Book: Странные истории



Странные истории

СТРАННЫЕ ИСТОРИИ

Для тех немногих читателей, чей интерес к этим предметам не просто поверхностный, я могу сказать, что некоторые события из книги являются моими собственными переживаниями, в то время как другие воспроизведены абсолютно точно, поскольку я их узнал от людей, в правдивости которых я полностью уверен.

Ч. У. Ледбитер

Проверка храбрости

Как долго я спал, не могу сказать; но мгновенно, с быстротой вспышки молнии, я перешёл от бессознательного состояния в полное и отчётливое сознание. Я мигом осмотрел свою комнату; всё было видно достаточно ясно в ослабленном свете моей лампы, превращённой в ночник. Всё было как обычно – ничего неуместного, ничего такого, что могло бы явиться причиной внезапного пробуждения.

Но в следующее мгновение моё сердце было взволновано хорошо знакомым голосом Учителя, которого я уважаю и люблю больше всего остального в мире. Голос произнёс лишь одно слово: "Вперёд!"

Прежде чем я смог вскочить со своего дивана в радостном повиновении, меня охватило чувство, которое бесполезно пытаться описывать, чтобы как-то передать адекватное представление об этом. Каждый нерв в моём теле казался напряжённым до предела прочности некоей, до настоящего времени неизвестной мне внутренней силой; через мгновение мучительной боли это чувство сосредоточилось в верхней части головы, как будто там что-то прорвалось, и – я оказался парящим в воздухе! Я посмотрел вниз и увидел себя – или, скорее, своё тело – лежащим и беспробудно спящим в постели; затем я вылетел наружу.

Была бурная тёмная ночь, и низкие облака быстро неслись по небу; мне казалось, будто весь воздух наполнен живыми существами, призрачно и неотчётливо замечаемыми в темноте и похожими на кольца тумана или дыма, и всё же так или иначе живыми и сильными. Существа, казалось, постоянно устремлялись ко мне, однако, избегая меня; но я смотрел вокруг невнимательно.

Помещение, в котором я спал, находится на берегу реки, через которую я начал перелетать. Здесь, посередине реки есть маленький островок – чуть больше песчаной отмели, наполовину затопляемый при высокой воде; и на этом островке я приземлился. Внезапно я обнаружил стоящую около меня фигуру моей матери, которая ушла из этой жизни приблизительно шесть лет назад.

– Что это? – воскликнул я в изумлении.

– Успокойся, – сказала она, – посмотри туда!

Она указала на реку, волны которой почти доходили до наших ног. Я посмотрел и увидел зрелище, которое, возможно, заставило бы задрожать и более храбрых. Приближаясь к нам, вдоль реки двигалась огромная армия гигантских существ, каких никогда не могла бы вообразить самая дикая фантазия человека. Я весьма затрудняюсь дать хоть какое-то объяснение причины появления этой огромной массы продвигающихся ужасов. Преобладающие типы, возможно, могли бы быть описаны, как имеющие сходство с изображениями, на которых мы видим гигантских монстров так называемой допотопной эры, и всё же намного более вселяющих страх, чем они. Хотя ночь была тёмной, я мог видеть адское воинство достаточно ясно, поскольку они светились сами по себе; странное неземное свечение, казалось, исходило от каждого из них.

– Ты знаешь, кто они? – с ужасом спросила моя мать.

– Элементалы, разве нет? – сказал я.

– Да, – ответила она, – ужасные, чудовищной силы, элементалы! Давай улетим!

Но даже в этот критический момент я не забывал инструкций своего Учителя, поэтому ответил:

– Нет; я никогда не полечу от элементалов; кроме того, это было бы совершенно бесполезно.

– Иди со мной, – умоляла она, – лучше тысячу раз умереть, чем погибнуть от них!

– Я не полечу, – повторил я, – тогда она быстро поднялась в воздух и исчезла.

Сказать, что я не был напуган, будет неправдой, но я, конечно, был не настолько храбр, чтобы повернуться спиной к этой ужасной армии, и, кроме того, я чувствовал, что попытка улететь от такой мощи будет безнадёжной; единственный мой шанс состоял в том, чтобы попытаться выстоять. К этому времени продвигающееся воинство было уже рядом; но первая шеренга вместо того, чтобы напасть на меня, чего я ожидал, медленно шла по кругу передо мной в отвратительной процессии. Такого зрелища, конечно, никогда не видел физический глаз человека; даже в бреду не могли бы родиться ужасы, настолько непередаваемые, как эти.

Ихтиозавры, плезиозавры, чудовищные батрахообразные, гигантские каракатицы, двадцатифутовые морские пауки, кобры размером с мифического морского змея, монстры, напоминающие каких-то огромных птиц, и всё же явно рептилеобразные по виду, призрачные бескровные существа, похожие на тысячекратно увеличенных бацилл – все эти и ещё больше неизвестных мне разновидностей дефилировали передо мной; однако ни один представитель этого непотребного воинства не казался подобным никакому другому, и ни один не был без изъяна: каждый имел некое специфическое и отвратительное собственное уродство. Но все эти разнообразные формы, когда каждая следующая представлялась более омерзительной, чем предыдущая, имели ещё более ужасающее сходство; и я скоро понял, что это сходство было в их глазах.

Какую бы отвратительную форму ни имело каждое из этих омерзительных чудовищ, у всех были одинаково пылающие злобой глаза; и в каждом случае в их зловещих глазных яблоках постоянно присутствовала внушающая страх демоническая колдовская сила – выражение ожесточённой и неумолимой враждебности к человеческому роду. Каждый мерзкий гад, медленно передвигавшийся мимо меня, фиксировал на мне свои пугающие глаза, и, казалось, стремился направить против меня эту грозную силу. Как мой рассудок сохранил свою власть в этом страшном состоянии, я никогда не узнаю; я чувствовал, что, если я, хотя бы раз, уступлю своему страху, я немедленно паду жертвой этого демонического войска, и я сконцентрировал всё своё существо на одной способности непреклонного противостояния.

Как долго длилась эта страшная процессия, я не знаю, но последним из омерзительного легиона было нечто, напоминающее трёхголовую змею, хотя и неизмеримо большую, чем любая земная змея, и к тому же – о ужас! – её головы и глаза, так или иначе, казались человеческими, или, точнее, дьявольскими. И эта ужасная уродливая СУЩНОСТЬ вместо того, чтобы медленно скользить мимо, как делали другие, отклонилась и с поднятыми гребнями и раскрытыми пастями, устремилась прямо ко мне! Сверкающие глаза уставились на меня, и кроваво-красная слизь, или пена, текла из её огромных, широко раскрытых пастей, в то время как я собирал всю свою волю для одного последнего громадного усилия.

Я сжал свои кулаки и стиснул зубы так, что у меня не дрогнул ни один мускул, хотя смертоносные миазмы её обжигающего дыхания полностью накрыли моё лицо, а её стремительный рывок ко мне залил мои ноги водой, смешанной с отвратительной слизью, потому что я чувствовал, что жизнь и что-то более важное, чем жизнь, зависят сейчас от моей силы воли. Не могу сказать, как долго длилось то огромное напряжение, но, когда уже казалось, что я больше не выдержу, я почувствовал, что противодействие ослабло; огонь в дьявольских глазах, вперившихся в меня, угас, и с ужасным рёвом, выражающим гнев и огорчение одновременно, грязный монстр отступил в воду! Вся армия исчезла, и я был тёмной ночью один, как вначале.

Но прежде чем я осознал изменение ощущений, над моей головой раздался такой чистый и приятный, хорошо знакомый астральный звонок, и я почувствовал, как поднимаюсь и стремительно перемещаюсь по воздуху. Через мгновение я снова был в своей собственной комнате, моё тело по-прежнему лежало в той же самой позе, и своего рода шок в связи с ним я испытал ещё раз. Но когда я поднялся со своего дивана, я увидел положенный на мою грудь прекрасный белый цветок лотоса, недавно сорванный, всё ещё с росой на лепестках.

С радостно забившимся сердцем я повернулся к свету, чтобы рассмотреть его получше, когда поток холодного воздуха привлёк моё внимание к тому факту, что мои ноги были влажными, и, рассмотрев их более пристально, я был поражён, когда увидел, что они покрыты пятнами вязкой красной жидкости! Немедленно я бросился в ванную и мыл их снова и снова, обнаружив, что очень трудно избавиться от неприятной приторной жидкости, и когда, наконец, я был удовлетворён, я возвратился в комнату и сел, чтобы восхититься цветком лотоса, очень удивившим меня.

Теперь, перед тем, как снова лечь спать, я написал этот отчёт о событии, случившемся со мной, чтобы завтра не забыть что-либо из подробностей, хотя, действительно, чего было бояться, если оно так врезалось в мой мозг.

****

Позднее. Моя замечательная история всё ещё не закончена. После записи её я лёг спать, и оказалось, был настолько утомлён, что вопреки своему обычаю не проснулся до окончания восхода солнца. Первым объектом, попавшим мне на глаза, был мой цветок лотоса в чашке воды, в которую я поместил его перед записью; при более ярком дневном свете я увидел несколько красноватых пятен в нижней части простыни, на которой я лежал. Поднявшись, я решил переплыть через реку, чтобы лучше рассмотреть место этого странного ночного приключения. Там, где лежит островок – были отмели низкого уровня, такие же, как я видел их тогда; и всё же при ясном утреннем свете было трудно представить ту сцену с ужасными персонажами, которые занимали её вчера вечером.

Я поплыл к песчаной отмели, поскольку мне казалось, что смогу опознать место, где стоял во время того ужасного испытания. Да, конечно, это должно быть здесь, и – силы небесные! что это? Вот следы в песке – два глубоких следа рядом, очевидно, сделаны тем, кто стоял долго и неподвижно в одном положении; никаких других, ведущих к ним, ни от воды, ни с другой стороны островка, только те два следа – мои следы, несомненно, потому что я проверяю их, и они подходят точно. И… вот тебе раз! – что это? Здесь на песке, рядом со следами я вижу пятна всё ещё остающейся ужасной вязкой жидкости – отвратительной красной слизи, которая текла из пастей того элементального дракона!

Читателю. Вероятно, вам скажут, что эта история украдена у другого автора. Я обдумал каждую возможную гипотезу, и не могу не признать, что мой опыт был реальным. Я не ходил во сне, чтобы сделать те следы; чтобы добраться до островка, я должен был проплыть некоторое расстояние, и тогда не только мои ноги, но и всё тело и одежда должны быть влажными; и, кроме того, нужно было бы объяснить слизь и лотос. Но что за женский образ, который я видел? Я лишь могу предположить, что это – природный дух, который или захватил оболочку моей умершей матери, или по какой-то причине принял её внешность.

Сразу после плавания я сделал это дополнение к своему рассказу.

Пер. с англ. С. Зелинского

Джаганнатх

Рассказ о той Индии, которую скрывают


– Вы, европейцы, ничего не знаете о Джаганнатхе, – сказал мой друг Т. Субба Роу, когда мы возлежали в наших шезлонгах на плоской крыше Адьярской штаб-квартиры в великолепном тропическом лунном свете.

– Ваши путешественники и миссионеры позволили себе быть обманутыми заявлениями жрецов и поклонников этого ужасного культа, заявлениями, целью которых, несомненно, было ввести в заблуждение. Я сам видел в одной из ваших книг замечание, что этот культ – просто разновидность культа Вишну! Возможно, когда-то давно это было так, но уже на протяжении веков это просто поклонение земному духу самого кровожадного характера.

Я расскажу вам настоящую историю этого дела. С моей стороны в этом не будет никакого вреда, ведь если вы перескажете её, никто не поверит – если, конечно, это не окажется человек, который уже всё об этом знает – а уж он-то сразу станет отрицать её истинность, чтобы отвратительный её ужас не стал известен правительству, от которого её скрывают (и всегда будут скрывать) с такой тщательностью и осторожностью. Западному скептику она может показаться дикой и немыслимой, и, тем не менее, она ужасающе правдива, как я имел прекрасную возможность убедиться.

Чтобы история стала понятна, я должен начать с самого начала. Очень давно – задолго до того времени, которое вы признаёте за начало истории – мощная катастрофа далёкого континента согнала с родных мест некоторых жрецов древней религии поклонения силам природы, и после долгих блужданий они, наконец, расположились в том месте, которое сейчас называется Джаганнатх. Их власть над элементами, которую они многие годы употребляли только во благо, заставила обитателей этого места уважать их и бояться, но по мере того, как шли века, их последователи вырождались, дойдя до крайнего эгоизма, и их орден стал просто школой злой магии.

Наконец их предводителю, менее разборчивому в средствах или более дерзкому, чем его предшественники, удалось вызвать и частично подчинить злобного земного духа страшной силы, с помощью которого он совершил такие отвратительные деяния, что даже его прежние последователи восстали против него и убили его. Но хотя им удалось убить его, они не могли избавиться от демона, которого он вызвал, и он продолжал опустошать окрестности, так что жрецы не знали, что делать.

Наконец, они надумали обратиться за помощью к одному знаменитому магу с севера, чья сила всегда применялась на более чистые и благородные цели, чем их собственная. После долгих уговоров он согласился – не ради них, но чтобы помочь беспомощным окрестным жителям – сделать то, что возможно, чтобы ограничить зловредное влияние, столь безрассудно вызванное. Но лучшее, что он смог сделать, оказалось плохо. Как бы это не показалось странным вам, с вашими представлениями, но законы магии требуют строгой справедливости даже к такому существу, как это. Всё, что оказалось возможным – это только ограничить зло, и устроить так, чтобы жрецы могли заключить с этим бесом нечто вроде соглашения, согласно которому вместо произвольного уничтожения всех подряд он должен был довольствоваться теми жизнями, которые добровольно приносятся ему в жертву, и с тех пор на протяжении веков странный и дикий договор, заключённый тогда, неукоснительно выполняется.

Его условия раскроются по мере того, как я расскажу вам, что же действительно происходит на каждом из тех великих праздников, которые с тех пор регулярно проводятся раз в семь лет в честь этого так называемого бога. Сначала наступает то, что известно как «день дерева». В определённый день перед восходом огромная, но молчаливая толпа собирается на берегу моря. Жрецы храма собираются вокруг своего главы, а немного перед ними, ближе всего к воде, стоят двое обречённых – жрец и плотник, которым суждено стать жертвами этого ужасного договора.

Ведь когда впервые был заключён этот отвратительный договор, семь семей наследственных жрецов и семь семей плотников (а вы знаете, что ремёсла у нас тоже наследственные) поклялись, что в обмен на обещание мирского процветания (которое всегда честно соблюдалось) они будут посвящать, каждая поочерёдно, своего представителя для служения божеству на проводимых раз в семь лет праздниках. Так что двое, которым выпала эта страшная честь, стояли отдельно, и к ним относились с почтенным трепетом, как к уже наполовину принадлежащим царству сверхъестественного.

Как только солнце поднимается из океана, все глаза нетерпеливо нацеливаются на восточный горизонт, и горд тот, кто первый заметит в море крошечную точку, неуклонно приближающуюся к оцепеневшей от ужаса толпе на берегу. По приближении становится видно, что она состоит из трёх брёвен, плывущих рядом, хотя и не соединённых вместе – движущихся неуклонным курсом, хотя и без видимой движущей силы. Трюк жрецов, скажете вы? Вы бы не говорили так, если бы видели это, мой друг! Возможно, вашей хвалёной западной науке удастся имитировать этот феномен с помощью сложной и дорогостоящей техники, но как это могли сделать жрецы, ничего не знающие о таких средствах, и среди множества людей, следящих за каждым их движением?

Как бы то ни было, брёвна, наконец, достигают берега, почтительно поднимаются жрецами и уносятся в хижину внутри ограды храма, где избранный плотник должен исполнить свою работу. Он нетерпеливо берётся за дело – ему нужно вырезать из этих трёх таинственных брёвен точную копию тех идолов, что уже стоят во внутреннем святилище храма. День за днём трудится он с пылкой преданностью, которая едва оставляет ему время на еду или сон. Сначала бывают окончены две сопровождающие или поддерживающие фигуры; затем он берётся за центральный образ – представление самого божества. Близкие ему люди, затаив дыхание, рассказывают, что в это время его кропотливой работе помогает привидение самого «бога» – видимое только ему, но с тех пор никогда не исчезающее из его сознания, бодрствует он или спит, и неуклонно приближающееся к нему по мере того, как его работа близится к завершению.



Наконец, образ окончен, и работник, вложивший в него столько любящего труда и преданной энергии, ложится рядом с ним и полностью отдаётся ужасному привидению. Ближе и ближе подходит оно, и всё быстрее становится действие того сильного магнетического притяжения, которое высасывает из этого человека жизнь. Эффект воображения, скажете вы? Возможно; но результат один: не было ещё случая, чтобы плотник прожил после выполнения своей задачи хотя бы ещё двенадцать часов.

Почти сразу же после этого наступает «день процессии» – кульминация праздника. И именно в это время отдаёт свою дань ужасному договору обречённый жрец. Рано утром в назначенный день, в присутствии огромной толпы, новые идолы почтительно переносятся жрецами во внутреннее святилище, и там кладутся на землю перед платформой, на которой предыдущие семь лет стояли их предшественники. Затем все, кроме выбранного жреца, удаляются из святилища, и огромные двери, отделяющие его от остального храма, закрываются, оставляя этого особого служителя «бога» в одиночестве, чтобы он совершил мистические ритуалы, которых ни одному человеческому глазу, кроме его, не позволено видеть.

Что именно происходит за этими закрытыми дверями, никто не знает – и никто не узнает, ибо никто из тех, кто только и мог бы рассказать, не прожили после этого достаточно, чтобы приподнять завесу этой ужасающей тайны. Жрецы лежат, распростёршись, в поклонении, перед дверями, как почётный караул, чтобы предотвратить любую возможность помешать ритуалу, но их должность – синекура, поскольку никакой индиец ни за какие деньги не войдёт в это святилище в Час Молчания – даже за все знаменитые драгоценные камни Голконды. Огромная толпа в храме остаётся охваченной самой глубоким молчанием, пока час не окончен; затем высший жрец поднимается с земли и с почтенным трепетом вновь открывает великие двери.

Ни малейшего звука не доносилось до ушей снаружи, но тяжёлые идолы уже поменялись местами: новые стоят на платформе, тогда как старые брошены в стороне на землю, а возле них лежит, умирая, безмолвный жрец. Зафиксировано, что он всегда умирает в течение нескольких минут после открытия дверей, и ещё ни разу ни одна жертва не смогла словом или знаком указать на природу испытаний, через которые она прошла.

Известно только, что плотнику, делающему идолы, полагается просверлить в каждой фигуре длинное цилиндрическое отверстие определённого диаметра, по положению примерно соответствующее позвоночному столбу человека, и предание шепчет, что одна из обязанностей обречённого жреца – вынуть нечто – нечто, что никто не может увидеть и остаться в живых – из этого странного вместилища в старых идолах и поместить на соответствующее место в новых. Что касается остального, то воля божества, как утверждают, сама передаёт в ум своего преданного слуги тот церемониал, который должен быть исполнен.

Тем временем снаружи храма всё уже готово для великой процессии, и к двери притащена огромная деревянная колесница божества. Она довольно любопытной конструкции и её достаточно трудно будет описать без помощи рисунка или модели. Нижнюю её часть можно сравнить с огромным длинным сундуком, по сторонам, богато покрытым резьбой, изображающей фигуры богов. Каждый из них – в своём отдельном, сильно углублённом святилище, защищённом красиво вырезанными колоннами, а на ней, как на пьедестале, стоит колоссальная статуя яростного льва, несущего на спине нечто вроде паланкина с балдахином.

Когда настаёт час, главный жрец, склонившись перед новым идолом, вешает ему на шею гирлянды, как это делается по индусскому обычаю, и надевает на него богато украшенный драгоценными камнями пояс. И вот, с помощью энергии, высосанной из своих жертв, этот демон удостаивает своих преданных почитателей удивительной демонстрации своей жуткой силы. Тонкий шёлковый шнур около шести метров длиной пропускают через пояс идола, а за его концы держатся жрецы, которые таким образом оказываются примерно в трёх метрах впереди идола, не прямо на его пути, а чуть по сторонам. Центральный проход храма расчищается, и два жреца тихонько тянут за шнур. Получив этот сигнал, тяжёлый деревянный идол серией прыжков продвигается по приготовленному для него пути, а жрецы отступают, пятясь перед ним, и, по-видимому, побуждают его к каждому прыжку тем же лёгким потягиванием. Совершенно невозможно, скажете вы? Или если это таки делается, то это опять трюк жрецов? Считайте так, если хотите, но как они это делают? Жрецы тянут шнур всего лишь движением большого и указательного пальцев; этого едва хватает, чтобы натянуть шнур, и совершенно ясно, что никакой другой механической силы не применяется.

Но более значительное чудо ещё предстоит. Когда идол вышеописанным образом достигает дверей, у которых его поджидает колесница, двое жрецов взбираются на платформу, всё ещё держась за концы шнура. И когда они в следующий раз дёргают за шнур, идол вскакивает на платформу рядом с ними, а затем, не дожидаясь дальнейших указаний, совершает ещё один прыжок – в свой паланкин, и поворачивается под прямым углом, чтобы смотреть вперёд по направлению движения колесницы! Немыслимо, да? Но есть тысячи людей, которые могут это засвидетельствовать. И, в конце концов, почему немыслимо? Если у вас на Западе может прыгать тяжёлый стол, и ваши величайшие учёные сами видели это, то почему на Востоке то же самое не может делать тяжёлый идол? «На небесах и на земле есть множество вещей, вашей философии и не снившихся», и один факт стоит множества теорий.

После этой поразительной демонстрации силы большая процессия отправляется в путь, и идол торжественно провозится по городу. Во время его движения на колесницу бросают приношения всех видов; маленькие колокольчики, развешанные по ней, радостно звенят, а толпа восхищённо вопит. Именно во время этой процессии поклоняющиеся иногда бросаются под колёса колесницы, почитая за честь добровольно отдать свою жизнь в жертву своему кровавому божеству. Ваше правительство думает, что положило всему этому конец, но преданность нельзя искоренить приказом, и, пожалуй, так или иначе, Джаганнатх получает столько же жизней, сколько и всегда. Договор, обязывающий его не убивать произвольно, не мешает ему принимать добровольно предложенные ему жизни, или даже побуждать слабоумных поклоняющихся приносить себя в жертву в его святилище, и, несомненно, он это делает всякий раз, когда предоставляется возможность.

Странная и страшная история, не так ли? Но в отдалённых уголках Индии происходит много странных вещей, о которых совершенно не подозревают люди правящей расы – вещей, которые показались бы им столь же немыслимыми, как и этот педантично точный отчёт о празднике Джаганнатха.

Перевод К. Зайцева

Комната барона

Елена Петровна Блаватская была гением многосторонним – самой замечательной личностью из тех, которые мне приходилось встречать. Её последователи, естественно, думают о ней как о великом оккультном учителе, которому мы все так обязаны, но для нас, кому посчастливилось знать её во плоти, она гораздо более чем это, и её образ, сложившийся в наших умах, состоит из многих разнообразных частей. Например, она блестяще играла на фортепиано – в тех редких случаях, когда она решала продемонстрировать этот талант. Хотя она ненавидела условности и часто безо всякой необходимости (по крайней мере, так думали мы в те дни) демонстративно их нарушала, я никогда не видел кого-либо, кто бы лучше её (когда она этого хотела) мог играть роль великой аристократки. Она была блестящей собеседницей и могла поддержать разговор на любую тему, но больше других ей давалась область оккультного. Все её рассказы были остроумны и драматичны, но лучше всего у неё получались истории о привидениях.

Я никогда не забуду вечеров, проведённых с нею на палубе океанского парохода "Наварино", когда мы слушали её рассказы по пути из Египта в Индию в 1884 г. В компании пассажиров был очень силён миссионерский элемент, и некоторые из их представителей были грубыми агрессивными невеждами – тип, распространённый тогда, пожалуй, больше, чем сейчас. Стычки были частыми и очень нас забавляли, потому что Блаватская знала христианские писания и религию намного лучше, чем эти самозваные их толкователи. Но даже самым сердитым из них приходилось уступать её очарованию, когда по вечерам, после обеда, она начинала рассказывать на палубе истории о привидениях. Она держала аудиторию зачарованной и играла на слушателях, как на музыкальных инструментах, с удовольствием заставляя их волосы вставать дыбом, и я часто замечал, как после какой-нибудь из этих историй они старались держаться парами, чтобы ни на мгновение не оставаться в одиночестве!

Так вот мы услышали "Пещеру Эха", "Заколдованную жизнь" и другие легенды, которые все желающие могут прочесть в сборнике "Кошмарные рассказы". Я помню один поразительный рассказ, который не попал в это собрание. Если бы я мог надеяться рассказать его, как рассказывала она, мои читатели могли бы испытать некое подобие того чувства, с которым слушали его мы, но я знаю, что так не получится. Однажды я так, как мог, рассказал его своей подруге, известной писательнице. Она сделала всё, что могла, изменив подробности, чтобы сделать его более эффектным и драматичным, добавив образности, но даже это не воспроизвело того волшебного очарования, которым наделила его мадам Блаватская. Я же не могу надеяться пересказать его даже так, как писательница, но, тем не менее, попытаюсь, и насколько позволяет моя память, постараюсь как можно точнее следовать той первоначальной форме, в которой его передала Блаватская.

***

Двое молодых людей (назовём их Шарль и Анри) путешествовали пешком по одной из самых живописных частей Франции. Однажды вечером они подошли к красивому городку, лежащему в уединённой долине. Его гостиницы, магазины и более мелкие домики сгрудились вдоль ручья, тогда как большие дома более важных обитателей располагались на пологих склонах окружающих холмов. Двое друзей собирались переночевать в главной гостинице этого местечка, а у одного из них, Шарля, был знакомый, живший на окраине, которого он желал навестить.

Как только дорога начала спускаться в селение, они обратили внимание на особенно живописный старинный дом, почти полностью увитый плющом и другими вьющимися растениями. Он стоял на некотором удалении от дороги, и сам дом, и его обширная территория производили впечатление некоего запустения. Было совершенно ясно, что дом необитаем и был таковым уже на протяжении многих лет. Друзей очень поразил его вид и красота расположения, и Анри, увлечённый коллекционер старинной мебели, сразу начал рассуждать о том, какие сокровища могли там скрываться. Поскольку дом был, очевидно, необитаемым, у них естественно возникла идея, что они могли бы убедить сторожа показать им дом, так что они направились к маленькой сторожке, которая хотя и носила общую печать запустения и почти заросла пышной растительностью, имела вид обитаемой.

В ответ на их стук вышел древний старик. Они попросили разрешения посмотреть дом изнутри, но старик с вежливым сожалением ответил, что это не разрешается. Они завели разговор с этим старым попечителем, который, как видно, был одинок и радовался всякой возможности поговорить с людьми. Анри сразу же спросил о мебели, и когда он услышал, что она старая – очень старая, – и что всё остаётся нетронутым, точно таким же, как было много лет назад, когда в доме ещё жили, его охватило непреодолимое желание её увидеть, и он намекнул старику, так деликатно, как только было возможно, что он готов предложить за это существенное вознаграждение. Но старик лишь отвечал:

– Нет, мсье, сожалею, но это невозможно. Я был бы рад воспользоваться вашей щедростью, поскольку я беден и время меня не пощадило. Но это совершенно невозможно.

– Но, в конце концов, – спросил Анри, – почему? Очевидно, что здесь не живут многие годы, дорога пустынна, никто по ней не ходит, и никто даже не узнает. Почему же вы не можете оказать нам милость и позволить осмотреть комнаты, и в то же время заработать на этом?

– Ах, мсье, я не решаюсь, – ответил старик. – Это не потому, что хозяин или агент против: как вы сказали, они и не узнают. Дело обстоит гораздо хуже и серьёзнее! На самом деле, я просто не могу на это отважиться.

Унюхав, что тут какая-то тайна, друзья стали давить на старика и убеждать его, чтобы он открыл истинную причину, и, наконец, с большим трудом они вытянули из него признание, что у дома дурная репутация, и вот почему как минимум на протяжении двадцати лет никто в него даже не заходит – кроме агента, изредка устраивающего инспекционный осмотр. Как ни любил Анри старинную мебель, ещё больше он интересовался психическими явлениями. Сразу заподозрив интересную историю, он спросил:

– Вы говорите, у дома плохая репутация. Вы имеете в виду, что его посещает привидение?

– Увы, да, мсье! – ответил старик, – И это не просто слухи, это страшная правда.

Конечно же, после этого друзья не могли успокоиться, пока не услышали всю историю, хотя им стоило многих трудов вытянуть её из старика, который с большой неохотой говорил об этом и не раз корил себя в процессе рассказа. История была довольно простой: последний владелец был злым человеком, у которого были какие-то тёмные делишки; говорили, что он проводил своё время в оргиях, будучи чудовищем похоти, жестокости и эгоизма. Подробностей старик не знал, но так или иначе грехи барона стали всем известны, его дела пришли к ужасному кризису, выход из которого он нашёл (или думал, что нашёл) в самоубийстве. Однажды вечером он совершенно неожиданно вернулся из Парижа, а на следующее утро его обнаружили сидящим в своём огромном кресле с перерезанным горлом.

После этого, как сказал старик, стали происходить какие-то ужасные явления, и поползли всевозможные страшные истории. Ему было мало известно об их характере, так как это было много лет назад, и он так и не смог его понять. Как он считал, из-за судебных процессов состояние семьи истощилось, а дом перешёл в руки дальних родственников. Только через много лет после смерти барона тяжбы были завершены и новый собственник смог вступить в свои права. Но даже после этого дома не касались, пока его не осмотрит новый хозяин. Была лишь прислана армия садовников, которые привели в порядок территорию. Новый хозяин с женой и слугами въехал в дом, но после одной проведённой там ночи они вернулись в Париж, заявив, что ничто уже не заставит их войти туда опять.

– Что же с ними случилось, – нетерпеливо спросил Анри, – что они там видели?

– Этого я не знаю, мсье, – ответил старик. – Рассказывали много историй, но мне не известно, которая из них – правда. Тогда владельцы попытались сдавать дом. Два раза въезжали жильцы, но никто из них не задерживался дольше, чем на одну ночь. Второй случай кончился скандалом – госпожа была так напугана, что у неё начались припадки. Мне рассказывали, что, в конце концов, она сошла с ума и умерла. С тех пор уже не делалось никаких попыток сдать это поместье. Но четыре раза приезжали незнакомцы с записками от владельца, дающими разрешение переночевать в доме, и каждый раз происходило что-нибудь ужасное. Один перерезал себе горло, подобно мсье барону, другой умер от припадка, а двое остальных сошли с ума от ужаса. Так репутация этого места делалась всё хуже и хуже.

– Друг мой, посмотрите сюда, – сказал Анри, – и уделите внимание тому, что я собираюсь сказать. Я сказал вам, что интересуюсь старинной мебелью и хотел дать вам один наполеон, чтобы вы дали мне посмотреть обстановку этого шато .  Но в сто раз больше я интересуюсь домами с привидениями, и после того, что вы мне рассказали, я определённо должен провести ночь и в этом доме, и дам вам сто франков, если вы позволите это мне.

– Это совершенно невозможно, правда, – отвечал старик. – Вы, несомненно, погибнете, а я стану вашим убийцей. Конечно, я бы мог, но бесполезно меня об этом просить.

Но все эти протесты только прибавили Анри решительности, и он стал повышать своё предложение, убеждая старика, что его вины никакой не будет, что бы ни случилось, и если он хочет, он может лишь отпереть дверь, а потом закрыться в своём домике, не имея к дальнейшему никакого отношения. Попечитель мучался в нерешительности. Большой бакшиш, несомненно, повлиял на его решение, но ещё больше – французская учтивость и доброта, не позволявшая разочаровывать убеждавшего его обходительного незнакомца, сердце которого, очевидно, лежало к тому, чтобы сделать этот эксперимент. Но его суеверный страх был сильнее жадности, и потребовался час, чтобы, доведя его почти до слёз, добиться от него неохотного согласия.



Он согласился провести их по дому днём и показать им посещаемую привидением комнату барона, а также (в отчаянии ломая руки) пообещал, когда они придут после наступления темноты, дать им ключ, если они зайдут в его сторожку у ворот, но они ни при каких обстоятельствах не должны были ожидать, что он выйдет за дверь или приблизится к неспокойному дому. И даже при этом он снова и снова повторял, что умывает руки от всякой ответственности, их судьба решена, и он может лишь доверить их души Богу.

Они тепло говорили с ним, хлопали его по плечу и убеждали, что завтра он выпьет с ними бутылочку вина, смеясь над своими предчувствиями, но ничто не могло разубедить его от печальной уверенности в их скором конце. Он провёл их по дому (где Анри пришёл в восторг от великолепных образцов замечательной старинной мебели), обратил их внимание на портрет барона в гостиной, а затем показал им длинную комнату на первом этаже, служившую барону кабинетом, и то самое кресло, в котором он покончил самоубийством.

Прежде чем уйти, они всучили ему обещанные деньги, но как он в них ни нуждался, он принял их с явной неохотой, сказав:

– Господа, для меня это удача, и всё же я чувствую, что не должен их брать, потому что уверен, что это цена ваших жизней, и кто знает, может быть также и ваших бессмертных душ. Мсье барон был злым человеком, и кто знает, что случается с его жертвами?

Они оставили его, невольно впечатлённые его непреодолимо мрачным настроением и отчаянием, хотя и улыбались, беседуя о предстоящем приключении. Так что они продолжили свой путь в очаровательный маленький городок и сели подкрепиться тем, что им могла предложить блестящая маленькая гостиница. Они договорились вернуться в странный дом в полдесятого, а пока что не было ещё и шести.

У Шарля, как мы сказали, по соседству были друзья, которых он хотел навестить; он указал Анри их дом, когда они спускались в городок с холма. Анри не был с ними знаком, а, кроме того, ему нужно было срочно написать кое-какие письма, что послужило ему поводом не сопровождать Шарля. Вскоре последний вернулся с тёплым приглашением на обед для обоих туристов, но Анри ещё не окончил своих писем, так что он уговорил Шарля отправиться одному с извинениями, но обещал зайти за ним в полдесятого, поскольку дом его друзей был, в общем-то, по пути в неспокойное шато и был лишь чуть в стороне от дороги туда от гостиницы. С этим Шарль опять отправился к своим друзьям, тогда как Анри заказал себе в гостинице небольшой обед и опять сел писать свои письма.

Как раз, вовремя пообедав, окончив и отправив свои письма, за несколько минут до полдесятого он отправился к указанному Шарлем дому. Когда он писал, его мысли были полностью заняты работой, но теперь, когда он был от неё свободен, на горизонте замаячило приключение, в которое он был готов пуститься, и он не мог не признать, что теперь, когда спустиась ночь, оно выглядело куда менее приятным и героическим, чем казалось в тёплом свете летнего вечера.

Он даже сознавал полуоформившееся желание сбежать и лечь в уютную кровать маленькой чистенькой гостиницы, но отогнал эти закравшиеся мысли, убедив себя, что нельзя упускать эту великолепную возможность. И ещё больше на него подействовал такой довод: как можно быть столь эгоистичным и разочаровать Шарля, который пусть не столь бурно выражал своё желание, но столь же хотел участвовать в этом приключении, как раньше и он сам. Он достаточно цинично признался себе, что определённо нервничает, и будь он один, он бы сразу же отказался от этого предприятия, но с ободрением и поддержкой своего более флегматичного друга он мог бы с честью пройти через это всё. Но его мысли всё равно возвращались к мрачной судьбе четырёх его предшественников, и он спрашивал себя, нервничал ли кто-нибудь из них так же, как он.

Вскоре он прибыл к указанному дому, и там, в тени маленького портика над лестницей перед входной дверью, он увидел ожидавшего его уже Шарля, который, будучи пунктуальным и, очевидно, не желая терять времени, не стал дожидаться в доме, а уже попрощался с хозяевами и закрыл за собой дверь. Анри тепло приветствовал его, но, как ему показалось, Шарль едва ответил, спускаясь по ступенькам. Ночь была не очень тёмной, но всё же Анри не удалось толком разглядеть лицо своего друга. Взглянув ему в лицо, он немногое смог увидеть, но всё же ему показалось, что Шарль, похоже, не в себе: он был рассеян, погружён в свои мысли, а в коротких ответах на вопросы Анри сквозила какая-то угрюмость.

После нескольких безуспешных попыток вывести его на оживлённый разговор, Анри тактично оставил его в покое, иногда делая лишь замечания на маловажные темы, не требовавшие ответа. Он решил, что наверно ему испортила настроение какая-то неожиданная неприятность, приключившаяся в доме друзей, а может быть, он услышал плохие новости. Но Анри не стал дальше расспрашивать, в чём дело, будучи уверен, что друг поделится с ним этим, когда сочтёт нужным. Его собственные ощущения тоже были далеки от приятных. Его нервозность, похоже, росла, и он чувствовал, как будто что-то медленно, но верно вытягивает из него силы, храбрость, саму его жизнь. Никогда раньше он не чувствовал себя так некомфортно и так странно.

Так что их путь к дому с привидением был довольно молчаливым. Когда они постучались в дверь сторожки старого попечителя, он встретил их новыми бурными протестами и сожалениями, сказав, что чем больше он думает об этом плане, тем больше чувствует, что не должен в нём участвовать. Он даже дошёл до того, что предложил вернуть им деньги, объявив, что не сможет примириться со своей совестью, приняв их. Однако Анри опять стал его ободрять и убеждать, что всё будет хорошо, и когда завтра они встретятся живыми и здоровыми, он даже ещё немного добавит к тому весьма щедрому приношению, которое уже сделал.

Старый сторож запротестовал, уверяя двух друзей, что они ему и без того переплатили, и что если им действительно посчастливится сохранить свои жизни и свой рассудок, для него будет достаточной радостью увидеть их наутро живыми и здоровыми. Анри был тронут озабоченностью старика, сердечно пожал ему руку и пожелал спокойной ночи. Шарль же всё это время оставался на заднем плане, практически ничего не говоря – за исключением того, что было уж совсем необходимо. Очевидно, мрачное его настроение не совсем ещё прошло, и Анри удивлялся, что же за причина смогла всего за несколько часов так радикально переменить настроение друга.

Они отперли дверь, вошли в этот большой заброшенный дом, и с помощью тусклого фонаря, которым они запаслись заранее, без труда нашли путь в кабинет покойного барона. Это была любопытная комната, выдающаяся в сад с одной стороны дома, как иногда делают биллиардные, что наводило на мысль, что она была пристроена позже и не входила в первоначальный проект. Она была длинная и узкая, с многочисленными створчатыми окнами с каждой из сторон по длине, открывавшимися до самого пола; тогда как каждый из концов комнаты был почти полностью занят гигантскими зеркалами, трюмо. Это производило примечательный эффект: если смотреть вдоль комнаты, получалась иллюзия, будто она продолжается в обоих направлениях до бесконечности, и всё в ней находящееся повторялось снова и снова в бесконечной перспективе. Там было множество разнообразной мебели, а в каждом из четырёх углов стояли рыцарские латы, так, как будто в них кто-то был. В центре стоял большой и снабжённый всем необходимым письменный стол, перед которым стояло кресло барона – то самое, в котором он совершил самоубийство.

Наши друзья упросили старика, чтобы он заранее приготовил для них лампу, и скоро они её зажгли. Однако комната была такая большая, что для уютного её освещения потребовалось бы двадцать таких ламп, так что отдалённые углы её оставались во мраке, навевая соответствующие мысли. Бесконечное отражение света в огромных зеркалах давало жутковатый эффект. Там стоял густой затхлый запах, всегда сопровождающий комнаты, которые стояли долго закрытыми, и Анри уже стал остро ощущать чувство дискомфорта и тоски по удобной, прозаичной гостиничной комнате XIX века.

К тому же он ощущал всё большую слабость; он чувствовал то, что, должно быть, чувствует муха, когда паук высасывает всю её кровь, оставляя одну пустую оболочку. Ясно, что признавать этого не хотелось, так что он пытался скрыть свои сомнения лёгким разговором, пытаясь разговорить Шарля и вывести его из подавленного, по-видимому, расположения духа. Ему удалось получить только очень краткие ответы; было очевидно, что Шарль пребывает всё в том же настроении: фактически, казалось, что он погрузился в него ещё глубже. Теперь, когда Анри мог видеть его яснее в ярком свете лампы, странность внешнего вида и поведения производила на него ещё большее впечатление. Похоже, Шарль сам в какой-то мере это сознавал и старался избегать света. Он растянулся на диване и долгое время оставался там неподвижно, лишь односложно отвечая на оживлённые замечания своего друга.

Со временем, однако, эта странная безучастность сменилась столь же странным беспокойством – он внезапно вскочил с дивана и принялся расхаживать туда и сюда по комнате, подобно дикому зверю в клетке. И Анри стало казаться, если конечно это была не игра воображения, что сравнение с диким зверем – более чем просто сравнение. Это была не просто неуёмная ходьба туда-сюда – поведение друга, обычно мягкое и мирное, было проникнуто какой-то свирепостью, которую приходилось подавлять. Анри не мог понять своих собственных чувств и пытался отбросить их как смехотворные, но эта непрестанная ходьба стала уже в такой степени действовать ему на нервы, что он был вынужден попросить своего друга прекратить. Последний едва его понимал – по крайней мере, пока не пришлось повторить эти слова не один раз, – и тогда со странным, нетерпеливым восклицанием он снова бросился на диван, однако, уже не затем, чтобы пребывать в апатии, ибо было очевидно, что его неуёмность никуда не делась, и он не мог оставаться в одной позе дольше нескольких секунд.

Всё это заставляло Анри чувствовать себя определённо не в своей тарелке, он понимал, что никакое обычное происшествие не способно было вполне объяснить эту перемену, и начал бояться, что на друга напала какая-то болезнь. Лучше бы ему было не проявлять такой охоты ввязываться в это приключение, подумал он, ибо, как уже говорилось, вера в счастливое его завершение основывалась и на присутствии и помощи его друга, а теперь с ним произошло что-то странное, и на него, по-видимому, надеяться было уже нельзя. Однако полночь, когда предположительно должен был явиться барон, быстро приближалась, и он решил, как только этот ведьминский час минет, отвести своего друга в гостиницу и уложить в кровать, а если на следующее утро не наступит заметного улучшения, обратиться к местному врачу.

Тем временем возбуждение Шарля становилось всё более несдержанным; он снова вскочил и возобновил своё странное хождение туда и сюда крадущимися шагами, будто таящими в себе какую-то скрытую угрозу. Теперь он уже не обращал никакого внимания на замечания своего друга, по-видимому, даже их не слыша, а вкладывал всю свою энергию в это странное и непрестанное разгуливание. Глядя на него, Анри казалось, что само лицо его изменяется, и в его уме всплыли неуместные воспоминания о том, как на спиритических сеансах ему иногда приходилось видеть, как меняется лицо медиума, когда контроль над ним захватывает какой-нибудь дух. Его собственное беспокойство и нервозность становились невыносимыми, и хотя странное угрюмое настроение друга определённо не располагало к дальнейшему вмешательству, он чувствовал, что должен попытаться ослабить напряжение ещё одним увещеванием. Но только он собрался что-то сказать, как Шарль внезапно уселся, да не на избранный им поначалу диван, а на кресло барона перед столом. Там он сидел, инертный и ни на что не реагирующий, пряча глаза от света.

– Вставай, вставай! – воскликнул Анри. – Разве ты не знаешь, что это то самое кресло, в котором, как говорят, сидит барон? И, – добавил он, взглянув, на часы, – его час наступит через несколько секунд!

Но Шарль не обращал на это внимания и оставался неподвижен. Потеряв от возбуждения над собой контроль, Анри бросился к нему и стал трясти его за плечи, громко взывая к нему:

– Вставай, просыпайся! Да что с тобой?

В момент, когда он это говорил, большие часы на башне начали бить полночь. Внезапно раздался какой-то звук, вроде треска, который отвлёк внимание Анри и заставил посмотреть в один из концов комнаты, и когда его взгляд упал на одно из зеркал, он увидел в нём себя и Шарля, ярко освещённых большой лампой, стоявшей на столе возле них. Он увидел своё удивлённое лицо и лицо Шарля, которое тот затенил рукой. Но пока Анри смотрел в зеркало, другая фигура подняла голову, и поражённый ужасом, он осознал, что видит вовсе не лицо своего друга! Это было лицо барона, в точности, как они видели на портрете, и в этот самый момент он снова совершал самоубийство, проводя бритвой по горлу.

С криком ужаса Анри отвёл глаза от зеркала и посмотрел на фигуру, которой он касался рукой. Ошибки быть не могло – это было не лицо его друга, а лицо барона, смотревшее на него с гадкой, злобной усмешкой победителя. Тут Анри почувствовал, как поток крови течёт прямо по его руке. Ему казалось, что этот поток нашёл путь прямо в его мозг, и он упал без сознания.

Прошло много времени, прежде чем он проснулся оттого, что его трясли за плечо и спрашивали: "Где ваш друг?"

Несколько секунд его мысли были настолько спутаны, что он был не в состоянии ответить, но через некоторое время он собрался с мыслями и осознал своё положение. Он лежал на полу в комнате барона, вблизи стола посреди комнаты, а над ним с взволнованным и перепуганным лицом склонился сторож.

– Где ваш друг, мсье? – спрашивал он опять. – Где другой джентльмен?

В памяти моментально восстановились ужасные события прошедшей ночи, и он сел и огляделся. Шарля действительно было не видать, равно как и следов отвратительной фигуры, повторившей самоубийство барона. Он не мог ответить на вопрос старика, но чуть позже достаточно собрался, чтобы рассказать свою историю. Старый сторож сожалел и, ломая руки, снова и снова повторял, что он знал с самого начала, что из этой безумной авантюры ничего хорошего не получится, и отчаянно ругал себя, что позволил себе в ней участвовать, пусть и самым косвенным образом.

– То, что ваш друг исчез, это странно и ужасно! – восклицал он.

– Да, – сказал Анри, – Мы должны обыскать дом. Возможно, поражённый ужасом, он убежал и спрятался где-нибудь. А может быть, он упал в обморок, как и я, но в какой-то другой комнате. Пойдёмте и поищем.

– А вы мсье, вы ведь ранены? – спросил старик?

– Нет, – ответил Анри, – думаю, что нет, я лишь ощущаю дрожь и сильную слабость.

– Но посмотрите на свою руку – она в крови!

К своему ужасу, Анри убедился, что это так. Кровь барона (или Шарля – ибо он не знал, где правда) стекла по его руке при повторении самоубийства и осталась на ней отвратительным свидетельством реальности той ужасной сцены!

– Принесите мне воды! – Крикнул он старику. – Принесите воды сейчас же, или я отрежу себе руку!

Старик быстро принёс ведро воды из колодца, находившегося неподалёку, и скоро смыл эти зловещие следы; но хотя они смылись водой совершенно обычным образом и были уже не видны, ощущение было такое, что они всё ещё на руке и она никогда уже не сможет стать снова чистой. Медленно, поскольку он был ещё очень слаб, они прошли по комнатам старого дома, но тщетно – никаких следов Шарля найти не удалось. Они видели свои следы, оставленные ими на пыли, когда они осматривали дом прошлым днём, но не обнаружили никаких других, и ничего, что могло бы прояснить это исчезновение.

– Должно быть, его забрал дьявол! – воскликнул старый сторож.

Они обыскали и ближайшую часть сада, но силы совсем покинули Анри, и это дело осталось незавершённым, так как он решил вернуться в городок и расспросить людей там. Прежде чем покинуть старика, он обратился к нему и сказал, убеждая его:

– Не печальтесь, вы всё сделали правильно. Вы приложили все возможные усилия, чтобы убедить нас отказаться от этого безумного эксперимента, но мы не слушали предупреждений. Вы никоим образом не ответственны за любой вред, последовавший из него. Я не знаю, где мой друг и совершенно не понимаю, что произошло прошлой ночью, но полностью отказываюсь верить, что мой друг унесён дьяволом. Если он видел то же, что и я (впрочем, как он мог, когда это был он сам – я не понимаю!) – он мог испугаться и убежать. Я ещё найду его, я надеюсь, но в любом случае будьте уверены – вы не сделали ничего, за что могли бы себя корить, и я вас никогда не буду укорять; не расскажу я ничего и о событиях прошлой ночи, если только не буду вынужден сделать это в интересах своего друга. Сейчас я отправлюсь в городок, но прежде, чем покинуть его, если у меня будут новости, повидаю вас снова.

Пожав старику руку, Шарль оставил его немного утешенным. Пока он медленно брёл в направлении городка, его ум полнился возбуждёнными размышлениями. Он едва ли был способен на связную мысль или логические построения, тем более что перед пережитым кошмаром отступал всякий разум. Он не мог даже размышлять о том, что он должен предпринять и нужно ли уведомить власти об исчезновении друга.

Прежде чем прийти к какому-либо решению, он уже оказался возле гостиницы и направился в свой номер, не привлекая внимания. Он зашёл в комнату Шарля, но там не было никаких следов его пребывания, даже на кровати не спали. Анри вернулся в свою комнату и бросился на кушетку, потому что ему казалось, что больше всего ему нужен отдых, что он должен выспаться, прежде чем быть в состоянии разбираться с этим странным и ужасным несчастным случаем. Он чувствовал, что нужно что-то предпринять, причём сразу, и всё же не мог ничего сделать, да и не знал, что делать. Он знал, что организму нужен сон, но беспокойство всё же не давало ему спать. Так он некоторое время пролежал, смутно гадая, что же из всего этого выйдет. Его усталое тело почти уже погрузилось в сон, когда внезапно дверь открылась. Перед ним стоял Шарль, одетый как обычно, и выглядел он так, как будто вообще ничего не произошло!

Анри вскочил, и дико крича непонятно что, бросился к поражённому Шарлю и схватил его за руку, чтобы убедиться, что это действительно он, а не галлюцинация его мозга, наполовину сведённого с ума.

– Мой дорогой, что это с тобой? – спросил Шарль. – Что случилось?

– Слава Богу, это ты! – сказал Анри, – и ты снова в порядке, но это тебя я должен спросить, что случилось, и куда ты делся той ночью, когда ты так таинственно исчез.

– Исчез?! – удивился Шарль. – Что ты имеешь в виду? Я оставил тебя около шести, как ты знаешь, и ты должен был зайти за мной в дом моего друга в полдесятого, но ты так и не пришёл, и я действительно волновался за тебя.

– Не пришёл?! – воскликнул Анри. – Как это понимать? Конечно же, я пришёл, мы встретились…

– Что? – прервал Шарль. – Встретились? Но я не видел тебя с тех пор, как вышел из гостиницы в шесть. Здесь какая-то загадочная история, и судя по твоему виду, ужасная. Садись теперь и расскажи мне всё.

– Хорошо, – сказал Анри, – но сначала скажи мне, где ты провёл ночь.

– В доме друга, конечно, – сказал Шарль. – Я отобедал с ним, как и собирался, но, к сожалению, после обеда на меня навалилась какая-то слабость. Ничего серьёзного, но это продолжалось некоторое время, я нетвёрдо держался на ногах, и друг настоял, что в таких обстоятельствах я и думать не должен о нашем опасном предприятии, и что мне не стоит даже пытаться вернуться в гостиницу, пока я ночью не отдохну у него. Со всей добротой они принялись суетиться, уложили в свободной комнате, дали мне сердечное средство, заверив, что когда ты зайдёшь, они всё тебе объяснят, а если я ещё не засну, проведут тебя ко мне. Но задолго до назначенного нами времени я заснул под действием их лекарства. Я проспал до утра и проснулся совершенно отдохнувшим и полным сил. Услышав, что ты так и не пришёл, я заволновался и решил выяснить, в чём дело, так что сразу же поспешил в гостиницу, и вот я здесь! Мне не терпится выслушать твою историю.

Анри рассказал всё, как мог, и его рассказ то и дело сопровождался удивлёнными восклицаниями Шарля, и постепенно они стали выстраивать нечто вроде теории о том, что же в действительности произошло. Ясно было одно: ужасный барон каким-то образом прознал про их намерения, возможно, невидимо сопровождая их днём во время осмотра его дома, а затем решил завлечь Анри в ловушку, которая вполне могла бы оказаться для его смертельной, заняв место друга, на компанию и помощь которого Анри полагался в осуществлении своего плана. Возможно, барон и вызвал недомогание Шарля; и уж, несомненно, он решил воспользоваться этим, чтобы явиться под его маской; столь же ясно, что он поддерживал эту материализацию путём высасывания сил из Анри.

Особый ужас этого положения состоял как раз в том, что Анри чувствовал себя необычайно нервозно и, конечно же, не предпринял бы своего исследования без присутствия и поддержки своего друга; и в самый критический момент, когда эта поддержка была нужна больше всего, друг и оказался тем самым привидением! Они часами обсуждали это, но ничего больше извлечь из этого не смогли. В одном они были совершенно согласны – что дальнейших исследований загадки комнаты барона они предпринимать не будут.

Тем не менее, они чувствовали себя обязанными нанести визит в сторожку попечителя, чтобы освободить его ум от груза их странного приключения. Но они позаботились сделать это в полдень, и ничто не заставило бы их снова войти в этот роковой дом. Они нашли старого попечителя погружённым в самое мрачное отчаяние, но когда он увидел обоих живыми и невредимыми, он стал горячо благодарить Бога и объявил, что с его сердца свалился огромный груз, ведь всё утро он думал, что никогда не простит себя за участие в событиях прошедшей ночи.

Они рассказали ему свою историю, поскольку он был её участником и должен был её знать. Они поинтересовались, видел ли он мсье Шарля тем вечером и не заметил ли в нём чего-то необычного, но старик сказал:

– Нет, я не обратил особого внимания на второго джентльмена, но теперь, когда я возвращаюсь в мыслях к этим событиям, то припоминаю, что он действительно стоял в стороне от света, падавшего из открытой двери. Тогда я не обратил на это внимания, поскольку и сам был в возбуждённом умонастроении.

Затем он снова стал говорить, какое для него облегчение, что на нём нет ничьей крови, поскольку оба живы и здоровы. Они уговорили принять его ещё один подарок, уверяя его в ответ на его протесты, что пережитый ими опыт вполне этого стоил, но хотя он и стал намного богаче благодаря этому странному происшествию, он горячо клялся никогда снова, ни при каких обстоятельствах, даже за все богатства Ротшильдов, никому не давать разрешения провести ночь в комнате барона.

Перевод К. Зайцева

ПРИЛОЖЕНИЕ

Дж. Ван Манен

Мой оккультный опыт

Несколько случаев, прокомментированных Ч. У. Ледбитером


Я не ясновидец, поэтому сразу хочу предотвратить любое возможное неверное истолкование того, что я собираюсь положить перед моими читателями. Я не в состоянии произвольно переходить к астральному или какому-либо другому видению, наподобие включения или выключения электрического света. Это умение свойственно только адептам. Для нормального и уверенного развития теософического движения важно, чтобы во всех сообщениях о психических явлениях преобладала абсолютная честность, и чтобы никто не допускал создания вокруг себя преувеличенного мнения относительно его оккультных способностей. Такая неправильная оценка, если бы она широко распространилась в наших рядах, в конечном счёте, уничтожила бы все нормальные стандарты суждения, фальсифицировала доктрину и превратила в хаос то, что должно доказываться свидетельскими показаниями и описаниями.

Дж. Ван Манен

Медитативные впечатления

К ним я отношу два. Первое уже публиковалось в этом журнале несколько лет назад, и оно повторяется здесь, как вполне уместное для этих заметок.

ОБРАЗ БРАТСТВА (1). Несколько лет назад в медитации я провёл для себя ряд экспериментов, и некоторые из них привели к результатам, которые я нашёл довольно интересными. Когда я медитировал на отдельной идее, такой как чистота, любовь или единство, передо мной часто возникало внезапное и яркое видение, отображающее ту идею в символической форме, сопровождаемое спонтанно возникающим сонетом, содержание которого всегда было поэтическим комментарием видения.

Например, однажды, когда я медитировал о братстве, перед моим внутренним зрением внезапно возник великолепный храм, видимо, в египетском или греческом стиле. У него не было никаких внешних стен, но имелось большое количество колонн, поддерживающих изящную крышу и окружающих маленький, обнесённый стеной алтарь, который я не мог видеть. Я не могу выразить живость, с которой чувствовал, что здание было преисполнено значения – действительно насыщено интеллектуальным магнетизмом, который делал его не просто видимым объектом, но наглядным наставлением, содержащим самое высокое учение. Одновременно развернулся объяснительный сонет, описывающий в своих немногих кратких и компактных стихах каким образом оно символизировало истинное братство – как все эти колонны, стоящие в различных местах, некоторые залитые ярким солнечным светом, другие всегда в полутени, некоторые толще, другие тоньше, некоторые изящно украшенные, другие такие же прочные, но совсем без украшений, некоторые всегда часто посещаемые приверженцами, которые имеют обыкновение сидеть около них, другие всегда безлюдные – но все они тихо, безропотно, стойко и одновременно держат общую крышу, защищая внутренний зал и алтарь в нём – все такие разные и всё же настолько равные по отношению к главному. И сонет заканчивался: "В этом – братство".

Я не могу воспроизвести его теперь, но богатство и полнота смысла, глубокая мудрость, так ясно выраженная в тех немногих словах, заставили меня увидеть, как будто в свете прожектора, что действительно означает истинное братство – распределение служения, значение каждого участника, независимое от всего остального, кроме работы, которую нужно выполнить.

Без некоторого предостережения всё же не обойтись. Были случаи, когда великолепные стихи, записанные в состоянии медитации или экстаза, впоследствии оказывались ни чем иным, как чрезвычайно дурными стишками. Я никогда не выражал свои впечатления, записывая их стихами.

ЛЮБОВЬ УЧИТЕЛЯ К ЧЕЛОВЕЧЕСТВУ  (2). В другой раз во время медитации передо мной появился образ Учителя К. Х. с ребёнком на руках. Фигура походила на изображение римско-католического святого, напоминая чем-то Богородицу с младенцем Христом. Её высота составляла приблизительно два или три фута – хотя я не могу понять причину, побудившую меня определять размеры фигуры, что не имело никакого смысла. Однако впечатление от размера было таким. Мои глаза были закрыты, и фигура перемещалась во внутреннем видении, не исчезая, насколько я мог запомнить. Любопытно было то, что я в это время нисколько не думал об Учителе, и появление Его образа на самом деле было вторжением извне в поток моего сознания.

Наиболее важной стороной явления было то, что я знал, что ребёнок был человечеством, и что я чувствовал огромную и неописуемую любовь Учителя к нему. Именно эта любовь была центральной точкой переживания. Я никогда прежде не испытывал чувства, подобного этому. Оно было неодолимым по своей силе и энергии, и в то же самое время мягким и нежным. Оно было могущественным и святым, переполненным жизнью и реальной силой. Оно было в чём-то сверхчеловеческим: могущественным без насилия, нежным без слабости, уникальным, и всё же таким естественным. Конечно, я не могу описать его; конечно, я не могу вспомнить – или точнее, восстановить его. Я помню то, что оно было, но не то, как оно было; точно так же, как через несколько лет каждый помнит, что некоторая мучительная боль была когда-то перенесена, но сама боль не появляется снова из прошлого. Всё, что я знаю теперь, – что с того времени я могу смеяться над любым обычным разговором о любви, даже в высочайшем и самом святом смысле. Вся любовь, о которой я раньше слышал, или читал о ней, или видел её проявления, или был в состоянии почувствовать её сам, – только бледная тень великой Любви, исходящей от того образа. Это – как камень по отношению к хлебу или пустая скорлупа по отношению к живому плоду являются наваждением, обманом, ловушкой – то есть, ничем.

Когда я снова говорю здесь о "видении", нужно понимать, что в этом, как и в прочих случаях, я делаю это только из-за отсутствия других слов. У меня было визуальное впечатление и ничего более. О его природе я не имею ни малейшего представления.

Комментарии

Видение братства и другое, которое иллюстрирует любовь Учителя к человечеству, являются наиболее серьёзными и прекрасными примерами одной и той же способности. Замечательное видение храма – самый лучший пример мысли в причинном теле, и наш автор также описывает нам, как с ней приходит поэтическое выражение её значения – сонет, который, однако, он не смог восстановить на физическом плане. Мысль эго прекрасна; она сама по себе – одновременно и картина, и описание, но чтобы передать на физическом плане даже самое несовершенное выражение её поразительной насыщенности, необходимо использовать два наших способа отражения – живопись и поэзию. Но для эго картина и поэтическое описание – одно и то же, что для него не более затруднительно, чем для нас проблеск обычной мысли в мозге. Слово предостережения, которое является комментарием нашего автора к его впечатлениям, о том, что в состоянии экстаза стихи, представляющиеся великолепными, оказываются после записи весьма дурными стишками – не является, строго говоря, полностью соответствующим действительности, хотя сведения относительно другого и весьма отличающегося по типу опыта таковы: частичное восстановление при пробуждении воспоминаний в физическом мозге не всегда удачно – его довольно тупое сознание склонно расценивать, скажем, гусей, как особенно благородных лебедей, и весьма способно к выискиванию в дурных стишках неописуемого блеска. Но здесь – случай сознания эго, и, следовательно, стихотворение на его собственном плане, видимо, было прекрасным и показалось бы нам самым прекрасным; хотя верно, что совершенно невозможно перевести такую вещь в обычные человеческие слова, и что попытки сделать это так часто заканчиваются пошлостью. Но не следует сомневаться в том, что на его собственном уровне поэтическое выражение было столь же замечательным, как и картина, хотя последняя и менее поддаётся трансляции. Такая мысль как эта, включающая все её различные значения и проявляющаяся многими способами, является мыслью эго о "братстве".

Во втором из этих двух событий у нас снова есть типовое знание точного значения того, что было замечено, без необходимости получения конкретизирующей информации; и снова в глубоком осмыслении силы любви Учителя, так значительно превышающей что-либо, могущее быть выраженным словами. Каждое слово описания сразу вызывает ментальную реакцию в тех, кто чувствовал нечто подобное, но не смог описать. Фигура, возможно, была мыслеформой, порождённой каким-то другим эго, но если это так, автор немедленно воспринял её, понял и дал ответ на неё, и благодаря этому добился понимания, которого невозможно было достичь на физическом плане.

Наблюдаемые идеи

Здесь мы приступаем к другой группе явлений. Они представляются однотипными из-за той особенности, что я переживал их только в нормальном бодрствующем сознании. Я думаю, что у меня есть способность иногда наблюдать идеи или концепции в визуальной форме. Видение приходит неожиданно. О его природе я мог бы распространяться более пространно, но задача представляется слишком деликатной для меня…

В НЁМ МЫ ЖИВЁМ И ДВИЖЕМСЯ, И СУЩЕСТВУЕМ (3). Последний пример, который я отношу к этой группе, является самым впечатляющим и красивым переживанием из всех, которые у меня были. Это произошло со мной много лет назад, когда я ещё жил в Амстердаме. Вечером я шёл один вдоль дороги за городом. В том месте город оканчивался не сразу, и по одной стороне тянулись большие группы старинных зданий в виде сплошного конгломерата, тогда как на другой простиралось нетронутое пространство зелёных лугов, продолжающихся до горизонта; мирный пейзаж, наполненный покоем и свежестью. Дорога была пустынной, и я спокойно шёл, размышляя о разных вещах. Внезапно "небеса раскрылись". Я использую эту библейскую фразу, потому что не знаю более подходящей. Внезапно я увидел внутреннюю сторону и громадную ширь и простор небосвода; и в то же самое время я с полной уверенностью понял, что весь этот купол надо мною был только внутренней частью некоего гигантского черепа. Атмосфера и пространство вокруг и выше меня были заполнены не только воздухом и эфиром, но и простирающимся намного дальше и выше живым пульсирующим сознанием. И от каждой точки в пространстве: выше и ниже меня, впереди и позади, справа и слева – тянулись мириады невидимых нитей, соединяющих все эти точки с любой другой точкой пространства, служа невидимыми проводами, чтобы передавать беспроводные сообщения от каждой точки до всех других точек одновременно. У меня было ощущение экстраординарной широты, объёмности, вместительности. Я ощущал пространство как таковое лучше, чем когда-либо прежде, и пространство обладало сознанием. Я знал, что нахожусь в сознании того неизмеримого черепа, как находилось в нём и всё остальное. И всё соотносилось и сообщалось со всем остальным, существующим в том могущественном мозге. И хотя миллионы и мириады соединений были вне подсчёта или перечисления, вся эта сеть была упорядоченным единством, для которого целостность была органична. Я чувствовал, будто коснулся небольшой части отдельного аспекта некоего окутывающего весь мир сознания, охватывающего не только мир в целом, но и каждый отдельный, даже мельчайший предмет в нём с полным знанием элементов так же, как всей целостности, и, кроме того, всех внутренних и взаимных отношений. Моё сознание на мгновение получило великую способность проникновения в суть, и я ощутил в тот момент, что сам смог бы понять целый мир.

Я ещё раз должен повторить, что описал бедно и неадекватно; реальность этих вещей даёт ощущение; зрительные формы – только периферия переживания.

Спустя несколько лет, я испытал нечто очень похожее. Это было в Адьяре, когда, идя через небольшой участок лесистой местности, я осознал единство жизни и жизненной силы в этом мире более ярко, чем когда-либо прежде.

Заканчивая рассказ об этом классе событий, должен предупредить, что мои описания – просто намёки, а не реальные, полные, законченные описания…

Комментарии

Третий случай – один из лучших среди зарегистрированных; но даже он представляет собой лишь часть постоянного переживания того, кто открыл высшее сознание. Здесь, даже более чем обычно, наш автор настаивает, что его описание неадекватно, и любой читатель вполне понимает, что это так, однако в то же время искренне поздравляя его: оказывается, человеческие слова могут описать то, что является определённо сверхчеловеческим – не в смысле, что это вне досягаемости человека, но что так превосходит его обычные переживания. Однако, даже из того, что написано, мы получаем убедительное и яркое впечатление от факта, что всё вокруг нас пульсирует жизнью и интеллектом, и что этот интеллект – определённо единый.

Неприятные впечатления

Большинство видений, описанных выше, имеет приятную и вдохновляющую природу. Я также испытал некоторые неприятные переживания, которые, однако, не следует исключать из этого списка.

НЕПРОШЕННЫЙ ГОСТЬ (4). Однажды в Амстердаме вечером, когда я подошёл к своей кровати, я увидел своего рода элементальное существо самого нежелательного вида, сидящее на моей подушке. Оно состояло из мягкого круглого тела, от которого в том месте, какое можно было бы назвать талией, отходило приблизительно десять длинных шей, каждая наподобие шеи лебедя. Эти шеи выгибались и извивались, пытаясь поранить друг друга, как делают змеи. Неприятные глаза в головах смотрели на меня злобно и презрительно. Цвет существа был зелёным – этот специфический слизистый и грязный зелёный цвет связан со старыми камнями, долго лежавшими в сточной канаве или с животом некоторых лягушек. Существо производило впечатление мягкости и распада, как медуза или каракатица. Кроме того, оно распространяло ужасное и непотребное зловоние. Его рост был немногим более фута. Это случилось, когда я невероятно устал в тот вечер, и в голове была только одна мысль – об отдыхе. Я чувствовал, что существо не может сделать мне ничего, и у меня не было никакого настроения ждать или пытаться применить какую-то сложную магию. Таким образом, я запрыгнул в свою кровать и лёг головой на подушку, в то же время думая, что для нас обоих здесь нет места: или оно уйдёт или я. И в тот момент, когда я ложился, существо лопнуло и исчезло. С тех пор я никогда не видел ни его, ни его собратьев. Можно предположить, что это существо имело какую-то связь с происхождением истории о голове Медузы.

ОТВРАТИТЕЛЬНОЕ СТАДО (5). Было ещё несколько случаев, когда я видел существ, по-видимому, того же самого класса. Особенно запомнилось стадо созданий, похожих на рогатый скот, что-то вроде помеси коров и слонов. У них были туловища слонов, морды свиней и нечто телячье в телосложении и размере. Они были белого цвета со следами проказы на этой белизне, демонстрирующими признаки разложения. Как красные цветы на белом поле, по всей поверхности их тел гноились вызывающие отвращение круглые раны. Я вспомнил мысли м-ра Ледбитера, описавшего толпы элементалов, проходивших мимо него при событиях на речном острове в Адьяре (см. «Проверка храбрости»). В том случае злобный блеск в глазах существ был их главной особенностью. Твари влекли за собою зло.

Комментарии

Неприятные существа, описанные в п.п. 4 и 5, представляют собой образцы низких и нежелательных форм, которых привлекают исключительно эманации, производимые специфическим типом эмоций. Их появление, боюсь, должно указывать на присутствие где-нибудь в окрестностях человека с привычкой уступать зову неумеренной чувственности. По крайней мере, она почти наверняка является причиной происхождения особо нежелательного существа, описанного в п. 4, и композиция рассказа убеждает, что его послал кто-то преднамеренно. Создания, упомянутые в п. 5, возможно, имели ту же самую природу, но могли также привлечься ненормальными проявлениями крайней зависти и ревности. Автора можно поздравить в отношении его храбрости, позволившей ему проигнорировать жутких тварей, которых он описывает. Конечно, большинство из нас потратило бы некоторое время на то, чтобы отогнать или рассеять их, вместо того, чтобы спокойно лечь спать в полной убеждённости, что они не могут причинить вреда.

«Теософист», 1913 г.

Сокр. пер. с англ. С. Зелинского


home | my bookshelf | | Странные истории |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу