Book: Двухгодичник. Сказки про Красную армию



Двухгодичник. Сказки про Красную армию

Евгений Поляков

Двухгодичник: Сказки про Красную армию

Жизнь в интересные времена

Главное в том, что настоящий кадровый военный всегда находится в готовности, и если что, то он первым на защиту, как бы это высокопарно ни звучало, Родины встанет. И не каждый на такое пойдет, чтобы двадцать четыре часа триста шестьдесят пять дней в году и лет двадцать или поболе в таком режиме…

Двухгодичник. Сказки про Красную армию

Люди, которым сегодня от сорока до примерно пятидесяти пяти, хранят в своей памяти уникальный исторический материал. Они пережили необычное время. Я имею в виду вторую половину 80-х годов XX века и все 90-е. Это было время, когда система, еще совсем недавно казавшаяся нерушимой и вечной, начала распадаться. Каждый день нельзя было предсказать, что произойдет завтра. Рвались устоявшиеся социальные связи, ломались характеры. Друзья становились врагами. Смельчаки проявляли трусость. Говорившие о чести – предавали. А скромники – напротив – проявляли мужество. Люди готовились к одним условиям существования, а им приходилось адаптироваться под совершенно другие. Все происходило в соответствии с древнекитайским проклятием: чтоб вам жить в интересное время! Жить было трудно, временами опасно, но, без сомнения, интересно…

И что удивительно, этот период в истории нашей страны очень слабо отражен в литературе. О «перестройке» и «лихих 90-х» написано много боевиков и детективов, не отличающихся высокой художественностью. А вот серьезных произведений, стремящихся осмыслить это непростое время, до обидного мало. Иногда даже возникает ощущение, что художественное осмысление этого периода не особенно интересно тем, кто принимает важные решения сегодня. Это время было похоже на войну, где все против всех и лишь Бог – один за всех. А хорошо известно, что писателей на войне не любят. Истории войн пишутся уже после победы и в основном – тыловиками. Это хорошо нам известно на примере отношения властей к писателям-фронтовикам…

Евгений Поляков прожил эти неспокойные годы в самой гуще событий. Отучившись в специализированной физико-математической школе при МГУ и окончив соответствующий факультет университета, он уже с высшим образованием отслужил два года (а не два месяца, как было с выпускниками вузов во все другие времена) в армии. А потом стал свидетелем того, как распадалась советская наука, как разваливались коллективы, а достижения наших ученых уходили за границу… Этот уникальный исторический и личностный опыт Евгений Поляков и кладет в основу своего творчества. Он словно просто рассказывает истории из тех, не таких уж и давних времен. Он вроде бы их почти и не комментирует, но получается, что все и так всем ясно. Ясно, но при этом очень интересно.

Книге «Двухгодичник» можно дать подзаголовок «Роман в байках». Армейские байки интересны всегда, но эти в особенности. Ведь герой книги (он же автор) и не солдат-срочник, и не офицер, осознанно связавший свою жизнь с армией. Герой книги – вчерашний студент и выпускник престижного вуза. Совсем недавно он мечтал о научной карьере, думал, что будет работать в научно-исследовательском институте. И вдруг вынужден надеть сапоги и военную форму. И непросто проходить двухмесячную подготовку, как было с теми выпускниками вузов, которые оканчивали их в прошлые годы, а идти служить на два года. Два года для двадцатитрехлетнего молодого человека – очень большой срок. К тому же он же умник, он без пяти минут ученый! А вокруг обстановка, о которой точно сказано: чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона. А еще в народе говорят: кто в армии служил, тот в цирке не смеется. И это должен почувствовать на своей шкуре парень, привыкший к студенческой вольнице…

Книга Евгений Полякова веселая и немного грустная. И интересная, как те времена, о которых она рассказывает.

Андрей Щербак-Жуков,

поэт, прозаик, критик

Как меня выбрали для Красной армии

День со скрипом вкатывался в свой логический финал. Мы сидели на самоподготовке военной кафедры («война» по-нашему), из последних сил пытаясь изобразить из себя грызунов гранита армейской науки. Впереди нас ждала заслуженная награда в виде неопределенного количества пива в ближайшей автопоилке на Покровах, где на двадцать копеек в кружку нацеживалось аж целых триста восемьдесят три грамма не вполне качественного, по нынешним меркам, пенного напитка. Вот уже прозвенел звонок, командир нашего учебного взвода Славка Попов встал, открыл потертый картонный чемодан с надписью «Секретные тетради 3-го взвода». Самые нетерпеливые рванули к нему, стараясь побыстрей избавиться от собственноручно написанных конспектов, содержащих якобы секретные тактико-технические данные американского танка «Абрамс», наших радиорелейных станций Р-хренегознаетскакимномером и массой других бесполезных, на наш взгляд, военных премудростей. Но тут дверь в класс резко отворилась, и в нее буквально влетел бывший полковник «моё фамилиё Щедров», завкафедрой гражданской обороны. Кафедрой, главной задачей которой, со слов все того же бывшего полковника, было «сделать из неопытных девушек-студенток знающих женщин-санитарок». По прилету заведующего дружественной кафедры командир взвода выдал нарастающую по интонации команду: «Товарищи курсанты!» Некоторые из нас попытались принять положение, отдаленно напоминающее «смирно». Но буквально сразу же последовала команда-близнец: «Товарищи курсанты», с опускающимися к окончанию интонациями в исполнении бывшего полковника. Несмотря на последнюю команду, в переводе на гражданский означающую «вольно», некоторые из нас продолжали стоять там, где их застигло внезапное появление вышестоящего начальства. Поэтому дальше последовала еще одна, уже ученическая команда: «Садитесь». Оцепенение было снято, послышался звук отодвигаемых стульев, и по классу прокатился огорченный вздох, означающий, что время приема пива откладывается на неопределенный срок. Выждав минуту, пока в классе установилась абсолютная тишина, полковник, который, как известно, никогда не бывает бывшим, начал:

– Вот уже третий год вы учитесь на нашей военной кафедре, постигаете, так сказать, основы армейского дела. Настало время и вам платить по счетам. Нам поступило требование из Московского областного военкомата на призыв в Советскую армию офицеров вашего года выпуска. И хотя вам необходимо еще закончить обучение, пройти военные сборы, а потом написать и защитить диплом, то есть времени, может показаться, впереди много. Но время это пролетит очень быстро, не заметите как…

Дальше пошло, что-то там про священный долг и почетную обязанность, что Родина нас вскормила и вспоила… – но слушали мы вполуха, хотя сидели тихо. Все ждали оглашения списка «счастливчиков». Большинство втайне надеясь: «А вдруг пронесет».

Но не пронесло. Из сорока курсантов нашего учебного взвода ознакомительным двухгодичным туром в армию были «награждены» тридцать шесть! Обделили только единственного среди нас ленинского стипендиата, по совместительству еще и сына научного секретаря ученого совета нашей alma mater, плюс троих обладателей исконно русских фамилий, но с явным отпечатком семитской крови на лице. Назвали даже тех, кто в этой самой армии уже успел отметиться, включая Славку Попова, нашего взводного…

В тот день пива нами было выпито значительно больше, чем неопределенное количество.

А на другой день большинство из списка Щедрова, начали крутиться. Кто-то из уже отдавших долг, не найдя других способов, перевелись на вечерний со словами: «Видали мы ваше оХфицерство сами знаете где» (на вечернем факультете военной кафедры и соответственно лейтенантского призыва не было). Кто-то решил за оставшееся до диплома время надыбать себе жену с двумя малолетними детишками (таких тогда не брали ни в космонавты, ни в армию). Кто-то через психушку попытался проблему уладить. В общем, кто как смог или не смог. Некоторые и сами хотели Родине послужить, такие даже среди уже тянувших солдатскую лямку нашлись. Были и фаталисты вперемешку с патологическими лентяями, слепо верящие в магическую силу русского «авось»… В итоге из тридцати шести уготованных к отправке в Красную (простите, Советскую) армию до нее добрались только девять, и я в том числе.

Кто еще пошел служить

Учился тогда с нами на военной кафедре Макар. фамилии не помню, да и Макар – это, похоже, кличка его была. Ну и пусть он здесь так Макаром и остается.

Был Макар с другого факультета, кажется, с радиотехнического. И был у них на факультете злобный замдекана по старшим курсам, который Макару сказал, что диплом он у него хрен получит. Замдекана был человеком принципиальным, и Макар это, к своему несчастью, знал. Посему, чем все ближе к диплому, то ходил Макар, как в одно место макнутный, бо ожидал он не офицерских, а солдатских погон в самом что ни на есть ближайшем будущем. Но тут в дело вмешался его величество Случай. Заметим, что счастливый, как для Макара, так и для его замдекана. Отправили замдекана преподавать в какую-то страну заморскую, кажется, Алжир. Соответственно, был назначен новый замдекана, который на Макара зуба не имел. И – о чудо! – Макар защитился. На радостях таких запил Макар горькую. Он и раньше-то трезвенником, как и все мы, не слыл, а тут просто с катушек сорвался. И умудрился в течение недели после защиты три раза в вытрезвитель попасть. Один раз все это на моих глазах проистекало. Напился он тогда так, что даже идти не мог. А идти ему (или точнее ехать) надо было аж до фрязина из нашей-то Первопрестольной. В ту пору мы, кажись, с Вилли пили. Взяли мы Макара, на лавочку ближайшую положили, а сами пошли девушке его звонить, сообщить, что сейчас принесем ей Макарово бездыханное тело, бо до фрязина тащить нам его ну никак не улыбалось. Даже уговорили-таки девушку, но когда уже обратно к лавке от телефонной будки возвращались, то увидели только зад отъезжающего воронка, в который Макара и погрузили стражи правопорядка, пока мы по телефону переговоры переговаривали.

А тогда по всей стране нашей великой шла антиалкогольная кампания. Горбачев и С° виноградники вырубали и с синюшниками с попеременным успехом боролись. И говорят, что было тогда такое неписаное правило, что ежели человек в течение месяца два раза в вытрезвитель попадает, то его автоматически в ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий, типа зона со смягченным режимом) отправляют. А Макар, как мы помним, три раза за неделю в вытрезвителе отметился. Было ли такое правило, чи нет – не знаю. Но факт остается фактом – Макара в ЛТП отправили.

Тут подходит время бывшим студентам, а ныне офицерам – доблестным защитникам Родины, отъезжать на место постоянной дислокации. И получается, что даже из тех девяти, кто откосить не смог или не захотел, еще один отвалился. План призыва совсем горит. Кто-то рассказывал, может, и сам Макар, что для выправления ситуации сей с военной кафедры нашего института в ЛТП слезное письмо писали. Наверное, что-то типа: просьба отпустить из ЛТП такого-то товарища, бо в армии служить некому. И, как ни странно, отпустили. И пошел Макар в Киевскую армию ПВО служить, а я в Минскую. Он даже ко мне в гости приезжал на первом году службы. Я хоть и в Минской армии служил, но точка моя тож на Украине размещалась, в Хмельницкой области. Дальше пути наши разошлись, и больше Макара я по жизни не встречал.



Первое впечатление от Красной армии

Выдал мне военкомат, окромя подъемных, отпускных за первый месяц после сдачи диплома, подорожной и других документов, предписание явиться такого-то числа в Минск, в штаб одноименной армии. Так сказать – путевку в жизнь.

Отгулял я свой первый еще не вполне заслуженный отпуск по полной, чуть ли не каждый день проводы себе устраивая в разнообразных компаниях. И вот настало время Ч. Делать нечего, сел я в ночной поезд, сказав Москве последнее «прости», и поутру уже прибыл в славную столицу Белоруссии. Нашел нужный мне военный городок. Прошел первую проходную, там еще гражданские встречались, затем вторую – здесь уже только военные бал правили. Нашел строевую, а там нет никого, кто бы мог хоть какое-то решение по моей скромной персоне принять. Бо все офицеры и прапорщики на плацу с красным знаменем пыль из асфальта выбивали: к ним с проверкой московский генерал приехал. Писарь мне сказал подождать в курилке на улице, пока мероприятие закончится. Сижу в курилке жду, в цивильной форме – курточка такая болоньевая на мне надета, значится.

Все, мероприятие закончилось. К штабу идет генерал московский. Маленький такой, фуражка аэродромом пошитая, вверх чуть ли не девяносто градусов загибается. Идет впереди. За ним местные офицеры подобострастно так семенят, типа чего изволите-с. Подошел этот проверяющий генерал к курилке, в которой я прохлаждался. Остановился. На меня посмотрел. И так начальствующе, оборачиваясь на местную свиту, выдал: «А это что у вас тут за м. к сидит?» (во второй городок гражданских, как я понял, не пропускали). Я вскочил, принял положение «во фрунт» (как я сам себе его на тот момент представлял) и командным (опять же, по своим ощущениям) голосом ответствовал: «Я, товарищ генерал, не м… к, а двухгодичник.

Жду прапорщика из строевой части, чтобы получить дальнейшее предписание». Лицо генерала смягчилось, стало-таки отческим, и таким же отеческим тоном, как немного нашкодившему школяру, он процедил: «Ну-ну, давай, сынок. Служи. Хорошо служи».

Как меня обмундировывали

Из Минска меня отправили во Львов, в штаб корпуса. Оттуда в Коростень, в полк, и уже оттуда в Ярмолинцы, в отдельную роту ПВО, где я отдал долг СССР в два положенных года своей младой жизни. В принципе особо не жалею. Школа жизни была не самая плохая, и сказать, что невыносимая, – язык не повернется.

Единственное, что удивляет, зачем был нужен такой кружной путь. Ну в полк, пожалуй, надо было, бо склады с обмундированием в роте отсутствовали. Хотя, с другой стороны, почему бы немножко не попутешествовать за казенный счет. Государство у нас вон какое огромное, даже сейчас. А деньги казенные особо никогда не считали.

Задержался я в Коростене, наверное, недели на две, опять же из-за обмундирования. То формы парадной не было, а на какое-то служебное фото обязательно надо было в парадке сниматься. Тогда ведь фотожопов не наблюдалось. Сейчас, к примеру, у метро «Водный стадион» на ларьке «фото» висит реклама: «Оденем в любой мундир».

Ходил я к прапору на склад с обмундированием кажный день, как на службу. Он чего-нибудь довыдаст, а про другое «завтря приходи».

Про фуражку картинку запомнил. Спрашивает меня этот складской прапор: «Какой у тебя размер головного убора?» Я отвечаю: «Пятьдесят девять или шестьдесят, мерить надо». Он в ответ: «Ну что за дела? Как нормальный офицер придет, то фуражка пятьдесят пять – пятьдесят шесть, а как двухгодичник, то пятьдесят девять – шестьдесят». Интересно, он сам-то понял, что сказал?

Еще в эту обмундировочную пору была одна картинка, наглядно демонстрирующая, почему говорят, что у прапорщиков форма должна быть с одним погоном. Для тех, кто не знает ответ: чтобы удобнее мешки с нап… ченным со службы таскать.

Так вот, пришел я на склад в очередной раз, а за мной еще один прапор. Он складскому говорит, что в часть, мол, новый майор с женой приехал. Их на время поселили в офицерское общежитие, и им матрасы на кровати нужно выдать. Складской ушел искать. Предбанник склада, где мы со вторым прапором стоим, отделен от собственно склада перегородкой с поднимающейся посредине крышкой для прохода внутрь. На этой стойке стоял дозиметрический прибор ДП-22В. Это коробочка такая с зарядным устройством и полсотней индивидуальных дозиметров, внешне похожих на ручку. С одной стороны со стеклышком, в которое надо смотреть, дабы при случае прифегеть, сколько ты рентгенов схватил ненароком. Ушел, значит, складской прапорщик искать матрас, а второй, что рядом со мной стоял, расстегнул верхние пуговицы своего кителя, снизу его прижав, так что из кителя получился типа кулек с прапорщиком внутри. И начал он в этот кулек горстями накладывать вышеуказанные индивидуальные дозиметры. При этом прапорщик совершенно меня не стеснялся и даже подмигивал. Тут стал возвращаться первый прапорщик, накрытый матрасами. Второй, продолжая набивать свой кулек дозиметрами, закричал: «Ты че, какие матрасы ты выбрал, их солдатам-то давать стыдно, а тут целый майор, да еще с женой».

Меня в этой картинке тогда поразили и абсолютная бесполезность, на мой взгляд, этих дозиметров в быту, и полное отсутствие хоть какой-нибудь скрытости для такого интимного деяния, как воровство, и воровство у своего же коллеги. Хотя, конечно, это, может, была всего лишь шутка, розыгрыш. Но, как говорится: «Стаканчик-то нашелся, а осадочек остался». Справедливости ради стоит заметить, что не все прапорщики, которых я затем узнал, были такие. Более того, таких были единицы, но это уже другая картинка.

Солдат надо беречь!

Добрался я таки до Ярмолинец, где прослужил положенные два года в качестве командира взвода связи отдельной роты ПВО. Было в этой роте вместе со мной три офицера: командир роты Эдуард Николаевич (старлей, потом капитана получивший), командир взвода РЛС (радиолокационных станций) Михаил Петрович и я, как уже упоминалось, командир взвода связи, да еще пять прапорщиков и солдат где-то с пятнадцать, по большей части выходцев из восточных республик могучего Союза Советских. Рота была кадрированная, то есть ежели война, то на подмогу к нам должны были хлынуть стройными рядами специалисты из народного хозяйства, ранее уже отдавшие долг Родине, служа очно или заочно.

Как я обустроился: где жил, что ел, пил, как службу нес и так далее – отдельные картинки, надеюсь, будут.

Далее хронологический характер повествования зовсем прерывается, бо уже более двадцати лет с тех времен минуло. Да ведь и не было ничего этого. Все события вымышленные, случайные совпадения с реальными фактами жизни исключительно случайны, и автор за них никакой ответственности не несет.

Начал я, значит, потихоньку втягиваться в службу. Дает мне командир вводную. Лампочка на столбе перед входом в казарму перегорела, надо поменять. Я, недолго думая, форвардю сей приказ первому подвернувшемуся мне под руку солдатику из своего взвода. Тот берет когти, пояс монтажный, лампочку и лезет на столб. Я стою рядом – контролирую процесс. Вдруг из казармы выбегает командир и сдавленным голосом шепчет мне, чтобы солдат не услышал: «Ты че, лейтенант, офигел? Быстро в канцелярию роты». И уже громко солдатику: «Овезгельдыев (пусть здесь будет он), быстро вниз». Я весь в непонятках, вхожу в канцелярию роты. Командир: «Ты чего, лейтенант, не понимаешь?

Если солдат со столба грохнется и разобьется, то тебя посадят и меня посадят. А ежели ты полезешь и разобьешься, то никого не посадят – просто несчастный случай». И уже смягчившись: «Так что бери когти, пояс – и вперед!»

Вот так я впервые в жизни узнал, как когтями пользоваться. А поясом тогда так и не научился – но это уже другая картинка.

Стрельбы из автомата

Что же за армия и без стрельб?.. Хотя и такое бывает. Не-е-е, стройбат в расчет не берем. Перед присягой солдатики ПВО должны пострелять из автомата. Это мероприятие планируется заранее, и если новобранец из призыва по каким-либо причинам запаздывает, то на стрельбы может не попасть. Один мой подчиненный рассказывал, что он и на присягу опоздал, так и прослужил два года, никому не присягнув. Но сейчас не об этом. Сейчас все-таки о стрельбах.

Стрельбы – мероприятие, теоретически (да и практически) травмоопасное. Посему перед ним положено проводить инструктаж, дабы ежели чего… На этом мероприятии долго и нудно рассказывается, куда можно и нельзя направлять автомат, как присоединять рожок, как досылать патрон в патронник. Последнее проговаривается по нескольку раз, так как здесь чаще всего встречаются всякие неприятности. Выглядит это примерно так: «При передергивании затворной рамы ни в коем случае не придерживать раму при ее обратном ходе. В противном случае патрон утыкается и происходит осечка». И хотя это неоднократно проговаривается, на реальных стрельбах у кого-нибудь да и происходит утыкание патрона. Обычно у ребят из крупных городов. Деревенские привыкли к массивной технике (комбайны, тракторы и иже), для них лязг передергиваемой затворной рамы автомата – небесные звуки по сравнению с грохотом какого-нибудь дизеля. Для городских, привыкших с помощью микролифта устанавливать иглу проигрывателя на пластинку, этот лязг – жуткий диссонанс, и рука непроизвольно тянется эту раму придержать. И вот к чему это может привести.

Стрельбище. Вдали мишени. Солдаты по приказу подходят и ложатся на шинели. Далее следуют команды: «Рожки примкнуть. Раму передернуть. Целься. Огонь». Мы со старлеем Петровичем стоим позади шинелей. Один солдатик из Москвы подзывает Петровича. Тот подходит. Солдат лежа полуоборачивается к старлею, направляет ему автомат в область живота, говоря при этом: «Товарищ старший лейтенант, я вот нажимаю, нажимаю (это сопровождается реальными нажатиями на спусковой крючок), а он не стреляет». Глаз выхватывает лицо Петровича. В какие-то тысячные доли секунды оно мгновенно сереет, но затем следует очень быстрая реакция. Удар левой ногой выбивает автомат из рук солдатика. А уж затем, извините, удар правой приходится безоружному в лицо…

Стрельбы из пулемета

Довелось мне и из пулемета за два года пострелять. Стояла у нас на позиции тачанка такая, заточенная для стрельбы по низколетящим целям. На четырех колесах, с креплениями под четыре пулеметных ствола. Стволы, правда, отдельно лежали на складе НЗ. Называлось это устройство гордо – ЗПу-4 (то бишь зенитно-пулеметная установка четырехствольная). Разумеется, я не прямо из нее стрелял, а из сестрички ее с другим серийным номером и на специально оборудованном полигоне.

Среди офицеров и прапорщиков дедовщина тоже бытовала, в определенной, разумеется, степени. Мне, как самому молодому, все праздничные и большинство выходных дежурств выпадало. Ну и тут, когда стали выбирать, кто стрелять из ЗПу-4 поедет, особо долго не мудрствовали. Получилась команда из меня, прапорщика Вити и еще пары солдат.

Первое, что меня несколько удивило на стрельбище том, так это капитан, процессом управляющий. Ходил он по позиции с гильзами в ушах. С наушниками тогда, видать, проблемы наблюдались, да и не только с ними. Я решил без гильз обойтись, и еще недели с две после стрельб разговаривал примерно так: «А-а-а?!», «Чего?!»

Сам процесс стрельб выглядел примерно следующим образом: с расположенного рядом аэродрома взлетал самолет, который на тросе тянул за собой мишень. Стреляли по ней вроде как пластмассовыми пульками, самолет сам весь бронированный был, но все равно пилоту, говорят, писали боевой, а не учебный вылет.

Отстреляли мы серию. И сами с прапорщиком, и солдатикам дали пострелять. Патроны оставшиеся сдали, и Витя мне говорит, что знает здесь место, где пиво продается (с этим тогда тоже большие проблемы имели место быть). Дали мы своим солдатикам задание (нельзя в армии солдат без дела оставлять) – учиться целиться. Патронов у них, как уже упоминалось, не было. И повел меня Витя в одну только ему известную точку – вареничную, в которой пиво должно было водиться.

Пиво там и в правду в то время наличествовало. Прикупили мы его, родного. Стоим, значит, медленно им наполняемся, тихо обсуждаем житье-бытье, никого не трогаем. Вдруг вбегает прапорщик какой-то, весь красный и со входа орет: «Кто тут с Ярмолинец?» Мы с Витей переглянулись, решили, что скрываться не будем, и к тому прапорщику поспешили. Он продолжает: «Срочно на позицию!» Пока мы с ним до стрельбища бежали, он нам про солдат наших такую картинку нарисовал.

Оставили их, значит, тренироваться в искусстве прицеливания. Целились они в пустое небо как в копеечку, когда птицы пролетали, то и в них, наверное. А тут с ближайшего аэродрома этого самолет взлетел, разведчик погоды. Наши солдатики сразу по нему целиться и стали. А из экипажа, видать, кто-то сие заметил, что за бортом их четыре ствола, как привязанные, ходят. А у них-то самолет небронированный, ему и пластмассовых пулек хватит. Ребята же в небе не знали, что мы все боеприпасы под расписку сдали. В общем, решили они экстренно садиться, а при посадке той, из-за экстренности, еще и шасси повредили. Слава богу, никто не пострадал. Ну а раз так, то и нас ничем, окромя мата, не наградили.

Единственное, что меня еще в той истории удивило, так это то, как нас прапорщик местный так быстро нашел. Витя же никому не докладывал о нашей дислокации. Но дефицит, оказывается, и положительные черты имеет. Продавали бы тогда пиво на каждом углу – вряд ли бы нас так молниеносно вычислили.

Стрельбы из пистолета

Ну, коли из автомата и даже пулемета пострелять удалось, то из пистолета сам бог велел. Ведь пистолет, как-никак, штатное оружие офицера, пусть и двухгодичника. Я серийник своего Макарова до сих пор помню: ШВ-308. Так себе машинка была по сравнению с автоматом. Хотя, может быть, всего лишь руки кривые? Я сейчас со своей больной рукой и затвор не передернул бы. Тугой он, блин, шибко был.

В общем, довелось мне пострелять из пистолета своего, наверное, раза три. Первый – на стрельбище. Помню, вышмалял я сначала одну обойму всю в молоко. Пока один из знающих не подсказал, что у Макарова на мушке цифра на железе выжжена, как он на двадцать пять метров пристрелян, у меня там шестерка стояла – значит, на двадцать пять метров, чтобы в яблочко попасть, надо было в шестерку целить. В верхнюю или нижнюю – уже не помню. Принял я рекомендацию, и следующую обойму уже лучше положил. Даже попал куда-то. Но это какие же сложные физические задачи офицерам и прапорщикам в бою решать надо: с ускорением свободного падения, с двадцатью пятью метрами, с цифрой на мушке. Я тут попроще дочке пытался задачки решить, и то пару часов в Интернете провел, а там – в бою! Ну, чтобы последним патроном застрелиться – тут, думаю, особо вычислять не надоть. Это если задачку не решишь. Еще помню, что если по мишени промахнешься, то было видно, как пули метров где-то через сто в землю уходили.

Остальные разы Макаров свой по прямому назначению мне на учениях удалось использовать. Про учения в окрестности села Воробиевка еще картинок несколько надо будет нарисовать. Тут же пистолетом ограничимся. Учения были крупномасштабными, кажется, под кодовым названием «Глобальный щит-89». Ну, у америкосов в то время тоже игра в войнушку шла с подзаголовком «Гигантское копье-89». Раз у них «Гигантское копье», то у нас, сами понимаете, «Глобальный щит», а как же иначе? А раз учения крупномасштабные, то офицерам и прапорщикам не только личное оружие раздали, но и даже патроны к ним.

Первый раз Макаров заговорил у Петровича. Мы тогда изрядно самогона отведали и вышли проветриться на свежий воздух. А тут нам навстречу стадо гусей шествует. Петрович, как ковбой, выхватывает свой Макаров, и начинает по гусям бабахать. Я ему: «Петрович, ты что – они же колхозные». А Петрович в ответ: «Все, что на десять метров от околицы отошло, – дикое». Я, насколько помню, тогда Петровича огнем не поддержал. Еще вспоминается, что гуси колхозные от наших действий не пострадали: может, метров было больше двадцати пяти, а скорее всего – самогон шибко крепкий.

Потом уже и я по животным отметился. Дежурил я ночью в кунге (будка такая с аппаратурой связной на шасси ЗИЛа) и вышел, пардон, до ветра. Невдалеке яма была с пищевыми отходами, нашими поварами выробленная, а рядом с этой ямой фонарь на столбе висел. И вот смотрю я, что рядом с ямой той лисица, кажется, сидит. Глаза у нее горят. Я опять не шибко трезвый был, вспомнил почему-то, что неплохо бы жене воротник лисий справить. Выхватил Макарова, прицелился, бах. Пуля рядом слева от лисы легла. Она даже не дернулась, только голову повела в сторону упавшей пули. Я правее взял, опять бах. Теперь уже пуля правее легла, а лиса как сидела, так и сидит. Только опять голову повернула, теперь в другую сторону. Так это меня разозлило!.. Я стреляю, а она даже не убегает. Оставшиеся патроны я уже практически очередью всадил. Результат, правда, такой же остался. Попасть, не попал, но лиса (если это, конечно, она была, а не собака бродячая), прочь побежала. На выстрелы народ из кунгов и палаток повыбежал. Командир орет: «Что, диверсанты?!» (нас тогда ими пугали). «Не-е-е, – отвечаю, – лисица, кажись». Командир выматерился, на меня посмотрел и сказал, что завтра со мной разбираться будет. Но на завтра работа боевая подвалила, целый день станции крутились, не до меня было.



На учениях этих еще одна картинка со стрельбами была. С автоматом, правда, но давайте уж здесь расскажу. Был у меня в подчинении окромя солдат еще и один прапорщик, Евгений Ульянович. И был у него бушлат легендарный. Легендарным он слыл потому, что цвета практически черного был, от масла машинного, хотя дизайнеры его первоначально белым или слегка желтоватым задумывали. Еще бушлат этот колом стоял и не гнулся совсем. Ну и вот как-то дед наш (Евгений Ульянович который) на очередном принятии пищи совместно с самогоном сказал, что бушлат его даже пуля холостая не пробьет. Кто-то начал с ним спорить, подначивать, а дед говорит, весь распаляясь: «Вот я сейчас выйду в бушлате на воздух, а вы стреляйте в меня метров с десяти из автомата холостыми – ничего мне не будет». Хорошо, что его хоть немножко отговорили. Сделали из двух палок типа чучела и повесили на него легендарный этот бушлат, ну а затем, как и договаривались, метров с десяти холостыми из Калашникова. Дед должен был спасибо сказать тому, кто его отговорил живой мишенью побыть, бо бушлат весь насквозь пробит был. Вот так и закончилась карьера Ульянычева бушлата, а сам дед дальше служить продолжил.

Кофе с молоком и… коньяком

Сказать, что в армии пьют по-черному, – это не сказать ничего. В армии пьют (извините, пили ) так, что даже сейчас мои последние волосы на всех частях тела встают дыбом. Казалось бы, у меня были уже такие школы по части выпивки, как интернат и институт. Интернат хоть и был физико-математический, но не все классы в нем были «ботанские», даже не классы, а комнаты. По-взрослому пить и курить я научился как раз в интернате. Затем был институт, где на старших курсах мы ходили в alma mater, только дабы встретиться, собрать компанию и затем – по беленькой, красненькому и пивку.

Но все это было детским лепетом по сравнению с армией. Я после дембеля рассказывал своему соседу-хронику по коммуналке, что мои одноротчане легко могли залить в одно лицо за вечер три литра самогона. Сосед не верил. Но ведь это было. Закуска: сало, цибуля (лук), барабуля (картошка) и хлеб. Я столько не мог выпить, ни при каком раскладе. Максимум для меня было три стакана, и то после этого я умирал дня два, а однажды даже чуть других жизни не лишил – но это уже другая картинка.

В наших Ярмолинцах (да и, наверно, по всей сельской Украине) самогон гнали практически в каждой второй хате. Это была разменная валюта – огород вскопать, крышу перекрыть и так далее, все имело свою фиксированную таксу в литрах. Местные знали, кто из чего гнал этот напиток: там бурячанка (то есть из свеклы), там из карамелек, здесь из сахара. Продавали самогон в обычных стеклянных банках и почему-то закрытых жестяными крышками, теми, что огурцы и помидоры закатывают. Как сейчас вижу две дырки в такой крышке, которые делали перед употреблением. Местные говорили, что самогон в четыре раза выгоднее водки, потому что в два раза дешевле и в два раза крепче.

Кроме того что пили много, пили еще и часто. Практически кажный божий день, исключая, наверное, выходные. Рабочий день обычно заканчивался тем, что офицеры и прапорщики собирались в курилке. Обсуждали прошедший день, а потом кто-нибудь так ненавязчиво вопрошал: «А что, мужики, не худо бы винца испить?» За два года винца, насколько помню, не пили ни разу. Нет, вру. На днях рожденьях официальных в кругу семей все-таки на столы выставляли вино и казенку (водку из магазина). Хотя даже дамы местные легко употребляли самогон.

Хорошо еще, что командир с нами почти не пил. Он любил цитировать Курочкина из «На войне, как на войне», что пить – это гадость, а пить с подчиненными – гадость вдвойне. Но это уже скорее субординация армейская. Бывали случаи, когда и командир с нами отмечался. Однако если не считать официальных домашних праздников, то для пересчета в памяти таких событий, хватит пальцев одной руки. Один оставим на потом.

Значит, обычно злоупотребляли после работы, ну а если командир за ворота (командировка, отпуск), то практически всегда через некоторое время весь командный состав роты – в зюзю. Рота НБГ (НеБоеГотова).

Был как раз один из таких случаев, когда командир в роте отсутствовал. Мы собрались у прапорщика Игоря. Его домик стоял метрах в пятидесяти от колючки, ограждающей позицию роты. Жены Игоря и его малого по какой-то причине тоже не было, так что нам никто не мешал «нести службу». Дело было уже ближе к вечеру, когда очередная банка самогона закончилась и надо было бежать за следующей. Петрович увидел в серванте Игоря бутылку коньяка, которая в данный момент была скорее предметом интерьера, чем объектом вожделения. Петрович посмотрел на меня и произнес: «А что, москвич, у вас там, говорят, в Москве кофе с коньяком пьют?» Москвичом меня, с легкой руки Петровича, в неформальной обстановке кликали, хотя я и призывался из Подмосковья. Развитие мысли про кофе с коньяком продолжил Игорь, который вспомнил, что у него на плите чайник кофе стоит. Хороший такой чайничек, литра на три. На тот момент никого не смутило, что кофе был с молоком!!! Пропорции коктейля никто не помнил или не знал. Потому сделали один к одному: полчашки кофе с молоком и полчашки коньяка. Молоко в этой чудовищной смеси, наверное от обиды, свернулось в шарики. Но разве это могло остановить доблестных защитников Родины? Выпили. Правда, потом Петрович вынес резюме, что это гадость: «И как вы его, москвичи, пьете?»

Солдатская взаимовыручка

В то время практически вся рота вместе с командиром выехала на учения по низколетящим целям. Из командного состава остались только мы с Петровичем и еще пяток солдат, да РЛС нам одну оставили, чтоб совсем не расслаблялись.

Командир за дверь – значит, весь руководящий состав роты через какое-то время постепенно приходит в состояние небоеготовности, вызванное принятием самогона. Так как нас, тех, кто мог нести боевое дежурство, осталось двое, то и несли мы его сутки через сутки. Через какое-то время дни стали путаться (учения были недели на две, кажется). Днем мы обычно крутились (то есть РЛС), проявляли пленки фотоконтроля, разрешали вылеты Хмельницкому аэропорту и так далее. Все это с небольшими перерывами на прием горилки. А к вечеру уже с трудом вспоминали, кто же сегодня продолжает боевую вахту. Типа:

– Петрович, ты сегодня дежуришь?

– Не-е-е, я вроде вчера был.

– Тады, значит, я.

Вот в одно из таких моих дежурств и нарисовалась следующая картинка.

Основным местом несения боевой службы оперативного дежурного был командный пункт. Он представлял собой бункер, заглубленный этажа на два в землю. Внутри это сооружение имело три комнаты. Первая, крошечная с умывальником и печкой, прямо при входе. Далее зал метров на сорок – собственно командный пункт с огромным столом посредине, метров на пять, с множеством кнопок (нет, разумеется, без красной кнопки запуска СС20). Была на КП еще комната радистов, длинная и узкая, нашпигованная устаревшей аппаратурой связи. В зале кроме стола стоял еще планшет из оргстекла, на котором планшетисты рисовали стеклографами в зеркальном отражении маршруты целей. В стол помимо кнопок был вмонтирован еще ИКО (индикатор кругового обзора) или, на местном жаргоне, очко. Это круглый такой экран, на котором при работе крутилась полоска-радиус, оставляющая за собой отметки целей. В одном углу комнаты стоял еще один ИКО, огороженный черной шторкой, как в кабинках для примерки. В нем выполняли фотоконтроль: фотографировали на обычный бытовой «Зенит-ЗМ» несколько оборотов экрана с помощью тросика. В противоположном углу сиротливо стояла медицинская деревянная кушетка. Спать на дежурстве, разумеется, не разрешалось. Но вечером, если не было боевой работы, большинство оперативных чутко дремали, и все, включая командиров, смотрели на это сквозь пальцы.

А спали на боевом дежурстве действительно чутко. Меня на военной кафедре в институте морзянке не учили, а тут это был основной язык общения по радио. Пришлось изучить, и вот ко второму году службы я уже мог во сне, когда по рации шли позывные, принять их, и ежели позывные были не наши и не циркулярные, то продолжал спать дальше. А уж коли наши, то вставал и бежал в комнату радистов, чтобы легким подзатыльником разбудить дремлющих в наушниках солдатиков, дабы они кодограмму приняли и в журнал ее занесли.

Так вот, в одно из таких дежурств, когда наша рота на полигоне доблестно отражала налеты низколетящих синих (заметьте, не голубых), я чутко спал на медицинской кушетке КП, утомленный дневной боевой работой, черезсуточными ночными вахтами и некоторым количеством алкоголя, присутствующим в моей крови. Спал я чутко, да, видать, не очень. Проснувшись, я обнаружил на КП полумрак, а это первый признак, что здесь идет боевая работа. Светящийся планшет с появляющимися на нем рисунками майя, крутящийся ИКО, и, самое главное, хрипение громкой связи – все это подтверждало мое предположение, что я, оперативный дежурный, проспал начало боевой деятельности вверенного мне подразделения. Громкая связь с характерным восточным акцентом одного из наших солдатиков-считывающих выдавала координаты целей: «Два нула тритцать первий, два нула тритцать первий, читверка пить-дэсят шэсть…» В ответ из Тернополя, с КП вышестоящего батальона, по той же громкой поинтересовались: «Кто выдает информацию?»

Считывающий безо всякой запинки и все с тем же восточным акцентом раскрыл секрет Полишинеля: «Видаёт информаций лэйтэнат Пиликоф», – а это немножко исковерканные мои позывные, присвоенные в свое время загсом.

Дальше мой еще не совсем проснувшийся мозг стал рисовать картинки, объясняющие текущее положение дел. Наверное, объявили тревогу, но солдаты не смогли разбудить своего командира, а службу нести надо. Вот и подхватили они выпадающее из слабеющих рук своего лейтенанта знамя и обеспечили проводку учебных целей. А раз результат достигнут, то победителей не судят. Слава богу, что в Тернополе придерживались таких же взглядов на жизнь и боевую работу.

Командир тоже человек

Это был единственный из тех, что помню, случаев, когда командир с нами выпивал, можно сказать, почти в рабочей обстановке. Дело было на учениях под селом Воробиевка. Стемнело, офицеры и прапорщики собрались в каком-то из кунгов и скромно вечеряли с самогоном. Шел тихий разговор. Нет, не о видах на озимые и международном положении, а так, тихий разговор ни о чем и обо всем. Тут в кунг вошел командир. На учениях он после девятнадцати ноль-ноль достаточно спокойно относился к таким легкоалкогольным посиделкам. Сел с нами. Налили и ему тоже. Выпили. Через приличествующее данному случаю время налили по следующей. Подняли бока… простите, кружки. И тут какая-то назойливая мысль омрачила чело нашего командира. Он обвел взглядом всех собравшихся, потом еще раз, явно нас пересчитывая, а затем выдал: «Я что-то не понял, а кто у нас сегодня оперативный? Вроде все здесь, а кто же дежурит?» Петрович легко сдал меня: «Да вот, лейтенант этот», – усмехаясь, он показал на меня пальцем. Это было правдой. В тот день (и ночь) дежурил я.

Все эти разборки застали меня с кружкой, поднятой на уровне груди. Командир строго так на меня посмотрел и отдал команду: «Евгений Витальевич, поставьте кружку». Наверное, с первого раза команда не сразу дошла до объекта, на который она должна была оказать воздействие. Рука с кружкой продолжала непроизвольное движение ко рту. И только повторение команды вызвало у меня тяжелый вздох, а кружка с содержимым медленно опустилась на импровизированный стол. Остальные выпили. Опять заговорили. Мои глаза сверлили командира, наверное, пытаясь его загипнотизировать. И вот он отвернулся в другую сторону. Моя рука, казалось, зажила своей собственной жизнью. В тысячную долю секунды она схватила отставленную кружку, донесла ее до опаленного жаждой рта и опрокинула туда живительный напиток. Все присутствующие, исключая командира, заржали. Командир либо действительно не видел данного эпизода, либо сделал соответствующий вид. Посидев еще минут десять-пятнадцать, командир встал, собираясь уходить. Посмотрев на меня, он и мне предложил выйти и продолжить несение боевого дежурства. Я не возражал и покинул эту тайную вечерю.

Жена командира

Одно время наш командир, когда речь заходила о счастливом браке, любил приговаривать, что жениться надо (нет, не на сироте), а на девушке из забитого села, и чтобы была она седьмым ребенком в семье. Типа тогда она будет ценить и уважать вызволившего ее из нищеты прекрасного принца не будет пилить, выносить мозги и иже. Кто-то из сослуживцев потом за спиной командира ехидничал, что в тот период он именно с такой девицей и встречался.

Но все, включая встречи, когда-то заканчивается. В случае командира они перетекли в законный брак. Через какое-то время он перестал повторять свою присказку про девушку из забитого села. А еще через какое-то время жена его законная стала пытаться строить офицеров и прапорщиков нашей роты. С кем-то у нее это прокатывало, с кем-то – нет. Мне было значительно проще, я не собирался оставаться в армии дольше двух лет. Посему приказы командирши достаточно часто игнорировал, а когда и просто посылал ее куда подальше. Командир, будучи человеком отнюдь не глупым, за эти поступки меня не гнобил. Ну, может, изредка замечание сделает. Один из таких случаев помню.

Командир собирался встречать в аэропорту жену и тещу, а тут в роте объявили готовность номер один. Командиру соответственно в такой момент отъезжать было никак нельзя, вот он и попросил меня старшим машины до аэропорта сгонять. Именно попросил, а не приказал. А я чего – я не против.

Аэропорт Хмельницкий был небольшой. Один рейс на Москву, один на Киев (эти на Ту-134), рейсы в другие областные города Украины (эти на чешских Л-410) и остальные по области на Ан-2. Никаких автобусиков на летном поле не присутствовало, пассажиры пешком от и до аэровокзала с вещичками чапали. Летное поле было сеткой рабица огорожено, а для выхода калитка имелась, на которой табличка висела: «Выходить на летное поле встречающим категорически воспрещается». Ну и, чтобы это грозное предупреждение не нарушали, около калитки той в моменты прилета бортов дежурила мадам в форме, отдаленно напоминающей цвет неба. Положение обязывает: велено не пущать – значит, не пущает. Хотя все это тоже на откуп небесной вахтерши отдано было. Ежели настроение у нее хорошее и подход нашел, то можно и проскользнуть.

Мы с водилой подъехали, когда борт с дражайшими командирскими половиной и четвертиной еще не приземлился. Стоим, ждем у калитки. Вот и посадка, люди выходить стали. Вглядываемся, бо далеко лайнер затормозил. Наконец увидели родню моего непосредственного начальника. Они в самом конце ковыляют, чемоданы у них, видать, шибко тяжелые оказались. Некоторые из попутчиков уже калитку миновали. Взыграло тогда во мне человеколюбие, стал я выпрашивать у вахтерши разрешения на летное поле выйти, дабы дамам, которых мы встречаем, помочь. Разрешение не сразу, но получил. Пошли с солдатиком навстречу двум последним пассажиркам. Подошли, поздоровались, а в ответ жинка командирская как поперла на нас, что это мы так долго, что у них вещи тяжелые, о чем мы вообще думаем, и так далее и тому подобное. Я сначала оправдываться стал, что типа нас на поле еле-еле выпустили, а потом думаю, чего я это оправдываюсь-то, и замолчал.

Вторая часть марлезонского балета вышла уже у нашего ГАЗ-66. У него в кабине, как известно, только два места, посередине-то кожух от движка. Соответственно в кабине по всем правилам, должны быть водила и старший машины, то бишь я, а дамам я предложил в кузов лезть. Что тут началось!.. Да вы понимаете, что вы говорите, да я, да в кузов, да я приеду, мужу скажу, да он вам такое сделает. И все в таком же духе. Я с водилой побросал их вещички в кузов (помог-таки) и спокойненько так сказал, что в кабину я их не посажу, а если они хотят, то милости просим в кузов. А не хотят – хай на автобус дуют или такси ловят, если поймают, конечно. Мобильных тогда не было. Мадамы командирские подулись-подулись, но потом все-таки в кузов полезли, а мы их туда еще и подсадили (опять же помощь).

Когда до роты доехали, то младшенькая сразу командиру наябедничала про мое неподобающее поведение. Командир мне: «Ну что же вы, (здесь мое имярек шло), нехорошо это», – и так далее, и тому подобное. А я чего – я ничего: в кабине нельзя, какой с меня спрос?

Ярмолинцы

Что же это было за место под названием Ярмолинцы, где я провел два года своей младой жизни, отдавая долг Родине, будучи офицером ПВО. Это был (да и есть) райцентр Хмельницкой области. Поселок городского типа или п. г. т. От городского, в нем было две или три пятиэтажки, несколько двух– или трехэтажных строений в центре, как то: магазин «Все для жинок, все для чоловиков»; будинок звязку (узел связи, да простят меня радетели вильной мовы); ресторан «Черешенка», где я частенько отобедывал вместе с дальнобойщиками; кинотеатр; двухэтажная гостиница – мой первый приют, удобства которой были во дворе; книжный магазин, тоже часто мной посещаемый. Конечно, это были не все высотные объекты п. г. т., разумеется, присутствовали и другие. Однозначно были (не могли не быть) и органы парт– и гос-власти, но про них, извините, ничего не помню. Остальные строения были из частного сектора и по большей части одноэтажные.

Помню, меня поначалу удивляло, что уровень главной улицы п. г. т. шел вровень с крышами домов, стоящих по обе ее стороны. Прослужив полсрока, я увидел, что асфальт на этой улице клали два раза в год – перед майскими и октябрьскими праздниками. Дабы трудящиеся, вышедшие на демонстрацию, шли стройными колоннами, а не спотыкались, чертыхаясь, о рытвины и ухабы. А так как перед майскими и октябрьскими праздниками обычно стояла слякоть, то и асфальт закатывали прямо в нее, отчего и срок службы покрытия исчислялся только полугодом – до следующих великих праздников. Соответственно за долгие годы советской власти, укоренившейся в этой части света, уровень дороги и сравнялся с крышами соседствующих одноэтажных хат.

Еще для меня, как все-таки городского жителя, было внове, что по улицам спокойно, как у себя дома, разгуливали курицы-пеструшки. Но ни они мне да, наверное, и я им, не очень-то и мешали, а посему через весьма непродолжительное время мой глаз на них не слишком-то и задерживался.

Проживали в п. г. т. на тот момент, со слов моих сослуживцев, тысяч пять душ. Где же они работали? Ну, помню, был кирпичный заводик, прямо рядом с нашей частью, на выселках. Кажется, еще какая-то текстильная фабричка имела место быть. Хотя, впрочем, какая разница. Ежели кому шибко интересно, что там в Ярмолинцах имеет или имело место быть, – хай в Интернете ищут. А ежели этого мало, то и съездить можно – не далек свет. В п. г. т. теперича, согласно тому же Интернету, и краеведческий музей имеется. В опусе же своем я пытаюсь свести воедино разбегающиеся ручейки своих воспоминаний, которые с действительностью имеют весьма опосредованные точки соприкосновения, да все это еще сдобрено изрядной толикой воображения и перемешано с событиями, произошедшими с другими персонажами. Бумага, пусть и электронная, все стерпит.

Местное население Ярмолинец было очень доброжелательное, даже к москалям приезжим типа меня. Чего абсолютно не скажешь про другие области: Тернопольскую, Ровенскую и особливо Львовскую, где отдельные местные жители, не иначе как выкормыши бандеровских недобитков, отправляли меня совсем в противоположные стороны от Стрыйского рынка, видя на мне отличительные знаки офицера Страны Советов. Хорошо тогда прапор какой-то попался, и воинское братство не позволило ему послать меня туда, куда пытались засунуть меня оуновцы хреновы.

Речь в п. г. т. была смесью малоросского с великим и могучим. Я где-то через месяц все стал понимать, но ежели пытался на этой гремучей смеси что-то выдать, то практически всегда вызывал улыбки или ржание окружающих. Особливо местные покатывались, когда я в состоянии, отличном от трезвого, пытался заспивать «Ничь яка мисячна». Посему через какое-то время свои попытки замаскироваться под местного я бросил, и коли надо было раскрывать рот, то изъяснялся на языке матери, Пушкина, Тургенева и Баркова.

Географически Ярмолинцы отстояли от областного центра километров на тридцать, и имели сношение с Хмельницким посредством автобусного сообщения. Еще километрах в пяти от п. г. т. была ж/д станция, один конец пути которой смотрел в сторону Киева, а противоположный – в Каменец-Подольский. Рядом со станцией дислоцировалась «ссыльная» дивизия. Сейчас уже не помню, то ли общевойсковая, то ли танковая (но танки там точно водились). Наша рота столовалась (то есть получала провиант) в сей дивизии. Этимология прилагательного «ссыльная» применительно к той дивизии достоверно не выяснена. По одной из версий, выдаваемой нашими прапорщиками, так ее прозвали местные же офицеры этого доблестного соединения. Заканчивает какой-нибудь офицер положенный срок тянуть где-нибудь на Новой Земле или ЗабКВО, и ему предлагают следующие места службы, про которые он, естественно, предполагает, что они будут однозначно лучше. Бо хуже уже быть ну просто не может. И вот предлагают ему Украину, житницу, так сказать, и цивилизацию, имея в виду окрестности ж/д станции нашего п. г. т. Офицер этот рад радешенек, а когда добирается, то оказывается, что вся цивилизация – это пивной ларек на станции, а до ближайшего города тридцать верст киселя хлебать. Да еще во всей округе местному населению тридцать рублей гробовых платят в качестве компенсации за осадки из чернобыльского облачка. Военным, правда, этот тридцатник не перепадал, им же по штату облучаться положено. Ладно, хватит про ссыльную дивизию, будут еще про нее картинки.

Советское государство любило свою Рабоче-крестьянскую (простите, совейскую) армию. Я, как лейтенант, получал денежного довольствия целых двести пятьдесят рублей, а выпускник института мог рассчитывать максимум на сто двадцать – сто шестьдесят деревянных на первом своем месте работы. Питание и шмотки тоже входили в список забот нашего несуществующего теперь государства о своих защитниках: офицерах и прапорщиках. Точной периодичности посещения нашей роты автолавкой я не помню, но, кажется, раз в неделю была продуктовая автолавка, привозящая все необходимое от мяса и масла до сыра и колбасы. Конечно, кавьяра и фуагры там не водилось, но когда в нашем магазине на прилавке пылились только пирамиды консервов «Мясо нутрии», автолавка была признаком принадлежности к другому миру. Промтоварная автолавка отмечалась у нас, по-моему, раз в месяц. Помню, в один из таких заездов на втором году моей службы я справил своей жене две пары австрийских сапог по сто двадцать руб. каждая. Значит, денежки у меня тогда водились (где же они теперь?). Ведь ежели сто двадцать помножить на два, то получается двести сорок, а коли их вычесть из двухсот пятидесяти (моей зарплаты), то получится десять рубчиков на весь оставшийся месяц. Единственное, что не удалось решить СССР, даже в отношении любимой своей армии, так это квартирный вопрос.

Проклятый квартирный вопрос – скольким людям (и не только москвичам) он жизнь испортил. Офицеры не были выше этой проблемы. И это была не только частная проблема двухгодичника, который непонятно кому и нужен-то. Мой командир тоже мыкался и по съемным квартирам и жил в бесхозном заброшенном доме, который потом передал мне по наследству (пока реальная его хозяйка не появилась). Ну ладно, давайте про себя, любимого, расскажем.

Приехав в п. г. т., я сначала остановился в гостинице, и хоть номер был не single, приходилось мне платить за оный что-то от двух до трех своих кровных рубликов в сутки. Оплата жилья на постоянном месте дислокации в обязанности Министерства обороны не входила. Даже горничная в гостинице посоветовала мне хату искать. Второе пристанище с помощью вездесущего старшины нашлось достаточно быстро. Но как нашлось, так и потерялось. Тамошняя хозяйка пыталась кормить меня как на убой и очень огорчалась, когда я, с трудом съев половину очень вместительной тарелки действительно восхитительного борща, ко второму уже и притронуться не мог. Это так опечаливало мою квартиродательницу, что, некоторое время повсхлипывав: «Ну что же дитына така – и не исты ничого», – она таки и отказала мне в своем временном пристанище. Может, она ждала еще каких-то форм оплаты, кроме денег, но официальная ее версия была, что мне якобы ее стряпня не нравится, хотя я и неоднократно уверял ее в обратном. Потом была опять гостиница. Затем я договорился с командиром, что буду жить в канцелярии роты, – там койка солдатская стояла. Далее, когда командир съехал из заброшенного дома, то передал мне ключи от него. Помню, как-то, вернувшись с ночного дежурства, я обнаружил на подушке огроменный кусок штукатурки, упавшей, видимо, в мое отсутствие, убить этот шматок, может быть, и не убил бы, но дураком легко бы сделал (хотя некоторые и так меня таковым считали, раз уж я в армию пошел служить). После заброшенного дома были еще две хозяйки. А там, слава богу, и два года долга Родине закончились.

Ну что ж, основное место действия как-то описано, декорации худо-бедненько расставлены. Остальное по – месту и в рабочем порядке.

Патрули

Память за два года службы сохранила три эпизода, когда мои пути пересекались с патрулями. Первая встреча с военными блюстителями порядка произошла на территории военного городка «ссыльной» дивизии. Прямо на крылечке хаты Петровича. Ему в этом городке выделили квартиру в двухэтажном домике (у нас в Подлипках такие халупы «финскими» назывались). Квартирка была с печным отоплением и титаном вместо горячей воды. Вот именно этот титан и послужил поводом для тогдашнего посещения обители Петровича.

В то время в нашем п. г. т. остановили на длительный ремонт общественную баню. Ну мне, с моей водобоязнью, это была невелика потеря. Но все-таки изредка-то надо было мыться, бо не вся грязь, высохнув, отваливалась. Солдатиков, по договоренности с директором кирпичного заводика, мыли в душе оного. Я тоже иногда там отмечался, но такой тимбилдинг меня как-то не очень вдохновлял. И когда Петрович пригласил меня к нему помыться – я не шибко долго раздумывал. Помылись, откушали с самогончиком, и я вышел покурить на его крылечко. Дело было летом. К Петровичу я пошел в форме и по сему на крылечке стоял, имея внешний вид, отличающийся от картинок в уставах, а именно: в тапочках на босу ногу, в гимнастерке, застегнутой только на пузе, и с галстуком, зацепленным за погон, разумеется, без фуражки. А тут мимо дома Петровича решил прошествовать местный патруль из этой «ссыльной» дивизии. Патруль вроде был солдатский, бо возглавлял его капитан, и еще пара солдат сзади плелись. Да ссыльные к нам вообще не цеплялись. Определялось, кто есть кто, очень просто – у нас петлицы были черные, а у них красные. Ну вот, идет этот патруль. Капитан дипломатично в другую сторону отвернулся (не думаю, что ему мой вид был омерзителен), а вот солдатики его решили выпендриться. Проходя мимо, усмехнулись и отдали мне честь, уж не знаю, что мне больше не понравилось: усмешка или честь, но меня реально переклинило. Я как заору: «Капитан!!! Почему ваши солдаты устава не знают? За сколько шагов надо на строевой шаг перейти при отдании чести? Товарищи солдаты, вернитесь и отдайте честь по уставу». Капитан обернулся и посмотрел на меня с какой-то грустью в глазах. Наверное подумал: «Ну его на фиг, лейтенантишку этого. Сам ведь не лучше бывал», – и поэтому решил со мной не связываться. А солдаты вернулись, за пять шагов перешли на строевой шаг и отдали мне честь по уставу, уже не улыбаясь.

Второй патруль, который до меня причепался, был офицерским в славном городе Хмельницком. Это был майор и двое, кажется, курсантиков. Я отдал им честь, а майор в ответ выдал: «Товарищ лейтенант, почему курите на ходу?» Я за словом в карман не полез: «Товарищ майор, я устав тоже читал. Там сказано, что военнослужащий должен воздерживаться от курения и еды на ходу. Я воздерживался сколько мог, больше не могу». Видать, у майора было хорошее настроение, потому что он улыбнулся и махнул мне рукой: дескать, иди дальше и кури пока, лейтенант.

Третья встреча с патрулем была самая короткая и неприятная для меня. Только я сошел с поезда на платформу Киевского вокзала, прибыв в законный отпуск, так сразу же на этой платформе нарисовался патруль. Эти шаркуны паркетные завели меня в нерабочий вестибюль метро Киевская, отобрали отпускной билет и отправили стричься. Видите ли, для Ярмолинец у меня прическа была нормальной, а для Москвы ненормальной. Постригшись, я опять нашел этих козлов, которые мне еще в билет отпускной написали, что я имел неопрятный внешний вид. Мне, собственно, на эту надпись было хрен ложить, а для кадровых офицеров таковое оченно не приветствовалось.

Старший машины

В армии есть такая, тоже не иначе как почетная, обязанность: старший машины. Есть у нее, наверное, какие-то пересечения по функционалу с гражданским экспедитором. Старшим машины может быть исключительно офицер или прапорщик. Основное предназначение «старшего машины», как я понимаю, чтобы солдат не заехал куда-нибудь не туда, не слил бензин, не взял халтурку или, того хуже, не выдал тайны тайной, как мальчиш-плохиш.

Так как мы пополняли свои запасы продовольствия в ссыльной дивизии достаточно часто, то и я периодически назначался на эту почетную обязанность: старшего машины за продуктами. В ссыльной дивизии, казалось, пили больше, чем у нас (ну ведь всегда кажется, что другие трудятся меньше, чем ты). Сразу после первого развода офицеры и прапорщики ссыльной дивизии, не занятые в нарядах, стройными рядами во главе со своим комдивом шли на станцию пить пиво. А потом менее стройными рядами возвращались в часть ко второму разводу. И вот я, едучи старшим машины, застал такую разрозненную колонну, бредущую по обочине восвояси. Зрелище достаточно печальное, чем-то сродни картине «Бурлаки на Волге», только лямка армейской службы скрыта от невнимательных глаз. Из колонны выделялись майор и подполковник, которые брели, поддерживая друг друга плечами под не слишком острым углом. Услышав шум машины, майор, не оборачиваясь, поднял руку. Солдатик-водитель вопросительно на меня посмотрел. Я кивнул, типа, притормози. Поравнявшись со сладкой парочкой, мы остановились. Я открыл дверцу и наклонился в сторону старших офицеров. Майор посмотрел на меня и, пытаясь четко выговаривать слова, выдал: «Лейтенант, я за себя не прошу, но ты посмотри на подполковника». Я в ответ: «Товарищ майор, это же ГАЗ-66. В нем в кабине только два места. Могу только в кузов посадить». Майор согласился. Мы с трудом запихнули подполковника в кузов, майор залез сам, и наша машина двинулась дальше выполнять боевую задачу.

Опять старшим машины, и опять за продуктами в ссыльную дивизию. На повороте к прод-складам нас тормозит солдатик-регулировщик с красным флажком. Рядом стоит седенький полковник. Вылезаю из машины, вижу: идет солдатский кросс, и нам надобно ждать, пока все солдатики пробегут, повернув за регулировщика. Основная масса пробежала, вдали плетется, хромая, одинокий солдатик. Так и видится подобная картинка из «Максима Перепелицы». Полковник, подбадривая отстающего, кричит: «Ну давай, сынок. Давай, финиш уже близко». Наконец солдатик дохрамывает до поворота и отчетливо в сторону полковника выдает: «Да пошел ты на х…, козел..» Немая сцена.

Следующая картинка уже без моего активного участия. Иду по штабу своего корпуса, наверное, приехал на сдачу экзаменов по допуску к несению боевых дежурств (сдавали их раз в полгода). Рядом, навстречу друг другу, пробегают полковник и старлей. Полковник, приостанавливаясь, спрашивает младшего по званию: «Товарищ старший лейтенант, не желаете съездить старшим машины за бельем?» Старлей, не останавливаясь, только повернув голову в сторону полковника, отвечает: «Не желаю». Может, он блатной какой или у них какие-то особливые отношения (я ни одного из них не знаю), но картинка для армии той поры не шибко распространенная.

Как танк с самолетом столкнулся

Каждый будний день в роте начинался с развода, который заканчивался командами: «Рота, ра-а-а-а-вняйсь! Смирна-а-а!.. На охрану воздушной границы нашей Родины – Союза Советских Социалистических Республик заступить. Во-о-ольно!.. Боевой расчет, напра-а-а-а-аво! На боевое дежурство шаго-о-о-ом… марш!..» После этого сменяющийся радист обычно ставил пластинку с гимном СССР, и боевой расчет, состоящий из трех человек во главе с оперативным, пытался выбить пыль из плаца под шипящие звуки гимна. Но не всем выпадала такая почетная обязанность – быть оперативным дежурным и держать воздушную границу на замке. Чтобы заслужить такое высокое звание, надо было сдать экзамен на допуск к несению боевых дежурств.

Сдаче экзаменов предшествовала не шибко продолжительная (в несколько дней) учеба с отрывом от основного места дислокации. Обычно в полку или штабе корпуса. Срок «использовать до», по отношению к этим экзаменам, исчислялся в полгода с момента их сдачи. И не потому, что за этот срок полученные знания успевали выветрится из светлых голов их обладателей, а не иначе как потому, что за это время коварные империалисты в своей бессильной злобе пытались понапридумывать множество хитромудрых отмычек к нашему амбарному замку, висящему на воздушной границе. Но не тут-то было. За тот же срок наши доблестные ученые и прославленные военные тактики успевали подготовить достойный и адекватный отпор подлым козням прогнившего Запада. Всем этим премудростям и надо было обучить будущих оперативных дежурных их старшим товарищам за достаточно ограниченный срок.

А с другой стороны, не сдать экзамен было нельзя. Наш прапорщик Витя, начальник хозчасти, не очень-то обрадовался такой почетной миссии – реально держать воздушную границу СССР на своих нехрупких плечах. И даже дополнительная оплата каждого боевого дежурства в девяносто две полновесных копейки (больше доллара по тогдашнему курсу!) и усиленный летный паек в эти сутки не сподвигли его на ратный подвиг. Витя решил, что уж раз его на учебу командир отправил, то поехать он поедет. Сидеть с умным видом на занятиях будет, но когда придет время экзаменов – дурака включит. Какие такие локаторы-шмакаторы, рации-шмации. Вот чем корову ротную кормить али как купорос медный для колорадского империалистического жука развести, это я в полночь-заполночь разбудите – расскажу. А вот что должен знать, уметь и иметь оперативный дежурный – извините, не запомнил. Кого знать, куда иметь и как… Можно я домой поеду, а то, не дай бог, солдатики не так и не тем коровушку нашу накормят.

«Но инструктор – парень-дока, деловой. Попробуй, срежь. И опять пошла морока про…» – конечно, про то, что должен знать, уметь и иметь оперативный дежурный. Все остальные обучающиеся, дурака не включившие, экзамен худо-бедно сдали и восвояси поехали. А Витю нашего на второй год… простите, срок учиться и сдавать экзамены оставили. А домой-то хочется. И ведь не только коровушка его ротная ждет, но и жена-красавица. В общем, сдал наш Витя во второй раз экзамены одним из первых.

И была у этих экзаменов одна славная традиция. Наверное, со времен первого обнаружения Икара на экране локатора. Перед тем как новоиспеченные оперативные в свои пенаты вернутся, напутствовал их задушевым словом командир части, где учеба эта происходила. В полку командир полка, в корпусе – соответственно комкор. Что-то типа: «Служите, сынки, как я служил, а я на службу что-то там ложил». Вру, конечно. Про вторую часть фразы. Первая – безусловно была.

Слышал я такие напутствия не раз, не два, а целых три за два года своей службы. Одно из них шибко в память врезалось. В корпусе дело было. Сдали уже все экзамен. Ждем комко-ра. У всех билеты домой куплены. Волнуются люди. Полчаса нету отца-командира. Ну, у него дела важные. Час нету. Тоже ждем. Нервные уже начали у преподавателей своих спрашивать, а нельзя ли без слова напутственного?

Нет, отвечают, нельзя. Тут вбегает комкор. Весь красный, и вместо слов приветливых – мат трехэтажный каждым словом. Непонятки у оперов. Минут через пять у комкора в словоизлиянии стали и общеупотребительные, нематерные слова проскальзывать. Дальше – больше. Минут еще через пять вообще речь почти понятная стала. И вот что в переводе на великий и могучий пытался до нас донести комкор.

– Все, сынки, я видел. Кодограммы по утрам небось все читали? Солдатики и под машины и под поезда железнодорожные попадают. И машины под откос скатываются, и с другими машинами сталкиваются. И с поездами сталкиваются. И танки с поездами тоже сталкиваются. И самолеты в чистом небе изредка разлететься не могут. Но чтоб танк с самолетом столкнулся – такого я за всю свою долгую службу не видывал. Тра-та-та. Тра-та-та (опять трехэтажный мат минуты на три).

Дальше шла его (комкора) реконструкция событий. В славном городе N (я просто не помню название, а не тайну военную столько лет храню) стояли два полка: авиации ПВО и танковый. Дело зимой было. Полоса взлетная обледенела. Для ее очистки в полку был списанный реактивный движок на шасси, который огненной струей весь лед с полосы как языком слизывал. Но вот незадача – сломалась эта чудо-техника, а полеты обеспечивать надоть. Субординация дозволяла авиационному комполка пить только с танковым командиром. И вот в один из таких сабантуйчиков авиатор, как более находчивый, говорит своему наземному коллеге:

– Слушай, а ведь у твоих машин траки железные?

– Железные.

– А не выгонишь ли ты мне одного своего железного коня на взлетную полосу, чтоб он траками лед сколол?

– Отчего ж не выгнать.

Сказано – сделано. Танк выехал на полосу, крутанулся на льду, и, поскользнувшись, въехал со всей дури в припаркованную рядом стальную птицу. А Пушкин говаривал, что в одну телегу впрячь нельзя коня и трепетную лань. Получается, что наши полководцы это утверждение опровергли.

Как чуть не началось

В годы моей армейской службы Горбачев активно с Рейганом занимался разрядкой (кнопку перезагрузки тогда еще не изобрели). Но несмотря на эту самую разрядку, военные по обе стороны от железного занавеса были завсегда наготове. Дружба дружбой, а табачок, извиняйте, врозь. Хотя в перекрестье прицелов вояки смотрели друг на друга уже менее прищуренным глазом, а иногда даже с улыбкой.

Многим известен случай про стадо диких гусей, которые привели к ложному срабатыванию систем раннего обнаружения НАТО и чуть не вызвали всеобщий game over. Картинка, которую видел я, возможно, была всего лишь «боями местного значения», про которые и большим стратегам-то даже не докладывали. Мне, со своим взглядом из маленького окопчика, трудно это оценить. Но ситуация имела место быть, и как всегда – из-за чьего-то раздолбайства.

В ПВО одним из способов определения координат целей было деление карты зоны ответственности на квадраты, так называемую сетку ПВО. Номера квадратов менялись по нескольку раз на неделе и были совсекретными данными. Это – с одной стороны. А с другой, также по нескольку раз на неделе (не обязательно в дни смены сетки ПВО), в полосу N километров с чужой стороны границы залетал натовский самолет-разведчик. Это автоматически приводило к тому, что у нас объявлялась готовность номер один. По разведчику начинали работать наши РЛС, выдавая его координаты на вышестоящий КП в этой самой совсекретной сетке. Координаты выдавались морзянкой открытым текстом. Почему открытым? Ну, наверное, потому, что из-за срочности информации времени на кодирование и декодирование не было. Вражий самолет-разведчик параллельно с нашим вышестоящим КП принимал нашу морзянку. А так как координаты свои он тоже, разумеется, знал, то и сетка расшифровывалась на раз. Соответственно он делал в нашей зоне ответственности один, максимум два круга. Расшифровывал сетку ПВО и уходил в другую зону ответственности. Все у нас к этому уже давно привыкли и знали, что несколько раз в неделю мы будем работать по чужому разведчику. И также знали, что работать будем недолго, бо он, расшифровав сетку ПВО в нашей зоне, почешет к нашим коллегам за тем же.

Вот в один из таких общепривычных разов, когда наймит империализьма объявил у нас готовность номер один, работа по нему не закончилась парами его кругов в нашей зоне ответственности. На этот раз крутился он очень долго. Ну а в армии все расписано. Ежели готовность не снимают, то через определенное время ее усиливают. При этом выполняются заранее определенные мероприятия. Начали и мы их выполнять. От раздачи офицерам и прапорщикам личного оружия до вызова отпускников на постоянное место дислокации и перевод всех на казарменное положение. И у буржуинов тоже шевеления пошли. Разведчик прямо в воздухе дозаправили, к нему начали потихоньку подтягиваться и другие самолеты из четвертого оперативно-тактического авиационного командования НАТО. Причем это были уже не разведчики, а ударные группы, группы подавления РЛС, и так далее. С нашей стороны тоже авиация ПВО к границе потянулась. Постановщики помех с обеих сторон весь незанятый экран индикаторов гадостью своей засветили.

Мы слушаем их сеть оповещения, они, наверное – нашу, у них желтую объявили, у нас – повышенную. Они – оранжевую, мы – военную опасность. Нам пришел приказ вскрыть секретный формуляр роты. Секретчик из своей комнатки вынес конверт с сургучными печатями, прямо как в фильмах. Командир сломал печати и зачитал нам, что коли начнется, то мы должны обеспечить проводку вражьих целей в течение девяти минут, а потом оставшиеся в живых должны прибыть на сборный пункт ссыльной дивизии. Тут же командир обрадовал нас, что ежели чего, то в живых вряд ли кто останется. Потому что ежели наш склад с ГСМ рванет, то мало и во всем п. г. т. не покажется.

Все это действительно напоминало какой-то фильм, будто все происходит не с тобой.

Но руки и голова делали привычные, заученные движения. Не зря экзамены на допуск к боевым дежурствам сдавали и на учениях мерзли. Единственное, что было непонятно, – с какого пива все это происходит. Вроде разрядка. Горби с Рейганом чуть ли не цалуются, а тут на тебе – военная опасность.

А происходило сие, как уже упоминалось, из-за банального раздолбайства секретчика нашего полка. Оказалось, что одной из рот была выдана сетка ПВО не за то число. В полку было, кажется, девять рот и один батальон. Как разведчик объявил у нас готовность номер один, то по нему все эти подразделения работать и начали. То есть на КП полка приходят с десяти точек одни и те же координаты цели, ну, может, в последнем квадрате различаются. Резона принимать данные со всех точек полку ну никакого нет. Вот и принимал он только две ближние роты. Остальные работали, координаты выдавали, но их никто не слушал. На фига?

А америкосам-то каково, тем, что в разведчике сидели. Летают уже, наверное, не первый год, все воздушные ямы по маршруту знают.

И завсегда все русские подразделения выдавали их в одном квадрате, а тут… Девять в одном выдают, а десятый в другом. Что за ботва? Наверное, русские какую-нибудь очередную пакость готовят. Одно подразделение не иначе как на новую систему координат перешло. И с ихнего штаба, небось, орут: разбирайтесь, что там русские удумали. А пока не разберетесь – крутитесь и анализируйте.

Хорошо все, что хорошо кончается. В полку приняли-таки информацию со всех точек (либо сами догадались, либо сверху стукнули). Поняли, что в одной роте неправильная сетка ПВО. По линии ЗАС передали правильную. Рота начала выдавать координаты аналогично своим коллегам. Сразу после этого натовские самолетики стали потихоньку восвояси оттягиваться. Ну и готовности в обратку пошли, пока до постоянной не спустилось.

Мы, правда, на тот момент всего этого не знали, ведь у нас-то сетка ПВО нормальная была. Просто крутились и офигевали от экранов и команд. Только потом информация по капелькам дотекла до нас. Информация о том, что весь сыр-бор был из-за неправильной сетки ПВО. Сейчас, по прошествии стольких лет, думается: какая, блин, разница, кто как квадратики пронумерует, а получается, что сие могло привести к всеобщему катаклизьму. Впрочем, и на гражданке неправильно проставленные буковки, циферки и стрелочки, например, у авиа-или ж/д диспетчера, тоже могут иметь весьма печальные последствия.

Как меня чуть не оженили

Первый год своей службы я ходил холостым. И «во дни тягостных раздумий» Петрович частенько успокаивал меня: «Не боись, лейтенант. Найдем мы тебе бабу. Без п… ы, но работящую». Временами последнее предложение заменялось на: «беременную, но работящую». И вот в один из таких дней Петрович, наверное, решил привести свою угрозу в действие.

Начало картинки я не помню. Помню только с места, когда мы с Петровичем оказались в хате председателя какого-то колгоспа (коллективного господарьства или, по-нашему, колхоза). Как мы там оказались – извиняйте, не помню. То ли было это на учениях, когда мы пошли налаживать связи с местным населением, то бишь с руководством оного. То ли это было, когда мы с Петровичем зачем-то поехали в село Вербка-Мурована. Да и какая, в сущности, разница. Оказались у председателя – и оказались.

Помню, сели за стол. На нем зараз появился, как вы уже поняли, самогон – ну как же без него! Петрович меня представил: «А это наш москвич». На что председатель сразу оживился: «О, как классненько! А я за него дочь свою выдам». Откуда ни возьмись появилась та, которую хотели за меня просватать. Замещенная память рисует (из фильмов, наверное) национальный малоросский наряд, стать – кровь с молоком, хлеб-соль на рушнике и имя Ганка. Разумеется, этого ничего не было. Помню только дурацки хихикающую деваху с бюстом не иначе как пятого нумера, которая шастала туда-сюда, принося снедь и выпивку. Я даже испугаться не успел уготованной мне участи, как уже выпил установленную самим же для себя безопасную меру самогона. После чего при очередном разлитии горилки выдал дежурную фразу: «Все. Мне хватит». Это привело к немой сцене. Председатель удивленно посмотрел сначала на меня, потом на Петровича, наверное, мысленно вопрошая его: «Кого ты мне привел?» Петрович так же, одним взглядом, ответил: «Ну что делать. Такой вот москвич. Могут же быть у человека маленькие недостатки». Наконец председатель обрел-таки дар речи и выдал: «Да на фига мне такой зять, который и выпить-то толком не может! Нет, не отдам за тебя свою Ганку (пусть здесь это будет она)». У меня с души отлегло. На этот раз обошлось.

На втором году службы я уже и сам (или так тогда казалось, что сам) женился. Причем жена не подходила ни под одно из двух определений Петровича.

Раз уж в этой картинке идет речь не о войне, а о мире (лавры Льва Николаевича не дают спокойно спать), то и продолжим ее еще чуть-чуть двумя полукартинками про любову.

В то время меня несколько удивляли более патриархальные взгляды на взаимоотношение полов, царившие на Хмельничщине. Еще на первом году службы я встречался с местной девчонкой, но, кажется, у нас даже до поцелуев не дошло. Помню, мы как-то шли с ней по п. г. т. и держались за руки. Потом я без всякой задней мысли, неосознанно, поскреб своим пальцем внутреннюю сторону ее ладошки. Ответная реакция меня очень удивила. Девушка выхватила, как ошпаренная, свою руку из моей и надулась. Я был весь в непонятках. Видимо, почувствовав, что я не имел никаких дурных намерений, она через какое-то время сказала, что это очень плохой жест парня по отношению к девушке. Других подробностей не последовало. И вот я до сих пор так и не знаю его скрытого смысла. Не могу сказать, что от этого ночей не сплю, но все-таки интересно. Может, это как-то связано с глаголом «скрестись» и его вторым смыслом. Но честно в тот раз был – «не виноватая я».

На втором году службы, в один из приездов жены (которую я выписал из своего Подмосковья), мы поехали в Хмельницкий. Уже не помню зачем, может – просто погулять. Мы шли по тротуару одной из центральных улиц. Я обнимал жену за плечи и поначалу никак не мог понять – почему практически все проезжавшие мимо нас машины притормаживали. А некоторые еще и бибикали. Может, они хотели сказать – молодец, мужик, давай. А может, еще что-то другое. Это тоже, наверное, так и останется для меня тайной, покрытой мраком. Просто в конце восьмидесятых в Москве, да и ее окрестностях, молодые люди спокойно обнимались и даже целовались практически везде, исключая, может быть, Мавзолей. А Хмельницкий был вроде как даже ближе к границе с западным миром, но почему-то более пуританским.

Жена да убоится…

Ну раз уж здесь про любову речь пошла, то еще вам одну картинку про ее родимую нарисую.

Вы когда-нибудь встречали девушку, взрослую девушку двадцати пяти лет, которая панически боится свою мать? А я встречал. Больше скажу – женат был на такой. Дело-то уже давнее, больше двадцати лет минуло, страсти многие поулеглись, можно, наверное, и рассказать.

И женился-то я на ней тоже не вполне обычно. Ну, не так, чтобы уж очень оригинально, но все-таки. Приехал в отпуск из армии, познакомился (до этого ее не знал) и расписались через две недели. Не верите? Говорите, что после подачи заявления даже тогда надо было месяц ждать? Правильно говорите, но и я не вру. Для особо одаренных своя очередь имелась. Нет, никакой я не блатной был, как, впрочем, и сейчас. Да и ребеночка мы не успели за две недели заделать. Просто когда решили, что жениться надобно, то надел я свою лейтенантскую форму, подпоясался портупейкой и почапал в загс. Там – к заведующей: так, мол, и так, хотим, понимаете, пожениться, а отпуск мой через две недели заканчивается, а по законам совейским ждать месяц надобно, для проверки чуйств. Неувязочка получается. Не погуби, матушка-законница, в ноги кланяться будем, только не дай захиреть на корню зарождающейся ячейке общества. Ну не так, конечно, но где-то очень близко по смыслу. Заведующая на форму мою военную глянула, но ей одной не поверила, еще запросила отпускной билет и удостоверение личности офицера. Покрутила их туда-сюда, только что не понюхала и на зуб не попробовала. Потом тяжело выдохнула, типа: «Ну что же с вами делать-то?» – и стала даты свободные предлагать. Две недели мы продержались, не разбежавшись, и благополучно зарегистрировали свои отношения под традиционный марш Мендельсона.

О чем это я? Ах да, о страхах девичьих. Так как женились мы, можно сказать, впопыхах, не очень хорошо изучив друг друга, то пришлось это уже потом в браке наверстывать. Сразу после свадебки укатили мы на Украину, где я службу свою отбывал. Я – на год оставшийся, а женушка свежеиспеченная – на время отпуска своего внеочередного, милостиво предоставленного администрацией. Пошли мы как-то с супружницей моей законной на тамошний узел связи на родину нашу малую позвонить. По дороге жена мне и говорит:

– Жень, я постричься хочу.

– Ну, хочешь, так и постригись. В чем проблема-то?

– А мне мама не разрешает.

Мое удивленное лицо и, наверное, ответ типа: «Ну, ты же уже взрослая девочка».

На узле связи из трех автоматов междугородных один был очень милостив к звонящим: соединять соединял, а пятнадцатикопеечные монеты не глотал. Можно было звонить сколько душе угодно. И наверняка про это не только мы знали. Но, видать, мало кому междугородная связь в нашем райцентре требовалась, вот и пользовались мы ею по большей части одни.

В тот раз сначала я своих родителей успокоил, что все у нас в порядке, потом уже женушка аналогичное своим по проводам пропела. Уже ближе к концу общения, прямо перед самыми прощаниями, она напоследок выдала:

– М-а-а-м, мне тут постричься пришлось.

Вторую-то часть диалога я не слышал, поэтому могу только домысливать, как теща моя, недавно обретенная, неодобрение свое выражала. Но выражала, потому что жена продолжила извиняющимся тоном, противно растягивая слова:

– М-а-а-а-м, я тут в мужниной хате вещи хотела на антресоль убрать. Полезла, а там на меня банка с краской опрокинулась, краска на волосы пролилась. Я их мыла, мыла, но они все равно слипшимися оставались. Никак не отмывались, вот и пришлось постричься.

Вот такая навороченная женская ложь, чтобы оправдать вполне невинный проступок. Да даже и не проступок вовсе, человек двадцати пяти лет отроду, уверен, имеет право самостоятельно определять длину своих волос. А тут такое вранье. Мне бы здесь насторожиться, как Штирлицу. Хотя чего уж там, штамп-то в удостоверении личности офицера уже проставили.

Впрочем, на тот момент меня ни штамп тот, ни фантазии жены относительно стрижки ее никак не напрягли.

Были ли еще такие эпизоды в нашей совместной жизни, со страхами жены связанные и меня как-то касающиеся? Конечно были. Не все, правда, сейчас, через двадцать с лишним лет, вспоминаются. Ну, вот, например, уже перед самым дембелем, приехала ко мне опять благоверная. И в какой-то момент говорит мне: «Жень, а давай ты в армии останешься». Я прибалдел сначала от такого поворота, а потом объяснять стал, что я-де человек по духу абсолютно гражданский, в армии нахожусь исключительно по принуждению и жду не дождусь, когда смогу вернуться на гражданку, чтобы реализовать свой недюжинный потенциал в науках разных и других отраслях человеческой деятельности. Больше этот вопрос жена не задавала. Сейчас-то я думаю, что предпосылки к нему тоже были вызваны нежеланием жены возвращаться поближе к своей властной матери. Хотя, может, я и ошибаюсь.

Отслужил я год оставшийся, вернулся в свой родной подмосковный городишко. Первое время мы у тещи обитали, потом перебрались в комнату, которая жене, можно сказать, в наследство от деда досталась. Я в ней ремонт сделал. Наверное, последний раз в жизни паркет вручную циклевал. Проводку поменял, она там внешняя была. Потом переехали, тоже не без скандала, от тещи горячо любимой. Одни жить стали. Родители, правда, что те, что другие, периодически приходили (ведь в одном же городке небольшом жили), вмешивались. Но вроде как терпимо, или это так только мне казалось? В декабре ребятенок народился, забот еще прибавилось. Но заботы те, как мне казалось, радостные или, на худой конец, терпимые. Я помимо преподавания в институте еще на одну работу на полставки устроился – сосед по коммуналке помог. Это я оправдываюсь, что ли? Может, и оправдываюсь. В общем, жили как-то, как все. Денег, конечно, не хватало, да и на них купить тогда мало что можно было. Помню, как за молоком сынишке два часа в очереди простоял, с матюгами, давкой и драчками. Но ведь ничего, выжили. И дальше б жили, если бы не…

Прихожу я как-то домой с работы, а жена меня вся такая светящаяся встречает. Я в непонятках, а она и говорит: «Радуйся, Женя, мы комнату эту обменяли и в четверг с мамой съезжаемся». Я как стоял, так чуть ли не сел прям на пол. Ведь до того ни слова о обмене и переезде не было. И ведь знала же жена, что я ну никак не горю с ее мамой жить. Даже, напротив, категорически не желаю. Пока я находился в прострации, жена продолжила атаку: «Ты ведь с нами поедешь?» Я, еще абсолютно не придя в себя, ответил: «Да».

Зачем она это сделала? Почему так? Почему сама за нас троих: себя, меня и сына нашего десятимесячного, решение приняла? Да конечно, не сама, наверняка ее теща науськала. Так и слышу ее голос: «Да куда ж он денется-то с подводной лодки. Конечно, с вами поедет. Он же и тебя любит, и сына тоже, конечно поедет».

Я все понимаю. Комната жены была, она юридически могла ею распоряжаться как вздумается. И с ребенком малым одной трудно, с мамой, наверное, проще. Но ведь мы же семьей были. Нельзя же такие вопросы одной решать. А теще это зачем? На своем, пусть даже самом дурацком, настоять?

Пошел я в тот вечер к соседу своему по коммуналке. Он кроме того что начальником большим был, еще и пьяницей не меньшим. Бывало частенько домой в два ночи приходил и пел за дверью «Боже, царя храни». Это значит, последняя стадия у него случилась. И даже такая обстановка лично для меня была в тыщу крат лучше, чем переезд к «родителям по закону». Пришел я тогда к соседу и первый раз спросил у него: «у тебя есть?» у него, как водится, было. Сначала чуток с ним на кухне посидели. Потом оставил он меня с бутылкой, с которой я и провел ту ночь. С утра, когда жена на кухню вышла, я сказал:

– Ты знаешь, я не поеду жить к твоей матери.

– Ты же обещал.

– Извини, я передумал.

Последующие жены часто поначалу удивлялись, когда я в понедельник или, например, пятницу спрашивал: «Завтра четверг?» А в четверг был переезд…

Последний лист

Картинка эта началом уходит в детство. Из окна квартиры моих родителей кроме других домов и стройки была видна еще и воинская часть, стройбат. Сейчас этой части уже нет, но казармы остались, и квартируют там то ли МВД, то ли МЧС. Но для данной картинки это не суть важно.

Любил я в детстве после школы посмотреть в окно (ну, наверное, домашние задания делать не особо-то хотелось). И вот по осени я периодически наблюдал картинку, как солдатики бегали по расположению своей части и ломами сбивали с деревьев пожухлые листья. Зачем сбивали? Почему ломами? Такие вопросы – нет, не мучили, но крутились в моем мозгу. Так как спросить было не у кого, то на тот момент картинка так и осталась незавершенной…

Оказалось, что для ответа на эти вопросы надо было окончить школу, институт и пойти служить в Красную армию. Там картинка обрела свои законченные очертания.

Представьте себе казарму, дневное время. На кровати лежит «дедушка» (то есть солдат, приказ на дембель которому уже подписан, но из части домой его еще не отпустили). Может, и не совсем правильно определение «деда» дал, может, и за сто дней до приказа в эту категорию перекочевывали. Не помню, да и это здесь тоже не суть важно. Здесь я хочу обратить внимание, что события происходят в дневное время, а дедушка на кровати лежит, что категорически запрещалось. Запрещалось, но он все-таки лежит. Входит в казарму наш старшина – старший прапорщик Леня. Дедушка не вскакивает, как во времена своей «молодости», а продолжает лежать. Старшина тоже никак не реагирует на такое безобразие, а занимается какими-то своими делами. Дедушкам даже от командиров послабления были.

Мало оказалось дедушке простого лежания, решил он еще и голос подать, не изменяя своего положения в пространстве: «Товарищ старший прапорщик, а когда я на дембель пойду?» Старшина повернул голову в сторону вопрошающего и, не прекращая заниматься своими делами (что-то перебирая), ответил так: «А вот как последний лист с дерева упадет, так и пойдешь». Видать, дело осенью было. Интересно, а откуда я все это наблюдаю? Ощущения такие, что ни старшина, ни дедушка меня не видят. А видеонаблюдения тогда и в помине не было. Может, стою сбоку перед входом в спальное помещение казармы? Не помню.

Через какое-то время старшина выходит, а дедушка оживляется. Свистит или еще какие-то звуки издает, и, как сивки-бурки вещие каурки, пред ним нарисовываются солдатики младшего призыва.

– Бойцы! – вещает дедушка. – Чтоб к вечерней поверке на деревьях не было ни одного листика. Поняли?

Те послушно кивают.

– Ну, так время пошло! – продолжает дедушка.

Дедовщина у нас не шибко распространена была. Все-таки солдат только пятнадцать, да и ночью оперативный всегда присутствовал.

Вот дедушки и не шибко лютовали. Ломов «духам» для сбивания листьев не вручали. А ведь могли.

Скоро в армии не только сказка сказывается, но и дело делается – к вечерней поверке наверняка листьев уже не было. И пошел наш дедушка на заслуженный дембель на той же неделе. Старшина слов своих на ветер тоже не бросал.

А про ломы я другой анекдот слышал (может, тоже из реальной жизни сюжетец был взят). Дает дедушка (Д) молодым (М) задание:

Д: – Вот вам, хлопцы, ломы – идите плац метите.

М: – А зачем же ломами? Ведь метлами проще и лучше.

Д: – А мне не нужно «как проще». Мне нужно, чтоб вы задолбались.

Но у нас я такого не видел, чтобы ломами плац мели или листья ими сшибали, а вот в полку зубными щетками и бритвами безопасными сортиры солдатики драили.

С задания не вернулся

Отпуск для солдата – дело святое. Для офицера-двухгодичника тоже. Ведь второго уже не будет. Только дембель. Соответственно к нему и готовились. Я не исключение.

Уже и билеты купил. Не помню, на самолет или поезд, но купил. Несколько дней оставалось до моего убытия на малую родину, и тут у нас выходит из строя одна линия секретной связи (ЗАС). Выходит и выходит, у нас же их две было. Кажется, резервная и вышла из строя. Я тогда и значения-то особого этому не придал. Думаю, продержится рота мой отпуск на одной линии, а когда выйду, то вторую спокойненько починю. Но не тут-то было. Прознал про это командир мой. Вызывает меня вечерком за день до отпуска и спрашивает про текущее состояние с линиями ЗАС. Я, как на духу, отвечаю, что одна линия работает, на ней рота должна мой отпуск продержаться, а выйду из отпуска – со второй разберусь. Командира такой расклад почему-то не устроил. Его последнее слово было – ежели вторую линию ЗАС не починишь, то в отпуск не пойдешь. Я взбешенный выбежал из канцелярии роты. Зная своего командира уже с год, я не сомневался, что угрозу свою он легко приведет в действие, и плакали мои билеты на поезд чи самолет.

Делать нечего. Покурив и немного придя в себя, решил, что надо все-таки как-то с этой линией разбираться. Дело было под вечер, и хотя впереди был еще целый рабочий день, я решил не откладывать проблему на утро. Да и тлел еще во мне гнев неправедный. Взял я бушлат солдатский, когти, пояс монтажный, телефон ТА-57, фонарик, может, еще что-то (не помню) и пошел по столбам сначала карабкаться, а потом уже и по колодцам нырять – линию звонить. Мне всего-то и надо было до районного узла связи (РуС) эту линию прозвонить. Дальше уже была зона ответственности гражданских коллег. и вот донырял я часам к двум ночи до этого самого РуСа. Злой, чумазый, не шибко приятно пахнущий опосля колодцев. Но, с другой стороны, все-таки довольный. Линия-то до РуСа прозвонилась нормально. Стою перед служебным входом этого будинка звязку и звоню в дверь. Дежурные там завсегда были. Не оперативные, но дежурные. Звоню, звоню, а мне не открывают. Два часа ночи все-таки на дворе. Я не унимаюсь. Стал сапогом в дверь со всей дури стучать. Как там в Писании сказано: «Толцыте, и отверзется». И вправду – дверь открылась. На пороге стоит заспанная девчонка, глаза трет. Я говорю ей, что из в/ч такой-то, надо линию ЗАС проверить. Она в ответ, что ее научили только как графитовые вставки проверять, а про ЗАС она ничего не знает. Оказалось, что ее из училища связного сюда на практику направили, а по дедовщине местной (у гражданских тоже случается) оставили ее одну в ночное. Я сразу же вспомнил, что по своей половой принадлежности к жентельменам отношусь, и обещал помочь ей в ее горе. Проверим, дескать, вместе эту самую ЗАС злополучную. Начали проверять, графитовые вставки протирать. Потом откуда ни возьмись самогон появился, сальце. Дальше что было – не помню.

А с утра в роте развод. Лейтенант такой-то в строю отсутствует. И где? На задание вечером вышел, линию ЗАС проверять, и с задания не вернулся. Мой подчиненный-дедушка, то бишь прапорщик Ульяныч, взял второй комплект когтей, телефон и все остальное, для данного дела необходимое. И пошел по моим стопам и тем же путем. Сначала по столбам, затем по колодцам. Повторив мой подвиг, часам к двенадцати донырял и он до РуСа. Входит туда. Вопрошает, а не было ли тут лейтенанта маво? Ему в ответ: да там, в комнате отдыха на диване лежит вояка какой-то. Иди посмотри – может, и ваш. На диване и вправду лежали автор этих строк и практикантка. Говорят, одетые лежали и в более-менее пристойных позах. Устали, наверное, за ночь-то вставки графитовые проверять.

И так как линия ЗАС до РуСа звонилась, а я нашелся, то в отпуск меня командир отпустил. Чем я с радостью и не преминул воспользоваться.

Офицеры на отдыхе

Курса после четвертого мы с моим одногруппником Игорем решили отдохнуть по турпутевке в горах Кавказа. Не то чтобы мы туда (в горы, то есть) шибко рвались, просто ничего другого достать не смогли. А если бы не отец Игоря, то так бы в Москве все лето и просидели. Все тогда дефицитом было. Маршрут нам достался «Геленджик – Архипо-Осиповка – Геленджик». Приехали. Поселили нас в этом самом Геленджике на турбазе в одноэтажном домике о двух комнатах, каждая с собственным входом. Удобства, скорее всего, во дворе находились. Не помню. Каждая комната была рассчитана на четырех постояльцев. В нашей первое время две койки пустовали. А в соседней комнате жили четверо самых настоящих бравых офицеров. Это потом в разговоре выяснилось, у домика было некое подобие веранды, тоже разделенной на две части, на которой стояла, как теперь говорят, дачная мебель. Стулья и столик, кажется, плетеные. С этой веранды открывался отличный вид на окрестные горы, набережную и дефилирующих по ней отдыхающих. Мы с Игорем с утра бежали в столовку этой самой турбазы, затем на пляж – он был деревянным!!! Настил над морем и лесенки в воду. В Хорватии вообще бетонный пляж недавно видел, ну и что? После пляжа в столовку на обед, потом опять на пляж, а вечером с пивом на веранду – обозревать радующие глаз окрестности Кавказа (имеется в виду местность, а не одноименный алкогольный напиток).

Мы, значит, с Игорем успевали за день раза два на пляже отметиться, три – в столовке, еще по городку этому курортному пошляться, а наши соседи… Наши соседи с утра выходили на свою часть веранды, садились пить пиво и пили его и пили… до вечера. Даже не знаю, ходили ли они в храм общепита? День на третий, наблюдая одну и ту же картину на противоположной части веранды, я решил-таки поинтересоваться через перегородку у своих соседей: «Мужики, а че, других интересов нет? Тут же море, пляж, девочки…» Взгляд ближайшего ко мне соседа явно выражал, что сейчас ему придется общаться с полным дебилом (то есть мной), да и вербально он это подтвердил: «Ты че, дурак, что ли? Какие девочки? Мы в Казахстане на ретрансляционной точке служим. Нам пиво два раза в год привозят – на выборы. Так что давай лучше не мешай». Вот до чего людев дефицит довести может. А сейчас – все что угодно. Хошь all inclusive – пожалуйста, только бабки гони.

Проверки

Про проверки в армии можно, наверное, отдельную книгу написать. Не знаю, как на книгу, а картинок на… дцать материала у меня, надеюсь, хватит.

Проверки в армии можно разделить на: плановые, внеплановые (то бишь внезапные), специальные и случайные. По результатам любой из проверок обязательно должен быть список недостатков. Ну не может не быть. Даже ежели все по уставу. Как тогда в армии говорили, что дое… ться можно даже до телеграфного столба. Тут же вспоминается анекдот. Подходит проверяющий к пожарному щиту и выдает список замечаний:

1. Черенок пожарной лопаты имеет неуставные размеры.

2. Штык лопаты не заточен.

3. Лопата не покрашена в уставные цвета.

Командир проверяемого подразделения срывает лопату с пожарного щита и выбрасывает ее. Затем говорит проверяющему: «Пишите один недостаток: отсутствует пожарная лопата».

Плановые проверки бывают как минимум раз в полгода. То есть приезжает вышестоящая комиссия и проверяет, как и чему подразделение за семестр научилось. Как нормативы выполняет, как с физподготовкой и так далее.

Внезапные проверки никогда по сути своей внезапными быть не могли. Почему? Все очень просто. Хочет, например, командир полка внезапно проверить боеготовность вверенной ему отдельной роты. Готовится, никому сей военной тайны не выдает, но… Но когда он только соберется выезжать из расположения своей части, то по уставу обязательно должен оставить за себя замещающего и сообщить тому, куда убыл. Что дальше происходит, догадываетесь? Правильно. Как только командир за ворота – замещающий звонит в объект внезапной проверки и советует объекту тому хорошенько подготовиться.

Специальные проверки – это когда отдельные направления деятельности проверяют ответственные за то вышестоящие отцы-командиры. Начальник связи – соответственно связную составляющую, химик – свое, зам. по вооружению – тоже найдет к чему придраться, ну а уж пожарнику сам бог велел разгуляться. Частенько еще бывало, что такие специальные проверки случались неявно совмещенными. Приедет, например, посредником на учения какой-нибудь майор. Вроде как должен посредничать, ну там может вводные еще какие-нибудь по боевой работе выдавать. Ан нет, смотришь, в боевой работе-то он полный ноль. Зато по пожарке весь мозг вынесет. Потом оказывается, что это пожарник был вышестоящий, и ему на боевую подготовку глубоко накласть… Будет, надеюсь, и про это картинка.

Случайные проверки от случая к случаю случались обычно по причине «шел в комнату – попал в другую». Или, другими словами, когда проверяющие начинали в пространстве плутать. Заблудились, значит. Вдруг – ба, войсковая часть! А ну-ка, зайдем, вдруг они к нам тоже отношение имеют. А если это подтверждалось (что отношение к ним имели), то тут уж страсть проверяющих к выискиванию недостатков (явных и мнимых) всенепременно удовлетворялась. Такую картинку тоже тиснуть надо, если не забуду.

Вроде как все проверки проклассифицировал и даже слегонца прокомментировал. Можно теперь и к реальным картинкам переходить.

Плановые проверки

Первую для меня плановую проверку в нашей роте проводили два вечно советующихся между собой подполковника. Интеллигентного такого вида, совсем не похожие на кадровых военных. Скорее – на бывших двухгодичников. Помню, как командир пытался отмазать меня от сдачи нормативов по физподготовке, мотивируя это тем, что я совсем еще недавно прибыл из народного хозяйства и не успел сбросить с себя гражданский жирок. Отмазать, насколько я помню, не получилось, но мои результаты в подтягивании, беге и иже в зачет роты не пошли.

Из заслуживающих внимания эпизодов, имеющих отношение к первой проверке, можно отметить только один. Он тоже касался физ-подготовки. Когда подошла очередь сдавать нормативы моему подчиненному прапорщику Ульянычу, то оказалось, что подполковники не взяли с собой таблицу результатов для военнослужащих старше тридцати пяти лет. Двое из ларца некоторое время попереглядывались между собой, а потом один из них, глядя на нашего прапорщика-дедушку, спросил: «А какие же вам нормативы-то надо выполнить в вашем возрасте?» Ульяныч за словом в карман не полез и бодро так, по-молодецки выдал: «А мне, товарищ подполковник, в моем возрасте надо всего лишь два раза от бабы отжаться». Подполковники улыбнулись, но так как в нашем подразделении женщины не служили, да и секс-шопов с резиновыми дамами тогда тоже еще не наблюдалось, то и предложение Ульяныча в жизнь претворять не стали.

Остальные плановые проверки проводили у нас уже «ну настоящие» полковники подполковники, и даже непонятно как заплывший в наши «степи Украины» контр-адмирал. Начинались проверки однотипно, на плацу (может, тоже такая инструкция была). И команды были одни и те же: «Рядовые – на месте, сержанты и старшины – шаг вперед, прапорщики – два шага вперед, офицеры – три шага вперед». Дальше проверяющие ходили между рядами, обследовали содержимое наших карманов (уставом это регламентировалось – типа там военный билет/удостоверение личности офицера, ком-, партбилет и тому подобное), есть ли нитки и иголки, чистый ли подворотничок, и как он пришит, и так далее. Потом шли стандартные вопросы типа: «Ну что, сынки, какие жалобы, просьбы, предложения? Как служба несется? Не забижает ли кто?» На этом этапе курьезов случалось предостаточно.

Почему-то проверяющих приводило в состояние клинического бешенства любое упоминание о дембеле. Надписи ДМБ-19ХХ, календарики с проколотыми иголкой датами, уже отданными в качестве долга великой Родине. Сильно сомневаюсь, что в каком-нибудь уставе про календарики было хоть слово. И вот представьте себе полковника или под– (не помню уже), который у кого-то из рядовых нашел греющую солдатскую душу надпись «ДМБ-19ХХ» на внутренней стороне ремня, а у другого этот самый неуставной проколотый календарик. Проверяющий, весь красный, орет благим матом и как-то связывает сии позорные факты со снижением боеготовности нашей непобедимой. Вспомнить бы эти связки, но память отказывается восстанавливать такие сложные причинно-следственные цепочки. Вдоволь наоравшись и выпустив пар, проверяющий хозяйской походкой спускается на командный пункт. Размеренно заходит. Оглядывается и с чувством исполненного долга тяжело выдыхает. Затем снимает свою фуражку и кидает ее на стол оперативного, за которым сижу я. фуражка в положении козырьком к верху, легко скользит по оргалитовой поверхности нашего стола, слава богу, не задевая многочисленных кнопок. Постепенно ход движения военного головного убора замедляется, и вот он останавливается прямо передо мной. И что же я вижу? На внутренней стороне любой фуражки приклеен стандартный кожаный (или кожзам) ромбик, на котором выбиты реквизиты пошившей ее фабрички. И вот по периметру этого ромбика старательно ручкой выведено ДМБ-2000. Самые ярые гонители – это сами грешники. Интересно, а в связи со всеми сокращениями армии, разделом государства, смог ли тот полководец дослужить до даты, выведенной им же самим же?

Другой проверяющий решил на плацу организовать сличение фотографий в военных билетах и удостоверениях личности с их оригиналами. Оказалось, и здесь может крыться подвох. Он заключался в предмете мужской гордости – усах, у кого-то на фото их не было, а в наличии имелись или наоборот. Была отдана команда срочно произвести взаимно-однозначное соответствие между фото и оригиналом. Бритва смогла выполнить биекцию только в одну сторону, то бишь сбрить лишнее, но вот вырастить растительность, которая присутствовала только в документе… Интересно, а был ли данный факт внесен в список замечаний по результатам проверки?

Последний курьез произошел, когда проверяющий нас контр-адмирал затеял отеческие вопросы про жалобы и предложения. Обычно на них всегда отвечали гробовым молчанием, а тут… Наверное, потертая шинелька флотоводца, его седины и ласковый тон вызвали у нашего сержанта Шайторова желание высказаться: «Товарищ контр-адмирал, нас тут второй месяц из каш только гречкой кормят. А еще у нас в красном уголке телевизор черно-белый. Можно ли нам цветной поставить?» Проверяющий пообещал разобраться. Требование про питание, как сейчас кажется, вполне законно. Два месяца по нескольку раз на дню одна и та же крупа. Так ведь только от одного ее вида стошнить может. Получается, роту нашу так в ссыльной дивизии на тот момент снабжали. Контр-адмирал после развода на плацу завел нас, офицеров и прапорщиков, в канцелярию роты. Как только за нами закрылась дверь, с лица обладателя черной шинели мигом слезло добродушное выражение. Да и голос проверяющего приобрел визгливые нотки: «Я, боевой офицер, на старости лет диабетом заболел. Мне доктор гречку прописал, а я ее купить нигде не могу. А этим здоровым лбам, видишь ли, не нравится. Надоела. Перловкой их, бл… ей, кормите! Перловкой! И до самого дембеля!!!» Лукавил, похоже, все-таки товарищ контр-адмирал. Нас же автолавка каждую неделю всякими продуктами и крупами в том числе снабжала. А у высших офицеров снабжение должно было быть еще лучше. Может, конечно, автолавка по морю плохо ходила?

Далее тирада флотоводца перетекла на телевизор: «Телевизор им, видишь ли, черно-белый не нравится! Цветной им подавай! Все у них есть: и телевизор, и кино, и телефон. И все им мало. Я вон в детстве из дерева чурочек настругаю – и играю себе. Никаких телевизоров и в помине не было. Хрен им, а не цветной телевизор. Вообще отключите или сломайте его. Пусть в красном уголке сидят и устав учат». Наш командир после отъезда морячка луддитским советами его насчет вывода из строя телевизора не внял. Программу «Время» (если не по уставу, то по настоятельной рекомендации политотдела) надо же было смотреть, а за ней и отбой скоро, после вечерней поверки.

Ну и нам спать пора. Утро вечера мудренее.

Почему патрульные ходят с автоматами, но без патронов

Перестану я, наверное, оставшиеся проверки классифицировать. Ну, во-первых, не помню уже, случайные они были или специальные. А во-вторых, суть картинок от этого никоим образом не пострадает.

Когда я в армии уже чуть-чуть пообжился, то частенько стал оставаться за командира роты. Ну когда два остальных офицера отсутствовали, в отпуске там или в командировке.

И вот в один из таких дней, когда я был оставлен за командира, возвращаюсь в роту с обеда и вижу, что по позиции бродит, вынюхивая недостатки, какой-то пришлый полковник. Подхожу к нему, здороваюсь и представляюсь: «Здравия желаю, товарищ полковник. Лейтенант такой-то, за командира роты». Он в ответ: «Лейтенант, я чего-то не понял. Почему у тебя по позиции патрульные ходят с автоматами, но без патронов?»

Тут надо сделать маленькое лирическое отступление.

В то время с устрашающей регулярностью случались бандитские нападения на постовых и патрульных с целью завладения оружием. По утрам нам приходили сводки, по сути своей очень напоминающие сообщения Совинформ-бюро времен Великой Отечественной, и не только про захват вооружения. Там танк с поездом столкнулся, там солдат в самоволке машина сбила, там командный пункт сгорел, а там действительно часового убили и оружие забрали. И потери. Потери в мирное время. Там один, там трое, а там вся смена дежурная. Очень горько. Матери отправили здоровых сыновей служить, а в обратку – «груз двести». И абсолютно бессмысленные потери. Ко всему, правда, привыкаешь – что тоже обидно.

А еще в армии очень сильны задним умом. Столкнулся танк с поездом – через пару дней в нашу часть нарочным привозят плакат, на котором нарисовано, как танки должны пересекать регулируемые и нерегулируемые ж/д переезды (хотя танков в нашей роте отродясь не водилось). Сбила машина ночью солдата в самоволке, и солдат погиб, потому что носилок не было донести его до части. Та же незамедлительная реакция: прислали носилки брезентовые (единственный, наверное, полезный ответ). Сгорел КП – приходит кодограмма с приказом вывесить на пожарный щит третью кирку и четвертую пожарную лопату. Когда горит бетонный бункер, это не поможет. Но реакция ведь нужна. Работа над ошибками проделана. Можно и наверх отчитаться.

Когда патрульных из-за оружия убивать стали, то вышестоящие отцы-командиры ничего лучше не смогли придумать, как автоматы патрульным выдавать, но без патронов. Типа, даже если завладеют бандиты оружием, то жизнь мы им все-таки осложним, бо за патронами им потом отдельно приходить придется. Ладно, оставим разумность этого решения на совести тех, кто его принимал и приказание отдавал. Цель лирического отступления, на мой взгляд, предыдущими абзацами была достигнута. Теперь, надеюсь, читающим эти строки понятно, почему у патрульных автоматы были, а патронов нет. Я думаю, и проверяющий полковник про все это прекрасно знал. Не мог не знать, но дурочку включил и решил на нас наехать.

Я к тому времени тоже дурочку включать умел. Поэтому на вопрос полковника, почему патрульные без патронов, резво ответил: «Все понял, товарищ полковник. Сейчас выдам патроны». Полковник выпучил глаза и очень удивленно спросил: «Ты че, лейтенант, дурак, что ли?» Ну, а так как я на вопрос этот отвечать не стал, то полковник продолжил: «Не вздумай патроны выдавать».

Срач, срач, срач, бардак, гадюшник!

Начало этой картинки – прямая калька с предыдущей. Тоже остался за командира роты, прихожу с обеда, а по позиции бродит незнакомый полковник. Подхожу, представляюсь. Стою рядом. Полковник хмурый какой-то, в ответ что-то буркнул, и сказал: «Иди, лейтенант, занимайся своими делами, я сам здесь похожу». Я воспринял его слова буквально и спустился в бункер командного пункта.

Сидим вместе с оперативным. Спросил его, что за полковник. Оказалось, что кто-то из штаба корпуса. На телефонном коммутаторе отваливается планка вызова по линии с наблюдательной вышки за низколетящими целями (там телефон ТАИ-43 стоял). Оперативный ответил – получается, что это полковник залез на вышку и проверяет связь. Потом прошел вызов с телефона, расположенного на стенке склада НЗ. Предполагалось, что этим телефоном должны пользоваться патрульные при обходе территории. Оперативный опять ответил. И снова это полковник пришлый связь проверял. Дотошный, однако, – промелькнуло в мозгу.

Послышался стук каблуков по лестнице, ведущей в бункер. Я выглянул. Полковник спустился и первым делом заглянул в маленькую каморку при входе, с печкой и умывальником, на котором лежала закрытая мыльница. Полковник открыл мыльницу, посмотрел и тихо так, себе под нос пробубнил: «Мыло —… уило». Дальше свои стопы проверяющий направил в главный зал КП. Пол этого зала был выложен черной кафельной плиткой, а там, где шли кабели к аппаратуре, их сверху прикрывали доски, тоже выкрашенные в черный цвет. Полковник носком сапога приподнял одну из таких досок. Посмотрел и пробубнил: «Кабеля —… уеля».

Следующим пунктом назначения полковник выбрал для себя планшет, на котором во время боевой работы солдаты-планшетисты рисовали маршруты целей. Сам планшет был из оргстекла, подсвечиваемого по бокам, а рисовали на нем карандашами «Стеклограф» в зеркальном отражении. Эти карандаши, несмотря на то что были «советские – значит, отличные», имели обыкновение крошиться в самое неподходящее время, а именно – во время этой самой боевой работы. Откуда-то к нам пришла легенда, что если «Стеклограф» после того как заточить лезвием безопасной бритвы еще и обжечь немного на огне спички, то ломаться при использовании он будет меньше. Помогало это или нет – не скажу, но планшетисты упорно «Стеклографы» обжигали.

И вот наш проверяющий заходит за планшет и видит в углу обгоревшую спичку, оставшуюся не иначе как после операции обжига «Стеклографа». В зале, где можно искать пыль белой перчаткой, – и такой непорядок. Полковник преображается. На его лице начинают проявляться выражения умиления и радости. Как мало некоторым для счастья нужно! Но дальше вместо «эврика», полковник почему-то выдал: «Срач, срач, срач, бардак, гадюшник!»

Антенна-то ржавая!

Очередной проверяющий, майор кажется. Лезет в нашу связную кухню. Через какое-то время понимаешь, что он, если и специалист, то точно не связист. Ну не всем же так везет, как мне, например. Хотя одно замечание было полезным – на связных гребенках (колодки с разъемами, куда провода приходят) повесить на каждом проводе (или паре) шильдик, бирку то есть, с описанием, что это за провод, откуда и куда. Так потом действительно проще искать неисправность.

Дальше проверяющий идет на антенные поля. Я семеню сзади. Большая часть антенн у нас – это наклонные диполи. Ну, это по-научному, а выглядит этот самый диполь очень просто: с какой-либо высокой точки натянуты два одинаковых плеча медного оголенного троса до земли. За высокую точку сходят либо собственные мачты на растяжках, либо ферма радиолокационной антенны. Диполей этих было у нас много.

Самое печальное было, когда на антенное поле забредали бычки нашей хозчасти. После этого работы хватало на день-то уж точно. Правда, после того как сюда занесло проверяющего, эффект был схожим. Нет, он не порвал наши замечательные диполи. Он просто обратил внимание, что медный провод антенны под воздействием неблагоприятных внешних факторов окружающей среды окисляется. Ржавеет то бишь. Взялся этот проверяющий за антенну, а по ней в тот момент клепали морзянкой. Кто служил, тот знает, чем это заканчивается. Импульсное напряжение хоть и в несколько киловольт, слава богу, не убивает, но ожог оставляет ощутимый. Майор этот еще и в перчатках был. Их прожгло, да и руке тоже досталось. Крики, вопли, а потом в журнале замечаний он написал, чтобы неонки на антенны повесили. Тогда видно будет, что по антенне напруга идет. Я незаметно в полк своему связному начальству перезвонил с вопросом: «Че, и вправду вешать?»

Мне ответили, что пока проверяющий у вас – вешай, потом мы новый приказ выдадим – снять. Все при деле будешь.

Повесили. Вечером выходишь с командного пункта – антенные поля, как елки новогодние, сверкают. Красота! Правда, до Нового года не довисели неонки – снять приказали из полка, как демаскирующий фактор.

Гори, гори, моя звезда

Опять остался за командира роты, и еще вдобавок начались учения. Приехал посредник-майор, из корпуса, кажется. Начался облет позиций. Нас включили. Работаем, выдаем цели. Все при деле. Тут посредник подзывает меня и спрашивает: «Лейтенант, а ты получал кодограмму два нуля такую-то?»

Тут опять надо сделать лирическое отступление.

Кодограммы с номером, начинающимся с нуля, соответствовали грифу «секретно», а с двух нулей – «сов. секретно» (без права на убийство, как у Джеймса Бонда). Других кодограмм в армии не было. Нет, формально они (то есть несекретные) были, но их никто не отправлял, бо они где-то терялись, и спросить было не с кого. Посему, даже если в кодограмме было всего лишь распоряжение перекрасить бордюры на позиции из белого демаскирующего цвета в защитный цементный, то номер такой кодограммы однозначно начинался с нолика.

Вернемся теперь к майору с его вопросом. Во-первых, вопрос был явно задан в очень неподходящее время – шла боевая работа. А во-вторых, ведь на вопрос еще и отвечать надо. Ну я и попробовал ответить, типа сейчас секретчика вызовем и посмотрим. А секретчик – солдатик, который еще в боевом расчете на какой-то позиции (считывающий, кажется) был задействован. Следовательно, туда надо срочно кого-то другого пихать. Ну ладно, вызвали. Кодограмму два нуля такую-то нашли. Она только вчера пришла и говорилось в ней, что командный пункт отдельной роты ПВО (такой же, как у нас) сгорел, вся дежурная смена задохнулась. Ну и, дабы такого не повторилось впредь, распорядительная часть кодограммы требовала вывесить на пожарный щит дополнительную пожарную лопату и кирку.

И тут снова следует на лирику перейти.

Когда горит командный пункт (по сути своей – бетонный мешок), то лишняя лопата или кирка вряд ли чем помогут. Один раз я сам чуть не послужил причиной пожара, и именно на КП. Надо было пустить дополнительную подсветку на планшет. Под столом оперативного был трансформатор со свободной парой на шестьдесят вольт. Лампочка тоже была. Не было только свободного провода. Ну и я не придумал ничего лучшего, как пустить напряжение по кроссировочному проводу, которого в избытке имелось. Солдаты из него ручки и брелки плели, изоляция у него разноцветная была. Длина кроссировочного провода была ограничена, до планшета не хватало. Я скрутил концы, заизолировал изолентой, подключил к трасформатору, кнопке на столе и лампочке и был горд собой. Заработала оповещалка какая-то. Но в один прекрасный момент при нажатии на эту самую замечательную кнопку кабель начал гореть. Кнопку, конечно, отпустили, а кабель все равно горит. Рядом силовые кабели идут к ИКО, радиостанциям и так далее. Общего рубильника нет. Хорошо, что я и в этот момент был на КП. Схватил голыми руками свою горящую скрутку из кроссировочного провода и оторвал ее от трансформатора. Петрович, когда узнал про мое технологическое решение с кроссировочным проводом, долго головой качал и пальцем у виска крутил.

Опять к майору-посреднику вернемся. А лирика предшествующая была для объяснения моего скепсиса по отношению к требованиям кодограммы. Но лирика лирикой, а выполнять-то все равно надо. Я, правда, надеялся это на после учений отложить. Что, собственно, и попытался донести до посредника. Типа, товарищ майор, вы же видите – сейчас боевая работа идет. Как крутиться кончим, то и вывесим эти самые несчастные лопаты и кирки на пожарный щит.

Майора такой ответ почему-то совсем не устроил. Он начал орать, что ему плевать на нашу боевую работу, а вот на КП таком-то люди погибли, что надо срочно приказание кодограммы выполнить. Ты че, лейтенант, тра-та-та-та-та, не понимаешь, что ли? Да ты вообще, лейтенант, тра-та-та-та-та. Слушал я это, слушал, а потом выдал: «Ежели вы, товарищ майор, считаете, что я тра-та-та-та-та, то я считаю, что вы – тру-ту-ту-ту-ту». Тут майор на какое-то время вообще прифигел. Потом вроде рассосалось. учения те, кажется, один только день шли. Вечером мы выключились. Приказание кодограммы я выполнил, и даже после всего этого с майором тем мы самогон пили за успешное завершение учений и чуть ли не целовались.

Но картинка на этом не закончилась. Во-первых, потом я узнал, что майор этот был ответственным за пожарную безопасность в корпусе и, соответственно, в боевой работе был, извините, полный ноль (не от кодограммы). А во-вторых, приезжаю я как-то в полк, то ли за зарплатой роты, то ли за сеткой ПВО, и вижу в штабе объявление, что сегодня состоится суд чести младших офицеров, и моя фамилия в повестке числится – за нарушение субординации. Проще говоря, за то, что майора тру-ту-ту-ту-ту назвал, хотя он меня до этого минут пять тра-та-та-та-та кликал. Но это уже другая картинка.

Как надену портупею, все тупею и тупею

Что-то картинки последние у меня одинаково начинаются. Может, память уже заместилась или начало всегда было одно и то же, а уж дальше – куда фантазия вывезет? Но тут ж уж ничего не попишешь – начинать как-то надо. Со средины же (или с конца) нельзя.

Тоже какие-то учения идут, и посредник присутствует. Но не пожарник. Одно из заданий учений состояло в запитке радиостанций от внешнего автомобильного генератора абэшки. Не совсем понятно зачем, у нас и так вся рота при перебоях в гражданском электричестве могла от своих дизелей работать. Но зачем и почему – это не армейские вопросы. Приказали – надо выполнять. Помню, как тренировались мы с этой абэшкой и даже в нормативы укладывались. Кабели для подключения уже по позиции разбросаны, так что по команде и надо-то было всего лишь до агрегатика того добежать, за веревочку дернуть, чтобы движок завелся, а потом две полумуфты между собой соединить. И все. Задание выполнено. Вроде все просто, и тренировались не раз, но когда посредник выдал вводную: «Основной источник электропитания вышел из строя. Запитать радиостанцию от внешнего источника питания», – жизнь внесла в инструкции свои коррективы.

Я форварднул приказ солдату из своего взвода. Русскому, заметьте. Он бегом метнулся с КП его выполнять. Время идет, а питания нет. Минут пять уже прошло – результата нет. Прошу разрешения у посредника пойти проверить, в чем же дело. Меня отпускают. Когда еще поднимаюсь по лестнице с командного пункта, то уже слышу, что абэшка тарахтит, – значит, завелась. Дальше иду по кабелям к своему связному ЗИЛу. Подхожу к его распределительному щитку – и что же я вижу? Стоит мой солдатик рядом с этим щитком, вставил в его выходную полумуфту коловорот и… упорно его крутит (коловорот то бишь). Мозг отказывается понимать происходящее, но руки действуют, выбивают коловорот из крепко сжимающих его конечностей моего подчиненного. Раз движок работает, то в полумуфте уже есть напряжение. Я ору на солдата, пытаясь перекричать тарахтение абэшки: «Ты чего делаешь-то?». Он глядит на меня непонимающим взглядом, и отвечает: «Так ведь не лезет же, товарищ лейтенант!» «Что не лезет, куда не лезет?», – продолжаю орать я. «Разъем один в другой не лезет, там круглое, а там плоское», – удивленно отвечает боец.

Тут до меня доходит. Полумуфта эта соединительная сделана таким образом, что ее можно вставить только одним способом. Один штырь плоский, а второй круглый. Зачем так? Ну, наверное, чтобы ноль с фазой не перепутать. Обычно ноль, если мне память не изменяет, по корпусу шел. А может, просто при разработке станции только такие разъемы в наличии и имелись – да здесь это и не суть важно. Просто как же должен мозг работать, что, ежели не получается так вставить, вместо того чтобы просто повернуть разъем на сто восемьдесят градусов, побежать за инструментом и попытаться превратить плоское в круглое. И вроде парень русский, и даже в институте, кажется, учился. И на учениях мы этот норматив не раз отрабатывали. у меня этому есть только одно объяснение: когда человек долго находится в замкнутом пространстве с ограниченным составом людей, его окружающих, занимается одной и той же рутинной работой, то человек от этого резко тупеет. Мы, офицеры и прапорщики, после работы часть все-таки покидали, если не дежурили, а солдаты практически нет. увольнения раз в неделю, да это еще, если не провинился с прошлого раза. А некоторые солдаты вообще в увольнения не ходили. Когда у нас двое связистов-принимающих служили (то есть те, что морзянку знают и клепать на ней могут), то они дежурили круглосуточно, кажется – четыре часа через четыре. А по готовности вообще оба на КП прибывали, потому что две радиосети слушать надо было. Так и служили до дембеля. Вот они, тяготы и лишения воинской службы. Поэтому и других много случаев анекдотичных, когда свой палец в сцепку вместо железного штыря совали по соответствующей команде. Все это реальные примеры из жизни. Слава богу, не из моей.

Партизаны

В армии «партизанами» называли (да и сейчас, наверное, называют) гражданских, на военные сборы призванных. Цель таких мероприятий благая – восстановить у ранее отслуживших подзабытые навыки и, возможно, дать новые (ежели вооружение, например, сменилось). Цель-то благая, но… благими целями дорога сами знаете куда вымощена. После появления в части партизан часть эта становится практически неуправляемой. Почему? Да потому, что в отношении партизан у отцов-командиров нет ну никакого кнута. Солдат молодых еще можно испугать гауптвахтой или дисциплинарным батальоном, оставить без отпуска, затянуть с дембелем. А партизанам на все это чихать. Я даже не знаю, какой у них статус становится на момент сборов. Военнослужащий?

Да даже если… вряд ли кто такого бойца в дисбат отправит.

Не минула и нас чаша сия. Призвали к нам партизан. Первые дня два они обвыкали, ну а уж затем… Вечером все в зюзю, и не важно, есть командир в части или нет. Решили, что в зюзю, значит – в зюзю.

И вот в один из таких дней, когда партизаны у нас квартировали, нарисовалась у нас случайная проверка. Ехал генерал какой-то с кортежем проверять зенитчиков в Дунаевцы, да не там кортеж повернул. GPSов и ГЛОНАССов тогда еще не было, а карты, видать, только игральные проверяющие с собой взяли. В общем, заблудились, а тут – антенна радиолокационная над нашими Ярмолицами гордо реет. Кто-то, наверное, и вспомнил, что здесь тоже вроде как наша часть пэвэошная есть. Решили на огонек и антенну заехать.

Перед входом в нашу часть на посту стоял патрульный партизан с автоматом, но весь расхристанный. То есть гимнастерка до пупа расстегнута, ремень на яйцах болтается, пилотка залихватски на затылок сдвинута. Кортеж с генералом подъезжает. Из сопровождающей машины выскакивает полковник, подбегает к патрульному партизану и спрашивает: «А вы Ко-ростеню подчиняетесь?» у нас в Коростене полк стоял, чьей ротой мы являлись. Но партизан решил ответить по-своему: «А мы никому не подчиняемся»…

Что было дальше – наверное, догадываетесь. Объявили у нас готовность номер один. Дело было под вечер, и в роте из руководящего состава был только оперативный. Пока мы по сирене из своих хат пять километров бежали – проверяющие, накалякав в журнал недостатков страницы три, отъехали. Наверное, карту посмотрев и обнаружив на ней те самые Дунаев-цы – пункт своего назначения.

Когда мы все собрались, наш командир зачитал нам выявленные высокой комиссией недостатки. Все, конечно, не воспроизведу, но некоторые запомнились:

1. Рота НБГ (то есть небоеготова). Оценка – 2.

2. Станции и агрегаты разбросаны по позиции. Над этим мы все дружно похохотали, бо РЛС (радиолокационные станции), согласно формуляру роты, были привязаны к географическим/ топографическим координатам с точностью до метра. За агрегаты заблудившийся (и от этого, наверное, злой) генерал, скорее всего, принял зенитно-пулеметную установку и полевую кухню, для партизан развернутую.

3. Внешний вид солдат не соответствует уставу. Тут комиссия не соврала, ежели, конечно, за солдат они партизан посчитали.

Делать нечего. Доложил наш командир наверх о выявленных недостатках. Там его успокоили, что генерал этот в РТВ (радиотехнические войска), к которым мы относились, ничего не смыслит, и недостатки эти выеденного яйца не стоят. Так что не волнуйтесь и служите дальше.

Было и еще несколько картинок, с партизанами связанных. Как смешных, так и не очень. Но о них в другой раз расскажу.

Дезертир (Начало)

Рота наша, как и Союз нерушимых, была многонациональная. Кроме русских, белорусов и украинцев немалую долю составляли представители восточных республик. Солнечного там Азербайджана, Узбекистана и других…станов. Меня попервоначалу удивляло, как эти дети разных народов, собравшись в курилке, весело что-то обсуждали на своих гортанных наречиях и вроде бы как даже все друг друга понимали. Хотя нет, был у нас один солдатик, который не находил со своими собратьями по несчастью общего языка. Выходцем из какой братской республики он был – не помню, только фамилию. Пусть здесь он будет Сяитовым. В общем, держался он всегда особняком, и, скорее всего, совсем не из-за того, что языковая группа его малой родины не пересекалась с диалектами остальных защитников Отечества. Нет, просто все в роте знали, что с головой Сяитов не дружит. А попросту говоря, у него по всем показателям должен был быть белый билет. Должен был быть, но его не было. И выдать его, как, впрочем, и комиссовать, никакой возможности не было. Попал в армию – все, служи, и выход только по дембелю или… у нас вообще служил парнишка один с диагнозом «опущение почек», так он регулярно раза по два на неделе в обморок падал. В госпиталь несколько раз ездил, но все равно дослужил свои положенные два года и только тогда восвояси двинул. Так же и с Сяитовым: чего он только ни делал (нет, не специально, по простоте своей душевной), а тоже два полновесных года Родине отдал.

Помню, как этот Сяитов на меня со штык-ножом кидался. Но давайте обо всем по порядку. В ту пору в нашей роте партизаны квартировали. Что такое партизаны – песня отдельная и уже спетая. В один из таких прекрасных дней стало нам нужно аккумуляторы дизелей резервного питания зарядить. Мимо меня в тот момент Сяитов проходил. Я его подозвал и приказал аккумуляторы те на зарядку в гараж оттащить. А они, зараза, тяжелые были, килограмм по… дцать, в деревянной длинной коробке с выдвижными проволочными ручками. Я-то, грешным делом, подумал, что Сяитов возьмет себе кого-нибудь в подмогу и вдвоем они оттащат эти устройства на перезарядку. Но я-то думал одно, а в не вполне здоровой голове Сяитова совсем другое переварилось. Да я и сам виноват, надо было четче приказ отдать, типа возьми еще такого-то и оттащите аккумуляторы на зарядку. Ну чего уж тут переживать, прошлого не вернешь. В общем, взял Сяитов аккумулятор тот, поставил себе на пузо (при этом электролит на гимнастерку его частично вылился), и понес в гараж, как Ленин бревнышко. А электролит – он же агрессивный. Что там – щелочь, кажется, или все-таки кислота? Да не суть, на другой день на гимнастерке Сяитова зияли дыры с пятнами темными по краям, где большие, а где со спичечную головку.

Результат транспортировки Сяитовым аккумуляторов первым обнаружил командир наш и незамедлительно выдал мне замечание о неопрятности внешнего вида моих подчиненных.

Ну а дальше, как учили, приказ пошел по команде. Я вызвал Сяитова и приказал ему постираться. И опять, блин, лопухнулся. Просто приказал постираться, но не сказал как, чем и, самое главное, в чем. А Сяитов, недолго думая, увидел кастрюлю огроменную с надписью «Компот», которую повар наш после помывки на просушку на крылечко столовки выставил, взял эту кастрюлю, закинул туда гимнастерку свою, воды напузырил и стираться стал.

Первыми сей вопиющий факт увидели партизаны. Они, понимаешь, сюда Родину защищать приехали, а тут в кастрюле, в которой им, может быть, компот варят, придурок какой-то форму свою стирает. Дело уже к вечеру было, поэтому, скорее всего, партизаны эти уже не вполне трезвые были. Как результат, стали они за Сяитовым гоняться, не иначе как с целью членовредительства. И вот, значит, бежит шобла партизан, впереди Сяитов в исподнем, и тут, очень не вовремя, на встречу я иду. «Стой!!!» – ору ему я. Он остановился. Оглянулся – сзади толпа разъяренных мужиков, а спереди только один лейтенант. Да еще, видать, в ту пору Сяитов, как назло, патрульным был и на ремне его солдатском штык-нож в ножнах болтался. Что уж там у него в голове в этот момент переклинило, но стал он штык этот доставать и в мою сторону продвигаться.

А я в тот день, видать, оперативным дежурным был, типа небо стерег. Соответственно на моей портупее кобура пристегнута была с Макаровым. Да макаров-то был, но так же, как патрульные наши ночью ходили с автоматами, но без патронов, так и у меня патронов в обойме Макарова не было. И хотя патронов в наличии не имелось, стал я кобуру эту судорожно расстегивать, и единственная мысль в голове крутилась: «Знает ли Сяитов, что патронов у меня нет?» Кобуру я успел расстегнуть и пистолет достал, даже затвор передернул и с предохранителя снял. Вот только стрелять нечем было. Но не останавливаться же. Направил я дуло пустого пистолета на Сяитова и опять проорал: «Стой!!! Штык в ножны убрал!!!» Сяитов и так стоял и то назад, то на меня затравленно поглядывал. Партизаны тоже чуть поодаль, не двигаясь, испуганно наблюдали за картиной. После сколько-то секундной остановки действия, я снова прокричал: «Штык в ножны убрал!!!»

Картина опять пришла в движение, Сяитов начал медленно зачехлять свой штык-нож. Тут пришел черед и партизанам включиться в действие. Они скрутили Сяитова, без членовредительства сорвали с его пояса ножны с только что всех пугавшим холодным оружием и поволокли его в казарму. Я тоже поставил пустой пистолет на предохранитель, убрал его в кобуру и медленно побрел в канцелярию роты. И только там, на стуле, меня начало трясти мелкой дрожью.

За ночь я успел написать рапорт, в котором сухим канцелярским языком описал все вышеизложенное. Командир, придя, прочитал его, покачал головой и сказал: «Ну ты же сам все знаешь, хрен его комиссуешь. Придется до дембеля терпеть. Меньше года уже осталось. Будем теперь знать, что в наряды его патрульным ставить нельзя». У меня и теперь нет никакой обиды на командира. Не было у него действительно никакой возможности комиссовать придурка. Ну а к чему такое попустительство привело – в другой раз доскажу.

Дезертир (Продолжение)

Последний инцидент с участием Сяитова был как раз связан с темой данного рассказа, то есть с дезертирством. Я не являлся активным участником произошедшего, посему целостная картинка сформировалась из разрозненных пазлов-воспоминаний действительных и мнимых фигурантов. Недостающие детали домысливались, а где и просто приврать пришлось. А чего вы хотите? Это же сказка, да и потом, нельзя же какие-то вехи перепрыгнуть. Ну а что выросло – то уж выросло.

Началось все с утренней поверки. На нее опоздали водитель Пятковский и наш Сяитов. Они в то время орехи грецкие в саду нашем обтрясали, вот и запамятовали про время. А когда вспомнили, то, включив вторую скорость, бросились в казарму. Прибежать-то прибежали, даже в строй встали, вот только верхнюю пуговичку на гимнастерке застегнуть забыли. Дежурным по роте в тот день был сержант-западянин с чисто русским именем Иван и фамилией, лишь на одну букву отличающейся от соответствующего идентификатора известного чешского теннисиста. Сержант этот тоже был моим прямым подчиненным, а по совместительству еще и радистом. Внешне он напоминал шкаф, как в тулове, так и в голове, а руки походили на лопаты, особенно если он ладони растопыривал. Да ко всему тому Иван наш еще и статус «дедушки» имел, то есть до дембеля ему было совсем чуть, в отличие от Пятковского и Сяитова, которым, как медным котелкам, полагалось еще служить и служить.

Стоят, значит, запыхавшиеся Пятковский с Сяитовым на поверке с расстегнутыми верхними пуговицами, а мимо них сержант проплывает. Остановился напротив Пятковского, взял за расстегнутую пуговицу и спросил: «Чья это пуговица?» Тот возьми да и ответь: «Моя». Далее следует предсказуемый рывок, и оторванная пуговица протягивается ее обладателю на широченной пятерне дедушки со словами: «После поверки пришьешь». То же самое повторяется с Сяитовым. Эти действия потом сержанту дознаватель вменил в вину с ярлыком: «неуставные отношения». Конечно, нигде в уставе не сказано, что провинившимся можно пуговицы отрывать, но видели бы они настоящие неуставные (хотя, наверное видели, на то они и дознаватели). Но здесь не об этом. Закончилась, значит, поверка двумя оторванными пуговицами, которые ранее расстегнуты были. Пятковский воспринял это как должное, а Сяитов злобу затаил.

Копил Сяитов злобу долго, целых полдня, с поверки утренней до после обеда. За это время он нашел палку, наколотил в нее гвоздей, и когда дежурный по роте сержант, пуговицу ему оторвавший, шел заступать на боевое дежурство в качестве радиста (совмещать обязанности приходилось), то Сяитов подкараулил своего обидчика и предложил ему поговорить. Картина, представляю себе, маслом была. Сяитов маленький, щупленький, метр с кепкой, а сержант шкаф шкафом. Посему последний абсолютно не напрягся. Отошли они за стенд у КП с магической надписью: «Солдат, не допусти повторения событий 28 мая 1987 года». Ну и как стенд скрыл их фигуры, то Сяитов внезапно выхватил приготовленную им палку с гвоздями и долбанул ею по лицу сержанта. Хорошо, что хоть гвозди при этом мимо физиономии прошли, но нос западянину нашему все-таки сломали. Он еще и сознание от удара потерял. Далее Сяитов снял с ремня сержанта ключи от оружейки, дежурному по роте положенные, пробрался в оружейную комнату, взял автомат свой, сколько-то (кажется, три) рожков патронов и двинул из части, куда глаза его безумные глядели.

А то, что глаза у Сяитова безумные были, – сомнений у меня нет, бо двинул он после самовольного оставления части не в свой родной трах-тибидахстан, а в сторону границы, точнее на Украину Западную. А что? Может, он хотел всю родню Ивана, сержанта нашего, извести. Или, того хуже, границу пересечь и выдать проклятым империалистам тайны тайные нашей воздушной обороны, да и в придачу еще самое могучее оружие социалистической Родины – автомат Калашникова ворогам вручить.

Но не срослось у Сяитова ни первый, ни второй план в жизнь претворить. Поймали-таки его, правда, не сразу.

Когда случившееся обнаружилось, сержанта с носом перебитым в районную больницу отвезли. Именно в больницу, а не в госпиталь, потому что в больнице этой я его навещал. Помню его в кальсонах и рубахе нижней с завязками, в тапочках солдатских на босу ногу, с татуировками на подъемах ступней. На правой – «не гони», а на левой – «они устали». Молодой организм быстро брал свое, и Иван семимильными шагами на поправку шел. Недели через три о событиях тех напоминали лишь чуть искривленный нос Ивана и следы от сержантских лычек на его погонах, бо сняли их с Ивана вместе со званием за якобы неуставные отношения, спровоцировавшие дезертирство Сяитова.

Про Сяитова, как он сбежал, наш командир сразу наверх в полк сообщил. А уж в полку, не знаю, пошла ли дальше по цепочке информация. Обычно там сначала пытались сами все утрясти, поискать дезертира и так далее, только бы вышестоящее начальство не огорчать. Хотя, скорее всего, в корпус они все-таки сообщили, бо взяли Сяитова наши же пэвэошники на вокзале какого-то (не помню) маленького западянского городишка. Конечно, одинокий солдат, да еще с автоматом – подозрительная картина. Вот, наверное, кто-то и сообщил куда следует. Офицер, который захватом руководил, тоже пострадал – звездочку с него потом сняли за это. И, говорят, всего лишь за то, что он, когда вокзал оцепили и гражданских выпроводили, начал кричать в мегафон, чтобы Сяитов сдавался, иначе будет открыт огонь на поражение. А должен был уговаривать, типа сдавайся, ничего тебе не будет, и так далее. Кто-то потом рассказывал, что даже до стрельбы дошло. Спрятался якобы Сяитов за памятником Ленину на центральной клумбе и выложил по коллегам своим все рожки, что из оружейки утащил, а потом встал, поднял руки и сдался. И из оцепления по нему тоже шмаляли, пока он сам это делал. Но, так как пэвэошники из автоматов стреляют обычно только один раз, перед присягой, то все обошлось без жертв.

Хотя, думаю, что про стрельбу это уже кто-то домыслил, чи приврал. Вряд ли такое можно скрыть. Правда, с другой стороны, целые авиакатастрофы тогда скрывали, чего уж там. Вот что я точно знаю, так это то, что Сяитову проделка его никаким боком не вышла. Ни в дисбат его не упекли, ни еще куда. Перевели просто в другую роту нашего же полка, и дослужил он свои положенные два года строго до звонка. Ну а мы, как Сяитова от нас забрали, только тогда спокойно вздохнуть смогли.

Работа – удел слабых

Пришло к нам в роту новое пополнение из учебки. Больше половины, как водится, из республик Средней Азии почившего ныне в бозе СССР. Многие из них вообще русский-то с трудом понимали, не говоря уж про изъясняться. А им сложную технику надобно было в руки давать. устаревшая, конечно, техника (лампы там, а не полупроводники, полупроводники, а не микросхемы), но все-таки ведь сложная. Сложнее же лопаты. Хотя и с лопатой проблемы случались у новобранцев.

Солдат надо занимать, чтобы мысли дурные им в голову не лезли. Желательно от забора и до заката. Ну и у нас такое практиковали. Кабелегоны новые рыли. Попросту говоря – траншеи, в которые потом кабели от РЛС, радиостанций, дизелей аварийного питания, систем оповещения и так далее укладывали. В полку так вообще с помощью такой трудотерапии даже воспаление легких лечили – и ничего, никто не умер. Даже поправлялись. И опять же, вроде как все при деле. Но все, да не все.

Когда пришла новая партия из учебки, то поставили их попервоначалу очередной кабелегон рыть. Земля по ходу намеченной трассы разная была, где твердая, и ломом надо было, а где и просто лопатой обойтись было можно. Распределили мы со старлеем Петровичем солдатиков по участкам и своими делами пошли заниматься. Через какое-то время выходим, смотрим, вроде все работают, только одно дитя гор в курилке прохлаждается. Подошли. Петрович решил поинтересоваться, а чего это солдатик этот от работы отлынивает. А тот отвечает: «Моя работать не будет. Работа – удел слабых». «Хорошо, – говорит Петрович, – пошли тогда в канцелярию, рапорт писать будешь про свое отношение к труду». Пришли в канцелярию, Петрович дверь закрыл и спокойно так опять борзого солдатика спрашивает: «Значит, работать не будешь?» «Нэт», – отвечает молодой трутень и пальцы большие свои за ремнем держит. Петрович резко переключается на ор: «Смирно стой, когда с офицером разговариваешь! Не будешь, значит, работать?» Солдатик от окрика все-таки пытается принять вид, отдаленно напоминающий положение «смирно», но продолжает стоять на своем: «Нэт». Но и Петрович продолжает, следуют два удара по корпусу тунеядца, он сгибается пополам и уже не может стоять на своем. «Будешь работать?» – опять вопрошает Петрович. Спустя несколько минут шепотом следует ответ, устраивающий всех: «Моя будет работать». «Все тогда, – заканчивает Петрович, – иди работай».

Мы возвращаемся с обеда. Всё молодое пополнение, еще не видя нас, сидит в курилке. Первым нас замечает прошедший перевоспитание отказник. Он, забыв рукавицы, хватает лом голыми руками и бежит к своему участку, крича на бегу: «Моя будет работать, моя лубыт работать».

Прошло уже больше двадцати лет с тех событий, но я так и не знаю, правильно ли все это было и как надо было правильно? Но, с другой стороны, почему это чмо должно было бить баклуши, когда товарищи его повышали боеготовность нашей непобедимой?

К сбору металлолома готов

Много в армии бывает дурацких приказов. Про покраску травы и иже многие, наверное, слышали. Потому и говорят, кто в армии служил, тот в цирке не смеется. На гражданке, ежели начальник фигню какую удумает, то ему сказать об этом можно. Не поймет – так и уйти никто не запретит. А в армии, извините, не так. Выдал тебе отец-командир задание: пойди туда, не знаю куда, – и пойдешь за милую душу. Никуда не денешься. И не уволишься так просто, пока Родина не отпустит.

Один из таких дурацких приказов относился к сбору и сдаче металлолома. И план существовал с какой-то бредовой сверху спущенной цифрой в несколько тонн на нашу отдельную роту. Откуда в роте ПВО может каждые полгода появляться несколько тонн металлолома? Этот вопрос никого не волновал. Нам никакая новая техника пачками не приходила, старая тоже не списывалась. Но у полка был свой план по сдаче, и мы туда входили составной частью. В результате в роте составлялась команда из как минимум четырех солдатиков и одного старшего (офицера или прапорщика). Далее команда эта начинала на нашем ГАЗ-66 объезжать ближайшие свалки в поисках залежей металлического вторсырья.

В один из таких разов в эту собиральческую команду попал солдатик – выпускник консерватории. Ничего про него не помню. Ни фИО, ни внешнего вида. Сейчас память (скорее замещенная) рисует сутулого, худого очкарика. Сам не лучше. И еще помню, что он руки свои очень берег. Тоже понятно – это же ведь его основное орудие труда. На скрипочке там играть или еще на чем.

Добрались мы, значится, до одной из свалок и наткнулись на ржавую кабину какого-то грузовика. Солдатики вчетвером, включая скрипача, выдохнули, подняли эту кабину и весело, как Ленин на субботнике, понесли ее к нашей таратайке. Но не донесли. Скрипач в какой-то момент остановился. Бросил свой угол кабины и стал удивленно разглядывать свои руки. Не знаю, что уж он там увидел, может, ржавчину, а может, кровь, но недоумение его было никак не меньше, чем в кадрах фильма «Андалузский пес», когда из дырки на ладони выползали и вползали муравьи.

А еще стоило посмотреть на оставшихся трех солдатиков, которые из последних сил пытались удержать заваливающуюся на один угол кабину, приготовленную к участи металлолома. Скрипачу неслись ругательства, просьбы и мольбы, но он стоял как вкопанный. В конце концов кабина завалилась. Я стоял, согнувшись пополам от хохота. А к скрипачу уже неслась разъяренная тройка с целью не иначе как членовредительства. Пришлось разогнуться и вмешаться в процесс, хотя пару пенделей скрипач все-таки получил. Дальше он достал платок из кармана, обернул им свой край кабины – и четверка водрузила-таки этот металлолом в кузов нашего ГАЗ-66.

Траву не красили, но елки в бетон сажали и аэропорты закрывали

Не помню уж по какой нужде командировали меня в Хмельницкое артиллерийское училище. Может, чтобы договориться об организации встречи с тамошними офицерами, прошедшими горнило Афганистана, а может, еще за чем. Причины не помню, но помню, что меня удивило.

Дело было зимой, и я наблюдал такую картинку. Буровая машина сверлила на территории училища в земле дырки, затем в них (в дырки то есть) вставляли здоровенные елки, спиленные под корень. Потом в основание заливался раствор, а сверху все это хозяйство припорашивали снежком – типа все так отродясь и было. Я решил поинтересоваться у местных офицеров, в чем же цимус сего мероприятия. Ведь вряд ли елки в цементном растворе корни дадут. Мне популярно объяснили, что училище в ближайшее время ожидает инспекция высокого артиллерийского начальства, которое оченно зеленые насаждения любит. А на в ильной Украине с зелеными насаждениями и так-то туго было, а зимой особенно. Посему ничего лучше не придумали, как…

Был я потом в Хмельницком рядом с этим училищем уже летом. Наблюдал пожелтевшие и осыпавшиеся ели через забор училища, их, наверное, после спилили. Хорошо хоть, если они начальство высокое удовлетворить смогли.

У нас же, когда в роту собирался главком ПВО прилететь, еще проще поступили: закрыли вообще наш район от полетов авиации. Был сигнал такой, по которому все самолеты в зоне через определенное время должны были приземлиться где получится. Ну и выдали такой сигнал. Разумеется, не сами выдали, нам из полка приказали. И не отменяли этот сигнал пару-тройку дней. Главком посидел-по-сидел, во Львове кажется, и полетел туда, где принимали. А вместе с главкомом в Хмельницком аэропорту те же пару-тройку дней томились гражданские, улететь желающие. Это летом было, и желающих наверняка хватало. Но о них разве стоит думать, коли небо военным принадлежит.

Учения у села Воробиевка (Дорога туда)

Про эти учения я уже трошки упоминал, теперь попробую поподробней. Вдруг получится? Эти учения с выездом с места постоянной дислокации были для меня первыми. Значит, и воспоминания о них, как о первой любви.

Наверное, наше большое командование полагало, что объявление учений будет для нас неожиданностью. Типа как снег на голову. А может, и не полагало. Спросить уже не у кого. Ни тогда, ни сейчас. Ну, комроты-то точно знал о нашем выезде недели за две как минимум. Да и выехали мы заранее, с ефрейторским запасом. Не знаете такого анекдота? Тогда извольте. Комполка отдает приказ: «Построение полка в 17.00». Комбат: «Построение батальона в 16.50». Опускаем командиров роты и взвода, которые еще минут по десять каждый накинули, и доходим до ефрейтора – командира отделения. Тот мелочиться не стал и объявил построение отделения аж в 14.00. Зато приказ комполка совершенно точно был выполнен.

Выезд заранее предполагал, что и мы точно уложимся в нормативы как по марш-броску, так и по развертыванию на позиции. Уложились именно благодаря этому самому ефрейторскому запасу, бо ЗИЛы наши связные по дороге периодически ломались. Причем более новый ЗИЛ-131 с электронным зажиганием ломался чаще колуна (ЗИЛ-15 7) и периодически отставал. Колонна останавливалась на привал и дожидалась моего деда, который старшим машины на сто тридцать первом ехал. Ну а раз привал, то и сухой паек выдавали. Кухню полевую до Воробиевки не развертывали. Сухой паек включал в себя кроме галет еще и тушенку. Свиную, заметьте. В первый раз, когда раздавать паек стали, к старшине подходит глава солдатского землячества восточно-мусульманских республик нашего нерушимого Союза. Подходит и говорит: «Наша свинину есть не будет». Старшина только руки потер от удовольствия. Он потом эту сэкономленную тушенку уже в Воробиевке на самогон обменял – к обоюдной радости обеих высоких договаривающихся сторон. На втором привале картинка с «наша свинину есть не будет» повторяется. А на третьем прапорщик Ленчик уже просто эту тушенку отказникам выдавать не стал. Но голод не тетка. А может, гордо отказаться – это одно, а когда просто не дали – это уже совсем другой коленкор. В общем, подходит на третьем привале глава того самого землячества и уже совсем без гонора, тихонечко так произносит: «Наша будет есть свинину».

Из приколов по дороге туда еще помню про своего водителя. Про них (водителей военных) вообще отдельная песня. Здесь всю не спою, но заспивать начну. Совсем недавно все автомобили обязали даже в дневное время с включенным ближним светом ездить. А двадцать лет назад заставляли только автомобили, представляющие повышенную опасность. Военные водители завсегда в эту категорию попадали.

Ага, спереди свет, значится, ближний включен, а сзади кунг-прицеп тонн на семнадцать– девятнадцать с двумя флажками красными, на соплях к нему приделанными, и надпись мелом: «Стопов и поворотов нет». Мел, конечно же, не люминесцентный, и ночью в такой зад легко можно въехать, коли не знать, что впереди. Да и водил этих в учебке тренироваться заставляли не иначе как на ГАЗ-51, у которого к тому же не болталось на фаркопе (сцепке то бишь) прицепа в…надцать тонн. А как из учебки они вышли, то оказалось, что управлять надо военными КрАЗами, КамАЗами и ЗИЛами с ведущими передками, у которых штатная подножка в кабину выше талии расположена, и все легковушки, кажется, можно одним колесом переехать. Опасное ощущение безопасности. Телом бел, а калом бур. Я из-за этого ощущения (не иначе) за два года пять раз в аварии попадал. Данный факт напрочь отбил у меня желание становиться автомобилистом.

Ладно, хватит преамбул. По дороге туда ехали мы в середине колонны. Водила, добродушный, но сильно тормознутый белорус, строго держал дистанцию в скока-то там метров до предыдущего борта. Видать, это отнимало все его внимание, на знаки дорожные и светофоры внимания этого уже и не оставалось. И вот в городе Хмельницком предшествующая нам часть колонны успевает проскочить под желтый в повороте на Тернополь. А перед нами загорается красный. Водила мой как держал дистанцию, так и держит. А с другой стороны уже жигуленок, где-то шибко внизу, метнулся нам наперерез, совершенно законно на свой зеленый. У меня опускается все, что только может только опуститься, и я ору своему водителю: «Тормози!» Но мой приказ почему-то начинает выполнять водитель жигуленка. Слышен надрывный визг его тормозов, и каким-то чудом ему удается уйти от нашего возмездия. Мы проезжаем поворот, еще метров двести. Меня начинает отпускать, и тут мой водитель поворачивается ко мне и добродушно так вопрошает: «А где надо было тормозить, товарищ лейтенант?» Что тут сказать? Да и слов у меня еще к тому времени не набралось.

Долго ли, коротко ли, но добрались мы как-то до этой самой Воробиевки, уготованной нам в качестве плацдарма. Добрались, никого и ничего не потеряв по дороге, за что – уж не знаю кому и как – спасибо сказать надо. Ну а что на позиции было – это уже другая картинка.

Учения у села Воробиевка (Там)

Прибыли мы под эту Воробиевку. Встали в поле рядом со старым кладбищем и начали обустраиваться. Деревянные настилы ставить, на них палатки, станции разворачивать, антенные поля строить, линии связи тянуть. Через какое-то время прискакал председатель местного колгоспу (то есть коллективного господарства или по-нашему – колхоза). Начал плакаться: «Вот вы тут, ребятки, на поле встали, а у меня здесь о прошлом годе свекла росла. Теперь после вас, наверное, долго ничего не вырастет». Командир со старшиной стали успокаивать председателя: «Да все хорошо, отец, будет. Ничего мы тут не нарушим. Будет тут после нас и свекла расти, и вообще все что угодно. И даже еще лучше, чем раньше». Председатель-то как в воду глядел, но об этом позже. Пока мы его успокоили. Старшина же, как гениальный снабженец, смог с ним договориться еще и о натуральном обмене. Мы им отходы производства наших поваров на корм скотине, а они нам – молочко свежее для разнообразия стола солдат и командиров. В общем, на данный момент смычка народной армии с ее же народом произошла к обоюдному удовольствию обеих социальных групп. В дальнейшем эта смычка уже в прямом смысле продолжалась. Местные девчонки приходили вечерами в гости к солдатикам, и самые смелые смыкались в экстазе на могильных плитах близлежащего кладбища. Сам видел и слышал. Хотите – верьте, хотите – нет. Вот тебе и патриархальная Украина.

Так как прибыли мы загодя, до официального приказа, то и обустраивались «с толком, с чувством, с расстановкой». Нормативы не гнали, потемкинских деревень не строили. Старшина даже каптерку себе какую-то из фанеры собрал, телевизор с антенной там пристроил. Столы обеденные, туалет, опять же, с выгребной ямой зробили. Начинали, помнится, с двух досок над ямой, женщин же среди нас не было.

Потом и будочку сверху сварганили. Ну и про основное не забывали. Станции на колодки вывесили, позиционировали, выравнивали по горизонту, кабели как надо – на штык лопаты закапывали. Окопы полного профиля по периметру вырыли. Все чин по чину.

День, вроде, на второй, тоже еще до официального срока, прибыл к нам первый проверяющий. Кажется, зам по вооружению из полка. Сразу же нашел недостаток. Поначалу у нас с водой проблемы были. На готовку хватало, на питье уже с ограничением, а на «умыться» уже совсем чуть оставалось. Мы потому к солдатам и не придирались, что они на тот момент не шибко бритые ходили. А проверяющий зараз это заприметил. Раз прибыл проверяющий, то и построение пошло. Мы уже аналог плаца даже вытоптали, и флагшток с флагом поднятым на тот момент имелся. Стоим мы, значит, в положении «смирно», и подходит этот подпол. Долго на нас смотрит. Потом тоже немалое время счищает со своих сапог грязь об флагшток, на котором к тому же красное знамя реет. Приведя свою обувку в состояние его удовлетворяющее, выдает нам: «Я не понял, а почему рота небрита?» Командир оправдываться начал, что сейчас с водой напряженка и перебои в доставке. На что подпол удивленно так: «Как воды нет? Я вон к вам шел, такую чудесную лужу видел, даже сапоги помыл. Чтоб через пятнадцать минут все бритые были». И пошли мы все свои обветренные рожи посуху станками скрести, повышая боеготовность нашей непобедимой.

Потом и другие проверяющие подтягиваться стали. Капитана связного помню из полка, по фамилии Гарбуз. Нормальный оказался мужик, ничего от него плохого не видел, как и хорошего, впрочем. Два эпизода с его участием запомнил. Про окопы по периметру нашей позиции уже писал. А ночи на Украине темные, ни зги не видно без освещения. И вот этот Гарбуз возвращался как-то в ночи на позицию нашу из села окрестного. Не иначе как за самогоном бегал. Возвращался – и упал в окоп этот, который полного профиля, то бишь в полный рост там стоять можно было. Хорошо еще не сломал ничего, когда падал. Но привиделось ему в замутненном его сознании, что в могилу он попал. Мы же рядом с кладбищем на позиции встали. И стал он так жалобно постанывать, чтобы из могилы его достали. Патрульный услышал, доложил по команде, и вытащили мы капитана на белый свет из его потустороннего.

Следующий эпизод с Гарбузом произошел, когда у меня в радиостанции блок один полетел. Капитан связной рядом оказался и предложил свою помощь. Видать, по работе соскучился. Я пожал плечами, но возражать не стал. Капитан достал вышедший из строя блок из стойки. Посмотрел на сплавившийся в комок резистор, затем спросил меня: «ЗИП есть?» (это запасные части и принадлежности). «Да какой ЗИП, станции больше чем двадцать лет от роду» – скептически выдавил я. «Ну тогда станция восстановлению не подлежит. Пойду наверх доложу», – закончил свою помощь капитан. ЗИПа, конечно же, не было, но коробочки с радиодетальками, со старых блоков спаянные, у меня имелись. Да и «восстановлению не подлежит» у нас в роте не катило. После такого доклада через какое-то время на меня бы обязательно вышел зам по связи полка, наорал бы, как водится, и приказал чинить мое старье как хошь. (Надо будет про ремонт тоже отдельную картинку тиснуть.) Посему я не стал ждать нагоняев, а взялся за поиски подходящего резистора. И еще до вызова свыше станция была введена обратно в строй.

Некоторые другие картинки про Воробиевские учения уже раньше набрасывал. И про вечери тайные, и про стрельбы на позиции. Здесь же еще две намалюю. Одну – про завесу домовую, а вторую – как нас чуть не разбомбили, если это, конечно, за «чуть» может сойти.

Под конец учений, которые недели две, кажется, шли, стали нам роздых давать. Крутились мы (станции то есть) уже не по расписанию, а по команде с вышестоящего пункта. Это называлось: «по включению». Ну а раз время свободное нарисовалось, то и мысли всякие непотребные стали в голову лезть. Решил кто-то из нас, командиров, что нет смысла обратно не только патроны все везти, но и шашки дымовые. И устроить из них (шашек то есть) представление пиротехническое под кодовым названием «дымовая завеса». У старшины в наличии оказались не только обычные шашки белого, черного и красного дымов, но морские шашки в виде бочонка, которые и в воде гореть могли, да и горели долго – чуть ли не полчаса. Сказано – еде-лано. Решили мы поутру мысль дурную в жизнь претворить. Позиция наша с одной стороны речушкой небольшой, но с крутыми бережками, ограничивалась, с другой – метрах в ста – дорогой в Воробиевку, с третьей – кладбищем, и лишь с четвертой было поле без конца и края. С утра на речке рыбаки местные собирались. А мы, набрав шашек штук по… дцать, не меньше, начали пиротехническое шоу. Бочонки морские подожгли и с обрыва в речку скатили, а остальные на позиции позажигали. Через какое-то время речку всю затянуло дымом, из которого рыбаки выпрыгивать начали. Да и на позиции дальше вытянутой руки ничего видать не было. Затем дым с позиции на дорогу ветерком оттянуло. Там даже две машины, мимо проезжавшие, решили остановиться и подождать, пока дым рассеется. Но все заканчивается. Завеса наша дымовая – не исключение. Развеял ветер над позицией нашей рукотворный дым, не причинив никому никаких материальных последствий.

Остатняя Воробиевская картинка к авиационному налету на нашу позицию отношение имеет. Учения эти проходили поздней осенью.

Когда я спал в палатке, то кроме одеяла укрывался еще шинелью и поверх – прорезиненной плащ-палаткой. Но все равно поутру, если сразу к зеркалу подойти, усы были заиндевевшие. Посему все мы, как манны небесной, ждали приказа: «Свернуться и убыть к месту постоянной дислокации». Радисты, да и я, выучили текст этой кодограммы наизусть. И цифры там были какие-то шибко простые. Что-то типа – 5555 7777 3333. А тут приходит кодограмма, две первые группы которой такие же, как в заученной, а дальше какие-то другие цифры. Пока секретчика вызвали, пока он расшифровал, пока командиру доложили… Время какое-то ушло. А в кодограмме было: «Свернуться и передислоцироваться на два километра юго-восточнее села Воробиевка. Через двадцать минут позиция будет уничтожена». А как уничтожена, условно или реально, – ничего не сказано. Кто-то из офицеров или прапорщиков вспомнил, что наши учения крупномасштабные, а на таких допускается до трех процентов убыли личного состава. Командир приказал срочно перевести радиостанцию в телефонный режим и открытым текстом спросить, как будет уничтожена позиция – реально или условно. Ведь у всех РЛС нормативное время на развертывание/сворачивание было больше часа. Какое-то время еще на прогрев радиостанции ушло, а когда связались, то в ответ нам проорали, что позиция будет уничтожена реально, вертолеты уже вылетели, уводите людей к дороге и что успеете с собой взять – постарайтесь прихватить. Что тут началось!

Когда на учения ехали, наш ЗИЛ-131, на котором дедушка Ульяныч был старшим, все время отставал, глох. Тут он завелся первым и рванул к дороге, не отключив силовые кабели от электростанции. Искры во все стороны. РЛС с развернутыми антеннами, хлопая ими, как крыльями, медленно буксировались к дороге. Солдатики бегали, брезент с палаток снимали, что-то еще хватали и тоже к дороге несли. Как в этой суматохе практически все из серьезного смогли к дороге отбуксировать? И РЛС, и дизели, и кухню полевую, и брезент с палаток. И все минут за пятнадцать – уму непостижимо. Но сделали ведь! Конечно, не все успели. Антенные поля побросали, настилы от палаток, каптерку старшинскую, кабели и полевку, на позиции закопанную. Но это уже мелочи (если, конечно, не вспоминать, с каким трудом это потом списывалось). А как только дотянули все это до дороги, то тут откуда не возьмись пара вертолетов нарисовались. Зависли они, а потом трубку какую-то на позицию кинули. Она в полете несколько раз вокруг своей оси обернулась, а когда о землю ударилась, то залила эту землю огнем. Интересно, а если бы вертолетчики увидели на позиции людей, то кинули бы трубку эту? Хотя, нет, не интересно. Может, и вправду такое правило про три процента было. Ведь вертолетчики тоже люди подневольные, приказом заряженные.

Когда огонь и дым от налета рассеялись, взгляду предстала совершенно пустынная картина нашей бывшей позиции. Ни антенных полей, ни настилов от палаток, ни каптерки старшинской. Голая выжженная земля. Не зря председатель поначалу опасался за свое поле. На том куске, где мы стояли, теперь точно долго ничего расти не будет. Пытался я потом на этом пятачке полевку свою закопанную найти, трубки от антенных мачт, но потом плюнул. Получается, что масштаб игрушек от должности зависит. Мы вон дымовыми шашками ограничились и стрельбой по гусям, а у кого был доступ к вертолетам – он и ими смог проиграться.

Постояли мы у дороги еще какое-то время. А потом приказ все-таки желанный пришел – восвояси собираться. Настилов же от палаток не осталось, а в кунгах все солдаты не поместились бы. Вот и пожалели нас, погорельцев.

Учения у села Воробиевка (дорога обратно)

Честно говоря, не очень-то мне хочется вспоминать дорогу обратно из-под села Воробиевки. Может, еще лет через… дцать? Скажу лишь, что по дороге обратно две машины наших с прицепами перевернулись. Высотомер и, кажется, один из дизелей в кювете оказались. Оба потом на списание пошли. Еще приказ из полка после этого ЧП выдали, чтобы мы наверх о происшествии сразу не докладывали. Типа – еще едем или даже не выехали. Видать, думали, как им самим свою ж… прикрыть. Через пару дней разрешили-таки доложить.

И даже после этого эпизода нашу роту сделали выездной. То есть, как учения, то мы ноги в руки – и вперед. Видать, в других ротах и того хуже на учениях отметились.

Гауптвахта

Нет, сам я, слава богу, не сидел. А вот солдатика одного на губу конвоировать довелось. В нашем п. г. т. данного учреждения не было, и посему пришлось мне провинившегося на гарнизонную гауптвахту доставлять в славный город Хмельницкий.

Конвоировать – это вообще-то громко сказано. Никто не шел впереди со связанными руками, а я сзади с пистолетом, направленным на него. Просто вместе тряслись в рейсовом автобусе по пути в Хмельницкий. И мои обязанности, как я понимаю, были здесь сродни обязанностям старшего машины. Доставить солдатика на губу, чтоб он по дороге не заблудился, и сдать его с рук на руки вместе с сопроводительными документами.

Прибыли, нашли эту гауптвахту, прошли через КПП, предъявив предписание. А вот куда дальше стопы двигать – я, кажется, спросить забыл. Идем по дорожке. Навстречу майор какой-то, я и решил, что это начальник губы. Отдал ему честь и выпалил: «Товарищ майор, лейтенант такой-то, доставил рядового такого-то на гауптвахту». Майор слегка нахмурил брови, глядя на меня, затем добродушно так выдал: «Пошел на…, лейтенант. Я сам здесь сижу». И, обогнув меня, пошел дальше своей дорогой. Я только после этой репризы обратил внимание, что майор был в тапочках (дело летом было).

Нашли мы все-таки канцелярию губы. Постучался, с «разрешите войти» зашел. В комнате за столом сидел капитан с красными глазами, уставившимися на меня. Две руки его лежали на столе, и складывалось такое впечатление, что он только что, по моему стуку в дверь, оторвал свою голову от поверхности стола. Может, это были только мои домыслы. Далее я опять протараторил дежурную фразу про лейтенанта такого-то, который доставил рядового такого-то на гауптвахту. Капитан выслушал мой монолог и спросил: «Хороший солдат или х… ый?» Я подтвердил второе предположение капитана, тогда он, опять немногословно, выдавил: «Сгною, б…я!» После чего я передал сопроводиловку и, откланявшись капитану, двинулся в обратный путь в свой п. г. т.

Через положенный срок, кажется – десять дней, я опять вернулся на губу за нашим солдатиком. Получил его под расписку. А когда мы уже в автобусе ехали, спросил его: «Ну и как тебе гауптвахта?» «Турма, товарищ лэй-тинант», – поделился своими впечатлениями отбывший наказание.

Вспомнились здесь еще две полукартинки про гауптвахту. Первая – про то, как я своими глазами видел, как майор чуть не загремел на эту самую гауптвахту.

Со строительством в армии в тот момент напряженка была. Не хватало на всех стройбата. Вот и нам, когда у нас склад НЗ (неприкосновенный запас) разваливаться стал, приказали новый строить хозспособом. Хозспособом – это значит, что мы сами строить будем, своими и солдатскими руками. И мои руки тоже к этому приложились. Хорошо хоть материалами нас по нарядам обеспечивали. И в качестве материала предложен был кирпич с соседнего кирпичного заводика. Строили мы этот склад долго. Стены по шнурке вроде нормально получались, а вот углы выводить – проблемой оказалось. Раз пять или шесть перекладывали. Так бы, наверное, и по сю пору этим занимались, ежели б старшина наш вездесущий не нашел старичка какого-то, в этом деле доку. Он углы быстро вывел и нас научил, как дальше их делать. Построили мы все-таки злополучный склад этот, углы закрытия из-за него, правда, нарисовались у наших РЛС. То есть в секторе со стороны нового склада вражьи самолеты теперь могли более вольготно себя чувствовать. Но тут мы невиноватые были. Приказ сверху про склад был.

Ну а как склад построили – прибыл к нам проверяющий генерал какой-то со свитой, в то числе и из нашего полка. Посмотрел генерал на наше творение и буркнул что-то типа: «Ну вот, можете же, если хотите». Дальше спрашивать нас начал, как у офицеров и прапорщиков дела с жильем обстоят. Картина тут нерадостная нарисовалась. Тогда генерал и выдал: «А че, вы же склад хозспособом построили? Давайте теперь и жилье себе стройте тем же макаром». Но склад, как в Одессе говорят, – это одно, а жилье – совсем другое. Склад, ежели завалится, – тут, конечно, тоже хорошего мало, но люди, скорее всего, не пострадают. А коли дом жилой обрушится, то это уже совсем другой коленкор. Наш командир, это понимая, стал генерала отговаривать. Командиру вторил майор из нашего же полка, что не дело это – жилье офицерам хозспособом строить. Генерал обернулся на майора и прикрикнул: «А ты вообще, майор, молчи. Посажу». И ведь мог же посадить по своим должностным обязанностям. Но обошлось. И жилье нас не заставили хозспособом строить, и майора не посадили. Он, правда, после той реплики генерала, как воды в рот набрал.

Следующая картинка к гауптвахте уже совсем опосредованно относится. Началась она с того, что к старшине пришел местный начальник УВД и рассказал, что солдат один, родом из нашего п. г. т., сбежал с какой-то гауптвахты, убив при этом караульного и захватив оружие. И, по одной из версий следствия, сбежавший этот может двинуть до дому, до хаты. Время тогда было более спокойное (да и трава зеленее), и милиция патрулировала окрестности без автоматов, только с пистолетами. Может, и вовсе не было тогда у местной милиции в арсенале автоматов. Не знаю. Собственно, милиция хотела попросить у нас помощи в поимке того дезертира. А точнее, чтобы мы в патруле с ними на въезде в Ярмолинцы стояли, с автоматами, разумеется. Такой вопрос, конечно, ни старшина, ни командир самолично решить не могли, но согласовали как-то с вышестоящим начальством. Не было печали, так черти накачали. Пришлось нам в наряде с оружием на въезде в наш п. г. т. вместе с милицией стоять. В наряд отправили самых надежных, то есть только офицеров и прапорщиков. Я тоже в ночи как-то постоял. В мое дежурство все тихо было. А в чье-то другое дежурство инцидент со стрельбой произошел. По дороге той, где мы блокпостом стояли, и в дневное-то время машин не шибко много было. Дай бог, с пяток за час проедет. Ну а ночью и того меньше. А тут едет легковушка какая-то среди ночи. Милиционер ее тормозить стал, чтоб досмотреть, а они на поле свежескошенное свернули и по нему объехать решили. Милицейский вверх из пистолета шмальнул – в машине только газку прибавили. Тогда прапор наш, не помню кто, очередью из калаша их в мотор угостил. Попал. Заглохли они, и двое врассыпную по полю побежали. Наши – за ними. Догнали. Связали, у одного из них еще пистолет оказался. После этого его посильней помяли. Когда поостыли чуть – разбираться стали. Вроде связанные по возрасту ну никак на солдат не тянут. Оказалось, что это третий секретарь райкома партии коммунистической (других тогда не держали) со своим менее титулованным подчиненным с, простите, бл. к возвращались. А тут патруль, понимаешь, на дороге. И машину их по номерам почему-то не признали. А может, это вообще бандюки какие-то. Вот и решили они по стерне наш кордон обойти. А пистолет, так он по чину у такого партай-геноссе должон был быть. Дабы от народа своего защищаться в случае чего. Пару лет назад замяли бы этот эпизод. А тут игрушки новые пошли: «перестройка и гласность». Да и стрельбу нашу в п. г. т. слышали. В общем, лишился тот бонза не только пистолета, но заодно и билета своего партийного вместе с креслом насиженным. Вот как дорого иногда обходится общение с женщинами. Ну и блокпост наш после того случая сняли. Сказали, что поймали дезертира где-то в другом месте. А я так думаю, сняли, чтоб никого другого, рангом повыше, мы ненароком не подстрелили.

Колядки

Настроение уже новогоднее, за окном елки, гирлянды повсюду. ТВ крутит исключительно рождественские сказки с хеппи-эндами. Посему нет ничего удивительного в том, что в мозгу сами собой всплывают картинки аналогичного содержания более чем двадцатилетней давности.

Один Новый год пришлось мне на дежурстве боевом встречать. Даже фотка с праздничным столом, украшенным лимонадом, в коллекции имеется. Помню предновогоднее телевизионное поздравление Михаила Сергеевича (Горбачева, кто не помнит). И когда он сказал: «Давайте вспомним сейчас тех, кто в эту минуту несет свою трудовую или боевую вахту», – я поднес к экрану бокал (не иначе как с лимонадом) и чокнулся с изображением нашего першего президента, подкрепляя это действо скупым: «Спасибо, Михаил Сергеевич». В два часа той новогодней ночи нас подняли по тревоге. Думаю, чтобы проверить – не много ли мы лимонада за праздничным столом выпили. Правда, долго мы не крутились, и где-то через полчаса нас выключили. Спасибо партии родной.

Помнится еще, что на Украине блюли традиции. Перед Рождеством моя старенькая хозяйка готовила сочиво. Что-то там из пшеницы, меда, изюма и еще чего-то. (В Интернете наверняка рецепты для любознательных есть). А затем в ночи этим типа разговлялись. Вкус не помню, а вот таинство приготовления – да. Кажется, я даже в ступе (не с Бабою-ягой) что-то толок. Что – не помню. И колядки вспоминаются. Пришел с ночного дежурства. Только повесил галифе на спинку кровати и лег спать, как в мою комнату вошел незнакомый мальчик и дурным голосом стал петь: «Сеем, веем, посеваем. Добра, счастья вам желаем». Все это сопровождалось разбрасыванием по комнате пшеницы или овса (извиняйте, не знаток ботаники). Я весь в непонятках, принял на своей кровати сидячее положение. Тут в дверном проеме появилась моя хозяйка и сказала: «Это колядки, дай мальчику какую-нибудь мелочь – традиция у нас такая». Я босыми ногами прошлепал по холодному полу до стула с кителем. Достал лопатник, выгреб оттуда всю мелочь и ссыпал ее пацаненку в протянутую руку. Мальчик прекратил свое пение и процесс сеяния. Посмотрел на свой улов, перевел на меня свой удивленный взор и произнес: «Дяденька, а рубчика у вас нет?» Мне жутко хотелось спать, да и рубль – не такая уж большая плата за спокойствие. В результате я заплатил за прекращение выступления юного дарования к обоюдному удовольствию обеих сторон.

Сколько видишь сусликов?

На экране аналогового локатора достаточно сложно определить количество составляющих в групповой цели. Один там самолет идет или несколько – понять достаточно просто, по жирности засечки цели. А вот двойка идет или пятерка – практически невозможно. На этот счет существовала достаточно дурацкая инструкция для оператора: смотреть на осциллографе развертки, когда луч РЛС проходит через азимут цели, и считать, сколько на этой развертке пиков. Типа это должно соответствовать числу целей в группе. Попробовал бы человек, это написавший, сам посчитать эти пики на развертке. Но инструкция существовала, и, следовательно, ее надо было исполнять.

И вот к чему это иногда приводило. Наша рота тогда в очередной раз готовилась к секретному облету позиций. А раз секретному, то дней за несколько мы уже точно знали (по секрету, не иначе) примерный маршрут облета и состав цели. На тот момент их должно было быть пять. Взлететь эта великолепная пятерка должна была в Молдавии, пройти по всей Украине, кажется, даже заглянуть в Белоруссию и вернуться восвояси в свою солнечную Бессарабию. И вот когда наступило время Ч, пошел облет позиций, то данную групповую цель по всему маршруту ее следования все окрестные пэвэошники провели пятеркой. А в реалии вылетела четверка. Кто-то даже поговаривал, что один самолет тогда на старте разбился. Какой хай после это стоял при разборе полетов! Типа – вы даже до пяти считать толком не умеете…

Из той же череды приколов было приказание вышестоящих КП выдавать координаты цели, даже когда мы ее не видели. Как выдавать – вышестоящие отцы-командиры не рассказывали, да и инструкций на этот счет никаких не существовало. Не иначе как по запаху или на худой счет по интуиции. А примеров, когда цель пропадала с экранов, бывало немало. Например, цель зашла в угол закрытия или снижалась шибко низко. Вместо того чтобы развивать обоняние или интуицию, было найдено (скорее всего, даже не нами) другое решение. Мы настраивались на частоту, по которой передавали координаты цели сами авиаторы. Отбрасывали в полученном значении номер последнего квадрата (у летчиков точность завсегда выше была) и выдавали их местоположение так, как будто это мы сами определили. Ну а что делать? Хотите получить невозможное – не удивляйтесь, ежели выйдет невероятное.

Ну и напоследок – про «принадлежность цели». Типа: «Чьи вы, чьи вы?» Есть такие сигналы: «Я – свой самолет», от визуальных, до радиолокационных. Нажмешь на педальку рядом с индикатором кругового обзора – и отметка у своих целей жирная-прежирная. Это у старых опросчиков, у новых поболее было информации. К чему я это? Ах, да… Значится, мы могли определить, наш чи не наш летательный аппарат, и ничего окромя. Ну и в инструкции про принадлежность так и было написано, что только это мы, как рота, должны выдавать. А уж ежели не отзывается на «свой самолет» – вы там сами сверху решайте. У вас головы большие, и аналитики (не иначе как от «анал») имеются. Да и самолетики пэвэошные можете запустить для визуального контакта. У нас-то самолетиков нетути.

Но ведь всегда хочется больше, чем есть. Помню, у меня на дежурстве, когда нас включили, появилась неопознанная цель. На сигналы «Я – свой самолет» не отвечала, и медленно так, километров в сорок в час, упорно перла с нашей стороны к госгранице. Я все это наверх доложил. А меня вышестоящий оперативный пытать начал, что за цель? Я отбрехиваться, что не должен ничего больше выдавать про принадлежность цели. Только что на запрос «Я – свой самолет» не отвечает. Сверху наводящие вопросы пошли: может, это птицы? Я пока на своем стою: «Не могу знать, товарищ…». В обратку ор пошел: «Лейтенант, давай определяй, что там летит, может, все-таки птицы?» И все в таком роде. Хочется же ответственность переложить на кого-то. Мне вот только не на кого дальше было. В конце концов я сдался. Говорю: «Так и быть, пишите, что птицы». Отметка и правда объемная была. Как оперативный вышестоящий обрадовался! В случае чего можно будет на лейтенанта нового Руста списать. Я потом в другое дежурство опять похожую отметку видел. Дело осенью было. И птицы тянулись на теплый йух.

Дужка ДМ-ДС

Воспоминания унесли меня еще дальше, в эпоху военной кафедры. Странное это было место – еще не армия, но уже и не совсем гражданка. Под кафедру в нашей alma mater было отведено целое крыло. Сразу за всегда закрытой дверью висел плакат примерно следующего содержания: «Студентам категорически запрещается находиться на территории военной кафедры вне формы установленного образца, а также в джинсах производства стран вероятных противников, кроссовках и луноходах». Ладно, джинсы фирменные тогда и так было достать весьма сложно. А вот чем луноходы-то воякам не угодили? Кстати, кто не помнит, луноходы – это были такие дутые зимние сапоги из болоньи. За форму установленного образца у нас сходила офицерская гимнастерка с галстуком на резиночке той же принадлежности. Низ серьезно не регламентировался, кроме цвета (должен быть темным). Джинсы допускались, но, как уже упоминалось, только производства стран соцлагеря. Например, наши доморощенные, фирмы «Верея». Помню, как у нас какой-то полководец отчитывал счастливого обладателя ковбойских «монтан», забредшего на военную кафедру. Ведь в таких штанах разгуливали у себя американские вояки, расстрелявшие и сжегшие вьетнамскую деревеньку Сонгми вместе со всеми ее обитателями.

Обучаться на сей кафедре мы начали курса с третьего, кажется. Под занятия отводился целый день с лекциями, семинарами и часами самоподготовки. Еще помню секретные тетрадки, в которые мы записывали тактико-технические данные наших, наверное, уже тогда устаревших радиостанций, танков, самолетов и так далее, а также, что надо делать в эпицентре ядерного взрыва. Кто не знает, то по секрету сообщу: «Держать автомат на вытянутых руках, чтобы расплавленное железо не капало на казенные сапоги». Шутка юмора, конечно. В конце занятий тетради секретные собирались в фибровые потертые чемоданы и затем сдавались в секретную часть.

На военной кафедре я впервые столкнулся с таким широко распространенным в нашем обществе явлением, как взятка. Студенты старших курсов довели до нашего сведения, что ежели мы хотим сдать «войну» (так на нашем жаргоне обучение на военной кафедре называлось), то надо проставиться отцам-командирам. Иначе… ну, вы сами понимаете. Никто из нас по сию пору взяток не давал. Как это делается? Кто будет отдуваться за всех? Вопросов много. Свалили все на нашего комвзвода. Тем более он служил уже и постарше нас был. Хотя, судя по по его реакции, и для него эта процедура была внове. Но все когда-то случается в первый раз. Хорошо хоть, что должно быть в качестве «борзых щенков», старшекурсники нас просветили. Спиртное. Хотя тоже вопрос – а какое? На совете в филях решили купить приличного коньяка на все собранные нами деньги. Кстати, хочу заметить, что в то время о взятках в нашем институте, исключая военную кафедру, ничего слышно не было.

И вот настало время экзамена. Командир нашего взвода садится за первый стол прямо напротив преподавателя. Столы без нижней стенки, и снизу между ногами нашего командира и преподавателя ничего нет – свободное пространство. Вот в этом свободном пространстве комвзвода начал ногой медленно двигать чемодан с «горючим» по полу в сторону экзаменатора. Когда чемодан достиг его ног, тот наклонился под стол, сказав: «Что у тебя там, шпаргалки, что ли?» Мы все замерли. Полководец поднял чемодан с пола и водрузил его на стол. Открыл, вытащил пару бутылок на свет божий, и немного огорченно, не обращаясь собственно ни к кому, произнес: «А зачем коньяк-то? Водки б больше вышло». Затем, уже немного успокоившись: «Ладно, на тройку вы все уже заработали». Слово свое офицерское препод сдержал: экзамен сдали все присутствующие.

Дальше было уже проще, по накатанной дорожке сдавали «войну». Но… но и на старуху бывает проруха. Или не все коту масленица. Прибыл к нам на военную кафедру новый преподаватель, прямо из действующей армии. И шибко принципиальным этот новый полковник оказался. «Горючее» брать отказался, а заставил всех армейские премудрости учить, и так, чтоб от зубов отскакивало. Дело было, когда мы уже на пятом курсе прохлаждались. Мы тогда шибко расслабленные были: ну кто же нас с пятого курса-то отчислит? Насчет отчислит – не знаю, а вот с первого раза экзамен по «войне» сдали единицы. Дальше – больше… Я лично этот экзамен 18(!) раз сдавал. Выучил все. Разбуди в полночь, заполночь – по любой схеме мог показать, как сигнал проходит и почему именно так. Вот сдаю я этому полковнику экзамен в восемнадцатый раз. Сессия уже давно прошла, каникулы тоже. Степу-ха уже не светит. Настроение не шибко веселое. В билете четыре вопроса: два практических и два теоретических. Один практический помню – управление радиостанцией с вынесенного телефона. Во время подготовки все что надо соединил. Проверил. Сигнал и с радиостанции на телефон проходит, и обратно. Отвечаю. А тут… в одну сторону вызов проходит, а в другую – нет. В чем дело? Пять минут назад же проходил. Проверяю. Ничего не понимаю. Препод говорит: «Так, практический вопрос – два. Значит, общая оценка два». Я понурый иду к нему за зачеткой. И тут он меня спрашивает: «А знаете, товарищ курсант, почему вызов с радиостанции на телефон не прошел?» Я упавшим голосом отвечаю, что нет, не знаю. Тогда полковник продолжает: «А вызов не прошел потому, что, когда вы отвернулись, то я дужку ДМ-ДС с коммутационного поля вынул». В этот момент в голове проскочила мысль: «Был бы ты простым мужиком, а не полковником, то мог бы и по кумполу схлопотать. А так нельзя». Дальше препод взял мою зачетку и вписал туда заветные три очка. Даже остальные вопросы спрашивать не стал.

Были и другие забавные случаи на «войне». Кое-что еще помнится. Про радиационную линейку, например. Был такой инструмент плексигласовый. Кажется, круглой формы и с разными крутящимися частями. Предполагалось, что с помощью нее можно было примерно рассчитать – сколько ты рентген схватил, коли у тебя дозиметра под рукой не оказалось. Сидим мы, значит, на занятиях, крутим эти линейки, решаем задачи про облучение. Первым решает отличничек наш. Тянет из последних сил руку. Препод-майор чем-то занят. Наконец все-таки обращает внимание на передовика расчетов и отечески так разрешает ему выделиться: «Ну давай, чего там у тебя?» Володя вскакивает, вытягивается во фрунт и выпаливает: «Курсант такой-то, находясь вместе со своим взводом в укрытии типа перекрытая щель, на удалении столько-то от эпицентра ядерного взрыва в течение такого-то времени, получил 500 рентген». Майор качает головой и продолжает: «Ну раз уж сидишь в перекрытой щели, то и сиди дальше и не вы… ся. Чего лезешь? Пересчитывай давай, не может там столько в ответе получиться». Наверное, все задачи были составлены так, чтобы получались приемлемые для организма дозы радиации.

Напоследок расскажу еще про присказку одного из отцов-командиров, которую мы заунывным хором повторяли вслед за ним: «Ветер дует, пулю носит, пулю вправо так относит, как что, курсант такой-то?» Курсант такой-то после этого вскакивал и скороговоркой выдавал: «Как сдвинуть прицел на два с половиной». Какой прицел? На какие два с половиной? Этого уже ничего не помню, а вот присказку – да.

Рота, подъем!

«Рота, подъем!» – именно с таких слов в мое время начинался каждый божий день солдата-срочника. Думаю, и сейчас мало что изменилось. И роты, как подразделения в Вооруженных силах, имеют место быть, да и подъем никто не отменял (не все же «солдат спит – служба идет»). Срок службы вот только сократили. Спасибо… нет, теперь не партии родной, а только одному правительству. Правда, говорят, что скоро опять могут срок службы поднять.

Два года изо дня в день «рота, подъем!» – и никак не поменяешь эту музыку дневального-будильника на другую. Меня, слава богу, чаша сия миновала. Я ж офицером служил. Только на сборах несколько недель под эти крики просыпался и с кровати на пол сигал. Кровати у нас на сборах в казарме двухъярусные были. А дальше – «сорок пять секунд, время пошло», – это на приведение своего внешнего вида к уставному, что на плакатах в любой казарме висит. Сорок пять секунд частенько спичкой горящей отмеряли. Как полностью догорит, с перехватом за сгоревший конец, то и время истекло. Не уложился, может и команда: «Рота, отбой» – последовать, а за ней опять: «Рота, подъем». И так до тех пор, пока вся рота успевать не будет за спичечное время. Я и сам, когда уже офицером отмечался, своих солдатиков так раз по восемь или девять из сапог в кровать и обратно нырять заставлял. А че? В армии же все очень просто: если не ты… то тебя… Проще не бывает.

А на сборах мы первые несколько недель вольготно так себе жили. Дневальный, может, и произносил эти магические слова: «Рота, подъем», – но так тихо, что никто даже не вздрагивал и никуда не сигал. Нас вообще считали за полугражданских прикомандированных. Ну, приехали ребятишки с института погоны получить со звездочками и просветами, так чего до них докапываться-то, они ж месяца через полтора съедут. Но и на старуху бывает проруха. Уж не знаю, кто посчитал, что нам надо все-таки «тягот и лишений» чуток хлебнуть. Может, это наши кафедральные полководцы были, а может, кто из местных куда-то ужален был. И превратили они для нас оставшиеся недели, нет, не в ад, а просто в обычные солдатские будни. Наверное, чтобы было что внукам рассказывать. Не иначе. Но все свой конец имеет. И сборы наши благополучно закончились.

Едем мы, значит, обратно в Москву из-под Львова. Едем в плацкарте, чуть ли не общим классом; кажется, кто-то из наших на третьих полках кантовался. А может, это только замещенные воспоминания? Едем себе, едем. И вот в первое гражданское для нас утро шутник один в среде нашей нарисовался. Встал он пораньше и как заорет до боли знакомое: «Рота, подъем!» А народ еще от армии совсем не отошел и сигать стал со вторых и третьих полок. Гимнастерки искать, сапоги, портянки. А как не нашли и чуток в себя пришли, то стали шутника того метелить. Но, слава богу, все без членовредительства обошлось, как для шутника, так и для тех, кто с полок верхних сигал.

Как бы мне сейчас хотелось оказаться в том вагоне! Пусть даже опять услышать: «Рота, подъем!» – и с полки сигануть бы тоже не отказался. Почему? Да потому, что впереди был только диплом, а за ним вся жизнь. И можно было совсем другую дверь открыть…

Полк тю-тю (Начало)

На втором году моей службы решили наш полк расформировать. Разрядка там, мир, дружба, жвачка. Солдат по другим частям распихали, ну и технику аналогично утилизировать решили. Отправили меня вместе с одним из наших водителей в последнюю командировку в полк, дабы технику перегонять по соседним частям. Я никак не предполагал, что командировка эта на два месяца растянется.

Командировки тогда в армии офицеры изначально за свой счет финансировали. То есть все расходы, включая билеты и иже, платили мы из своего кармана. А потом писали отчеты в финчасть с квиточками всякими, и нам это компенсировали из казны. Обычно раза два в год. А в этой командировке мне приходилось кроме себя еще и водилу нашего содержать по большей части. В полку практически все службы уже не работали: ни столовая там, ни банно-прачечные услуги, да вообще почти ничего. А техники для перегонки много оказалось, на целых два месяца растянулось это удовольствие. А солдатику да и мне самому питаться было надо и помыться изредка, чтобы уж совсем не завшиветь. В общем, обычные тяготы и лишения воинской службы.

Сначала мы перегоняли машины, которые сами могли ехать, затем – которые могли ехать сами только частично (то едут, то нет), а уж на сладкое были оставлены машинки, которые без сцепки ехать вообще не умели. С этой сцепкой у нас одна авария приключилась, свидетелем (простите, чуть ли не пострадавшим) которой я оказался. По инструкциям сцепка должна была быть жесткой (то есть не трос). Это у нас соблюли, но вот на форму сцепки, кажется, плюнули. Знатоки потом говорили, что правильная жесткая сцепка должна быть треугольной. Одним ухом к буксиру, а двумя – к пострадавшему. Это чтобы, ежели чего, с крючка никто не соскочил. А нам досталась просто труба о двух ушках на концах. Ну, видать, других не осталось. Подцепили нас. Вроде это ЗИЛ-130 был, бортовой, и потянули. В кабине нас трое было. Это хорошо помню. Я даже старшим машины в тот раз не был. Простым пассажиром. Справа сидел, у дверцы. И вот когда мы стали с горки спускаться после моста какого-то, то буксир наш притормаживать стал, а сцепка с нашего уха и соскочила. И не только соскочила, но еще труба эта движок пробила и в кабине оказалась. Как я успел ноги до приборной панели поднять и под трубу эту загребущую не попасть – не знаю. И как вообще до этого догадался – ведь никогда в подобной ситуации не был и даже не слышал про подобное. А труба вошла аккурат туда, где ноги мои ранее находились. Хорошо все, что хорошо кончается: в результате аварии пострадала только машина.

Вообще таких инцидентов в той командировке немало случалось. Боюсь, что все и не упомню. Вспоминается, как в одну перегонку начальник колонны из-за многочисленных остановок разрешил исправным машинам передвигаться самостоятельно, не ожидая отставших. Правильное решение, а то мы один раз от Коростеня до Ровно двенадцать часов ехали. А там расстояние всего-то двести километров. Задачка для школьников: какова была наша средняя скорость? Ну так вот, едем мы, значит, одни на ГАЗ-66 без кузова. Одно шасси. Солдатик вто-пил педаль газа чуть ли не до упора. Ветер свистит. Красота. И тут черт меня дернул спросить его: «А тормоза-то у тебя есть?» «А как же, товарищ лейтенант», – радостно отозвался водитель и тут же решил их продемонстрировать, наверное, также втапливая соответствующую педаль в пол. Машина от таких экспериментов взбунтовалась, совершив почти что полицейский разворот, чуть ли не на сто восемьдесят градусов по отношению к первоначальному направлению движения. Знатоки потом объяснили, что это произошло потому, что у машины зад был очень легкий. И хорошо, что поблизости, ни спереди, ни сзади, никого не было. Когда мы полностью остановились, постояли, ошарашенные, секунд несколько, я только и смог выдать: «Ты это, того, поосторожней в следующий раз давай».

Полк тю-тю (Продолжение и окончание)

Была еще и познавательная часть в этой командировке. Это кроме знакомств с достопримечательностями разных уголков вильной Украины. Так, например, я узнал, что в военном КрАЗе четыре педали. Лишняя – дополнительный горный тормоз. И даже видел, как мой водитель упорно ее давил на очень крутых поворотах. Это вообще песня еще та была. В один из перегонов нам достался КрАЗ с не вполне нормально работающими рулевыми тягами. Заранее извиняюсь за терминологию. Сам не автомобилист, да и более чем двадцать лет минуло. На поворотах с острыми углами наш грузовик разворачивался блинчиком. Тыр-пыр. Тыр – туда, пыр – обратно, и так по нескольку раз. При этом мой водитель высаживал меня, сам открывал дверцу кабины и выполнял свои замысловатые маневры. Ну прямо как на Дороге жизни в Ленинградскую блокаду. А я шел рядом с машиной и видел, как сапог водилы периодически давил эту меленькую педальку, расположенную поодаль от основных. КрАЗ-то был с ведущим передком, и пол кабины находился прямо на уровне моих глаз или даже выше. Наверное, после этих телодвижений я и поинтересовался, что это за секретная педалька. Не знаю уж, помогала ли она на таких маневрах, но мы тогда кое-как доехали до места назначения.

Помимо техники в этой командировке шло еще и знакомство с людьми. Одним из таких знакомцев стал старлей Шурик (фамилию его помню, но не скажу). С ним вообще нельзя было не познакомится, бо он сам со всеми перезнакомился. Заводной был донельзя. Но о нем чуть попозже. Тут про него вспомнилось только потому, что я как-то заметил, что он берет с собой в кабину открытую трехлитровую банку с водой. Зачем? Непонятно. Пить из нее неудобно. Я спросил. Шурик тогда отшутился, что ежели я с его водилой когда-нибудь старшим машины поеду, то сам тогда все и пойму. Я уже и забыл про сей эпизод, но в один из перегонов мне Шуриков автонаездник все-таки достался. Опять вместе с КрАЗом. Поначалу все шло хорошо. Но вот в одном из довольно медленных поворотов (ну прямо формула I) мы начинаем сносить бордюрные ограждающие столбики. Мой толчок в бок водителю, КрАЗ и его низкая скорость не дали случиться непоправимому. Остановились. Водитель сидел с открытыми глазами, но, оказывается, спал. Вот тогда он мне и выдал: «Товарищ лейтенант, а вы берите в следующий раз банку с водой. Как увидите, что я не моргаю, – вы мне в лицо водой-то и плесните. Старший лейтенант такой-то так всегда и делал». Хорошая инструкция, нечего сказать. Хотя понять всех можно. Лето, жара, длительная командировка, спим хрен знает где, и так далее, и тому подобное.

Чтобы уж совсем закончить автомобильную тему, напоследок тисну еще одну картинку. Кажется, в последний перегон достался мне с моим водителем ЗИЛ-157, который очень хреново заводился и частенько глох на холостых оборотах. Но зато, если уж поехал, то почти не глох. Да и аккумулятор на нем плохонький был, или это мы его уже сами посадили. В общем, готовимся к выезду. Еле-еле завели с ручки колун наш. Поехали в колонне к КПП полка и перед ним встали. Потому что с другой стороны ворот кортеж «Волг» колонну заблокировал. Какой-то генерал решил лично проинспектировать процесс расформирования полка. Колонна встала, и наш колун (ЗИЛ-15 7) заглох. Мы с водилой поочередно пытаемся с ручки его завести (занятие то еще, тридцать потов сойдет). И побыстрее хочется, мы же колонну держим. Да и генерал с другой стороны, пока мы с места не сдвинемся, въехать не сможет. Но когда быстрее хочется, то получается обычно наоборот. Крутим мы, крутим ручку эту по очереди с водилой, и все без толку. Генерал, наверное, вспомнив, что пешком тоже можно передвигаться, решил вдоль колонны прогуляться. Окинуть отеческим, так сказать, взором скопище автоинвалидов. Когда он до нас дошествовал, то я, скорее всего, к нему, простите, попой находился, ручку заводную крутил. «Товарищ лейтенант», – окликнул меня генерал. Я бросил свое неблагодарное занятие и попытался принять положение «смирно». «А почему у вас солдат расстегнут?» – продолжил генерал. Я обернулся на кабину, в которой сидел мой водила с расстегнутым подворотничком. «А попробовал бы генерал сам ручку эту у колуна покрутить, как бы он тогда выглядел?» – промелькнула в моей голове такая мыслишка. Но сказал я совсем другое. Можно сказать, что Остапа понесло. Тяготы и лишения той командировки, наверное, накопились. И я выдал: «Товарищ генерал, а вы не хотите спросить, накормлен ли мой солдат? Когда он последний раз мылся в бане? Когда последний раз спал на чистом белье?» Генерал опешил. Оглянулся на свою подбежавшую свиту. Те начали ему чего-то нашептывать. Может, что я двухгодичник, может, еще что-то. Постояв какое-то время, генерал двинулся дальше, не сказав мне больше ни слова. Обошлось. А ведь мог и на губу упрятать. Коли уж и майоров сажали. Дальше колун наш как-то все-таки завелся, и мы навсегда покинули родной полк и Коростень.

Ну а теперь и про Шурика, старлей который, можно. Он производил впечатление выпущенного на свободу птенца. Упитанного такого птенчика, невысокого и кругленького. Все события вызывали в нем радость. Он, может, и сам в командировку эту напросился, чтобы от жены оторваться. Приезжая в каждый новый город, он говорил мне: «Женя, ну вот здесь-то мы уж точно бабу снимем». Я не возражал, но и не выражал явной радости. Все это чем-то напоминало старый анекдот про молодого и опытного котов, где заключительной фразой было: «Ну ладно, еще с полчасика поб… – и домой». Разумеется, в качестве опытного кота выступал Шурик. Но вот незадача. Везде у него случались какие-то обломы. То солистка филармонии с гастролей раньше оговоренного с Шуриком времени уехала, то какая-то фря просто не пришла на встречу, то еще что-то. Запомнился случай в Ровно, куда мы двенадцать часов ехали. Добрались уже поздним вечером. Определили нас на ночлег в офицерский клуб. Я тогда в первый (и, надеюсь, в последний) раз на бильярдном столе ночевал.

Неугомонный Шурик и тут решил не изменять своим принципам. Выдав в очередной раз свою дежурную фразу и дополнив ее тем, что он знает здесь отличную кафешку, Шурик начал собирать команду молодых котов. Кроме меня отбрехаться не смог еще один двухгодичник из медицинской службы. Запомнился его внешний вид: сутулый, длинный и худой (хотя меня тогда толстым тоже нельзя было назвать). Привел, значит, нас Шурик в это свое кафе. Сели, заказали. Медик был достаточно индифферентен, то есть не шибко проявлял интерес к происходящему. Вяло пожевывал то, что принес нам официант. Шурик же, напротив, хлестал энергией через край. В кафе кроме нас гуляла еще одна шумная компания поляков-челночников, человек пять. Их тогда на Украине очень не любили за скупку всего и вся. В этой компании выделялась высокая заводная девица далеко уже не первой свежести. Но на безрыбье, как известно, и рак – щука. Посему Шурик вился вокруг этой девицы, как плющ вокруг дуба. Зрелище было уморительное, особенно когда дело дошло до танцев. Невысокий кругленький Шурик в офицерской форме, с головой на уровне бюста полячки, но упорно к ней прижимающийся.

Однако время было позднее, да к тому же советское, а значит, кафешки и рестораны всю ночь работать не собирались. Нам об этом дипломатично (или почти дипломатично) намекнули местные официанты. Поляки уже собираться стали, а Шурик не унимался. Он наверняка решил уйти с этого мероприятия с польской красавицей. Кто-то из ее окружения попытался Шурику что-то объяснить. Шурик же ему в ответ: «А ты це кто?» Тот сказал, что он муж понравившейся Шурику девицы, и вернул Шурику его же фразу: «А ты це кто?» Тут бы Шурику и успокоиться, но он выдал: «А я – це е… рь». Подкрепляя свои слова хуком в голову мнимого (а может и настоящего) мужа. Дальше весьма предсказуемое продолжение – драка. От нас трое. Я поначалу думал, что медик наш сплохует. И оказался неправ. Мой коллега по несчастью грудью своей впалой встал на защиту чести офицерского мундира. С другой стороны в бой поначалу вступила как минимум великолепная четверка польского легиона. Потом на их сторону подтянулись и местные официанты. Я так думаю, что их на это сподвигло отнюдь не то, что мы еще не расплатились за трапезу, а подлое бендеровское естество. Получается, что польские шляхтичи им оказались во сто крат милее офицеров своей великой Родины. Ничего удивительного, ведь Ровенщина, Тернопольщина и Львовщина – известные на тот (да и, наверное, на этот) момент рассадники оуновской и иже с ними зараз.

Силы были неравны. Настоящий кадровый офицер только один и два полунастоящих, а противостояла нам объединенная армия. Надо было отходить. Хорошо, что окна в той кафешке были от пола до потолка. Шурик, как истый полководец, сие заприметил, а затем и воспользовался. Полет пары стульев, звон осыпающихся стекол – и дорога к свободе открыта. Мы благополучно ретировались и без дальнейших приключений добрались до нашего временного пристанища – офицерского клуба. Никто нас не преследовал. Лишь немного жалко было Шурика: и в Ровно с бабами для него облом вышел.

Мое последнее 23 февраля в Советской армии

Надеюсь, все-таки последнее. Даже с учетом, что и армии такой да и государства самого уже нет. Все равно очень бы не хотелось, пусть даже и партизаном, праздновать этот гендерный праздник в чисто гендерном окружении. Да и здоровье уже не то, столько мне сейчас совершенно точно не выпить.

В том мохнатом теперича тысяча девятьсот девяностом году 23 февраля был хотя и праздничным, но еще рабочим днем. Для военных, правда, были исключения. Не знаю, как во всех остальных родах войск, а в нашей отдельной роте ПВО все офицеры и прапорщики, не задействованные в этот день в нарядах, отпускались восвояси.

Ну и что делать бравым защитникам Отечества в их профессиональный праздник?

Именно – отмечать. Отметили. Наверное, в хате у Игоря, что в пятнадцати метрах за оградой части. Потому что к центру нашего п. г. т. мы подошли уже шибко нетрезвые. Дед мой, Ульяныч, хотел еще от Вечного огня прикурить, спичек все никак найти не мог. Хорошо, другие наши военноотмечающие не дали свершиться святотатству. Тут же в центре мы все и расстались, но мой праздник на этом не закончился.

В тот день в местном книжном ожидались новые поступления русскоязычной литературы. Я в этом книжном вообще был, наверное, самым частым гостем и покупателем. По две, а то и три посылки с печатным словом ежемесячно на свою малую родину родителям отправлял. Вот и в тот день направил я свои не очень хорошо слушающиеся стопы в сторону книжного. К светочу знаний, так сказать. Купил томов несколько – и до хаты, такой же нетрезвой походкой. По дороге книги у меня периодически выскальзывали, я возвращался, подбирал их и опять к заветной цели – до дому, до хаты. А в тот год к концу февраля весна уже наступать стала, и на улицах грязюка черноземная разверзлась. Книжки, которые падали, в ней все замарались. Те, что в коленкоровых или глянцевых переплетах были – еще ничего, оттерлись потом, а вот одну, точно помню по названию, «Последний Лель», про поэтов есенинского окружения, так ее переплет из холста был. Вот она до сих пор в родительском книжном шкафу пылится с разводами грязевыми по обложке. Но ведь донес. Не бросил, как командир рацию. А вот чайник до плиты я в тот праздник донести уже не смог. Двадцать четвертого февраля я обнаружил себя полусидящим на кровати, в сапогах и галифе, в расстегнутой гимнастерке, с галстуком, зацепленным за погон. Одна из моих рук сжимала ручку чайника, стоящего на той же кровати, а вторая рука, скорее всего, безвольно свисала вдоль тела. Последним штрихом к этой не шибко привлекательной картине был погасший бычок «Подиля» (сигарет без фильтра), прилипший к моей нижней губе. Спасибо тебе, боже, за то что бережешь пьяниц. Двадцать четвертого февраля девяностого года была суббота (сейчас проверил), значит, на службу идти было не надо. Два выходных дня смогли привести меня в чувство к началу новой боевой недели. Так и закончился мой второй и последний военно-профессиональный праздник. И до дембеля мне оставалось чуть больше двух месяцев.

Отворотное письмо

В какой-то из моих приездов в полк познакомился я там с девчонкой одной, вольнонаемной, вроде так эта категория называлась. В полку их хватало. Ходили они, как и мы, в форме и на должностях не слишком уж ответственных числились: ну там телефонистки, считывающие, планшетистки. Да здесь это не суть важно. Как познакомились – честно не помню. Вроде бы даже не с моей подачи. Наверное, все банально началось. «А ты, лейтенант, откуда? Что-то я тебя раньше не видела». И дальше хиханьки да хаханьки. «Я с Ярмолинец», – отвечаю. «А-а-а. А родом откуда?» «Из-под Москвы». «А-а-а», – идет повтор. Значит, встречаться часто вряд ли получится. Полк-то в Коростене, а рота моя в Ярмолинцах. Километров с триста будет. Не находишься, как в кинофильме «Алешкина любовь». Наверное, поэтому от девушки следует предложение переписываться. Мы обмениваемся адресами и расстаемся.

Вернувшись в роту, через какое-то время получил я от подружки той первое письмо. Ответил. Потом еще получил. В общей сложности мы, наверное, письмами тремя обменялись, почти как Курбский с Грозным. Помню, что переписка была довольно бесхитростная, и, скорее всего, заглохла бы в ближайшее время без подпитки живым общением такие почтовые сношения достаточно быстро сходят на нет. Но вышло все не совсем так.

Получаю я очередное письмо из Коростеня, вот только отправитель мне оказался неизвестен. Открываю. Читаю и начинаю тихо офигевать. Сейчас, конечно, не воспроизведу то письмо дословно, но суть постараюсь передать. Было это письмо написано как-то так.

«Здравствуй, Женя.

Ты меня не знаешь. Я подруга < здесь шло имя девушки из Коростеня, с которой я переписывался (честно его не помню, а вовсе не девичью честь берегу) >. Меня зовут < здесь тоже шло имя, которого я опять же не помню. Пусть тогда дальше ту, с которой я ранее переписывался, будем звать Леной, а подругу ее – Аней>. И хотя Лена моя лучшая подруга, я решила тебе написать. Лена, когда получает твои письма, то всегда их нам, своим подругам, вслух читает. Смеется над тобой, говорит, что ты в нее влюбился, а она будет вертеть тобой как захочет. Захочет – оженит тебя на себе. Захочет – нет. Захочет – поедет с тобой в Москву, как ты службу окончишь. Захочет – здесь тебя оставит. Все в ее воле. А ты дурачок полный, что она скажет, то ты и делать будешь.

И хотя Лена моя лучшая подруга, я должна тебе рассказать, что девушка она плохая. Она кроме тебя встречается еще с несколькими парнями и с некоторыми даже живет по-взрослому, ну ты понимаешь. Ты с ней не переписывайся, она очень плохая девушка. А если хочешь, то переписывайся со мной. Мой адрес: ххххх хххх ххх.

Жду ответа, как соловей лета.

Извени за ашипки.

Аня».

Вот бы действительно найти это письмо. Я же любил всякие бумажки ненужные сохранять. Сентиментальный, наверное? Может, у родителей где-нибудь и сохранилось? Вот было бы классно оригинал перечитать!

Помню, что меня в письме том поразило огромное количество грамматических ошибок, буквально по нескольку чуть ли не в каждом слове. Сам я тоже не шибко грамотный (в МГу на сочинении два очка получил), но все-таки не до такой же степени, у меня обычно с запятыми проблема.

Кроме грамматики, вообще само письмо сильно удивило. Где в нем правда, где ложь? Я этого до сих пор не знаю и вряд ли уже когда узнаю. Проклятая черная неизвестность. Впрочем, надо заметить, одного результата письмо то все-таки достигло: я перестал переписываться с Леной да и Ане не ответил.

Встреча у пруда

Кого мы больше всего обсуждаем? Разумеется, тех, чьи тропки с нашими хоть когда-то пересекались. Сослуживцы, знакомые, друзья, близкие, соседи, наконец. Нет, можно, конечно, на лавочке перед подъездом косточки Пугачевой с Галкиным перемыть, но это уже из другой оперы. Тут типа со «слов больного» (читай «желтой прессы»). А так ведь повод должен быть, чтобы язык за что-то зацепился. Ну, там премию не дали, или «моя-то, моя-то что удумала…», или дочь двойку принесла, или сосед перфоратором стенку на ночь глядя долбит, или просто музыку слушает на повышенных, а может, наоборот – «цветы поливает», когда вы на даче. Поводов может быть много, только вот чаще мы почему-то на негативное ведемся. Может, отрицательное больше эмоций порождает?

А с народами как? Кого из них мы любим или не любим? Наверное, тоже тех, с представителями коих мы хоть когда-то встречались. Хотя, впрочем, нет. Одно время я Индию не любил за их плохие, с мой точки зрения, фильмы и сигареты. При этом ни с одним индусом вживую на тот момент я не общался. Но это скорее исключение. Как я, например, могу любить или не любить перуанцев или жителей Самоа? Я же их, помимо телевизора, и не видел вовсе. К чему я это все? А вот к чему.

Когда я приехал служить на Украину, там все анекдоты, что у нас в Москве про милиционеров рассказывали, излагались с заменой действующих лиц на молдаван. Типа: сколько молдаван надо, чтобы лампочку закрутить; как молдаванин ботинки шнурует; почему молдаване соленых огурцов не едят, и так далее. Были, однако, и такие, аналогов которых с милицией я не слышал. Например, приходит бездетная молдавская пара для усыновления в дом малютки и выдвигает жесткое требование, чтобы их будущий отпрыск обязательно был молдаванином. Повторяют они свой ультиматум неоднократно, так что уже всех сотрудников детского учреждения изрядно достали. В очередной раз, когда им выносит нянечка следующего запеленатого грудничка, опять идет вопрос: «А он молдаванин?» Выведенная из себя нянечка со всей дури шарахает младенца головой об стенку, затем протягивает его сладкой парочке со словами: «Теперь-то он точно молдаванин». Надеюсь, меня за это никто в разжигании национальной розни не обвинит.

Почему тогда на Украине такие анекдоты про молдаван рассказывали? Ну, наверное, потому, что соседями они были, Украина и Молдавия. На работу, скорее всего, молдаване на батькивщину приезжали. Может, что-то не шибко хорошо строили, может работу у местных демпингом перебивали, может, еще что. Мало ли у соседей поводов для нелюбви?

А еще, кроме молдаван в ту пору на Украине очень не любили поляков. Границу для них с нашей стороны тогда открыли, вот и хлынула на вильную орда шляхтичей-перекупщиков, которая сметала все с прилавков, и так-то не очень богатых. Не гнушались наследники Мицкевича и к простым гражданам обращаться с целью покупки или натуробмена. Один раз и ко мне с таким предложением подъехали, сие чуть смертоубийством не закончилось. Хотя – давайте все по порядку.

Послали меня в очередной раз за какой-то надобностью в полк съездить. На авто послали, соответственно старшим машины назначили. Выезжали мы в выходной, наверное, в воскресенье. Помню потому, что за нами на личном «Москвиче» еще Петрович увязался. Там по пути пруд был, вот мы и решили там позагорать, покупаться, а потом мы в полк, а Петрович восвояси. Приехали, расположились и позагорали, покупались. Петрович снедь какую-то нехитрую достал, ну там помидорки, огурки и… бутылку самогона. Как сейчас ее помню: бутылка прозрачного стекла, без этикетки, заткнутая бумажной пробкой. Так-то обычно в нашей местности самогон в банках продавали, закатанных жестяным крышками, а тут бутылка. Может, потому и запомнил. Петрович сказал, что ему нельзя, он же за рулем, а тебе, говорит, лейтенант, можно: пока до Коростеня доедешь – все уже выветрится. Меру свою для напитка этого я жестко знал и обычно не превышал, а тут что-то разошелся – всю бутыль ноль семьдесят пять постепенно оприходовал. Может, природа посодействовала, черт его знает. Потом всю дорогу туда, да и в полку уже головой жутко маялся, чуть ли не умирал. Да ладно бы сам умирал, я чуть других жизни не лишил.

Пока мы у пруда того отдыхали, туда еще одна машина легковая подъехала с польскими номерами. Два перца тоже, видать, освежиться решили. Освежились, а потом к нашей компании двинули. Один из них, подойдя ко мне и показав пальцем на мое обручальное кольцо, предложил продать ему «обручку» мою. Я уже на тот момент был не шибко трезв, радости никакой от интернационального общения и так не испытывал, а тут меня реально переклинило.

Когда мы в полк за чем-то ездили, то обычно еще и совсекретные данные сетки ПВО и «я – свой самолет» с оказией захватывали. Их можно было только с оружием перевозить, потому и в тот раз у меня пистолет Макарова имелся с двумя обоймами патронов к нему. Когда мне поляк предложил «обручку» продать, то я через какое-то время, переварив слова его, стал за кобуру хвататься с криками: «Я вас, гадов, сейчас здесь и положу». И ведь положил бы, наверное, если б не Петрович с водителем нашим. Они меня скрутили, и меня, а не поляка мордой в песок положили, а Петрович еще коленом в спину упирался, попутно достаточно вежливо прося поляков уехать, дабы чего все-таки не вышло. Поляки восприняли совет советского офицера и достаточно быстро удалились как от нас, так и вообще с пруда того.

И чего я так тогда разошелся? Сейчас бы на такое предложение, скорее всего, лишь усмехнулся бы, а тогда мне это даже по трезвому казалось чуть ли не изменой Родине.

Ремонт и обслуживание

В армии, чем более вышестоящ начальник, тем менее его приказы выполнимы: без конкретики они, эти приказы. Типа выполнить, а как – это не царское дело, об ентом думать. Про сбор металлолома уже писал, да и многое остальное в таком же духе было. Ремонт техники – не исключение.

Техника, по природе своей, имеет обыкновение ломаться. А службу ей тоже нести надо. Следовательно, ремонтировать ее приходится. А выпущена эта техника при царе Горохе (вру, при Никите Сергеевиче), и никакого ЗИПа (запасные части и принадлежности) уже и в помине нет. Но это никого из начальства не волнует: отремонтируй как хошь и из чего хошь.

Собственно ремонт состоит из двух частей: первое – найти, где и что из строя вышло, и второе – чем подходящим это заменить можно. Первое все по-разному решали. Был у нас в соседней роте уникум один, тоже двухгодичник. Так тот снимал показания приборов с передних панель-блоков, затем брал альбом-схемы и начинал писать системы уравнений с jwl и iwl и так далее, то есть активное, реактивное сопротивление. Правой писал, левой зачеркивал. С вышестоящего штаба орали, когда станция будет введена в строй, но он все считал и считал. Потом выдавал, что в блоке В-2 сгорело сопротивление R39. Лезли в этот блок, смотрели сопротивление – действительно сгорело.

Я был не настолько продвинут. Если выходили из строя старые радиостанции, лампово-полупроводниковые, то там на передних панелях каждого блока были вольтметры с тумблерами для проверки напряжений основных цепей. С их помощью находили неисправный блок. Затем выдвигали его из стойки и нюхали, где и что сгорело. Смотришь, а сопротивление это R39, черное все, аж чуть ли не в комок сплавилось. Значит, оно и сгорело. И не надо тебе никаких jwl и iwl, и так все ясно. Потом еще знали наиболее уязвимые места. В каком-то из блоков (сейчас уже и не упомню) постоянно горело балансировочное сопротивление в диодном мостике. Туда в первую очередь и лезли. Если все это не помогало, то брали альбом-схемы, вытаскивали блоки, соединяли со стойкой через коммутационные шланги, подавали напругу и мерили показания в цепи внешним вольтметром. Старые альбом-схемы были отличным путеводителем, после каждого элемента (сопротивления/кондера/диода/и так далее) указывалось рабочее напряжение. Померил его, отличается – ищи, что сгорело.

Новые радиостанции/радиоприемники, которые на микросхемах, ремонтировать в полевых условиях было практически невозможно. Во-первых, все альбом-схемы по ним слепые были, без указания напряжения в цепи, а, во-вторых, даже если найдешь, что сгорело, – не было у нас даже специальных паяльников под микросхемы, не говоря уж про сами микросхемы. у паяльника такого жало должно было быть с числом ножек, совпадающим с микросхемой. Да и паять их долго было нельзя, от перегрева наши сверхбольшие микросхемы выходили из строя.

С лампово-полупроводниковыми приборами все было проще. Нашел, что сгорело, ищешь в своих коробочках с радиодеталями, со старых блоков спаянными, есть ли что-то похожее. Иногда и сам мастеришь. То сопротивление, что в диодном мостике постоянно горело, должно было иметь среднюю точку с ползунком. Таких уже давно у нас не было. Брали обычное подходящее сопротивление, мелким напильничком снимали аккуратно краску и сажали сверху ползунок. Голь на выдумки хитра. Если в своих коробочках ничего путного не находил – к нашим же локаторщикам на поклон шел, к их коробочкам. Ну а ежели что-то посерьезней из строя выходило (например, лампы генераторные, Гу-50, Гу-43Б), то тут уж к летчикам гражданским надо было обращаться. Когда у меня первая такая лампа полетела, то нач. связи полка так и сказал: «Бери бутылку и дуй к авиаторам». Бутылки обычно и не требовалось, летуны цивильные от нас шибко зависели.

Небо тогда (да и сейчас, наверное) принадлежало военным. Разумеется, те борта, что в расписании, – лететь могут. А те, что сверх, – тут уже заявочка нужна. Обычно это авиахимработы (поля всякой гадостью поливать). Вот у нас как-то взлетели эти АХРы без согласованной заявочки. Как взлетели, так тут же и сели – после нашего их обнаружения. А отцы-командиры наши на них еще и накляузничали, и тех тринадцатой зарплаты лишили. После того случая шибко нас полюбили летчики гражданские. И ежели нужда какая была у нашей рабоче-крестьянской заступницы, то завсегда они нам помогали. А как же иначе?..

Вот так с божьей и гражданской помощью, а также с чьей-то матерью восстанавливали мы боеготовность нашей непобедимой…

Кабаки и бабы доведут до цугундера (Начало)

Ну, про то, как в армии пьют (опять, простите, пили), писал уже много. Ну а раз пьют, то опосля на подвиги частенько тянет. В основном по женской части. Сколько у нас историй на этот счет случалось – и не счесть. Но надо как-нибудь поаккуратней об этом. А то большинство фигурантов здравствуют еще, надеюсь.

У одного из наших прапорщиков жена служила телефонисткой на междугородной телефонной станции нашего п. г. т. И вот как-то после очередного возлияния на боевом посту стал этот прапорщик даме какой-то звонить и о чем-то договариваться. Договаривался долго. Не иначе как не срасталось что-то. А в это же время понадобился этот прапорщик зачем-то жене своей. Ждала она, ждала, пока линия городская освободится, но, видать, не дождалась. И включилась в линию (могли они это), а там заключительная фаза договоров между ее мужем и другой дамой. Выслушала она, видать, переговоры эти и, похоже, злобу затаила. С обеда наш прапорщик с подбитым глазом пришел – подарок от любящей жены, как потом выяснилось.

У другого прапорщика жена очень симпатичная была (мне по крайней мере так казалось), а вот вторая дама сердца – без страха и не взглянешь. Маленькая, кривоногая, неказистая. Но, наверное, в чем-то другом она мастак была. Может, в разговорах этикешных. И вот в какой-то из вечеров, обсудив и отметив благополучное окончание боевой вахты, двинули мы стопы свои в сторону хат ридных. А тут, как назло, пассия этого прапорщика нам по дороге повстречалась. Начал он с ней разговоры разговаривать. Мы притормозили чуток поодаль. Видно было, что она хотела поскорее от своего визави отделаться, но не тут-то было. «А, попалась, птичка, стой! Не уйдешь из сети». Мы постояли, постояли, поглядели на зарождение большого светлого чувства, и решили не мешать оному. Взяли и побрели дальше к своим местам постоянной дислокации. Оставили, так сказать, товарища в плену любви-с, а на другой день узнали окончание сей истории.

Переговоры шли долго, нудно и безрезультатно. Прапорщик хотел продолжения общения, а дама стремилась домой. В какой-то момент она, видимо, решила пойти на хитрость. Сказала, что на минутку домой забежит, а уж затем вернется и будет вся в распоряжении нашего любвеобильного вояки. А ему сказала, чтобы он ее у стадиона подождал. Как потом выяснилось, никуда дама эта возвращаться не собиралась. Ждать так ждать – решил наш коллега. Дело было летом, тепло. Вернулся он обратно к стадиону и решил присесть на бугорок в ожидании предмета своих воздыханий. В ногах же правды нет. Присел, расслабился и прикорнул трохи, утомленный службой и самогоном.

В те сутки оперативным был старлей Петрович. Ночью прибегает к нему сержант, дежурный по роте, и говорит, что из-за ограды кто-то кричал, что на стадионе наш военный лежит. Идите, типа, и посмотрите, что с ним. А дня за два до этого приходила нам кодограмма, что в соседней роте аналогичным образом вызвали часового. Посмотреть якобы на лежащего военного, а когда часовой вышел, то ему башку проломили и автомат забрали. Петрович, не до конца проснувшийся, а так же с некоторым количеством промилле в крови, взял и поднял роту в ружье. Раздал бойцам автоматы и патроны к тому же, и пошли они цепью во главе со старлеем на стадион. Пришли туда, а там… мирно посапывал прапорщик наш, оголодавший по женской ласке. С другой стороны – хорошо все то, что хорошо кончается.

Кабаки и бабы доведут до цугундера (Продолжение)

Другой наш прапорщик вообще слыл записным ловеласом или, как минимум, сам себя таковым считал. Бывало, идешь с ним по бродвею нашего райцентра, и он кивком головы показывает на проходящих мимо дам с комментариями, что и эту он того, и ту оприходовал, а уж с этой он и так, и эдак, и по-всякому. Ну, говорил и говорил. Мне что с того, меня же не убудет. Хотел он себя таковым считать или в действительности таковым был, да флаг ему в руки. Однажды, правда, ловеласничанье его нашло документальное подтверждение. Назначили как-то в роте открытое партийно-комсомольское собрание офицеров и прапорщиков, на котором рассматривалось личное дело ловеласа нашего по графе «моральное разложение».

То-то, я смотрю, в канцелярии роты мадам какая-то загодя ошивалась, центнера на полтора живого веса. Оказалась, это была пассия нашего любвеобильного прапорщика. Что-то он, видать, ей пообещал – ну и не выполнил. На собрании дамы уже не было, командир сам довел до нашего сведения факты, порочащие высокое звание советского прапорщика, который, кстати, являлся еще и секретарем партячейки нашей роты. Но так как у нас в роте никто больше не хотел быть руководящей и направляющей рукой партии, то и наказание прапорщику вынесли достаточно мягкое. Пожурили, пальчиком погрозили и, кажется, на вид поставили.

Следующий случай начался в один из вечеров, когда командир по какой-то причине в роте отсутствовал. А раз отсутствовал, то зараз кто-то за самогоном сбегал. Пили, значит, пили, а одному из прапорщиков надо было в ночь в полк ехать на поезде, с ж/д станции нашего п. г. т. И что-то он не рассчитал свои силы в тот день – сильно обкушался самогона того. То есть почти пластом лежал. У Петровича машина своя была, «Москвич». Обычно, он, употребивши, за руль не садился, но тут перепектива тащить на себе прапора до станции пять километров пересилила предыдущий принцип. Кроме того, Петрович в тот день не шибко много на грудь принял, да и движение по нашим автострадам в ночи было – одна машина в полчаса. Петрович попросил меня ему подсобить – по наступлении времени Ч запаковать живой груз в его «Москвич», а затем из оного в поезд. Первые два действия прошли относительно гладко. Загрузили туда, а затем и в поезд, предварительно показав проводнице билет на бесчувственное тело. Железнодорожная дама восприняла все, как само собой разумеющееся. Наверное, и не такое видала. Мы с Петровичем вышли, стоим у вагона, курим. Ждем, когда поезд тронется. Тогда можно считать задачу выполненной. И тут, прапорщик наш, что до сего момента был овощем бесчувственным, вдруг оживает. Выскакивает из вагона, обнимает за талию проводницу и спрашивает, как ее зовут. Она отвечает: «Галя». Прапорщик не унимается: «Галю, так тебя хочу, что аж не можу». Та начинает успокаивать нашего реактивного коллегу: «Такой серьезный мужчина, офицер – и такие слова говорите, как не стыдно».

А он опять повторяет свою предыдущую фразу. Мы с Петровичем покатываемся на перроне со смеху. Затем все-таки пришли на подмогу Гале той. Опять затолкали прапорщика в вагон. Тут и поезд тронулся. Как уж потом Галя с нашим коллегой в дороге разбиралась – сие мне неведомо. Но коли прапор наш вернулся, в каталажку не загремел, то, наверное, смогла она с ним справиться или он с ней.

Эй, солдатик, выходи!

История эта началась еще до моего появления в роте, а закончилась уже в мою бытность. Хотя с таким же успехом все могло произойти и до, и после моего незабываемого путешествия в загадочный мир самых что ни на есть регулярных Вооруженных сил одной из супердержав.

В нашей отдельной кадрированной роте ПВО несли службу восемь офицеров и прапорщиков, включая меня, и порядка пятнадцати солдат. Вечерами, кроме выходных и праздничных дней, в роте из командного состава оставался только один оперативный дежурный, который практически все время проводил на командном пункте. Ему даже в туалет отлучиться – и то надо было у оперативного полка (пока его еще не расформировали), а затем у оперативного батальона отпрашиваться. Ротный оперативный, конечно, выходил в вечернее и ночное время проверить патрульных, посмотреть, как там в казарме, но основная его обязанность была небо стеречь от ворогов иноземных. Посему, можно сказать, что после официального окончания рабочего дня солдатики в роте были предоставлены почти что сами себе. Ну а что, они же не маленькие дети, моложе восемнадцати лет никого не было.

Вдобавок ко всему этому, КПП как такового у нас не было, только ворота и калитка, а сама территория роты была обнесена колючей проволокой, которая на столбах бетонных покоилась. Ее, колючку эту, частенько еще бычки как местные, так и пришлые рвали. Да и при определенной сноровке сквозь колючку эту, даже не порванную, можно было и просто перелезть. Получается типа «заходи кто можешь, бери что хочешь» или «а почему бы мне в самоволку не сходить?» Ну, не совсем так, конечно, но и в самоволку, разумеется, ходили, и гости незваные на позиции тоже обнаруживались.

Вечерами, когда роту покидал командный состав, к колючке периодически приходили местные девчонки определенного склада и кричали через ограждения простую до банальности фразу: «Эй, солдатик, выходи!» Сам не раз ее слышал, но не выходил, я ведь уже не солдатиком был. Спрашивается, вот на фига им это надо было? Райцентр наш не маленький был, ребят в нем хватало. Может, девушки таким образом думали вытянуть счастливый билет и уехать из своего родимого гнезда в далекие страны? А куда уедешь-то, в Среднюю Азию? Ну да ладно, я не психолог и вряд ли пойму мотивацию такого сорта дам. Бог им судья.

Спрос, как известно, рождает предложение. Раз девушки кричали, значит, кто-нибудь когда-нибудь и выходил. Вот в один из таких разов солдатиков вышло чересчур уж много, это опять же – по мнению вызывающей стороны. В результате в местном УВД нарисовалась заява на факт группового изнасилования солдатами нашей роты одной из уроженок здешнего п. г. т. То есть, выкрикивая пароль: «Эй, солдатик, выходи!» – девушка, наверное, думала, что сейчас выйдет один отличник боевой и политической, с которым они обсудят влияние имажинистов на раннее творчество Сергея Есенина, а в действительности-то вышли… представители азербайджанского землячества нашей роты. Как уж там дальше было, по согласию чи как, свечку никто не держал. Но на другой день в роте появились потерпевшая с представителем нашей славной милиции, который, кроме того, был еще хорошим корешем нашего старшины. Командир для начала провел построение личного состава, на котором выявили фигурантов с нашей стороны. Один из них пытался в аккумуляторной отсидеться, но и его нашли. Затем командир со старшиной, милицейским и любительницей неформального общения заперлись в канцелярии роты и стали обсуждать, как ситуацию разруливать. Лишние-то проблемы никому не нужны. После долгих дебатов высокие договаривающиеся стороны пришли к мировому соглашению, что данная девушка в обмен на определенное количество дензнаков, собранных и переданных ей до такого-то числа, обязуется забрать свое заявление из УВД. Дальше командир вызвал уже наших любителей клубнички, сообщил им о результатах переговоров и посоветовал срочно телеграфировать родне своей, чтобы те баранов быстренько резали и выкуп за вызволение своих чад либо по почте слали, либо сами везли.

Вот собственно факт приезда некоторых родителей доблестных защитников Отечества я и наблюдал уже в пору своего пребывания в роте. И девицу ту видел. Так, ничего особенного. Высокая, худая, как жердь, с лошадиным лицом. Чего уж там в ней нашли представители солнечного Азербайджана? Хотя на безрыбье и рак – щука. Да и ночи на Украине темные.

Роза по нулям

Так уж случилось, что родился я в день этой самой чернобыльской катастрофы. Раньше родился, аж на целых двадцать два года, так что взрыв этот на меня явно не подействовал. Опосредованно – да. Нет, никакого отношения к ликвидаторам я не имел и не имею. А вот через два года после взрыва того довелось мне послужить в Хмельницкой области, в райцентре Ярмолинцы. На ту пору всем местным по тридцать рублей гробовых платили за последствия Чернобыля. Военным этого не перепадало. Да в общем-то, фон радиационный на тот момент в п. г. т. нашем не шибко выходил за границы, мы его попервоначалу даже регулярно мерили. Вот по канавам сточным бывало фонил ДП-5А, ну тут уж не садись голой попой в канаву – и все хорошо будет. Еще на въезде в наш поселок стоял кирпичный заводик, и там в свое время был де-зактивационный пост для КамАЗов, что с ликвидации ехали. Мыли их там, фильтры воздушные снимали. А так как почти все у нас без головы делается, то фильтры эти пару лет так перед проходной того заводика и пролежали. Выпивал как-то с нами директор этого заводика и попросил нас фон там померить. Мы на другой день, как протрезвели, не забыли про просьбу защищаемого нами мирного населения, прогулялись с дозиметром, фон там был значительно выше, цифр, конечно, не помню (да даже единицы измерения – и те теперь позабыл), но выше нормы. Прибор не зашкаливало, но рядом с этой свалкой лучше было долго не находиться. Мы сие директору рассказали, вместе решили, что табличку со знаком радиационным намалюем и в свалку ту воткнем. Пока искали, из чего делать будем знак сей, как и чем его разрисовать и так далее, в селе народные умельцы научились эти фильтры воздушные как-то к теплицам своим с помидорками приделывать. То ли воздух, то ли воду фильтровать. Мы даже знак тот «радиационная опасность» чуть ли не зробили, пришли к свалке, а фильтров тех уже и нету. И смех, и грех.

Ну а теперь про розу. Через какое-то время после аварии в Чернобыле обязали нас два раза в сутки радиацию мерить и наверх докладывать. Вменили это в обязанности оперативного дежурного. На КП в бункере прибор поставили, датчик на улицу вывели, и надо было два раза в сутки – в семь утра и вечера – дозиметр тот тумблером включить, показания снять, и ежели они за рамки выходили, то цифирки на вышестоящий КП передать. А если радиация в норме была, то текст сообщения был следующий: «Роза по нулям». Если не в норме, то: «Роза столько-то». Все же зашифровано должно быть. Сразу после приказа оперативные честно эту розу мерили, ну а потом (как она долго нормальной стояла) большинство дежурных, не меряя, просто в семь часов выдавали: «Роза по нулям». Так вот и я в одно из своих дежурств выдал эту фразу и забыл. А часа через два после этого звонит мне оперативный полка и спрашивает: «А ты розу мерил?» Я отвечаю, что конечно, ведь я же вам докладывал. Вышестоящий оперативный продолжает: «Я знаю, что докладывал, а ты мерил? Иди-ка, померяй еще раз». «Есть», – ответил я и пошел к заветному тумблеру. Включил, смотрю – цифры действительно выше, чем обычно, но не радикально выше. Доложил наверх. Оперативный удовлетворенно так: «Ну я же говорил. Тут на Хмельницкой АЭС хлопок был, вот фон и выше». А СМИ в тот и последующие дни ничего так и не передали про хлопок тот.

Наглядная агитация

Из всех искусств для нас важнейшим, как известно, являлось кино. Ну а вторым по значимости в информационном противостоянии между загнивающим капитализмом и развивающимся социализмом несомненно была наглядная агитация. Сколько всяких плакатов, стендов, щитов повсюду было – не счесть, а в армии и того боле. Начиная от порядка сборки/ разборки автомата Калашникова и способов надевания ОЗК (общевойсковой защитный комплект, погуглите, кто не знает, что это такое), до не шибко художественных изображений защитников Отечества судорожно вцепившихся в свое оружие. Почему не шибко художественных? Ну а кто их рисовал? Максимум солдатик, который в изостудию при Доме культуры ходил. Конечно, аналога «Сеятеля» из «Двенадцать стульев» я в армии не встречал, но перлы попадались, у нас перед КПП, которого формально не было, висел вроде бы стандартный щит с солдатиком в каске, со звездой во лбу, с автоматом, направленным под сорок пять градусов к горизонту, и на заднем плане ракета с локатором. Ну и в самом низу какая-то штампованная фраза типа: «На защите Родины». Вроде действительно все стандартно, но даже вглядываться не надо было, чтобы понять – солдат этот был баба (да простят меня дамы). Нет, сисек не было, просто лицо бабское – и все тут. Непорядочек, ведь женщин тогда в армию редко брали, а уж автомат доверяли и того реже. Ну висит себе и висит, хлеба же не просит, но тут к нам какие-то проверяющие нагрянули и заметили сие нетленное творение. Заметили и сказали, что надо срочно исправить, придать-таки мужественность плакатному защитничку. Вроде как мимо нас по дороге может комиссия проехать с участием экспертов НАТО, и как бы нам с плакатом тем не ударить в грязь лицом.

А у нас в ту пору ни одного посетителя изостудий среди служащих не наблюдалось, но устранять недостаток-то надо. Мальчика для битья выбирали от противного, то есть тех, кто противней всех рисовал, – отбрасывали. В результате, как в «Горце», остался один. Поставили ему задачу. Солдатик покумекал и не нашел ничего лучше, как пририсовать воину на щите усы. Нарисовать-то нарисовал, но лучше не стало. Так была баба с автоматом, а так получилась баба с автоматом и еще с усами. Хотя, с другой стороны, работа над ошибками проделана, а уж что получилось – извиняйте, сделали как смогли.

Следующее запоминающее творение в стиле монументализма (или все-таки наглядной агитации?) встречало каждого посетителя нашего родного корпуса ПВО, что в Липниках стоял. Как идешь от КПП к штабу, то по всему маршруту следования примерно через метров… дцать стояли высокие и одновременно узкие щиты, приделанные к столбам освещения. Картинки все были выдержаны в общем стиле: солдаты там, ракеты, локаторы опять же и так далее. И даже тошноты изо сие не вызывало. Меня больше занимали слоганы внизу щитов. И тут стиль тоже был, прямо целая поэма белым стихом: «У нас есть что защищать», «у нас есть чем защищать», «у нас есть кому защищать», «у нас есть от кого защищать» и так далее. И когда вдоль аллеи той идешь, всегда подмывало слоганы эти продолжить, и дописать углем что ли: «А у вас?» Типа: «У нас есть что защищать, а у вас?» Но что-то меня всегда сдерживало, наверное – долг воинский.

Последнее воспоминание, связанное с наглядной агитацией, касается щита у КП нашей роты с загадочной надписью: «Солдат, не допусти повторения событий 28 мая 1987 года». Я, впервые увидев этот текст, сильно озадачился. Что же произошло в эту магическую дату, случившуюся меньше года назад? И спросить как-то стремно. Вдруг ответят: «Как? Разве ты не знаешь?» Но все-таки, набравшись храбрости (или самогона), решил я где-то через недели две после своего появления в роте задать этот вопрос старшим товарищам. А ответ оказался очень простым и банальным. В эту дату Руст пол-СССР пролетел и сел на Красной площади.

Вот и все, что донесло для меня из той поры второе по значимости искусство под названием «наглядная агитация».

Чтоб ты, гад поганый, смолы напився!

Командира в роте не было, и к вечеру это вылилось в грандиозную пьянку. Настолько грандиозную, что некоторые даже не смогли добраться до дому, до хаты и так и заночевали на позиции, там, где их скосила изрядная порция самогонки. Дело было летом, и ни к какому членовредительству сон на свежем украинском воздухе не привел. К утру изрядно помятые рожи офицеров и прапорщиков, участвовавших во вчерашнем излиянии (а участвовали все!), стали подтягиваться в канцелярию роты. Один из прапорщиков, что ночевал на позиции, прямо под горкой своего высотомера, решил жену по телефону известить, что он жив, но не вполне здоров. К его дому была брошена полевка, с обоих концов которой стояли телефоны ТА-57. Взял он аппарат, покрутил ручку вызова, дождался ответа и жалобно так в трубку выдал: «Тамарка, исты хочу». После чего отпустил тангенту и резко убрал трубку от уха на приличное расстояние. И сделал это он не случайно, бо в ответ из трубки понеслась гневная тирада, в которой раскрывались все личностные и деловые качества звонящего, его принадлежность к разным социальным и сексуальным группам как людей, так и животных, высказывались советы, где ему дальше жить и ночевать, и закончилось все пожеланием: «И чтоб ты, гад поганый, смолы напився!»

Тирада была высказана на одном дыхании и с такой громкостью, что все находящиеся в канцелярии роты слышали каждое слово, несмотря на военный аппарат связи. Для многих диалоги эти были наверняка не внове. Те, кому гудящая после вчерашнего голова позволяла улыбаться, – улыбались. Остальные кривили физии, ожидая аналогичных нравоучений от своих благоверных. А муж Тамарки оказался настойчивым: дождавшись, когда она выдохлась, он опять нажал тангенту и снова пожалился: «Тамарка, дюже слабый я и исты хочу». И опять его рука инстинктивно убрала трубку от уха. Вторая тирада оказалась короче, но не тише предыдущей и закончилась, уже ожидаемо, пожеланием про смолу.

Третьей и последующих тирад я уже не слышал, меня позвал на позицию воинский долг – надо было выполнить ЕКф (ежедневный контроль функционирования) закрепленных за моим взводом средств связи. Но так как данный прапорщик следующую ночь провел не на позиции, то можно сделать вывод, что суровое, но отходчивое сердце Тамарки простило своего слабого до горилки мужа и разрешило ему вернуться в лоно семьи.

Неси с завода каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость

Вспоминал уже про байку о форме прапорщиков, что она должна быть с одним погоном, чтобы мешки с натыренным из части легче таскать было. Разумеется, не все старослужащие такими были, у нас в части такой вообще только один имелся из пяти. Зато какой!

В теплое время года он на службу и с нее, родимой, добирался на велосипеде. А сзади к нему почти завсегда тележка была приделана о двух колесах. И вот, сколько помню, тележка эта из части пустой очень редко уезжала. Ну там яблоки или грецкие орехи из нашего сада – тут сам бог велел. Но этим ведь не ограничивалось. И присказка у него классная была. Когда мы чего-то долго найти не могли, что еще вчера было, то первым делом к этому прапорщику шли и интересовались, не видел ли он вещь эту. На что почти всегда следовал ответ: «Да дома надо пошукати. Мабуть, где и есть».

Помню, как мы с Петровичем сварочный аппарат сами соорудили. Петрович где-то надыбал пластин трансформаторных, рассчитал, сколько провода такого-то сечения намотать надо (я и мотал). Старшина Ленчик корпус под трансформатор этот откуда-то притащил. Все аккуратненько так получилось и даже работало.

А трансформатор этот нам частенько нужен был. Как командир за ворота, мы за самогоном. Первый раз еще пешком, ну а уж потом – ноги же не казенные, да еще и заплетаются. Посему на ЗИЛ, который на колодках стоял, садились. Вперед, назад, он с колодок и падал. При этом еще и маскировочная сеть рвалась, а дальше транспортное средство с завода Лихачева выкатывался к воротам. Те на замке. Ну не искать же ключи. Притормозил, затем газку – и ворота с петель слетали. Ну а уж дальше простор до ближайшего села.

А на другой день опять же и работа имеется. Ворота, с петель свороченные, варить, маек-сеть порванную проволокой связывать, зилок на колодки выставлять. Все при деле. А тут раз и нету сварочного аппарата. Побродили, поискали и к нашему нелюбимому прапорщику-несуну. А он как всегда: «Да дома надо пошукати». Как в том анекдоте: «Так бы и убыв».

Особист

Страшнее кошки зверя нет. Это для мышки. А для военнослужащего? «Отец-командир», – скажете вы. Конечно, невзлюбивший вас командир может превратить обычные тяготы и лишения воинской службы в сущий ад. И даже особо напрягаться не будет. Но есть кто и пострашнее. Особисты. Кто не знает, это военная контрразведка. Вроде такие же, как и все остальные вояки, служат с тобой в одной части. Такие же, да не такие. Дорогу им лучше не переходить.

Картинка для затравки. Понедельничный утренний развод в полку. Весь наличествующий штатный состав части собран на плацу и образует большую букву П, в центре которой находится комполка. Нет, не на белом коне. Просто стоит, переминаясь с ноги на ногу, и орет то благим, а то неблагим матом. А однополчане томятся в положении «смирно», стараясь не глядеть на своего полководца. Завершался такой развод традиционным срыванием перед строем лычек с какого-либо ефрейтора или сержанта. Чем-то сродни расстрелу перед строем, но из-за отсутствия военного времени – без применения огнестрельного оружия. Типа гражданская казнь. Сопровождалось это действо каким-то непонятным словесным бредом, обильно смешанным с матом. Сначала еще шло что-то про прегрешения провинившегося, а затем… что ты вот бандеровец, и отец твой бандеровец, и он (отец провинившегося то бишь) стрелял в спину отцу нашего полковника, когда тот Западную Украину от лесных братьев зачищал.

Зрелище не для слабонервных, и в первый раз производит сильное впечатление. Сам я его раз несколько видел, когда в полку по понедельникам по каким-либо надобностям бывал. Но, слава богу, всегда наблюдал этот спектакль сбоку, служил-то я в отдельной роте, которая полку, правда, подчинялась. Местные служивые говаривали, что сценарий понедельника редко менялся, менялись только исполнители роли провинившегося. Еще высказывались предположения, что полковник по понедельникам так лютует из-за начала новой боевой недели. Другие намекали на проблемы в семье полководца, что за выходные благоверная полковника что-то там ему недодала, тепла или ласки.

А при чем здесь особист? А вот при чем. Я курю и наблюдаю заключительную фазу данного спектакля с крылечка офицерского общежития, отстоящего от плаца метров на двести. Стараюсь не очень светиться: на фига на глаза разъяренному быку попадаться? Тут на это же крылечко выходит наш капитан-особист, одетый, мягко говоря, не по форме. В тапочках, в расстегнутой гимнастерке. И тоже закуривает. Он, в отличие от меня, совсем не прячется, и когда полковник, разнося очередного ефрейтора или сержанта, встречается с капитаном взглядом, делает ему приветствие ручкой. Полковник на долю секунды замолкает, еще больше багровеет, а затем продолжает свою тираду на полтона выше.

Познакомился я с этим особистом в пору, когда обмундировывался в нашем полку. Жил он, как и я, в офицерском общежитии. Видать, и для таких кадров государство не могло квартирный вопрос решить. Познакомился и, можно сказать почти подружился (нет, не стучал я). Увидел как-то капитан этот у меня карандаш цанговый, тоненький такой, ноль пять миллиметра, наверное. Они, карандаши эти, тогда только-только в Москве появляться стали. Увидел он, и глаза у него загорелись. Я каким-то шестым чувством понял, что надо ему такой карандаш подарить. Свой жалко было, и я родителям написал, чтобы они подобный купили и мне посылкой выслали. Родители не сплоховали и выполнили наказ сыночка своего. Ну а когда посылка пришла, карандаш этот я торжественно особисту вручил. И после этого попал в категорию его друзей. Один раз мне это даже пригодилось.

Поехали мы как-то со старшиной и водилой-солдатиком в полк на машине, а по дороге нам ваишник повстречался. Сотрудники военной автоинспекции в иерархии страхов для военных водителей тоже одну из самых верхних ступеней занимали. Гаишник ведь не каждую гражданскую машину тормозит для проверки, а вот ваишник практически каждую, военных машин на дорогах поменьше будет, чем гражданских. А докопаться в армии, как вы уже знаете, можно даже до телеграфного столба. Хотя до большинства и докапываться не надо, ежели сзади, например, флажки к кунгу примотаны и мелом написано, что стопов и поворотов нет. Вот и нас на дороге прапорщик-ваишник тормознул.

Тормознул нас ваишник, мы остановились, приоткрыли дверцу. И тут блюститель военного автопорядка, глядя на нашего старшину, выдал: «А что, прапорюга? Бушлат-то у тебя шибко знатный. Подари его мне, и я не буду у вас техталон отбирать». Не уверен, что документ на машину, который у нас хотели отобрать, назывался техталон, но пусть здесь будет именно он. Мы, честно говоря, от такого обращения и наглости слегка прифигели. Вымогательство открытым текстом, да еще при трех свидетелях, но, видать, он этого совсем не боялся. Когда к старшине вернулся дар речи, он спросил: «А почему это я прапорюга? А ты тогда кто?» Это, учитывая, что старшина наш старшим прапорщиком был, а ваишник всего лишь обычным, без приставки «старший». Но ваишник, ни минуты не задумываясь, ответил: «Ты-то вот прапорюга, а я – прапорщик». Дальше старшина попытался объяснить, что бушлат этот выдан ему в качестве обмундирования, что срок его замены еще далеко, и где он новый найдет? Но и тут ваишник нашелся, что ответить: «Захочешь – найдешь». Старшина бы нашел, о его доставальческих способностях в райцентре легенды ходили, но тут он решил пойти на принцип. Посему дальше в полк мы поехали уже без техталона.

По дороге старшина спросил меня: «Жень, а у тебя вроде в корешах особист ходит. Не поможет ли он нам документы на машину из ВАИ вызволить?» Я пообещал, что по крайней мере обращусь. По приезде в полк я нашел в офицерском общежитии своего капитана и пересказал ему в лицах случившуюся на дороге историю. Капитан смачно выматерился, а потом процедил сквозь зубы: «Завтра этот прапор сюда на коленях приползет и будет умолять, чтобы вы свои документы обратно забрали». Я тогда подумал, что это просто так фигурально сказано, и если хотя бы просто вернут документы – уже хорошо будет. Но я ошибался. На другой день тот самый хамовитый прапорщик с большой дороги именно полз к нам на коленях, держа в вытянутых руках отобранный талон. При этом он что-то там блеял: «Извините… я не знал… был неправ… такое больше не повторится». Или это из кинофильма «Асса»? Ну, может, и не те слова были, но по смыслу такие же. Зауважал я после этого особиста, а ваишника было совсем не жаль.

Военная прокуратура

У меня на дежурстве разбился вертолет. Мы его и видеть-то не должны были, разбился он на удалении что-то около пятидесяти километров и шел на высоте пятидесяти метров. А по тактико-техническим данным наших РЛС на такой высоте мы бы смогли его обнаружить только за восемнадцать километров от нас. Это еще при условии, что в том направлении углов закрытия не было. Но одно дело – возможности техники, и совсем другое – ожидания начальства, ему же как-то оправдываться надо перед вышестоящими.

Началось расследование, дознаватель в роту приезжал, снял с меня показания и уехал. Я и успокоился, даже почти забыл о произошедшем. А тут бац – вызывают меня в военную прокуратуру в Хмельницкий. Вызывают – значит, надо ехать, мы ведь люди подневольные. Приехал, нашел и прокуратуру, и кабинет, в который мне надо. В кабинете, не шибко большом, находились два подполковника в черной морской форме. Хотя, если в морской, – значит кавторанги. После недолгих выяснений, кто я и зачем тут, заставили меня рапорт-объяснительную писать про разбившийся вертолет. Я попытался заартачиться, что все уже писал полковому особисту-дознавателю. Но отбрехаться не получилось. «То ты для своих писал, теперь для нас напиши», – спокойно так предложил один из прокураторов. Делать нечего, надо писать. Ну и написал все то же самое, что этот вертолет мы видеть не видели, да и вообще по ТТД видеть не должны были. Написал и отдал одному из кавторангов. Тот прочитал, коллеге своему тоже показал, потом сел напротив меня и спокойно так говорить начал: «Ну ты же, лейтенант, грамотный, институт окончил. Понимать должен, разбился вертолет, погибли люди. Должен же кто-то за это ответить? Правильно понимаешь, должен. Вот ты и ответишь». Дальше говорящий начал постепенно повышать громкость своего вещания, последовательно доведя его до ора. Закончил он свой монолог так: «Ты что, лейтенант, думаешь мы тебя не посадим? Обязательно посадим, даже не рыпайся».

Честно говоря, в таком ключе про разбившийся вертолет я и не думал. С другой стороны, в то самое злополучное дежурство мы не обеспечивали никакой специальной проводки целей, не знали, кто, куда и во сколько полетит. Просто работали и выдавали наверх координаты того, что реально видели. А вертолета того мы действительно не видели. Да и средства объективного контроля это подтверждали. Не было требуемой отметки на фотках экрана РЛС за указанный интервал времени. А фотки эти обычным бытовым фотоаппаратом «Зенит-ЗМ» наш же солдатик делал, а потом в обычном же бытовом фотобачке пленку проявлял, затем с увеличителя, тоже бытового, фотки с пленки той печатал. Сколько раз пленка оказывалась то засвеченная, то при проявке и закреплении что-нибудь путали. Но на этот раз мне повезло, все в том контроле было действительно объективно. Я все это пытался честно донести до орущего кавторанга, но безрезультатно. У него, видимо, другая задача была – виновного найти, и я, с его точки зрения, идеально на эту роль подходил. А что, сослуживцы рассказывали, что многие оперативные по маршруту следования Руста присели, и на немалые сроки. Почему бы к ним до кучи еще одного лейтенанта не отправить? Мне бы заявить этим прокурорским, как в фильмах, что я буду говорить только в присутствии своего адвоката. Но, боюсь, сие бы не прокатило. Потом, опять же, военные прокуроры, как я уже на своей шкуре выяснил, имелись, а вот были ли военные адвокаты? Этого я до сих пор не знаю.

Первый раунд в военной прокуратуре закончился безрезультатно. Все стояли на своем. Видимо, наоравшись и устав, меня отпустили со словами: «Ладно, иди пока, лейтенант, но не расслабляйся, мы тебя еще вызовем». Я поехал домой. Пока до автостанции в Хмельницком добрался, потом еще автобус ждал, затем еще с час на автобусе трясся. В общем, где-то часа два-три ушло на путь от дверей прокуратуры до дверей хаты, где я квартировал. То есть было время успокоиться. Но, видать, шибко я впечатлительным оказался. Через какое-то время температуру решил померить, что-то лоб мой показался мне чересчур горячим. Померил, а там тридцать восемь с чем-то. Во, думаю, заболел еще к тому же. Лег спать, а с утра опять за градусник, а там тридцать шесть и шесть. Значит, вчера от треволнений температурка накатила.

Больше в прокуратуру меня не вызывали. Наверное, другого козла отпущения нашли.

Политруки

Кого в армии больше всего ненавидят? Поспрошайте строевых офицеров. Наверняка в ответ услышите должности командиров всех мастей (тут все понятно, эти работать заставляют), ваишников, скорее всего, вспомнят (страшнее на дорогах для военных никого нет), особистов вряд ли вниманием обойдут (что они делают – не шибко ясно, но если не взлюбят, то…) и, как мне кажется, обязательно не забудут политруков или, еще более обще – политработников, освобожденные которые. Эти вообще чем заняты и зачем нужны – абсолютно не понятно. Если строевой офицер забудет политруков упомянуть в своей шкале отрицательных ценностей, то уж на уточняющий вопрос: «А про политруков что думаете?» – вряд ли что-то хорошее выдаст.

Во время войны эти должности, возможно, и нужны были. Политрук Клочков, и масса других, известных и нет, которые и героизм проявляли, и командование на себя брали, и живота своего не жалели. А вот в мирное время… почему-то на эти должности одно дерьмо, простите, стекалось. И хотя у нас в роте постоянных политработников за мои два года не наблюдалось, все равно ничего хорошего про них сказать не могу, только плохое.

Первое, за что их (политработников) в армии не любили, – так это за то, что они в повседневной рутинной работе никак не были задействованы и всячески от нее отлынивали, уставами и инструкциями прикрываясь. Не знаю уж, ставили ли их в полку в наряды какие-нибудь, ну там дежурным по штабу или в патрули, но оперативными дежурными они точно не ходили. Помню, к нам в роту на месяц или два приехал в командировку комсомолец полка освобожденный. Не иначе как работу комсомольскую проверять и поднимать. Ходил он по позиции целыми днями, палец о палец не ударяя. Оперативным его не поставишь – допуска нет (хотя у нас даже начхоза к этому припахали), ответственным на выходные, честно говоря, не помню, но, кажется, он тоже не ходил. Командир как-то ему сказал: «Ты хотя бы политинформации проводил, что ли». А он в ответ: «В уставе сказано, что я должен организовать проведение политинформаций, а не проводить их». «Ну иди тогда, организовывай», – раздраженно закончил командир.

Разумеется, что-то эти политработники все-таки делали. Отчеты всякие, скорее всего, никому не нужные, готовили и наверх отсылали, планы писали и по приему в партию и комсомол в том числе. Меня этим планом замполит полка первый год еженедельно доставал. Наверное, где-то через месяц после моего появления в роте стал мне замполит полка регулярно в один и тот же день недели звонить и интересоваться – а не хочу ли я в партию вступить. Наверное, он (замполит) в этот день план приема в партию подбивал, и цифири у него с ожиданиями вышестоящих не бились. В первый раз он меня вопросом тем в ступор ввел, я только и смог что-то проблеять, что пока не думал. А в ответ: «А ты подумай. Партия – это…», – и дальше лекция минут на тридцать по телефону. На следующей неделе опять такой же звонок, тут уж я ответил, что еще до конца не додумал. Договорились, что через неделю я додумаю и ответ замполиту выдам. Понял я, что не отвяжется от меня политический. Что делать-то? Я даже, кажется, с отцом своим, которого я в Калининграде подмосковном оставил, созванивался, чтобы посоветоваться, стоит ли мне в партию ту вступать. Отец ни да ни нет не ответил, типа – сам решай. Ну я и решил пока повременить, а замполиту такой ответ подготовил, что, дескать, я пока не считаю себя соответствующим высоким идеалам партийца, что еще морально не созрел для этого, что, собственно, и выдал замполиту на следующей неделе при его очередном звонке. Тот поначалу огорчился немного, но давить не стал, ладно, говорит, готовься и зрей, такие люди нам нужны. Я-то думал, что на этом он успокоится, но не тут-то было. На следующей неделе в тот же самый день он опять позвонил и поинтересовался: «Ну как, лейтенант, не созрел еще до партии?» «Нет, – говорю, – не созрел пока». «Хорошо, – ответил политрук, – дозревай тогда». И так каждую неделю до моего отпуска. А в отпуск я съездил, посмотрел в миру, что КПСС сильно позиции свои сдала, перестала быть руководящей и направляющей. Ну и, вернувшись в роту после отпуска, на очередной звонок замполита выдал, что это партия до меня морально не дозрела и никакого желания у меня вступать в нее нет. Слава богу, закончилось все без последствий, и замполит с того раза мне больше по этому поводу не звонил.

Еще запомнилась полукартинка, как я, будучи в полку в очередной командировке, пропустил торжественное собрание, посвященное то ли годовщине Корсунь-Шевченковской операции, то ли битвы под Москвой. Объявление о данном мероприятии я видел, что явка офицеров и прапорщиков, не задействованных в нарядах, обязательна – тоже читал, но решил, что сие ко мне не относится. Я же в командировке, какой с меня спрос. Но политические были другого мнения, наверное, мало народу на то собрание пришло, вот они и начали по штабу, казармам и офицерскому общежитию рыскать. Рыскали, рыскали – и нашли меня, лежащего на койке в этом самом офицерском общежитии. Сначала политработник-зазывала вежливо так полюбопытствовал, почему это я проигнорировал собрание торжественное. Я свою версию выдал, что командировочный я, а собрание, по моему скромному разумению, только для полковых. «Может, вам, как командировочному, и победа Советской армии над фашисткой Германией безразлична? – предположил политработник. – Может, вы, и не рады победе той?» И еще много чего в таком же духе. От этих формулировок тридцать седьмым годом и заградотрядами повеяло. Как умело политический словами, получается, играл. Видать, не впервой, и школа серьезная чувствовалась, недаром же его в училище сколько-то лет на сие натаскивали. Но и тут я как-то отвертелся без последствий. Может, пообещал, что в следующий раз всенепременно буду знать и пойду, а сейчас уже и началось все, чего я докладчику своим опозданием мешать буду. Может, по-другому как-то отбрехался – не помню, но что без последствий – это точно помню.

Следующая полукартинка про политических вообще безобразная, но слово-то из песни не выкинешь. В конце 80-х годов теперь уже прошлого века опять решили нашу непобедимую (или все-таки многострадальную) сокращать. Кого-то из служивых это событие обрадовало (у офицеров другой возможности дембельнуться до пенсии ранее вообще практически не существовало), кого-то, наоборот, в такой страх вогнало (это тех, кто кроме автомата мало чего знал). И тут, как всегда, тех, кто хотел дембельнуться, не отпускали и наоборот. Редко когда желания совпадают с возможностями. Помню, анекдот про одного прапора рассказывали, который якобы танк утопил. Так ему сказали, не волнуйся, пока за танк не выплатишь – не уволят. Другой капитан из автослужбы нашего полка все жаловался, что он в выходные дни после дежурств в кооперативе по тонировке автостекол больше зарабатывает, чем за весь месяц службы в рядах сил наших вооруженных. А платили тогда офицерам отнюдь не плохо, но на дембель всех, кто желал, – не отпускали. Вот, видать, в голове у кого-то из таких горемык, которые на гражданку рвались, и родилась простая до безобразия идея. Типа надо так хреново служить, безобразия нарушать, на наказания нарываться, что тогда и руководство будет радо их уволить. Но тут тоже важно было палку не перегнуть, и даже не то, чтобы из армии в какое-нибудь другое закрытое место не загреметь, а просто лицо свое человеческое не потерять.

У нашего главного комсомольца полка и так большие проблемы с человеческим наблюдались, так что ему терять было нечего. Это, кстати, был совсем не тот офицер, что у нас в роте политиформации отказывался проводить. Тот старлеем вроде был, а этот – целый капитан. Длинный, худой, все время горбившийся в виде вопросительного знака, с круглыми очками а-ля Лаврентий Павлович, и натура, видать, такая же была – гнидоватая. Этот тоже решил уволиться, но почему-то начальству он шибко глянулся – не отпускали его. Может, он хорошим партнером по буре с сикой был (штабные карточные игры) или просто как собутыльника его жалко было политическим потерять. Не знаю, но вот что не отпускали его – это точно. Вот и решил он нагадить по полной – или для него это было по обычному поступить?

Начал он банально – с самогона. Вечером, окончательно к подвигам подготовившись, двинул на командный пункт полка с целью имитации изнасилования кого-нибудь из вольнонаемных девушек, задействованных в боевом расчете дежурной смены. Почему имитации? Он, конечно, дурак был, но не до такой же степени. За реальное изнасилование до сих пор статья имеется. Рассказывали, что пришел он на командный пункт, нашел телефонистку какую-то. Сначала разговоры разговаривать с ней стал, а затем оружие свое мужское обнажил. Телефонистка в визг, мужики из дежурной смены скрутили любвеобильного комсомольца и оттаранили в офицерское общежитие, чтоб тот проспался и в себя пришел. Но он и здесь не угомонился. Среди ночи встал и дополнил картину своего грехопадения тем, что, простите, обоссал спящего рядом офицера. Хорошо, что это не я был. Тут уж ему еще и донаваляли чуток, а затем скрутили и уже ремнями связали, чтобы он даже встать до утра не мог. уволили ли его после этого – не знаю. Не интересовался, если честно, сие мне было ну совсем не интересно. Так же, как не интересно, что это на самом деле было: хорошо разработанный план для увольнения или тривиальный приход белочки, горячка которая.

Конечно, по этим четырем маленьким эпизодам, согласно закону больших чисел (я же все-таки по диплому инженер минус математик), нельзя судить о всех политработниках. Я и не сужу. Время рассудит. Посокращали их порядочно, затем в воспитателей переименовали (ну прямо как в детском саду). Теперь, правда, в другую крайность ударились – батюшек стали в части внедрять. Ну, про это я точно ничего не скажу, в мою пору их на пушечный выстрел к армии не подпускали.

По колорадскому жуку из огнемета

У прапорщика нашего Игоря, дом которого находился прямо рядом с нашей частью, в один прекрасный момент жена с малым куда-то уехала. Не иначе как в отпуск, уехать-то уехала, но перед отбытием оставила Игорю, как Золушке, задание. Может, и не одно, но Игорь мне только в одном ему попросил помочь. И всего-то сделать надо было – картошку на огороде от колорадского жука опрыскать. Сказано это было примерно так: «Жень, приходи ко мне в выходной, перекусим с самогончиком, потом быстро вдвоем картошку опрыскаем и вечерять продолжим».

У меня на тот момент жены даже и в перспективе не предвиделось, да и особых планов на выходные не было. Ну и почему бы в таком случае не помочь своему одноротчанину?

Потом, опять же, накормить и напоить обещали, самому с этим париться не надо было. Вот я и согласился.

Пришел я в ближайшую субботу к Игорю. Перекусили мы трошки, запивая нехитрую снедь небольшим количеством горилки. Почему небольшим? А чтобы сразу еще перед работой не устать. Перекусили и пошли купорос медный в ведрах разводить. Затем взяли в руки по ведру с купоросом этим, еще и веники зачем-то, и на огород пошли. Для меня все это внове было, и личинки колорадского жука оранжево-красные, и алгоритм опрыскивания: над каждым кустиком ботвы наклониться, макнуть веник в ведро и сбрызнуть кустик этот купоросом с веника. С непривычки быстро и утомился, а делянка у Игоря знатная была по размерам. Решили перекурить, а заодно и пару рюмочек в желудок опрокинуть. Сказано – сделано. Передохнув, опять на грядку двинулись.

Второй перекур-перекус уже быстрее случился. И тут Игорь и говорит: «А пойдем-ка мы в роту сходим, возьмем ранцевый огнемет, из него сподручней опрыскивать, да и наклоняться не надо будет».

Огнемет это был или прибор для дезактивации и мойки машин – не знаю. А может, вообще он был многофункциональным устройством, как сегодняшние принтеры. Выглядел агрегат как обычная канистра с двумя заплечными лямками, ручным насосом, исполняющим роль пульверизатора, и штанга с распылителем. И самое главное, что таких приборов на ротном складе более одного имелось, значит, обоим фронт работ был обеспечен. Взяли мы эти штуковины – и домой к Игорю двинули. Там канистры промыли, чтоб никакой предыдущей гадости на картоплю не попало, залили в них купорос медный из ведер. Опять же перекурили и пошли на огород то ли огнеметить, то ли дезинфицировать.

Работа значительно спорей пошла, наклоняться же не надо. Знай себе брызгай да подкачивай по мере необходимости. Быстро управились, и вечерять сели. Ну и потом так навечерялись, что я только на другой день к себе домой вернулся.

И все бы хорошо, но через какое-то время «сгорела» та картошка. Ботва вся пожухла и скукожилась. То ли мы раствор купороса чересчур сильный развели, то ли канистры от предыдущих компонентов плохо отмыли, но факт остается фактом – остался Игорь без урожая. Хотя ежели по картошке из огнемета, то чего же ожидать-то?..

Жена Игоря после этого случая меня на какое-то время невзлюбила. И когда я мимо ее хаты со службы возвращался и здоровья желал, то она в ответ отворачивалась. А я-то что, я только рабочие руки и плечи был и до того времени ни огнемета, ни колорадского жука вблизи не видел.

Охота на лис

«Жень, а не хочешь на охоту сходить, на лису?» – спросил меня как-то старшина. А почему бы и нет – подумал я. Ведь до армии (как, впрочем, и после нее) на охоте я ни разу не был. Хотя на тот момент из дробовика уже стрелял раз несколько по воронам, что у ротной живности из подсобного хозяйства корма воровали. Очень это нашему начхозчасти не нравилось, вот он и выдавал мне периодически свою личную двустволку. Я даже попадать по этим пернатым научился, так что теперь мог на охоту собираться абсолютно подготовленным.

И вот с такими знаниями и умениями двинул я со старшиной в ближайший из выходных на охоту. Помню, вышли мы зранку, хотя уже рассвело. По дороге старшина рассказал, что заприметил он тут неподалеку нору лисью и нашел у нее оба выхода, типа основной и запасной. Мы зашли в какой-то перелесок. Наверное, это была защитная лесополоса между полями, нормальных лесов в нашей местности не наблюдалось. Вот мы и пришли. Если не знать заранее, то нору эту и с пяти метров не увидишь, так хорошо она была замаскирована (хотя лиса в армии вряд ли служила). Старшина выдал мне ружье и наказ, чтобы я стрелял во все, что из норы полезет. А сам, достав из вещмешка саперную лопату, сказал, что пойдет другой выход законопачивать. Старшина ушел, так что его не стало видно, а я остался в напряженной позе, целясь в земляную дыру и боясь опростоволоситься. Стоял я так долго, даже ноги затекли. Со стороны, наверное, картина эта прикольно смотрелась.

Через какое-то время старшина вернулся, волоча за собой здоровенную ветку, которую он тут же стал переоборудовать в дубину, отламывая от нее боковые ответвления. Вот уже и дубинка готова. Старшина прикинул ее на вес и пару раз долбанул ею по соседним деревцам, пробуя свое орудие на прочность. Тесты закончились успешно, и тогда прапорщик наш Ленчик попросил меня снять тулку с боевого взвода и подвинуться. Я повиновался, для меня же здесь все внове было. Дальше старшина достал из-за пазухи пузырек типа аптечного, открутил крышку с пробкой и накапал несколько капель какой-то жидкости в нору, добавив мне: «Ну а теперь смотри». Я не удержался, спросил: «А что это?». «А это хлорпикрин, – ответствовал старшина и затем продолжил: – Знаешь, что это такое?» Конечно же, я это уже знал, хлорпикрин мы использовали для проверки подгонки противогазов у солдатиков. И ежели кто из самых умных подгибал у противогаза выходной клапан (чтобы дышать легче), то после воздействия на него хлорпикрином умник такой оказывался весь в слезах, соплях и слюнях, хорошо хоть без каких-либо других последствий. Неужели хлорпикрин так же и на лис воздействует? Оказалось, что именно так. Минут через пять из норы появилась шатающаяся из стороны в сторону лиса, на морде которой хлорпикрин нарисовал аналогичные следы. Честно говоря, раньше я лис так близко не видел (только на иллюстрациях к детским сказкам). Она мне поначалу даже показалась просто рыжей собакой, но старшина и на этот раз не дал мне ее толком рассмотреть, угостив кумушку парой ударов своей дубины. Затем, наверное (просто не помню), старшина добил оглушенное животное с помощью охотничьего ножа.

Уж как-то очень быстро все это закончилось. Прямо как в том анекдоте про мужика, который долго готовился к просмотру боксерского поединка, пиво закупил, чипсов, уселся поудобнее, а… бой закончился в первом раунде нокаутом. Такое же недоумение было и у меня. Я думал, мы будем долго эту лисицу выслеживать, красться за ней, стрелять и так далее А тут бац, бац – и без единого выстрела мы уже идем домой с добытой лисой. И я, собственно-то, практически ничего полезного на данном мероприятии не сделал. Но, несмотря на это, старшина подарил мне потом шкуру с той лисицы, а другой прапорщик взялся ее выделывать. Но то ли он что-то там намудрил с квасцами или еще чем-то, то ли по какой другой причине, мех из этой шкуры достаточно быстро (чуть ли не через год) вылез. Мех-то вылез, а память об охоте осталась (может, правда, замещенная). Вот так и закончилась моя единственная охота на лис, не имеющая никакого отношения к одноименному виду радиоспорта.

Огнеборцы (Напало)

Был у меня подчиненный – рядовой Овезгельдыев Меретдурды Амангельдыевич. Здесь в фИО ничего менять не стал. Вряд ли он или кто-то из его родни эти строки когда-нибудь прочтет. Уж с двадцать лет минуло, но я помню его идентификатор в человеческой системе координат. А вот имена с отчествами его папы и мамы, а также его двенадцати братьев и сестер – не помню. А тогда помнил, по уставу какому-то положено было. Типа вникание в заботы и нужды подчиненных. Все же было для блага человека и во имя человека, и некоторые даже знали этого человека.

Ну так вот, служил у меня во взводе рядовой М. А.Овезгельдыев. Во взводе он, правда, по большей части только числился, а основное его место несения службы было на хоздворе нашей роты, где он с коровами, овцами и всякой птицей домашней управлялся. А на живность его поставили, потому что русский язык он плохонько понимал (ну почти как я английский). Но не всегда моему подчиненному доверяли только хвосты у коров крутить. Иногда и более ответственные задания поручали. Ну, там кабелегоны рыть или посыльным сгонять (нет, не за самогоном, это шибко ответственно), а просто за офицером или прапорщиком по тревоге.

Вот в один из таких разов прибегает ко мне Овезгельдыев. А я как раз с дежурства суточного оперативным сменился. Даже, кажется, успел горизонтальное положение в кровати занять, вот только заснуть не успел. Я встал, увидев Амангельдыевича, и спросил: «Чего там случилось?» «Згарэло, товарыщ лейтенант», – ответил Овезгельдыев. Я даже чуточку напрягся.

– Что сгорело-то?

– Всэ згарэло.

Я начал быстренько одеваться. Уже по дороге, когда мы бежали в часть, я попытался выяснить все-таки масштабы бедствия.

– Что, и казарма сгорела?

– Згарэла, товарыщ лейтенант.

– И командный пункт сгорел?

– Згарэл.

– И РЛС с ГСМ?

– Всэ згарэло.

Последний ответ меня чуточку успокоил: если бы рванул склад горюче-смазочных материалов, то даже в моей хате стекла повылетали бы, а так я ничего не слышал. Когда в параллельной роте нашего полка, кажется в Тульчине, такой же склад при заправке рванул от статического электричества, то от роты мало что осталось.

Уже подбегая к части, я еще издалека увидел целую и невредимую казарму, над которой не вилось ни единого дымка. Станции локационные и связные тоже стояли без видимых изменений. Оказалось, что сгорела только моя радиостанция на командном пункте, но сгорела классно. Весь потолок был черным от копоти. Его потом раз несколько белили, пока гарь не перестала проступать. Даже помню, что реально в моей радиостанции Р-118 БМ тогда накрылось, – выпрямительные блоки ВСР. Таких уже найти не удалось, взяли похожие трансформаторы с разбившегося на учениях высотомера. Но они по крепежу в мои ВСР не устанавливались. Тогда замотали их в самые обычные солдатские портянки, чтобы они с корпусом не коротили, и вот в таком виде просто положили их в блоки ВСР. Таки работала эта станция до моего дембеля. А Овезгельдыева на радостях, что его «всэ» во фразе про «згарэло» равнялось всего лишь радиостанции, я даже наказывать не стал. Ведь он не корысти ради, а токмо во исполнение воли пославшего его командира.

Огнеборцы (Окончание)

Были и другие случаи в моей армейской практике, когда огонь вспыхивал там, где его совсем не ждали. На один такой эпизод я уже картинку рисовал, как по своей же дурости чуть командный пункт не спалил, пустив напругу в шестьдесят вольт по кроссировочному кабелю. Там, правда, все хорошо закончилось. Следующие картинки про огнеборство здесь дорисую.

Начну издалека. Повседневная офицерская форма была пошита из какой-то очень хреновой синтетики. Помню, капнешь припоем на штаны, случайно, разумеется, и на них (штанах то бишь) сразу дырка образуется. Заплату, опять же, ставить опосля надобно и на ногу обожженную дуть. Но одно дело, когда маленькая дырочка, – это еще куда ни шло, а когда большие?

Пришлось мне как-то с паяльной лампой работать. Что я с ее помощью делал – хоть убей, не помню, но делал. Эту лампу еще предварительно зачем-то на костерке разогревали. Тоже не помню зачем, а вот факт помню. На земле два кирпича стояло, под ними маленький костерок, а сверху лампа эта, вся закопченная от предыдущих разогревов. Я рядом с этим сооружением на корточках сижу и жду какое-то время, сколько мне сказали. Потом я поднимаю эту лампу и у нее дно начинает отваливаться, то ли от того, что я ее подкачивать стал, то ли просто от ветхости. Дно отваливается, бензин мне на штаны выливается и, как само собой разумеющееся, вспыхивает…

Буквально за несколько дней до этого, я видел носящегося по позиции солдатика, объятого пламенем (об этом чуть позже), и как за ним сослуживцы бегали, пытались его с ног сбить и шинелями накрыть, чтобы огонь погасить. Не знаю уж, это ли или что-то другое сработало (ведь как в экстремальных ситуациях мозг работает – до конца не понятно), но бегать я не стал. Упал на землю, благо она после дождя была, и кататься по ней начал. Через какое-то приличествующее время, сильно вывозившись в грязи, я погас. Поднялся, стал себя на предмет травм осматривать. Вроде все цело, самое главное не пострадало, на ногах ожогов вроде тоже нет, только волосы на них опалило. И тут меня прошибает ржач… От штанов у меня остались только шорты, но по бокам, свисая до самой земли, болтается кант красный, что в брюки при покрое вшит был. То есть кант оказался более огнеупорным, чем основной материал повседневки. Когда я в канцелярию роты в таком виде вошел, то все находившееся там офицеры и прапорщики тоже кто заржал, а кто пол-лица рукой прикрывал. Хорошо еще, что все без последствий обошлось. Старшина мне потом какие-то старые свои штаны отдал. Я в них, кажется, так до отпуска и проходил, а в отпуске новые за свои кровные купил.

Ну и теперь напоследок про солдатика, горящего на службе, в прямом смысле этого слова. Плац в нашей части был заасфальтирован только наполовину, и то исключительно благодаря личным снабженческим качествам старшины. Если бы не он с его связями, то ни столбов осветительных, ни дорожек заасфальтированных с бордюрами, да и много чего другого в роте нашей не было бы. Он где баш на баш, где просто подберет, что плохо лежит (как со столбами было), и все в часть тащит. Не то что другой прапор, который, наоборот, все домой пер. А с плацем что-то долго у нас не вытанцовывалось. Личный канал поставки по асфальту у старшины нарушен оказался, вот и стояла рота наша с плацем, часть которого была только щебенкой засыпана. А так как событие засыпки произошло уже давно, то сквозь щебенку трава пробиваться стала. Непорядочек. Вот и поручили солдатику одному соляркой эту часть плаца залить, чтобы трава расти перестала. Про солярку-то сказали, а что ее поджигать якобы нужно – никто не сказал. Это уже личная инициатива рядового была, которая ему же боком и вышла. Зажечь соляру значительно сложней, чем просто бензин. Со спички не получится, но он как-то все-таки ее разжег, ну и сам вспыхнул. Потом побежал, пламя от этого только сильнее разгорелось. За ним гоняться стали, в конце концов сбили с ног и потушили, у него, правда, ожоги были, хотя и не очень сильные. Насколько помню, его даже в госпиталь не возили, сам оклемался. Засим мои воспоминания об огнеборстве заканчиваются, и очень надеюсь, что новых не появится.

Поощрения и взыскания

«Сведения о награждении» (читай – поощрениях) – есть такой раздел в собирающейся вроде кануть в лету трудовой книжке. У меня туда как-то очередное место работы вписали. Это когда странички соответствующие в книжице той закончились. Ну прямо как у Аллы Борисовны, которой Киркорова по аналогичной причине в паспорте в графу «дети» внесли. А вот взыскания в трудовую не пишутся, исключая, конечно, увольнение по статье.

В армии под поощрения и взыскания целый устав отведен. Дисциплинарный. Он, конечно, не только сим ограничивается, но по существу там всё вокруг этих двух терминов вьется. В уставе четко (как вояки считают) прописано: кем, как, на кого и какое можно наложить (заметьте, не обложить) взыскание и применить поощрение. Глаголы-то какие – «наложить» про взыскание и «применить» про поощрение. Душа поет. Впрочем, казенный язык завсегда красив.

А с другой стороны – «устав – норма жизни военнослужащего». Каждое слово как топором вырублено, вышестоящие отцы-командиры другой эпитет применяли: «Устав – кровью написан». Спорить не буду, они же вышестоящие, им оттуда лучше видно.

Вернемся-таки к уставу, дисциплинарный который. Списки его взысканий и поощрений жестко фиксированы и ограничены. Мне, слава богу, не довелось всех пунктов с обеих страниц этого меню отведать, но кое-что попробовал и оттуда, и оттуда.

Начнем с поощрений, они и в уставе раньше идут. Точно помню, как гаркал или все-таки лаял перед строем: «Служу Советскому Союзу!» Это ведь тоже поощрение, благодарность называется. Еще где-то дома у родителей должна валяться фотка с моей физиономией на фоне знамени полка. Там еще, если присмотреться, видно объявление, что тогда-то и во столько-то состоится партийное собрание с повесткой: «Отчет коммунистов о проделанной работе на втором этапе перестройки». Получается, что у перестройки, оказывается, даже второй этап был. Нигде больше такой классификации не встречал. Это, наверное, восемьдесят девятый год был. Вот и все мои поощрения, дальше следуют только наказания. Еще помню, как мой командир роты говорил, что мы очень часто забываем поощрять своих подчиненных просто за хорошую или даже обычную работу, воспринимая это как должное, и никогда не забываем наказать за проступок, и что это неправильно. И хотя я давно уже не солдатиками командую, иногда забываю это простое правило от своего первого командира. А ведь часто достаточно для таких случаев всего лишь простого «спасибо», ну или, в крайнем случае, с прилагательным «большое».

Взысканий у меня было значительно больше. Ну не отличник я боевой и политической. Хотя, впрочем, если обкладывание (опять же не наложение) трехэтажным дисциплинарный устав взысканием не считает (специально посмотрел), то не так чтобы уж очень много у меня этих наказаний было. Губы, разжалования, предупреждения о неполном служебном соответствии – точно не было. На вид вот ставили, но что это такое – до сих пор не понимаю. И чтоб снимали меня с вида – не помню. Может, я так по сию пору на нем и стою?

На вид мне ставили на суде чести офицеров с обидной приставкой «младших». Про суды эти в дисциплинарном уставе ни слова, их по отдельному указу советских верховных законодателей учредили. Это почти что товарищеский суд плюс военная тематика. Я в этом органе войскового братства два раза отметился. По разу в год получается – хорошая результативность, хотя у некоторых и поболе бывало.

Первый раз на это судилище я попал за нарушение субординации. Писал уже частично про эпизод сей, когда майора-посредника, после того как он меня минут с пять… ми обкладывал, я его в ответ му…ом назвал. Он, конечно, опешил, но потом ничего вроде. Даже самогонку опосля вместе пили. А тут вот приезжаю в полк по какой-то надобности и на доске объявлений читаю, что сегодня состоится суд чести младших офицеров, и в повестке дня одно из дел за моей фамилией идет.

На самом деле в действе том ничего страшного нет. В обычном учебном классе за партами сидели эти самые младшие офицеры. За президиумной партой товарищи судьи с майором каким-то во главе и еще капитан со старлеем из полковых по бокам. Подсудимый выходил вперед и становился рядом с председательствующими. Далее зачитывались прегрешения провинившегося, потом могли быть еще и вопросы из зала. Типа, ну как же вы так, товарищ такой-то, дошли до такой, понимаешь ли, жизни? Обвиняемый обычно что-то млеял и блеял, а затем все судьи единогласно выносили ему какое-то наказание, как правило, не шибко суровое.

На обоих судах, где меня фемида военная взвешивала, передо мной еще одному и тому же офицеру младшбму косточки судьи перемывали. Я не удивлюсь, что он вообще зиц-подсудимым в полку у нас числился, я его за два года в трех званиях видел. Но не все с повышением, нет. Первый раз я его старлеем наблюдал, потом простым лейтенантом с пустой дырочкой от звездочек на погонах, а затем опять старлеем. На одном из общих моих с ним судов разбирали случай, как он выпимши на рынке дебоширить стал. При этом, когда его попытались менты утихомирить, то он сначала им навалял, а уж потом, как патруль военный нарисовался, то и тем перепало. В результате его, конечно, скрутили, а как протрезвел или, может, еще в холодной какое-то время посидел, то его на суд чести своих же товарищей вынесли (фигурально, конечно). Еще запомнилось его последнее слово перед уважаемыми судьями: «Ну почему так получается? Другие вот выпьют – и все у них нормально, а я как выпью, то обязательно в какую-нибудь историю попаду». И ведь правда попадал.

Второй раз меня судили за то, что я в торец солдату, точнее сержанту, дал. Сам потом заставил его на себя рапорт написать. А дело было так. Я был оперативным, тревогу объявили, настал черед солдатам оружие раздавать, а дежурного по роте нет, именно у него по инструкции ключи от оружейки хранились. Стал выяснять, где же дежурный-то? В самоволке, оказывается. Подошли к оружейке, а на ней замок не закрыт, только наброшен, чтобы издали казалось, что закрыто, и единственная преграда на пути к оружию только печать пластилиновая на ниточке с бирочкой. А у нас КПП нет, только патрульные в вечернее время ходили по периметру с автоматами, но без патронов. Так что заходи в оружейную кто хочешь, она фактически отрыта, и бери что можешь. Утрирую, конечно, в оружейке еще шкафы металлические были и под автоматы, и под патроны. На них тоже замки имелись, и, насколько помню, те закрытыми были. Но тем не менее. Тревогу как объявили, то не до сержантика стало. Просто заставили нас крутиться с РЛС, и ни на какие учения мы в тот раз с оружием не поехали. Через какое-то время готовность понизили до «постоянной», а еще через пару часов, уже в ночи с б… к вернулся сержантик наш, дежурный по роте. Я его в канцелярию роты завел. Где был, спрашиваю. Он: «Да я тут по позиции ходил, патрульных проверял». То есть про тревогу он, получается, совсем не знал. Ну да ничего, я ему рассказал и про тревогу, и про оружейку открытую. Ну и в воспитательных целях или для своего успокоения, трясло меня конкретно, один раз приложил его. А потом посадил за стол, дал бумагу, ручку и заставил рапорт писать, за что я его ударил. Сержант тот сначала ничего не хотел писать, но я настоятельно рекомендовал ему исполнить мое приказание. В результате – ему ничего да и мне почти тоже. Выговор всего лишь на втором судилище объявили. Засим и эта страница, поощрительно-взыскательная, закрытая стала.

Зарница

Так уж получается, что многим мальчикам, независимо от возраста, начиная с тех, кто только ходить начал, и до убеленных сединами или вообще лысых, иногда хочется в войнушку поиграть. Обычно это тем хочется, кто ни разу даже и не примерялся к лямке солдатской, хотя бы на действительной отметившись.

Сейчас для любителей отведать нелегкого хлебушка солдат и полководцев масса возможностей имеется, от ставшего уже теперь привычным слова «пейнтбол», лазерных тиров, кучи других тиров и полигонов, включая танковые, до банальных компьютерных симуляторов и стратегий. Были б деньги – и почти любой ваш каприз будет удовлетворен. Не то что в наше мохнатое социалистическое время, когда исключительно для пионеров существовала одна-единственная военно-патриотическая игра под гордым названием «Зарница».

Играли в «Зарницу» обычно в лагерях пионерских. Я аж целых два раза удосужился. Насколько помню, цель была найти и захватить знамя противника. Так как пулялок цветными шариками на тот момент у нас не наблюдалось, то прямые поединки решались врукопашную. Бились, разумеется, не до крови (хотя и она случалась). По правилам надо было сорвать с противника какой-нибудь заранее заготовленный аксессуар. Один раз это были собственноручно пришитые бумажные погоны. В другой раз для этих целей использовались нарукавные повязки или шевроны, точнее не помню. Один элемент с противника сорвал – он ранен, два – извиняйте, убит.

Первый мой пионерский лагерь был прямо в родном городе и даже в моей же школе. Приходили мы туда поутру, линейка, наверное, была (не помню), затем нас всякими пионерскими мероприятиями развлекали, а вечером – до дому, до хаты родительской. Всем хорошо: и ребенок под присмотром, по улицам в каникулы не шляется, и родители спокойненько себе работают, об сем не заботясь. Да и развлечения, воспитателями придуманные, не все занудными были. В каком-то из лагерей этих пионерских, мной посещенных, я в кружок чеканки ходил. И даже после выхода из лагеря того на свободу, помню, канючил у родителей купить мне какие-то материалы и инструменты для чеканки. И ведь покупали. Чем бы дитя ни тешилось… Через какое-то время, правда, угас у меня интерес к работе по металлу, как и к маркам и этикеткам спичечным в свое время.

Ой, опять меня занесло. Мы же про «Зарницу». Так вот, про нее, родимую. В первый раз именно в том городском пионерлагере мы в игру эту поиграли. Прямо через дорогу от нашей школы был лесок. Сейчас-то он благоустроенный, дорожки асфальтированные, лавочки, урны, буреломы все расчищены. Любо-дорого смотреть. Только теперь он больше на парк смахивает. А в пору моего отрочества лесопарк тот больше на лес походил (ну и деревья, конечно, выше были). Вот в том леске и разыгрывались события моей первой «Зарницы».

Пришили нам воспитатели наши (или мы сами) бумажные погоны к пионерским рубашкам. Разделили нас на две противоборствующие стороны и послали в горнило «гражданской войнушки». Дальше мы уже среди своих однополчан еще на подотрядики разбились и пошли флаг вражеский искать. В моей боевой группе еще два пионера значились. Кто из нас командиром был, не помню. Наверное, каждый думал, что он тут главный. Стали мы тихонечко, по-за кусточками, избегая открытых пространств, двигаться в сторону от своего флага. Разумно предполагая в противоположной стороне флаг конкурентов разыскать. Двигались мы так, двигались, завернули за кустик один, а там… ба! – мужик или парень какой-то валяется. Это мы только потом поняли, что он пьяный был, а тогда не врубились.

Увидели валяющегося – и нет, чтобы убежать, а мы остановились как вкопанные и шушукаться начали. Тут он возьми да и проснись. Встал он, пошатываясь, и взор своих мутных глаз на нас пытаясь сфокусировать. Мы чуток отодвинулись от него назад, но опять почему-то бегством не стали спасаться. И тут у мужика или парня в глазах искорка разума блеснула и разгораться начала. Он погоны наши увидел.

Шагнул он нетвердой походкой к ближайшему из нас (это точно не я был) и вопрос задал:

– У тебя брат старший есть?

– Н-е-е-т, – промямлил мой «боевой» товарищ.

– А вот если б был, и пришел он из армии, да увидел бы на своем младшем брате погоны эти, то подошел бы он к нему, сорвал их и сказал: «Хватит, отвоевались, пущай другие воюют».

Все это сопровождалось реальным срыванием погон с ближайшего моего сослуживца.

Нам бы хотя бы здесь – взять и убежать, но мы как под гипнозом были, только чуток назад пятились и на парня этого пялились, как кролики на удава. За первым разжалованным последовали второй и третий, включая меня, а мы все не убегали. Как уж мы дальше из этой истории выкрутились, хоть убей, не помню. Может, пионервожатый появился или парень тот опять спать завалился. Честно не помню, но выкрутились как-то, и без каких-либо ощутимых последствий. Если, конечно, не считать, что нас все-таки «убили», согласно правилам «Зарницы», и без единого боестолкновения с «реальным» противником.

Вторая моя «Зарница» разгоралась уже в пионерлагере под Туапсе. В той игре никаких подобных экстраординарных событий, выпадающих из общей канвы «боевых действий», не было. Запомнилось только, что начали «воевать» мы с утра, еще темно было, и я штаны свои (типа тренировочных) наизнанку надел. Заметил, только когда рассвело, и в каком-то овраге переоделся, чтобы меня сильно не побили ни свои, ни чужие. Еще след в памяти оставил антураж той «войнушки». Действие проистекало рядом с заброшенным, недостроенным городом с пятиэтажками, и даже девятиэтажки, кажется, попадались. Все так компактненько. Воспитатель потом рассказывал, что начали там город строить, а грунт оказался какой-то нехороший. Вот так и бросили, не достроив. Нас, правда, совсем уж в развалины эти не пускали. Рядом «воевали».

И это все. Туапсинская «Зарница» была последней в моей биографии. За ней, лет где-то через десять, шла уже служба в регулярной армии Страны Советов.

Был один – станешь ноль

Сегодня день дальней авиации ВВС России. По телевизору в новостях первого канала показали сюжет, как дальние авиаторы несут свою непростую службу на стратегических Ту-95. Как их над нейтральными водами сопровождают натовские перехватчики, и причем, со слов командира нашего бомбера, шли эти «дружественные» коллеги на расстоянии всего три метра от крыла нашего стратега, что в общем-то чревато. Сразу вспомнилась одна историйка, которую мне дядя мой рассказывал.

Дядя мой служил в военной авиации в стародавние времена. Еще до того, как Хрущев решил радикально сократить численность надводного флота и авиации, объявив их исключительно целями для ракет. Вот после этого дядю и сократили, и перешел он в гражданскую авиацию. Дядя был штурманом, но в каких конкретно подразделениях ВВС он служил – не знаю, то ли в дальней авиации, то ли в транспортной. Сейчас уже не спросишь, бо улетел он уже с этой планеты. А картинка вот какая.

К ним в воздушном пространстве над нейтральными водами тоже постоянно пристраивались тогда еще менее «дружественные», а если быть точнее, то «вероятные противники» из империалистического лагеря. Встречи эти в воздухе были до того обыденными, что пилоты не только бортовые номера, но даже физиономии пилотов с противной стороны выучили. Подлетали они тоже очень близко, через колпаки кабин друг друга лицезрели. Радиообмена между бортами не было, а вот жестами обменивались. Один америкос периодически показывал нашим поднятый вверх палец указательный (хорошо хоть не средний), а затем делал из указательного и большого цифру ноль. Наши это расшифровывали так: «Был один – станешь ноль». Летали-то они в одиночку. А наши ему в ответ задирали кверху ногу в сапоге и хлопали по нему, подразумевая: «Ты черный, как мой сапог». Афроамериканец, видать, за штурвалом сидел у натовцев. Сейчас задумался: а что, получается, наши тогда, в начале шестидесятых, в сапогах летали? Вроде в кинофильмах старых у летчиков унты на ногах показывали. Хотя это может еще древнее кадры, когда герметичности не было в кабине. Спросить-то сейчас реально не у кого. Яндекс на фразу: «Был один – станешь ноль», – ничего толкового не вернул. А с другой стороны, что-то я не помню, чтобы дядя мой привирал шибко. Тут же вспомнился еще анекдот про Ходжу Насреддина, как он жестами с ребенком общался, и каждый понимал эти жесты по-своему. Может, и здесь эти жесты пилотов противоположных лагерей совсем другое означали, и как их, интересно, америкос интерпретировал?

Попутно всплыла в памяти еще одна картинка, которую мне уже сослуживец мой, старлей Петрович рисовал. Он сразу после училища, которое окончил с красным дипломом, пошел командовать отдельной ротой на Курилах. И вот там, с его слов, американцы регулярно раз в неделю нашу границу своими разведчиками нарушали. А полк авиации ПВО только на Камчатке стоял. И типа наши истребители смогли бы взлететь оттуда, долететь до места пуска ракет, и даже сбить разведчик получилось бы, но вот обратно вернуться – уже нет. Горючки бы не хватило, а дозаправляться в воздухе те истребители по конструкции не могли. Только катапультироваться оставалось, а море там отнюдь не теплое. До прихода спасателей вряд ли бы живыми дотянули. Но ведь если бы приказали нашим, то и полетели бы, и сбили, и катапультировались бы. За правдивость картинки тоже не отвечаю. За что купил, за то и продаю.

Просто они другие

Просматривал я тут свои армейские рассказы. Типа перечитывал пейджер – нашел много умных мыслей. Какая-то не шибко приглядная картина получается. Пьют практически по-черному, безобразия нарушают, начальство вышестоящее все сплошь дебилы. Неужели все так и есть? Все, да не все.

Пили в армии всегда много. Взять хотя бы Куприна с его «Поединком», как там он писал: «Вообще пили очень много, как и всегда, впрочем, пили в полку». Но одно дело просто пить, и совсем другое – пить и о службе не забывать. Даже если тебя сразила непомерная доза алкоголя (а в бою пуля), но солдат твой выполнил поставленную боевую задачу – значит, ты не зря его учил.

До армии, да и после, мне частенько говорили: да они тупые, солдафоны. Только строем ходить и умеют. Не поварившись в этом котле, я и сам так думал, но, послужив чуток, мнение свое изменил. Просто они действительно другие. Вот мы на обычной, штатской работе восемь часов оттарабанили – и свободны, как ветер в поле. Могут, конечно, и на гражданке по аварии на работу вызвать, но это скорее исключение, а не правило. А в армии сидишь ты с девушкой в кинотеатре, смотришь кульминацию на экране, а тут в зрительный зал вбегает солдатик-посыльный и орет: «Лейтенант такой-то, на выход!» Или в два часа ночи ты сладкие сны видишь, отсыпаясь после суточного дежурства оперативным, а тут сирена, и ты опять в часть бежишь. Но и это не главное. Главное в том, что настоящий кадровый военный всегда находится в готовности, и если что, то он первым на защиту, как бы это высокопарно ни звучало, Родины встанет. И не каждый на такое пойдет, чтобы двадцать четыре часа триста шестьдесят пять дней в году и лет двадцать или поболе в таком режиме. Я вот два годка подневольно послужил, так и дальше не захотел.

Ну а насчет тупые в прямом смысле этого слова, то бишь не шибко умные, так тут тоже как-то не вытанцовывается. Служил я в радиотехнических войсках, если переводить на гражданский язык, то занимались мы по большей части эксплуатацией, обслуживанием и ремонтом радиоэлектронной аппаратуры. То есть практически это работа инженера. Еще и солдатики в подчинении имеются, их же обучать надобно, да и управлять тоже. А это уже почти что менеджмент среднего звена. И что, разве может быть тупым инженер минус менеджер, да еще и снабженец по совместительству? Может, конечно, но не как правило (по моему скромному разумению).

Ну и помимо постоянной готовности, знаний и умений еще и смекалка часто военных выручала. Тут напоследок картинку нарисую. Учения у нас какие-то шли, и вдруг бац – у меня выходит из строя радиостанция, по которой мы цели наверх выдавали. Я – диагностировать, смотрю, только чтобы разобраться, может часов пара уйти. Что делать? Весь в непонятках. Посмотрел на это командир, посмотрел да и выдал: «У тебя же в кунге ЗИЛ-157 вторая радиостанция стоит. Запускай ее, бросай туда полевку, сажай телефониста, и оттуда цели наверх выдавать будем. А с этой неисправной радиостанцией потом заниматься будешь». У меня гора с плеч свалилась. Как только сказали, что выполнять, сразу все оказалось простым и понятным. Ну и кто после этого тупой? Кадровый капитан наш, командир роты, или растерявшийся сопливый лейтенантишка-двухгодичник?

Батяня комбат

Говорила же мне мама: «Не бери чужого». Вот только точного определения «чужого» не дала. Почему, например, свиснуть машинку у твоего же товарища в песочнице – это плохо, как бы тебе машинка та ни нравилась. А вот принести с работы, вроде как случайно, готовальню с рейсфедером для выщипывания бровей или набор карандашей кохиноровских – это вроде как даже и ничего. Или вот сейчас через турникеты в метро без оплаты перепрыгнуть – это как? Хотя в наше время, когда метро пятачок стоило – не прыгали. Единый иногда с противоположного от контролерши конца турникетов передавали, но не прыгали. Ничего на этот счет мама не говорила. Да и чего это я на мать наезжаю? Мама – это же святое.

Наверное, это все идет от старого социалистического лозунга «Все вокруг колхозное, все вокруг мое». И хоть боролся с этим еще Иосиф Виссарионович, давая стригунам колосков на колхозных полях нехилые сроки, да и строй в стране нашей уже лет двадцать как капиталистический, а все равно старая закваска дает о себе знать. Как не было, так и нет четкого разграничения на свое и чужое. Казалось бы, чего проще, все, что не твое, – чужое. Может, так надо будущие поколения учить?

На одной из своих многочисленных работ в одной очень крупной, по российским меркам, компании, помню, одного моего коллегу уволили за пачку принтерной бумаги, которую он, не иначе как по забывчивости, домой прихватил. А у нас, оказывается, в вентиляционных решетках видеокамеры стояли и действия наши фиксировали. Вот это и зафиксировали. Ну и через какое-то время прилюдно уволили парнишку того. Правильно уволили коллегу моего? С одной стороны – да, а с другой… Помню, как сам на той же работе планировал сколько-то листов бумаги домой прихватить, хотел что-то дома у себя дораспечатать, а время уже позднее было, и магазины не работали. Но что-то меня остановило или просто забыл, а то бы точно впереди парнишки того с треском вылетел, может, и с нехорошей записью в трудовой. Но бог миловал. И в армии только в самый последний момент меня бог помиловал, но ведь помиловал же.

Когда полк расформировывали, я в этом процессе активно участвовал, развозя по оставшимся в строю подразделениям все, что в полку списать не смогли. Ну и пока меня в роте не было, нам тоже подарочек от полка обломился – радиостанция Р-140. Привезли ее безо всяких документов сопроводительных, никто ее не принимал, так станцию ту прямо в кунге, но без шасси и бросили у капониров. Я, когда приехал, посмотрел – блоки вроде все исправные, но ни антенн, ни движка бензинового – абэшки, ни ЗИПа (ну это как само собой разумеющееся), ничего этого в наличии не было. Все-таки станция та в армии тоже уже годков поболее десяти отслужила. А вот что было в комплекте станции той, так это приборчик классный. На гражданке такой авометром кликали, то есть измерял он и напряжение, и сопротивление, и силу тока. Реально классный прибор был, даже, кажется, не стрелочный, а цифровой. И полярность он сам определял и менял, если надо, и диапазон измерения, и тип тока постоянный/переменный выставлял в зависимости от этого самого тока, и лампочки там разные подмаргивали, чуть ли не светодиоды. Ну не прибор, а игрушка. А до этого у нас под напряжение – вольтметр отдельный. И на нем не дай бог полярность перепутать или диапазон выбрать ниже, чем есть на самом деле. Например, от нуля до 100 вольт, а в цепи – 220, – предохранитель сразу полетит. Под силу тока свой прибор – амперметр, тоже с массой регулировочных переключалок, под сопротивление – омметр. А здесь все в одном флаконе, большой, правда, флакончик, с ящичек деревянный. Ну, это как все в армии водится, компактного там не держат.

Ну очень мне тот приборчик понравился, особенно как я с ним еще и поработал. Загляденье просто. И стали у меня в голове мысли коварные зарождаться, как бы мне приборчик тот в категорию «личная собственность» перевести. Да и чего мыслям-то зарождаться, мозг, понимаешь, напрягать. Ведь нету это прибора в моем взводе роты нашей ну ни по каким документам. А раз нету, то с меня какой спрос? И сразу легко так на душе стало, спокойно.

А тут и время дембеля подкатило незаметно. Стал я акты передаточные оборудования взвода писать вместе с подчиненным своим прапорщиком Ульянычем. Составил акты в трех экземплярах: один – для роты, чтобы Ульяныч знал, что принял, второй – в батальон Тернопольский и еще один себе, на всякий случай. Приехал в батальон, пошел к связному начальству. Капитан там какой-то рулил, я его в первый раз видел. Посмотрел он ведомости и говорит: «Что ж ты, лейтенант, столько добра государственного профукал? Вот тут по бумагам моим у тебя вторая станция Р-140 в полном комплекте должна иметься, и антенны там, и прибор, и движки. А ты мне что за акты принес?» Я свою песню запел, что мне сто сороковую, вторая которая, вообще без документов привезли и в мое отсутствие. Капитан – свое, и еще вспомнил мне про полевку и антенны, сгоревшие на учениях под селом Воробиевка. В общем, по полной хотела меня Родина раскрутить. Делать нечего, пришлось и мне «вспомнить» про прибор, так мне понравившийся. Типа нашелся он уже после составления актов, и я его сюда в Тернополь привез, вот только поначалу подзабыл про него. Капитан немного смягчился, но линию свою гнул дальше. Так меня это все зае…, что я сказал любимую фразу нашего старлея Петровича: «Сколько той жизни осталось. Давайте, товарищ капитан, считайте уж, сколько я там Родине нашей должен остался». Капитан, потирая руки, повел меня в финчасть. Там местный прапорщик, недолго покрутив ручку арифмометра, выдал, что мне с отпускными и подъемными положено где-то рубликов 500 (точнее не помню), а за утраченную технику из этого вычтут порядка 270 рублей. «Да и ладно», – подумал я, сказав: «Где расписаться?» И тут в финчасть заглянул комбат.

Командира нашего Тернопольского батальона я до того видел раза два, мы же прежде Коростенскому полку подчинялись. Комбат имел чин майора и был плотно сбитым невысоким мужчиной лет тридцати пяти, в говорке нажимающим на «о», и очень жизнерадостным, в отличие от занудно-унылого капитана, его зама по связи, с которым я только что с полчаса бодался про якобы утраченное имущество роты. Майор, зайдя в финчасть, огляделся, увидел нас и спросил, обращаясь к связному капитану: «А чего это вы тут делаете?» Капитан, указывая рукой на меня, начал вещать своим заунывным голосом: «Да вот, старший лейтенант такой-то демобилизуется, а у него в имуществе закрепленном недостача, ну вот мы здесь и готовим ведомость на удержание из его отпускных». «А чего там у него не хватает-то?» – задал второй вопрос майор, и продолжил: «Дай-ка ведомость». Быстро пробежавшись по списку, комбат задал еще один вопрос капитану: «А ты чего, все это списать разве не можешь? Там из серьезного, только движок абэшка, да и то она уже свой срок, небось, отслужила?» Капитан опять начал своим пономарским голосом: «Да вы же знаете, товарищ майор, как это все сложно. Столько документов готовить». Тут комбат перебил своего связного зама: «Послушай, капитан, этот лейтенант, – тут он повернулся в мою сторону, и поправился: – этот старший лейтенант долг Родине в два года своей жизни молодой отдал. Границу, так сказать, стерег, а ты у него еще и деньги отобрать хочешь. Да ему вообще за все спасибо сказать надо». Дальше майор опять обернулся ко мне и продолжил уже в мой адрес: «Лейтенант, ты иди пока, погуляй часика два, а то мне тут с капитаном кое-какие вопросики порешать надо. Ну а потом заходи прямо в мой кабинет».

Я вышел из финчасти, а потом и просто из части через КПП, решил напоследок еще раз прогуляться по Тернополю, как майор порекомендовал. Настроение у меня поднялось, появились серьезные надежды, что отпускные я получу в полном объеме (хотя если б и вычли – катастрофой это бы для меня не стало). Тут – ба! Смотрю – магазин книжный, очень я их в ту пору жаловал. Зашел, в букинистическом отделе несколько книжек выбрал и купил. Потом думаю, надо же что-нибудь комбату подарить за его участие, даже если не выгорит с деньгами, то хотя бы за слова его – про спасибо мне за службу. А что, книга же, как тогда говорили, – лучший подарок. Вот ее и подарю. А может, все-таки надо было за коньячком сгонять? Но сейчас-то чего об этом жалеть… Выбрал я из купленных книг самую лучшую, как сейчас помню, – Брэдбери «Вино из одуванчиков». Даже немного жалко стало дарить, сам же ее еще не прочитал, но долг платежом красен. Решил подписать, а чего писать-то? Долго думал, и потом родилось простое: «Моему комбату: командиру и человеку». Песню группы «Любэ» про «батяню комбата» на тот момент еще поголовно не пели. Она появилась только пять лет спустя.

Через два часа я, как и договаривались, вошел в кабинет майора. Тот сказал, что с капитаном он вопрос утряс и я могу спокойно получать свои отпускные. Я поблагодарил его и подарил ту самую книжку Брэдбери. Майор сказал: «Спасибо», – и мы расстались, наверное, навсегда.

И пусть мне кто-нибудь после этого скажет, что в армии все командиры – козлы. Кто я был для этого майора? Никто! Мы виделись-то всего раза два-три, я к тому же еще и увольнялся, а он принял в моей судьбе участие.

А с другой стороны, чем я в ситуации с прибором оказался лучше некоторых прапорщиков, которые все со службы тянут? Ничем. Так что – не судите, да несудимы будете. Или: кто без греха, пусть первым в меня камень бросит.

Прощание с Красной армией

Прощание мое с Красной армией было долгим. Не отпускала она меня. Здесь даже не беру в расчет продолжительные бухаловки в роте, батальоне и уже на малой родине в кругу бывших корешей. Нет, речь идет о формальном переходе в статус гражданского человека из соответственно военного. И все, как всегда, из-за российского раздолбайства.

Призывался я в полк, что в Коростене стоял, его за время моей службы расформировать успели. Именно там мне в обмен на военный билет офицера запаса выдали более тонкую, но тоже зеленую книжицу с заголовком: «Удостоверение личности офицера». А увольнялся я уже из Тернопольского батальона, где мне первоначальную «ксиву» не выдали, а только подорожную и, наверное, еще какие-нибудь сопроводительные документы. А остальное, сказали, тебе в военкомате местном выправят. Я и поверил.

Приехал я в свой Калининград, подмосковный который. Просох немножко опосля отходняков или уже приходняков. И поперся в свой военкомат за настоящими документами истинно гражданского человека. А мне мой военный билет офицера запаса не выдают. Нетути у нас, говорят. Вы куда его сдавали? В полк, отвечаю. Ну, вот туда мы запрос и пошлем. Да его ж расформировали, я в ответ. Значит, в корпус отправим. Все как учили, по команде. А мне-то на работу устраиваться надоть, а без этого тагумента никуда не берут, даже дворником. Ничего не знаем, приходите завтря, в военкомате талдычат.

И завтра пришел, и послезавтра. Результат нулевой. Деньги уже заканчиваться стали, что Министерство обороны мне на дембель выдало, а я все в военкомат хожу безрезультатно. Стал их уже чуть ли не умолять хоть какой-нибудь дубликатик выдать, чтобы на работу устроиться. Но сначала тоже безрезультатно. Справедливости ради заметить стоит, что в конце концов выдали мне самый что ни на есть законный дубликат военного билета, но до того радостного дня много раз я о порог военкомата спотыкался.

И вот в один из таких безрадостных дней пришел я к майору, которому моя судьба на перепутье была вверена, а у него в кабинете еще какой-то перец сидит. Я типа извините, подожду. Но не тут-то было. Майор расцвел: заходи, брат, тебя только и ждем. Зашел. Майор мне: «Ну что, брат, работу нашел?» Я: «Да как найдешь-то, вы ж документа не даете, а без него никуда». «Не кручинься, – говорит майор, – поможем мы твоему горю. Вот как раз мужик этот, что сидит у меня, в ОБХСС людей служивых набирает». Для тех, кто не помнит или не знает, ОБХСС – это Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности, милицейское подразделение, ныне почившее в бозе. «Вот ты до кого в армии дослужился, – продолжил майор. – До старлея? А в милиции сразу на звание выше получишь, да еще на майорскую должность тебя посадим. Ну а дальше уж вы продолжайте», – обратился майор к рекрутеру. Тот соловьем запел, как у них в ОБХСС все здорово: и оклады, и премии, и санатории, и садики, и романтика опять же, понимаешь. Пропел это мужик и стих, не иначе как в горле пересохло. Тут майор опять вмешался: «А вы, мужики, курите? – Мы оба кивнули. – Ну вот и идите, покурите, пообщайтесь про прелести милицейской службы в неформальной, так сказать, обстановке». Ну мы и пошли. Вышли, значит, закурили. Рекрутер молчит. Потом тихо так говорит: «Мужик, ты это, того, не ходи в ОБХСС. Я сам оттуда увольняюсь. Подставили меня капитально. Взятку подбросили. Еле от статьи отбрехался. Извини меня, мужик, мне набор служивых как дембельский аккорд поставили». Я помолчал какое-то время, а потом выдал: «Да я вроде ни в какие органы и не собирался».

Хотя эпизодик сей еще не был последним «прости» от Красной армии. Но про это как-нибудь в другой раз.

Последние приветы от Красной армии

Вернулся я, значится, из Красной армии, получил-таки свой злосчастный билет офицера запаса, устроился на работу в родную альма-матер. Сначала инженером НИРа (научно-исследовательская работа, понимаешь, не хухры-мухры). Потом меня, как подающего надежды, на преподавательскую работу перевели. Начал ассистентом кафедры, ну и за несколько лет дослужился до старшего преподавателя. Думал ли я, будучи простым советским лейтенантом, что стану «сеять разумное, доброе, вечное» в ведущем московском вузе? Нет, не думал и даже не гадал.

А Красная армия тем временем не дремала. Не забывала обо мне, родимом. Не прошло и полгода с моего дембеля, как меня в военкомат повесткой вызвали. Я даже не испугался. Думал, может, мой старый билет нашли или еще какие бумажки надо дооформить. Пришел, а мне говорят: «Старлей, на сборы поедешь». Я как стоял, так чуть ли не сел. Только и смог выдавить из себя: «Вы чего, мужики, ох… я только полгода, как из вашей Красной армии откинулся, у меня и шинель-то еще в шкафу нафталином не пропиталась». А те: «А у вас военно-учетная специальность шибко дефицитная, никого кроме вас не нашли». Как-то я все-таки тогда отбрехался, даже без калыма, и на сборы не поехал.

В следующий раз Красная армия вспомнила об мне уже во времена первого путча. Пришла опять повестка. Жил я тогда у жены, а прописан был у бабушки, туда повестка и пришла. Когда я ее прочитал, она уже просрочена была. А так в ней написали, что я такого-то в шесть утра должен на призывной пункт явиться с трехдневным запасом продовольствия, теплыми вещами, только что без курвиметра. Не иначе как путчистов от Ельцина защищать. Но так как повестка просрочена была, то дергаться я не стал и ни на какой призывной пункт не пошел. А там и путч скоро приказал долго жить. Так что все для меня тогда без последствий обошлось. Вот сейчас подумалось, а если бы мне тогда повестку нарочным вручили, как бы я себя повел? Ну если под конвоем – тогда понятно. А так очень уж не хотелось бы за сволочей этих и тех кровушку проливать.

Больше Красная армия пока меня не беспокоила. Когда место прописки/регистрации менял, тогда приходилось в военкоматы чапать, а так как уже поболе десяти лет не менял мест обитания, то и не беспокоили. Скоро уже, наверное, последний привет от Красной армии придет – перевод из запаса в отставку.

Красный диплом

Хорошо окончить военное училище с красным дипломом? А то! Пока другие только раздолбайничали, еле-еле вытянув на синий, ты вкалывал. Нет, ты тоже, конечно, раздолбайничал чуток (не без этого), но и вкалывал. Грыз-таки гранит этой чертовой военной науки. Спроси меня в полночь-заполночь о наиболее характерных неисправностях индикатора кругового обзора или про норматив развертывания локационной станции П-12 – отвечу не задумываясь, а норматив тот еще и выполню, хоть с завязанными глазами. А когда никто из твоих друзей-курсантов не хотел командиром учебного взвода становиться, кто вызвался? И кого потом назначили? А после тебя особист училища вызывал и сказал, что руководству училища и ему лично нужно знать настроения в среде курсантов, кто в самоволку ходит, кто что о руководстве говорит, кто выпивает и откуда берет, да и вообще все неуставное. И что это не стукачество вовсе, а простое информирование вышестоящих, что ты на это ответил? Согласился, да, но никого ни разу не сдал, только отбрехивался, что все нормально, даже когда не шибко нормально было. Крутился как мог, но реально за все годы обучения никого не сдал.

И вот он, красный диплом, лишняя звездочка на погоны и назначение на должность командира отдельной радиолокационной роты на Курилах. Как же я радовался! Сразу по выпуску – и командир отдельной роты, минуя взвод или начальника локационной станции. Эдак, если и дальше так пойдет, то годков через пять-шесть могут и батальон дать, а там, глядишь, и…

Кто бы тогда, четыре года назад, мне, обычному школяру из маленького городка Брянской области рассказал, что такое служба командиром отдельной радиолокационной роты, да еще на Курилах! Что это островок четыре километра в длину и два в ширину, на котором кроме нашей роты РЛС присутствует еще запасной причал военных моряков с двумя мичманами и пятком матросов, у нас же и столующихся. А из гражданских (если не считать, конечно, семей офицеров и прапорщиков), только два метеоролога, муж с женой, вечно ругающиеся, как к ним ни придешь. И все… Остальное – только флора и фауна.

А погода, особенно когда метель и ветродуй? В пяти метрах ничего не видно, можно только держась за трос ходить, чтобы не заблудиться. Семеныч, прапорщик, начальник приемо-передающего радиоцентра всего-то метров на триста от позиции отошел, а тут метель закрутила. Два часа плутал, мы уж и из ракетницы стреляли, и шашки жгли, а он исключительно случайно выбрел. А то, что на ветер лечь можно, и он тебя держит, падать не дает? А как при ветре том на горку высотомера обледеневшую минут сорок забирался? Это еще за трос держась. Вроде бы уже забрался, а нет, опять тебя сдувает – и все по новой. Об этом разве в училище рассказывают?

А то, что отдельная радиолокационная рота – это не только станции РЛС, радиостанции, дизели, ГСМ, кабели, вооружение, а еще и с полсотни живых людей (это, опять же, если с семьями офицеров и прапорщиков считать) со своими желаниями, надеждами, амбициями? Про это что, много в училище говорили? Вон начальник взвода РЛС старлей Михаил Петрович точно думал, что его командиром роты назначат, когда предыдущий по замене на материк уехал. Но назначили меня, а я среди всех офицеров и прапорщиков самый младший по возрасту. А еще хозяйство ротное все на мне. А это, извините, от ежедневной выпечки хлеба, контроля запасов солярки, продовольствия да и много чего еще другого до квалификации нашего фельдшера, ефрейтора Леськива. Может ли он в случае чего роды принять, а то вон жена лейтенанта Савина уже с заметным животиком ходит? Ее бы от греха подальше отправить на большую землю, а Савин говорит, что рано еще, ей там жить негде. А если сегодня вечером опять готовность объявят, то мне придется жилые помещения от электричества отрубать, напруги на все не хватает. Тогда Савина эта обязательно ко мне придет и будет канючить, что ей сейчас без электричества ну никак нельзя. А что я могу, коли дизели на все не тянут?

Да чего я все плачусь-то сам перед собой же, это ж обычные «тяготы и лишения воинской службы», под которыми я подписался, когда в училище военное шел. Только там ничего не было про то, как на первой же плановой проверке роты под моим командованием нам трояк поставили, а глава инспекции открытым текстом выдал: «Ну, что, лейтенант, если хочешь на следующей проверке повыше оценку получить, то налови и навяль нам рыбки, ящичка с два. Тогда, глядишь, и на четверочку заработаешь». Да и это, в общем-то, не так страшно, можно было бы и наловить. А вот то, что два сержанта-дедушки, Смирнов и Салуквелидзе, учудили, это да! Ладно бы они молодых заставляли койки качать и поездом домой дудеть. Это еще куда ни шло. Так нет, они духов и черпаков по полной, оказывается, чморили. И все ценное из посылок заставляли себе отдавать, и спирт из медсанчасти воровали, а Салуквелидзе, этот тра-та-та-та, вообще, похоже одного молодого к мужеложству склонил. А это уже статья и дисбат ему, ну а мне пятно на всю оставшуюся биографию. Какой уж тут батальон, с роты легко снять могут. Как это все наверх докладывать-то?

Прервал все эти невеселые мысли настойчивый стук в дверь, и затем безо всяких там: «Разрешите войти», – влетел старлей Петрович и практически проорал: «Смирнов и Салуквелидзе сбежали». Я только и смог пробормотать: «Как сбежали? Куда сбежали? Куда тут вообще бежать-то можно?» Петрович уже тоном ниже продолжил: «убили патрульного, забрали автомат с двумя рожками, штык-нож и сбежали». «Что?!» – уже теперь заорал я. «А по пути еще пырнули штык-ножом жену прапорщика Ларина, видать, она им по дороге попалась. Ее уже фельдшер смотрит, говорит – жить будет», – довыдал новости Петрович. Секундный ступор, ну а потом – действовать как учили. «Возьмите еще двух прапорщиков или офицеров свободных, только Ларина не берите. Затем в оружейку, берем автоматы, я сейчас туда тоже подойду. А затем заводите тягач». «Водителя брать?» – спросил Петрович. «Нет, я сам поведу», – ответил я.

Мы уже в тягаче, кроме меня и Петровича еще два прапорщика. У всех автоматы. Куда они побежали? Куда ехать-то? На мой мысленный вопрос отвечает Петрович: «Следов на снегу нигде нет. Значит, они по дороге к причалу двинули». Тогда и нам туда же. Поехали. Зачем и почему они вообще деру дали, куда они дальше направятся-то с причала? Некуда! Видать, совсем у них крышу снесло. Патрульного насмерть, а Ларина, скорее всего, выживет. Теперь меня точно с роты снимут. Зато рыбу для проверяющих теперь вялить не надо. Петрович говорил, что среди офицеров наших, из радиотехнических войск которые, многие старлеями демобилизуются. Плакала, значится, моя карьера. Да и черт с ней, с карьерой той. Главное – уродов этих поймать, пока они еще чего-нибудь не натворили.

А вон и они. Заметили нас, побежали. Но куда ж от тягача-то убежишь, он же гусеничный. Господи, как же хочется сейчас втопить по самое не балуй, догнать, а потом развернуться на месте. Чтоб хруст костей их услышать. Но не услышишь же, движок заглушит. Как же хочется… Сколько там метров осталось? Пятнадцать… десять… пять…

* * *

«Здравствуй, мама, у меня все хорошо. Питаюсь я хорошо, даже килограммы лишние поднабрал, так что ты не волнуйся. Одежда у меня теплая, еще не сносилась, да и весна уже на носу. Люди меня окружают очень хорошие, я тебе про всех уже, кажется, и рассказал все что мог.

Извини, что долго не отвечал. Работы было очень много. Нашу часть переформировывают и перебрасывают в другое место. Куда? Извини, пока сказать не могу. Сама понимаешь. Но ведь дальше Кушки не пошлют. Посему писать некоторое время не буду. Да и мне написать тоже пока будет некуда, у части номер другой будет. Но сразу, как обустроюсь и адрес узнаю, весточку тебе дам всенепременно. Так что ты не волнуйся.

Передавай приветы всем нашим, особенно Кольке с Ленкой. Как они там? Больше прибавки у них в семействе не планируется? Сам я не женился и даже ни с кем не познакомился. Женщины здесь все только замужние, но все еще впереди. Когда переведут, может, там будет поближе к цивилизации и кто-то нарисуется.

Извини, что мои письма в разы короче твоих, ну не умею я много писать. Да и чего писать-то? Все нормально и обыкновенно.

Засим остаюсь, искренне любящий вас сын Петя».

* * *

Больше в тот, богатый на события день в в/ч № ХХХХХ никто не пострадал. Тягач «Мотолыга» остановился в двух метрах от Салуквелидзе со Смирновым, практически сразу после того, как они, бросив на снег автомат и штык-нож, подняли руки. Лейтенанта Петю с роты, разумеется, сняли. Почему разумеется? Ну, потому, что в армии командир отвечает за все. В личном деле бывшего краснодипломника появилась карандашная приписка: «Выше командира взвода не назначать!». Петра перевели на Украину начальником РЛС в кадрированную роту третьей линии. Служил он честно, от заданий не отлынивал, правда, инициативу проявлял редко, и огонек в его глазах уже не светился. По крайней мере на службе. Там же на Украине он женился на продавщице магазина, а через приличествующее время у них родился сын, которого назвали Мишей. В начале девяностых, когда развалился СССР, Петр, теперь уже Петр Николаевич, так и не выслужив положенного для пенсии срока, подал рапорт на увольнение, который в полку с радостью подписали. Вместе с семьей он вернулся в родительский дом на свою Брянщину, устроился электриком в ЖЭК. Бабушка во внуке души не чаяла, ну а с невесткой… в общем, как все. Когда настал черед Миши выбирать свою стезю для покорения этого мира, он спросил отца: «Па, а может, мне в военное училище поступить, как ты?» Отец ничего не ответил, но посмотрел так, что Миша решил этой темы больше не касаться…

Солдат вернется

Когда ты очень ждешь письма, то можешь по нескольку часов каждые пять минут заходить в свой почтовый ящик, кликать по ярлыку «Проверить почту», раздражаться, что ничего нет, переходить на какой-нибудь новостной сайт, пытаться читать разъезжающиеся буквы, а потом опять на закладку «Почта». Через какое-то время тебе приходит мысль: «А вдруг у провайдера что-то случилось с их сервером?» Ты переключаешься на другой свой почтовый ящик, пишешь сам себе письмо, и оно доходит… а нужного тебе письма так и нет. Ты загружаешь самую простую игрушку типа «Солитера», но и этот пасьянс у тебя не сходится раз за разом. Снова в почту, при этом вся твоя основная работа стоит и на службе, и дома. От тебя чего-то ждут, ты должен что-то сделать, но тебе на все наплевать, ты упорно кликаешь по «Проверить почту». А позвонить нельзя… потому что нельзя.

Так некоторые ждут почту сейчас, когда она стала электронной. А раньше, когда таковой не наблюдалось, с аналогичным вожделением ждали почтальона. Особенно в местах не столь отдаленных и в армии. Там почта была единственной ниточкой, связывающей тебя с нормальным миром, где нет часовых с автоматами, колючки, контрольно-пропускных пунктов, где ты в любой момент можешь выйти на улицу, увидеть других людей, посмотреть, как они улыбаются или грустят, просто зайти в кафешку, чтобы выпить пива или чего-нибудь покрепче. Заглянуть в кинотеатр, и при этом никто не висит над тобой дамокловым мечом. Нет этих садистов – прапорщиков, придирающихся по каждому поводу и без, нет этих шакалов-офицеров, выносящих остатки мозга и бесконечно ставящих тебя в наряды, нет этих дебилов-сослуживцев, многие из которых и по-русски-то с трудом изъясняются, только: «Асыл, бизон», – что значит «вешайся, бизон», а бизон – это ты. И все, все они норовят тебя уколоть, достать, унизить, сделать гадость. И единственная соломинка, которая может удержать тебя в этом мире, – это письмо, письмо от нее. А его все нет и нет. Уже больше месяца. О чем она там думает? Неужели не понимает, как тебе важно это письмо? Почему не пишет? Впрочем, у тебя ведь уже есть одно неотвеченное письмо, но оно от мамы, с ее вечно «тепло ли ты одет? хорошо ли вас кормят?». Ну сколько можно спрашивать одно и то же, одно и то же. Опять придется писать, как и во всех предыдущих: «у меня все хорошо, кормят и одевают нормально и так далее» Но сейчас не до мамы, сейчас тебе нужно письмо только от нее.

И вот оно, долгожданное письмо. От нее. Ты забиваешься в уголок ленинской комнаты, чтобы никто не мешал. Нервно, но в тоже время и аккуратно, чтобы не повредить само письмо, вскрываешь конверт. Почему оно такое короткое? Читаешь, а там… Там написано буквально следующее: «Здравствуй, дорогой Игорь. Прости меня, пожалуйста, но я тут встретила очень хорошего человека, с которым хочу связать свою жизнь. Ты тоже очень хороший, но два года – слишком долгий срок, и раньше я этого не понимала. Потом еще не известно, вернешься ли ты к нам со своей Украины? Не встретишь ли там кого-нибудь себе по душе или, может, уже встретил? А мне надо как-то устраивать свою жизнь. Ты еще найдешь себе достойную девушку, а мне, пожалуйста, больше не пиши. И если можешь – прости. Дата. Подпись». Как жить дальше-то?

Забот у старшины выше крыши. Белье пересчитать, ведомость на продукты выписать, заявку в банно-прачечный комбинат составить, потом опять же инвентаризация на складах НЗ. Не забыть бы чего. А… еще жинка сегодня в ночное на телефонной станции дежурит. Значит, можно с Ленкой с кирпичного о чем-нибудь договориться. Может, и срастется на этот раз. Только самогон тогда надо брать у Ульяновны, что со второй хаты по улице 8-го марта. Она честно из сахара гонит. Не то, как в прошлый раз у Снежаны брали, она, зараза, теперь бурячанку робит. Голова на утро просто раскалывается. Ладно, с этим решили. Что там еще? Краски цементной надо где-то достать, а то кодограмма секретная пришла: «Перекрасить бордюры из белого демаскирующего цвета в защитный, цементный». Кодограмма-то пришла, а краски, как водится, нет. Ищи где хочешь, и срок по приказу – до конца недели. Найдем, не впервой. Да… еще за Петровым надо бы получше приглядывать. Ему письмо с родины пришло, и он после него как в одно место мокнутый ходит. Небось, как водится, от девушки его: «Извини, нашла другого». И чего так убиваться-то, это ж к лучшему. Как там в песне поется: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло». Только как ему, дураку, объяснить-то это? Спросил же: «Не случилось ли чего? Все ли нормально?» «Да, все нормально», – отвечает. Гордый, понимаешь ли. И почему с деревенскими такого не происходит? Нет, письма им такие, конечно, тоже приходят, но они почему над собой ничего не удумывают? А вот городские… почти все сплошь слюнтяи какие-то пошли и хлюпики, особенно из института которые. Ладно, значит, повнимательней надо за ним приглядывать, у меня из окошка каптерки сортир как раз видно. Как пойдет, то и мы туда же через некоторое время. Глядишь, и обойдется. Не впервой. Если до вечера не рассосется, то надо оперативному передать, чтоб он дневальных ночью заставил докладывать, когда кто-нибудь до ветру пойдет. Ежели Петров, то тут уж пущай оперативный ноги в руки. Ладно, до вечера еще пять часов. Глядишь, и обойдется.

Ну сколько можно за Петровым этим на очко бегать? Еще подумают, что у старшего прапорщика, меня то бишь, понос. Да и хай думают. Заходим… Оба-на! Висит голубчик. Так… снимаем… аккуратненько. Дышит, значит, искусственное делать не надо. Одной проблемой меньше. Кладем на пол. Ничего, что он обоссанный. То ли пол, то ли сам Петров обделался. Может, хоть это запомнит, фу, обошлось. Кашляет.

– Ну, давай, давай, кашляй! Дыши, – старшина поддерживает Петрова в сидячем положении на дощатом полу туалета. – Эк чего удумал. Нормально все… все уже закончилось. Сейчас в каптерку пойдем, чайку с лимончиком попьешь. Кашляй, кашляй давай, это хорошо. А потом бриджи тебе новые выдам…

Если б нашему старшине за каждого спасенного им солдата новую звездочку на погоны вешали, то он бы к своему дембелю точно до генералиссимуса дослужился. Ведь многим срочникам такие письма от любимых девушек приходили. Большинство из них сами справлялись, а некоторые… как Петров. Но в списке поощрений и награждений в графе «присвоение внеочередного воинского звания» пункта-основания «за спасение от суицида» не значилось. Вот и ушел наш старшина Ленчик, на заслуженный отдых только с тремя звездочками на погонах. Тремя звездочками в ряд и без просвета. Как служил старшим прапорщиком, так им и уволился.

Старшина-то уволился, а Петров жив остался. Наверное, и сейчас здравствует. И таких петровых, старшиной спасенных, только за два года моей службы, трое было. Да за одно это Ленчику нашему можно низко в ноги поклониться…

«Издательство Виктора Ерофеева» основано в 2012 году.

Это партнерский проект совместно с продюсерским центром Александра Гриценко. Политика издательства – открыть в ближайшие годы как можно больше новых талантливых авторов.

Эта книга продолжает серию книг «Виктор Ерофеев представляет писателя».

О создателе серии

Виктор Ерофеев сын советского дипломата. Часть детства провёл с родителями в Париже.

Известность получил после публикации эссе о творчестве маркиза де Сада в журнале «Вопросы литературы».

В 1979 году за организацию в самиздате неподцензурного альманаха «Метрополь» был исключён из Союза писателей. До 1988 года его не печатали в СССР.

Роман Виктора Ерофеева «Русская красавица» (1990) переведён более чем на двадцать языков и стал международным бестселлером.

По рассказу Виктора Ерофеева «Жизнь с идиотом» композитор Альфред Шнитке написал оперу, премьера которой состоялась в Амстердаме в 1992 году. В 1993 году по этому же рассказу был снят одноимённый фильм (режиссёр Александр Рогожкин).

Виктор Ерофеев – член Русского ПЕН-центра. Лауреат премии имени В. В. Набокова (1992), кавалер французского Ордена искусств и литературы (2006).

Виктор Ерофеев – главный редактор издания The Penguin Book of New Russian Writing.

С февраля 1998 года – автор и ведущий телепрограммы «Апокриф» (телеканал «Культура»).


home | my bookshelf | | Двухгодичник. Сказки про Красную армию |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.5 из 5



Оцените эту книгу