спокойно льющийся свет, благоговейно озаряющий колонны, невыразимое ощущение, которое глаз подсказывает душе, — все это делает собор св. Марка неподражаемым образцом законченного совершенства.

Но, созерцая этот бесподобный шедевр византийского искусства, поневоле задумаешься и сравнишь его с другим религиозным сооружением, также непревзойденным и столь отличным от св. Марка: это построенный среди серых волн северного моря памятник готической архитектуры, та ювелирно обработанная гранитная громада, которая одиноко высится в огромном заливе горы св. Михаила.

В чем Венеция безусловно не знает себе равных — это в живописи. Венеция была родиной, матерью нескольких первоклассных мастеров, с которыми можно ознакомиться как следует только в ее музеях, церквах и дворцах. Тициан, Паоло Веронезе раскрываются в подлинном блеске своего гения лишь в Венеции. Эти художники осенены славой во всем ее могуществе и размахе. Но есть другие, незаслуженно малоизвестные во Франции, хотя они почти не уступают упомянутым мастерам: таковы Карпаччо и особенно Тьеполо, величайший из мастеров стенной росписи — прежних, современных и будущих. Никто не умел, как он, раскинуть по стене тонкие линии человеческого тела, чувственно обольстительные оттенки красок, все то очарование, каким облекает природу своеобразное волшебство искусства. Элегантный и кокетливый, как Ватто или Буше, Тьеполо особенно отличается изумительной и неотразимой силой воздействия. Вы можете восхищаться другими больше, чем им, но то будет восхищение рассудочное, — никто не может вас захватить так, как Тьеполо. Изобретательность его композиций, неожиданность рисунка, разнообразие орнамента, не тускнеющая, неповторимая свежесть его колорита невольно рождают в нас желание вечно жить под одним из этих бесподобных сводов, украшенных его рукой.

Быть может, самое восхитительное из того, что оставил этот великий художник, находится в полуразрушенном дворце Лаббиа. Тьеполо расписал в этом дворце целый огромный зал. Все в этом зале принадлежит его кисти: роспись потолка, стен, обстановки и архитектурных украшений. Сюжет — история Клеопатры, но венецианской Клеопатры XVIII века — занимает четыре стены зала, выходит через двери, развертывается под мраморными сводами, за написанными художником колоннами. Действующие лица сидят на карнизах, опираясь локтями и ногами на орнамент; они населяют зал своей очаровательной и пестрой толпой.

Говорят, дворец, в котором находится этот шедевр, продается! Как бы хорошо в нем жилось!

Камни-убийцы

Венеция - это рыба

Д-р Хоффман. Первое самоубийство совершено в пятницу пятнадцатого апреля, между четырьмя и шестью утра.

Инспектор. Во всяком случае, таково заключение судебно-медицинской экспертизы.

Д-р Хоффман. Патологоанатомы соврут — не дорого возьмут. Мы что, решили сразу поносить ваших коллег, инспектор?

Инспектор. Вот еще. Я полагаю, что и вы теперь мой коллега… И сдается, останетесь им надолго, учитывая всю необычность этого дела.

Д-р Хоффман. Я бы сказал, всех этих дел.

Инспектор. Хм… Остановимся пока на этом.

Д-р Хоффман. Самоубийца повесился на одной из фасадных статуй церкви дельи Скальци.

Инспектор. Ее только отреставрировали.

Д-р Хоффман. Леса сняли за два дня до случившегося. На очистку почерневшего камня ушли годы. Кропотливая работа. Понадобилось укреплять опорные конструкции. В конечном счете барочный храм вновь обрел былое великолепие.

Инспектор. Прямо дух захватывает.

Д-р Хоффман. Это первый памятник, который видят туристы при выходе из здания вокзала. Они волей-неволей проходят мимо, едва ступив в город.

Инспектор. Так или иначе труп висел на веревке, привязанной к шее святого.

Д-р Хоффман. Как воплощение несостоятельности человека, привязанного к идеальному образу. Труп смертного висит на незыблемой статуе святого!

Инспектор. Значит, по вашей версии…

Д-р Хоффман. По моей версии и способ самоубийства — повешение, и место — у самого порога Венеции, переступив который люди попадают в город, содержат в себе вполне определенное послание.

Инспектор. "Налог на красоту в виде страха. Взимается с приезжих в Венецию" — так вы написали.

Д-р Хоффман. Все верно. А вы еще дотошнее моих учеников. Помните слово в слово сделанные мной выводы.

Инспектор. Тут мы переходим ко второму делу…

Д-р Хоффман. В моем понимании, второе дело содержит в себе еще более сложный набор символов. Самоубийство — это, как известно, способ передачи информации.

Инспектор. Даже когда самоубийца не оставляет записки?

Д-р Хоффман. Разумеется. Самоуничтожение и есть последнее слово самоубийцы, которое он не сумел сказать иначе. Кажется, что покончить с собой гораздо легче, чем высказать страшную правду о своем состоянии.

Инспектор. На этот раз самоубийца приковал себя за лодыжки и запястья к причальной свае на Большом канале.

Д-р Хоффман. Да, в ночь на девятое мая. Скорее всего, он дождался, когда прилив накроет его полностью, и таким образом утопился. Ужасная смерть!

Инспектор. И весьма экстравагантная.

Д-р Хоффман. Не думаю, что с нашей стороны уместен цинизм в отношении несчастных покойников.

Инспектор. Валите все на меня. Простите, я полагал, что бесстрастному ученому будет любопытно дать оценку самым жестоким сторонам жизни.

Д-р Хоффман. У вас устаревшие представления об ученых. Хотя сейчас речь не обо мне. Вернемся ко второму бедняге. Заметьте, эта причальная свая находится…

Инспектор. …у пристани Ка' д'Оро — Золотого дома. Этот памятник тоже недавно отреставрировали.

Д-р Хоффман. Я сейчас вспомнил об одном моем старом пациенте. Кстати, тоже венецианце. Покончил с собой при аналогичных обстоятельствах несколько лет назад.

Инспектор. Вы хорошо его знали?

Д-р Хоффман. Можно сказать, что я вовсе его не знал. Он начал у меня лечиться за три дня до гибели.

Инспектор. Слишком мало времени даже для колдуна!

Д-р Хоффман. То-то и оно. Я и не надеялся снова вселить в него веру в жизнь. Честно говоря, я даже не успел разобраться в истинной причине, толкавшей его на самоубийство.

Инспектор. Однако вы смогли изучить его бумаги.

Д-р Хоффман. Близкие покойного передали мне его дневник. Из дневника я узнал, что этот человек был одержим красотой Венеции. Город вызывал у него чувство невыносимого удушья.

Инспектор. Что-то вроде синдрома Стендаля.

Д-р Хоффман. Я бы не сказал… Это лишь расхожий стереотип. И потом, не путайте отдельно взятую непереносимость красоты с постоянным пресыщением красотой. Воздействию синдрома Стендаля могут подвергнуться разве что незадачливые туристы. Приезжая в Венецию, они оставляют за плечами свои уродливые окраины, все эти спальные районы, которые напоминают кладбища для живых мертвецов. Попадая в Венецию, турист, привыкший к подобным пейзажам, ясное дело, чуть не теряет сознание. Он не в состоянии вынести в таких дозах красоту, которую разом обрушивает на него город. Но лишать себя на этом основании жизни… В конце концов, никто не запрещает ему собрать чемоданы и отправиться восвояси, где он полной грудью снова вдохнет вонючего воздуха из любимых выхлопных труб.

Инспектор. А житель Венеции…

Д-р Хоффман. Житель Венеции вынужден до конца дней нести это тяжкое эстетическое бремя. Тот мой пациент чувствовал себя мышью в мышеловке. Его душило очарование калле шириной метр… В этих улочках зрению не уцелеть. Они раздавят его между живописным ракурсом и памятником архитектуры, сомкнут глаза между изяществом моста и тенистой нежностью соттопортико.

Венеция - это рыба

Инспектор. Недаром его нашли на…

Д-р Хоффман. …калле дель Парадизо, самой привлекательной улочке Венеции.

Инспектор. Там тебе и барельефы на треугольном архитраве, и оголенные балки, выпирающие из барбаканов… Очень красивая улочка, может, и впрямь самая красивая.

Д-р Хоффман. Очевидно, для него она была самой убийственной.

Инспектор. И в этом случае здесь проводились реставрационные работы. Калле совсем недавно открыли для прохода.

Д-р Хоффман. Действительно, во всех трех случаях мы столкнулись с памятниками, скрытыми на некоторое время от людских взоров. Это делало памятники, если можно так выразиться, более выносимыми, более человечными. Но вот строительные леса убирали. Люди, отличавшиеся и без того, обостренным восприятием, видели в этом некую эстетическую волну в ее извечной мощи, сносящую все на своем пути без малейших преград… Каждого из этих людей добила красота.

Инспектор. Человек, обнаруженный на калле дель Парадизо, отравился.

Д-р Хоффман. Да, но настоящего яду дал ему сам город.

Инспектор. Выходит, по-вашему, Венеция — это какой-то серийный убийца?

Д-р Хоффман. Вы делаете мне честь, цитируя мое высказывание. Оно, признаться, немного бьет на эффект, однако уже вызвало определенный отклик в печати и на телевидении. Я употребил это хлесткое выражение мимоходом, в подробном научном докладе.

Инспектор. Он получил всеобщее признание на всемирном конгрессе психиатров прошлой весной в Питсбурге.

Д-р Хоффман. Тот доклад и впрямь пользовался немалым успехом у моих заокеанских коллег.

Инспектор. И причислил вас к самым оригинальным психотерапевтам наших дней. После, если позволите, не очень-то блестящей карьеры.

Д-р Хоффман. Напротив. Нам, в отличие от полицейских, не нужен блат для прохождения конкурсов и повышения в должности.

Инспектор. Да ну?

Д-р Хоффман. Мою работу ученого и врача всегда отличал выверенный до мелочей профессионализм. Я вообще не понимаю, на основании каких данных вы беретесь судить о качестве…

Инспектор. Хорошо, хорошо, только речь не идет о вашей карьере психотерапевта. Перед тем как посвятить себя психиатрии, в молодости вы пробовали пойти совсем по другому пути. Меня насторожили все эти ссылки на технологию строительства, эти архитектурные метафоры, использованные в вашем докладе. Вы неудавшийся архитектор, доктор Хоффман.

Д-р Хоффман. Что вы такое говорите!

Инспектор. В перерывах между поисками блата я покопался в старых газетных вырезках. И наткнулся на ваши давнишние статейки. Те самые, в которых вы пытались доказать бессмысленность всякого рода реставрации. Вы дошли до того, что предлагали систематически сносить исторические постройки, именно для того, чтобы решить вопрос коренным образом.

Д-р Хоффман. Не понимаю, при чем здесь это.

Инспектор. Как знать. Я помню ваш очерк о колокольне Сан-Марко. Она рухнула в начале двадцатого века и была восстановлена венецианцами по принципу "как была, где была". "Думать, что мы восстановили нечто, имеющее хотя бы отдаленное отношение к оригиналу — безумие. Тем более стоит сровнять его с землей". Я верно цитирую, доктор?

Венеция - это рыба

Д-р Хоффман. Это написано бог знает когда.

Инспектор. А ваши восторженные заявления по поводу пожара в театре "Ла Фениче"? "Я не боюсь оказаться единственным, кто радуется случившемуся среди стольких лицемеров, рвущих на себе рубаху. Наконец-то мы имеем историческое здание, которое следует выстроить заново. Надеюсь, что свойственные этому городу похоронные настроения не выльются в безрассудные планы восстановить театр таким, какой он был. Довольно пребывать в рабстве у мертвых и зависеть от гнилой эстетики наших предков. Уж они-то ни с кем не церемонились! Разве неоклассики уважали готику? Было ли бы у нас барокко, если бы семнадцатый век как по заученному повторил Возрождение? Благодаря пожару в "Ла Фениче" приоткрылся путь к футуристической утопии!"

Д-р Хоффман. Журналистские выдумки. Никогда не верьте кавычкам в их интервью. Б любом случае я уже не архитектор.

Инспектор. Вы так и не стали им по вине этого города. Вы ненавидите Венецию. Вы так и не простили Венеции ее дворцов и рио, калле и фондамента, церквей и соттопортико. Вас привезли сюда из Берлина в возрасте семи лет. Вы росли в окружении памятников, церквей, старинных зданий. В городе, где нет места для новых застроек. Где можно только реставрировать, восстанавливать, отстраивать заново, уважать старину, почитать древность, поклоняться ветхости. В таком городе нужно отказаться от идеи чего-то неповторимого, вместо того чтобы оставить после себя след, как в любом другом городе мира, отметину о своем пребывании на земле в виде собственной маленькой вехи.

Д-р Хоффман. Вы понимаете, что говорите? Описанные вами условия невыносимы для архитектора!

Инспектор. В таких условиях можно сойти с ума. Или свести с ума других. По иронии судьбы именно за эти годы ваш родной город превратился в одну сплошную стройку. Вы сообразили, что тем временем ваш Берлин стал раем для архитекторов… Целые кварталы были выпотрошены и перепланированы!

Д-р Хоффман. Потсдамерплац перекроили вдоль и поперек, придали ей веселую бесшабашность…

Инспектор. Вы не смогли этого вынести. Вы убили трех человек, которым и не надо было опасаться красоты венецианских камней. Вы представили их жертвами саморазрушительного эстетического наваждения. Вы даже придумали теорию новой психопатии, став знаменитым за счет своих жертв. Вы стали идолом строителей-спекулянтов, вы предоставили доводы в оправдание злостных махинаций с недвижимостью. А главное, вы отомстили Венеции, обвинив ее в том, что она является самым беспощадным серийным убийцей собственных жителей. Вы можете позвонить своему адвокату, доктор Хоффман.

Инструкции по защите от красоты

Венеция - это рыба

В ходе реставрационных работ вокруг зданий возводятся строительные леса. Мостки и металлические трубы обтягивают синтетическими тканями серебристо-серого или темно-зеленого цвета. Эти материалы пришли на смену решеткам из тонких трубок и прозрачного полотна из пластика. Для более длительной реконструкции воздвигаются очень похожие на настоящие, но недолговечные ложные фасады из планок. Мы говорим "недолговечные", хотя стоят они годами. Ложные фасады — это конструкции в виде прямоугольника или домика с застекленными окошками. Они напоминают архитектурные работы Альдо Росси,[129] такие как Всемирный театр. Эта плавучая деревянная конструкция стояла на якоре у стрелки Таможни во время бьеннале 1979 года.

Когда в Венеции фасады церквей и дворцов закрывают ложными фасадами из синтетической ткани или досок, тем самым делают важное дело: берегут зрение горожан. Если фасад — это кивок (головой), как пинок — толчок (ногой), то не следует забывать, что жители Венеции непрерывно получают эти визуальные тычки. Нельзя остаться целыми и невредимыми в такой эстетической среде, которая изо дня в день подвержена действию токсинов красоты. Было бы неуместно говорить в этой связи и о синдроме Стендаля. Принятие ежедневных визуальных доз калле, фондамента, кампьелло, каналов и рио несопоставимо с периодическим пресыщением красотой, которое испытывают случайные туристы. Как правило, чужане (чужеземцы) приезжают сюда из городских конгломератов, где со знанием дела сплетены и беспорядочно перемешаны смог и базилики, барачность и барочность, светофоры и колокольни. Меж тем как венецианцы растут в переизбытке красоты, не имея тех средств защиты, которыми запасаются туристы. Не родился еще тот венецианец, который проворно выхватит фотоаппарат из-за боязни эстетического инсульта перед Золотым домом или Мостом вздохов. При этом ему, возможно, понадобится пройти мимо них в течение дня не раз и не два. Надо заметить, что в Венеции фотообъективы туристов нацелены не только на всемирно известные памятники. Весь город сплошь общелкан фотоаппаратами, засмотрен жужжащими видеокамерами. Это означает, что чуть ли не каждый рио, каждая калле, пешеходная рива вдоль канала (фондамента), каждый кампьелло или мост испускают, излучают, изливают красоту сверх всякой меры.

Сколько активных источников красоты в Риме или Флоренции? Двадцать пять, семьдесят семь, сто одиннадцать? В Венеции такой подсчет просто немыслим. Подобно счетчикам Гейгера в Чернобыле в 1986 году, в Венеции счетчики Баумгартена трещат, зашкаливая. Они указывают на высокий уровень распространения красоты по всей территории города. Нас интересует даже не то, что замеры часто достигают пиков прекрасного, а то, что средние показатели никогда не опускаются ниже живописного. Свидетельством тому так называемая малая Венеция, ставшая известной благодаря художникам-реалистам девятнадцатого века. Это не высокопарные картины площади Сан — Марко, восходящие к Каналетто, а заурядные виды безымянных каналов, написанные всевозможными Рубенсами Санторо, Алессандро Милези, Джакомо Фавретто, Пьетро Фраджакомо, Гульельмо Чарди.

От такого излучения некуда скрыться. У туристов есть возможность с легкостью нейтрализовать и законсервировать его в фотоаппаратах и видеокамерах. При срабатывании эстетического датчика, вмонтированного в туриста (обычно датчик настроен на режим "китч"), последний моментально укрывается от лучей красоты (или благолепия), исходящих от городского пейзажа. Это позволяет ему избежать опасности смертельного заражения.

А что же бедные венецианцы? Известно, что окончательный упадок Светлейшего града со всей очевидностью проявился во второй половине восемнадцатого века. Историки и архивариусы довольствуются избитым перечнем экономических и политических причин. Однако их замусоленный библиографическими карточками перст не указует на главную причину лагунных неурядиц. Они объясняются лишь одним обстоятельством: появлением в академических кругах нового раздела философских дисциплин. После выхода "Эстетики" (Франкфурт, 1750–1158) Александра Готлиба Баумгартена пятидесятые годы восемнадцатого века ознаменовали прививку нового чувственного рецептора в психическом теле западного человека. И если каждая функция вызывает соответствующую дисфункцию, если каждый орган порождает свойственный ему недуг, то совершенный Баумгартеном перелом неизбежно привел к появлению бесконечного числа болячек, патологий и особых опухолей в новорожденном эстетическом органе.

Каковы же опасности, грозящие тем, кто десятилетиями с утра до вечера облучается благолепием? Какова патологическая конфигурация, клиническая картина организма, страдающего зависимостью от красоты?

Нет нужды воскрешать в памяти все этапы окончательного загромождения центра Венеции архитектурными красивостями за последние двести лет в еще пригодных для застройки местах. Достаточно припомнить последствия. Неудержимый мор венецианцев. В настоящее время их число едва доходит до семидесяти тысяч единиц выживших задохликов. Жителей Венеции прозвали светлейшими, а не просто светлыми. Обратите внимание: это — ейшие выходит за пределы понятия "светлый", переливается через край нервного истощения, инфицирует идею безмятежной мудрости, раздувает ее, обозначая состояние болезненной апатии. Светлейшие — все равно что охваченные биохимическим экстазом, пребывающие в эндемическом ступоре, заторчавшие от богоданности, оттянувшиеся лучезарностью, подсевшие на благодозу.

Венеция - это рыба

Так пусть растут и ширятся строительные леса и мостки, эти гаранты периодических мораториев на пагубное действие ядерных фасадов. "Глазу же потребно видеть предметы по очереди и с некоторыми промежутками или на гладком фоне, именуемом "покоем", — весьма разумно писал в своем "Словаре архитектуры" сиенский архитектор первой половины девятнадцатого века Агостино Фантастичи. Сколько же "покоя", выражаясь фантастическим языком, приносил венецианскому глазу до недавнего времени Золотой дом, законсервированный на долгие годы! Зрачок, вконец натруженный дворцами Большого канала, мог передохнуть на вертикальной площадке ложного дощатого фасада, насладиться "промежутком", прокатиться взглядом по "гладкому фону" ровно подогнанных планок. Какое утешение наблюдать за реставрацией фасада церкви дельи Скальци! На протяжении нескольких месяцев она закрыта мостками, обтянутыми синтетической тканью в сеточку светло-серого цвета. Ветреным днем сетка от края до края собирается в сборки небольшими волнами, словно бассейн, вставший на дыбы, или перпендикулярный пруд.

К несчастью, отдельные фасады излучают красоту с такой силой, что вовсе не поддаются консервации. Даже болгарский художник Христо, прославившийся масштабной инсталляцией "Загадки Исидоры Дюкасс" Мана Рея, не смог бы упаковать этакую махину благолепия. Простаки радуются тому, что реставраторы позаботились расписать полотна строительных лесов под фасады Золотого дома и Часовой башни. Таким образом, на время реставрационных работ туристы будут созерцать хотя бы их подобие. Они и не ведают, чем все кончилось: фасады сами воспроизвели свое мощнейшее изображение на поверхности оберточного полотна!

Куда более тяжкий случай произошел на Сан-Марко. Уже несколько лет, как Дворец дожей перекрыт довольно изящными ширмами. На них не только воспроизведен фасад дворца в виде колоссального фотоизображения, но и нанесены смелые оптические иллюзии интерьеров. Реставраторы продублировали расписные потолки залов, золоченые карнизы, рамы и картины, на которых Светлейшая получает из рога изобилия дары Нептуна. Зрительный эффект достигается благодаря искусственным прорехам в стене, словно часть ее вдоль периметра дворца разрушена сокрушительным орудийным залпом, что и позволяет увидеть внутреннюю перспективу. Все — и венецианцы, и туристы — этому только рады. Пусть мнимое, но весьма оригинальное утешение после долгого визуального запрета, наложенного реставрационными работами. Лишь я, лишь я один знаю, что огромные прорехи, изображенные на полотне, не были так задуманы: то взорвался сам образ дворца! Невиданное явление, перед которым блекнет банальное проступание контуров Золотого дома или Часовой башни. Попытка обуздать гигаизлучение дворцовых красот вызвала чудовищную реакцию. Концентрация благолепия в розоватом коробе дожей и напластование образов, скопившихся внутри дворца, таковы, что они разорвались, пустившись наперегонки, лопаясь, как бубоны или бомбы, как зримые громы, продырявив не только утлое реставрационное полотнище, но и бандаж фасадной заставки.

Бог зрения, спаси наши очи!

Мост Жвачек

Венеция - это рыба

Когда вы спускаетесь по ступенькам моста дель Винанте, перед входом в соттопортико ваш взгляд замирает от изумления. Несколько лет назад какой-то прохожий, вместо того чтобы сплюнуть американскую жвачку в канал, прилепил ее, вытянув руку, к перекрытию над головой. Я не в силах установить достоверно, является ли нынешнее разрастание жвачек, налепленных на штукатурку, следствием соревновательного почина между случайными жвачными прохожими или сногсшибательной катаральной плодовитости отдельно взятого безумного пачкуна.

Наверное, более тщательный анализ отпечатков, оставленных на жвачке большим пальцем давильщика, помог бы раскрыть эту тайну. Представьте себе примерного ученика геодезического училища или служащего морского агентства, который каждое утро идет в школу или офис и каждый раз, проходя через подворотню, прилепляет к стене слог из вещества, замешанного на его настроении. Мазком, достойным кисти Де Пизиса,[130] он зашифровывает на штукатурке чарующий дневник собственных секреций, скрепляет печатью из обсосанного сургуча будничное ощущение бессмысленности жизни. В день по пережевку, не спеша, в неумолимой прогрессии.

Вот славно было бы увидеть по завершении этого труда грандиозную автобиографию "Густолунго", волнующий триумф "Бигбабола", невероятный апофеоз "Вивидента",[131] куда более убедительные, чем любое уорхоловское рассуждение о развитом капитализме.

И не окажется ли наш неведомый жвачкодав педантичным пуантилистом, гуммиарабическим новатором и эпигоном Сера? Достаточно набраться терпения, и внешне беспорядочная лепня постепенно сложится в продуманный рисунок, заранее выписанное изображение. Каждый комочек из латекса заявит о своей значимой позиции в пыльцевой мозаике крупитчатого визионерства. Тогда самая что ни на есть размазанная тамариндовая харкотина, самая дальняя засохшая козюля из чувин-гама с яблочным вкусом обретут смысл в общей картине. Возможно, это будет зрачок Афродиты или ноготок мизинца ноги Девы Марии.

Уже сейчас, стоя на ступеньках моста дель Винанте, я напрасно пытаюсь протянуть логическую нить от пункта А к пункту Б. Я безуспешно объединяю, сочетаю, подгоняю, прокладываю курс с помощью бамбуковых палочек на карте из камушков океанского архипелага. Я тку фрактальные полотна паука-пьяницы, набрасываю угловатые карикатуры, чтобы придать орлиный профиль этому несуразному созвездию. Я малюю каракулями клубящиеся клубки, как попало борозжу шариковой ручкой бесконечные тропинки бестолковой "Зашифрованной дорожки", заполняю фломастером помеченные точкой, перемешанные и таинственные клеточки в рубрике "Что появится?".[132]

Жевал ли, пережевывал ли наш неведомый жвачкомарака каждый свой бабл-гам до тех пор, пока не добивался того оттенка, который соответствовал его искусству? Это мы, жалкие смертные, пережевываем "Бруклин"[133] на сосочках языка, чтобы выжать его банальную вкусовую эссенцию! А наш жвачных дел мозаист не печется о вкусе, он впивается в Чистый Цвет! Его язык — палитра! Его полость рта — жевательная краскотёрня! Его нёбо — ступка, коренной зуб — пестик. Он растирает и смешивает непередаваемо приятные на вкус синестетические тона, смягчает розоватую мясистость малиновой подушечки анемичной белизной йогуртовой пластинки, оживляет желтушную банановую резинку мощным "Вигорсолом"[134] с привкусом манго и грейпфрута.

Венеция - это рыба

Вероятно, и следы его клыков оставлены не просто так. Их до сих пор легко распознать на жвачках, прилепленных к штукатурке. В один прекрасный день зубные слепки и смазанные вмятины от подушечек пальцев составят микробный нанорельеф, нацарапанный пазл, резьбу ногтем, гравюру прикусов, муравейник рустованных впадин. Они заиграют множеством отблесков на иконе, на образе, собранном из того, что пока представляется нам пестрой массой. Смолистая тревога материальной поверхности удержит свет в складках одежд, проявит его в припухлостях щек, отразит в глазури глазной капли.

В любом случае, идет ли речь об авторском произведении или, что более вероятно, о коллективном труде, перед нами по меньшей мере мозаичный шедевр постмодерна, пиксельный экран, галактика, испещренная нещадными укусами коренных зубов, млечно-слюнный путь, вулканизированный за счет свернутых челюстей. Средь венчиков поблекшей курчавой мяты "Спирминт", бесцветной перечной мяты "Пеперминт", отбеленной мяты "Экстраминт" сияют черные жемчужины лакрицы, ядовито-розовая клубника, едко-желтый лимон, ярко-синий гном Пуф. Из-за мостовых жвачек мост дель Винанте впору переименовать в Жвачный мост.

Думаю, дело было так: поначалу жваки каждый день лепил какой-то гениальный лепила. За месяц он начувингамил и наляпал на стену солидный слизистый арсенал. Эта примочка вызвала такой отклик, оказалась такой заразительной, так всех раззадорила, так зажгла, что тяготение критической массы привлекло сюда, словно в черную дыру, тысячи гамок из теневых ртов прохожих. Признаюсь, именно эта гипотеза впечатляет меня больше всего: мысль о том, что липкая инициатива одиночки, семя, измусоленное в улыбке молчаливого художника, расцветили всеми красками эту внушительную коллективную фреску in progress.[135]

Эх, искусство, искусство! Зачем ты торчишь на углу и жуешь чувин-гам? Эх ты, нерадивый подросток, бесполезный очаровашка!

Позабыться в Венеции

Диого Маинарди

Венеция - это рыба

В Венеции мне нравится запруженный канал, безлюдный музей, церковь, закрытая на реставрацию, вспотевший турист, кинозал с душком канализации. Мне нравится, когда предприимчивый молодой человек открывает новый ресторанчик, и вскоре ресторанчик прикрывается. Мне нравится, когда куски штукатурки ветхого дворца падают на чью-то голову посреди улицы или когда мышь обгрызает оптоволоконный кабель.

Для меня Венеция — это торжество неподвижности. Это все равно что жить в одной из тех гостеприимных религиозных сект, в которых по сей день ездят на телегах, а дети умирают от кори, поскольку лекарства принимать нельзя. Я не думаю, что в Венеции дети умирают от кори, требовать этого было бы слишком.

Источники иллюстраций

Стр. 12,18, 22, 42, 64, 76, 80, 92, 128,134,138,170, 200, 218,224, 228, 242, 246 — фото Надежды Чаминой

Стр. 28, 32, 36, 46, 50,56,84, 88,146,150,160, 250, обложка — фото Андрея Бильжо

Стр. 70 — фото Джованни даль Орто из Википедии

Стр. 98 — архивная фото 1960-х гг.

Стр. 104 — фото с сайта Жана Фабра (www.janfabre.be)

Стр. 110 一 фото jovike (John Keogh) на сайте Flickr.com

Стр. 114 一 фото с сайта гостиницы “Райский дворик" (www.cortedelparadiso.com)

Стр. 120 一 фото с сайта www.viaggiaresempre.it

Стр. 124 一 фото из блога tastetravel.wordpress.com

Стр. 142 — фото из блога frenchmarketmaven.blogspot.com

Стр. 154 一 фото из блога ilmioblog-annamaria.blogspot.com

Стр. 176 — фото из блога soundslikevenice.wordpress.com

Стр. 182 一 фото Михаила Визеля

Стр. 190 — фото с сайта The Venice Wikibook (veniceipointo.wikidot.com)

Стр. 208, 214 — фото с сайта палаццо Лабия (www.palazzolabia.it)

Стр. 232, 238 一 фото с сайта www.edilnoleggivalente.it Фото автора на обложке с сайта литературного фестиваля г. Урбино (www.paroleingioco.it)

Примечания

1

И. Бродский. "Набережная неисцелимых", перевод Г. Дашевского.

2

Ит. Serenissima f — Светлейшая; полное название: Serenissima Repubblica di Venezia — Светлейшая Республика Венеция (здесь и далее — прим. перев.).

3

Венец. masegno m.

4

Барбаро Паоло (1922) — итальянский инженер и писатель.

5

Ит. calle f, campiello m — венецианские названия соответственно улицы — калле и небольшой площади — кампьелло.

6

Ит. riva f — в Венеции, мощеный тротуар вдоль каналов или лагуны.

7

Ит. sestiere m — один из шести районов Венеции.

8

Ит. fondamenta f — в Венеции небольшая набережная, тротуар вдоль каналов.

9

Т.е. базилики Санта-Мария делла Салюте (заложена в 1631 г.).

10

Ит. rio m — небольшой канал, входящий в городскую транспортную сеть Венеции.

11

Ит. campo m — название площади в Венеции.

12

Венец. batèo m.

13

Ит. battello m.

14

Ит. imbarcadero m.

15

Ит. Azienda consorzio trasporti veneziano (ACTV).

16

Ит. traghetto m — паром.

17

Венец. tòpe f pl, sàndoli m pl, mascarète f pl, s'ciopòni m pl, peàte f pl, puparìni m pl, caorline f pl, sanpieròte f pl — названия венецианских лодок.

18

Ит. ponte Storto.

19

Ит. acqua alta.

20

Ит. barene f рl.

21

Ненасытного сексуального желания (лат).

22

Андреа Дзандзотто (род. 1921) — итальянский поэт.

23

Ит. Porto Marghera — морской порт и промышленный район Венеции. Расположен на материке. Железнодорожный узел. Судостроение, глинозёмные заводы, производство алюминия, стали, проката, паровых котлов, оборудования. Химическая и нефтеперерабатывающая промышленность.

24

Т.е. пьяццетты Сан-Марко, части одноименной пьяццы, обращенной к лагуне и расположенной между Дворцом дожей и библиотекой; в честь ее архитектора Якопо Сансовино библиотека называется Либрерия Сансовиниана.

25

Богатейшая библиотека Венеции, расположенная в Либрерия Сансовиниана.

26

Ит. calle Stretta.

27

Ит. sottoportico m.

28

Ит. bricola f.

29

Ит. forcola f.

30

Бронзовая скульптура 1913 г. итальянского художника и скульптора Умберто Боччони (1882–1916).

31

Альвар Аальто (1898–1976) — финский архитектор.

32

Англ. Стальной барабан.

33

Текст на венецианском диалекте.

34

Венец. moréta f — арапка.

35

Венец. moschéta f.

36

Ит. poppa f.

37

Ит. pantegant f pl.

38

Ит. redentore m — спаситель, искупитель.

39

Джованни Пасколи (1855–1912) — итальянский поэт.

40

Ит. marangona f.

41

Ит. gianduiotto m.

42

Венец. bàcaro m.

43

Ит. ciao inter.

44

[счаво]

45

[скьяво востро]

46

[джетто]

47

[Капо, гэ зе ум бакаро куа виссин?]

48

Венец. fritolin m.

49

Венец. gardo m.

50

Венец. bìgoli in salsa.

51

Венец. sarde in saòr.

52

Венец. figà a la venessiana.

53

Венец. sotopòrtego m — подворотня.

54

[д'иста анка и стронси гайеджа]

55

[сэ сэ воль ридар, бизоння дискорсар дэ мэрда]

56

Никколо Томмазео (1802–1874) — итальянский филолог и писатель.

57

Ит. piazzale m — небольшая площадь.

58

Ит. ruga f — переулок, обычно с магазинами и лавками.

59

Ит. via f — улица.

60

Венец. gécola, f.

61

Ит. bocce f. pl.

62

Венец. cìmbani m pl.

63

Венец. canòti m pl.

64

Т.е. св. Марка.

65

Ит. fondaco m — зарубежное подворье, имевшее склады, залы для собраний и жилые помещения. Музей естествознания находится все же не в фондако дей Тедески — Немецком подворье, где расположены почта и телеграф, а в фондако дей Турки — Турецком подворье.

66

Венец. contarìe f pl = ит. conterie f. pl — бисер или изделия из него.

67

Венец. nissioéti, nizioléti m pl.

68

От ит. lenzuolo m — простыня.

69

Ит. strada f — дорога.

70

Ит. lista f — в Венецианской республике ограниченный белым бордюрным камнем отрезок улицы напротив зарубежного посольства или резиденции посла; в его пределах действовал дипломатический иммунитет.

71

Точнее Венец. crosàra f — перекресток.

72

Ит. ramo m — ответвление, ветка; небольшая улица.

73

Ит. ruga f — переулок, обычно с магазинами и лавками.

74

Венец. salizada f — мощеная улица, булыжная мостовая.

75

Венец. terà f — земля; почва.

76

Ит. fondamenta f sing / fondamente f рl.

77

В дословном переводе "поле" и "полянка" или "луг" и "лужайка".

78

Ит. altana f. — открытая терраса, лоджия.

79

Венец. squèro m — небольшой док; крытый причал.

80

Ит. Cronaca vera ("Правдивая хроника") — популярный итальянский еженедельник; специализируется на уголовной хронике и нравах современной Италии.

81

Венец. sguaséto m.

82

Венец. luganeghèr m.

83

Ит. testa f — голова.

84

Венец. pitèri m pl.

85

Ит. Venezia е il suo estuario di Giulio Lorenzetti (Edizioni Lint).

86

Ит. Venezia, istruzioni per I'uso di Aline Cendon e Giampaolo Simonetti (Marsilio).

87

Ит. Storia di Venezia di Frederic C. Lane (Einaudi).

88

Ит. Breve Storia di Venezia di Gherardo Ortalli e Giovanni Scarabello (Pacini editore).

89

Ит. Venezia Origini di Wladimiro Dorigo (Electa).

90

Ориг. Obsluboval jsem anglického krále, 1989.

91

Ит. Bohumil Hrabal Ho servito il re d'Inghilterra (Edizioni e/o).

92

Ит. Venezia, I'anno del mare felice (Il Mulino) e Venezia. La città ritrovata (Marsilio) di Paolo Barbaro.

93

Ит. Venezia nei secoli di Eugenio Miozzi (Libeccio).

94

Ит. Guida sentimentale di Venezia (Passigli).

95

Ориг. Contes cruels, 1883.

96

Ит. La laguna di Venezia, a cura di Giovanni Caniato, Eugenio Turri, Michele Zanetti (Cierre).

97

Ит. La laguna, a cura di S. Giordani (Corbo e Fiore).

98

Ит. Guida alla natura nella Laguna di Venezia di Giampaolo Rallo (Muzzio).

99

Ит. Barche veneziane di Gilberto Penzo (Libreria Editrice Il Leggio).

100

Ит. La gondola di Carlo Donatelli (Arsenale).

101

Ит. Dove volano i leoni di Gianfranco Bettin (Garzanti).

102

Ит. Laguna ardente di Costanza Fenegoni Varotti (Edizioni del Crepuscolo).

103

Ит. La fusione tiepida di Gary Fletcher (Scientifica Farolfi).

104

Ит. Poesia Ormai dalla raccolta Dietro il paesaggio di Andrea Zanzotto (nei Meridiani Mondadori).

105

Ит. Forcole, remi e voga alla veneziana di Gilberto Penzo (Libreria Editrice Il Leggio).

106

Ит. Forcole di Saverio Pàstor (Il Leggio e Mare di Carta Libreria nautica).

107

Ит. Le maschere veneziane di Danilo Reato (Arsenale).

108

Ит. Le maschere di Carnevale a Venezia di Lina Urban (Edizioni Turismo Veneto).

109

Ит. Giardini nascosti a Venezia di Gianni Berengo Gardin, Cristiana Moldi Ravenna e Teodora Sammartini (Arsenale).

110

Ориг. Touching the rock. An experience of blindness, 1990.

111

A tola со i nostri veci di Mariù Salvatori de Zuliani (Franco Angeli Editore).

112

Osterie veneziane di Elio Zorzi (Filippi Editore).

113

Venezia, osterie e dintorni di Michela Scibilia (Libreria Sansovino).

114

Proverbi del Veneto raccolti da Giovanni Antonio Cibotto (Giunti).

115

I giochi di quando eravamo piccoli. A Veneiza, a Trieste, in Friuli di Andrea Penso (Corbo e Fiore).

116

Ориг. The Comfort of Strangers,1981.

117

Ориг. The Stones of Venice, 1853.

118

Ориг. The Princess Casamassima, 1886.

119

Ит. Venezia ricorda. I volti, le vite e le opere dei veneziani e dei "foresti" che la città ha voluto ricordare in marmo di Aldo Andreolo e Elisabetta Borsetti (Le Altane).

120

Ит. Curiosità veneziane di Giuseppe Tassini (Filippi Editore).

121

Ит. I nizioleti raccontano (Edizioni Hunter) e Nizioleti raccontano 2 (Il Cardo Editore) di Paolo Piffarerio e Piero Zanotto.

122

Ит. Alcune delle più clamorose condanne capitali e Il libertinaggio a Venezia di Giuseppe Tassini (Filippi Editore).

123

Ит. Le spedizioni alle origini del Nilo di Giovanni Miani, edito a Venezia presso Gaetano Longo.

124

Ит. Un veneziano in Africa di Graziella Civiletti (ERI Edizioni Rai).

125

Ит. Sintonie.

126

Ит. Zona. Scritture dal territorio (Editrice Zona, Genova).

127

Англ. "Обойди (опиши) Венецию".

128

Перевод М. Столярова воспроизводится по изд.: Ги де Мопассан. Полное собрание сочинений в 12 т., т. 11, М., "Правда", 1958 (прим. ред.).

129

Альдо Росси (1931–1997) — итальянский архитектор.

130

Филиппо Де Пизис (1896–1956) — итальянский художник.

131

Gustolungo, Bigbàbol, Vivident — марки жевательной резинки.

132

Ит. Pista cifrata и Che cosa apparirà (ср. русск. "Паутинка" и "Где зайка спрятался?") — название ребусов в еженедельном итальянском журнале головоломок, шарад и кроссвордов Settimana enigmistica.

133

Англ. Brooklyn — марка жевательной резинки.

134

Ит. Vigorsol — марка жевательной резинки.

135

Англ. Продолжающийся, находящийся в процессе развития.


home | my bookshelf | | Венеция - это рыба |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу