Book: Избранные сочинения



Избранные сочинения

Сочинения

К Скапуле

Перевод Н.Н. Щеглова

I

Мы, действительно, и не боимся и не страшимся того, что претерпеваем от незнающих; так как мы, желая достигнуть того, что Бог обещает, и боясь терпеть то, чем Он угрожает жизни развращенной, вступили в эту секту, приняв, конечно, условие ее договора — вести эту битву, жертвуя своею жизнью. Поэтому мы сражаемся со всякою вашею жестокостью, выступая против нее даже добровольно, и радуемся более тогда, когда нас осуждают, чем тогда, когда нас оправдывают. Итак мы посылаем эту книжку, боясь не за себя, а за вас и всех врагов своих, не говоря уж о друзьях. Ибо учение наше повелевает нам любить даже врагов и молиться за тех, кто нас преследует, чтобы доброта наша была совершенною и чтобы составляла нашу собственность, а не принадлежала всем. Ведь любить друзей свойственно всем, а любить врагов — одним только христианам. Поэтому мы, и скорбя о вашем незнании, и сожалея о вашем заблуждении, и прозревая будущее, и видя, что знамения его ежедневно угрожают, должны решиться хотя этим способом заявить вам то, что вы не хотите открыто выслушать.

II

Мы чтим единого Бога, Которого все вы знаете по природе, при молниях и громах Которого вы трепещете, при благодеяниях Которого вы радуетесь. А сами вы думаете, что есть другие боги, о которых мы знаем, что они демоны. Однако по человеческому праву и естественной власти каждый может почитать то, что он хочет, и богопочитание одного не приносит ни вреда, ни пользы другому. Поэтому богопочитанию (религии) не подобает вынуждать богопочитание, так как оно должно быть принято добровольно, а не путем насилия, так как и жертвы требуются от духа волящего. Поэтому хотя вы и принудили бы нас к жертвоприношению, однако этим ничего бы не даровали своим богам, ибо они не требуют жертв от тех, кто их не желает приносить, если только они не честолюбивы. Но Бог не честолюбив. К тому же Кто есть истинный Бог, Тот все свое одинаково дает как своим почитателям, так и не почитателям, и потому Он определил вечный суд для угодных Ему и неугодных. Однако нас, которых вы считаете святотатцами, вы никогда не поймали и при простой краже, не только что при ограблении храма. Все же грабители храмов и клянутся богами, и почитают богов, и не христиане, и однако изобличаются в святотатстве. Долго было бы говорить о том, какими другими способами все боги ваши и осмеиваются, и презираются самими почитателями своими, если бы я захотел это сделать. Нас обвиняют также и в оскорблении величества императора; однако никогда нельзя было найти христиан ни среди альбиниан, ни среди нигриан, ни среди кассиниан. Но те самые, которые даже накануне клялись гениями императоров, которые часто осуждали христиан, оказались врагами их. Христианин же не есть враг никакого человека, тем более императора, о котором он знает, что он поставлен его Богом, которого он должен и любить, и бояться, и почитать, и желать его благоденствия вместе с благоденствием всей Римской империи, пока будет существовать мир, ибо дотоле он будет существовать. Поэтому мы почитаем и императора так, как нам позволено, и как ему полезно, как человека, который выше всех после Бога, который получил от Бога все, что он есть, который ниже одного только Бога. Этого и сам он должен желать. Ибо Он больше всех потому, что ниже одного только истинного Бога. Он больше н самих богов, потому что и сами боги находятся в его власти, Поэтому мы и жертвы приносим за здоровье императора, но Богу своему, и в виде чистой молитвы, обращенной к Нему, как сам Он и повелевает. Ибо Бог, творец вселенной, не нуждается в каким–либо благовонии или какой либо крови. Это, конечно, пища демонов. Демонов же мы не только презираем, но и укрощаем, и ежедневно открываем их, и изгоняем из людей, как известно весьма многим. Итак мы больше молим за здоровье императора, прося его у Того, Который может даровать его. И вообще, что мы делаем, следуя учению о божественном терпении, это для вас может быть достаточно ясно, когда мы, составляя такую толпу людей, почти большую часть каждого города, живем тихо и скромно, когда мы более известны по одиночке, чем в массе, когда о нас знают не почему–либо другому, как потому, что мы покидаем прежние пороки. Да не будет того, чтобы мы с досадою переносили то, что терпеть мы желаем, или чтобы мы со воей стороны замышляли какое–либо мщение: его мы ожидаем от Бога.

III

Впрочем, как мы выше сказали, нам необходимо скорбеть, потому что никакой город безнаказанно не совершит пролития нашей крови. Так было и в правление Гилариана, когда кричали о местах (de areis) наших погребений: areae non sint, да не будет кладбищ, areae ipsorum non fuerunt, и не было токов у них самих, так как они не сделали жатв. Но и дожди прошлого года о чем напомнили людям, это ясно. Они напомнили, конечно, о том, что и раньше был потоп за неверие и несправедливости рода человеческого. И чем угрожали огни, весьма недавно висевшие над стенами Карфагена в продолжение ночи, знают те, которые видели их. И на что указывали прежние громы, знают те, которые были глухи к ним. Все это — знамения грозного гнева Божия. Нам необходимо, насколько мы можем, и возвещать о нем, и предсказывать его, и молиться, чтобы он теперь был поместным. Конечно, в свое время узнают гнев всеобщий и последний те, которые знамения его толкуют иначе. Конечно, и прекращение солнечного света в Утическом округе было необыкновенны явлением, потому что солнце, стоя на своей высоте и в своем месте, не могло сделать это своим обыкновенным затмением. Впрочем вы имеете астрологов. Мы можем также сказать тебе и о кончине некоторых правителей, которые пред смертью своею сознались, что они согрешили в том, что мучили христиан. Вигеллий Сатурнин, который первый поднял здесь меч против нас, лишился зрения. Клавдий Луций Герминиан, когда, негодуя на то, что жена его перешла в эту секту, жестоко поступал с христианами в Каппадокии и когда, один только болея в своем дворце, заживо съедался червями, говорил: пусть никто не знает об этом, чтобы христиане не радовались и христианки не надеялись. Потом сознав свое заблуждение, так как он делал то, что некоторые благодаря пыткам отпадали от своей веры, умер почти христианином. Цецилий Капелла во время известной погибели Византии воскликнул: радуйтесь, христиане! Но и те, которые не понесли никакого наказания, придут для наказания в день божественного суда. И тебе мы желаем, чтобы тот удар, которому ты подвергся тотчас после того, как осудил Мавила Адруметского для зверей, служил для тебя единственным напоминанием, и теперь по этой причине произошло повреждение крови. Но помни об этом и на будущее время.

IV

Ты не наводишь на нас страха, так как мы тебя и не боимся. Но я желал бы, чтобы мы могли всех вас спасти, призывая вас не сражаться с Богом. Ты можешь и исполнять долг своей судебной власти и помнить о гуманности хоть потому, что и вы находитесь под мечем. Что, конечно, больше тебе повелевается, как не то, чтобы ты осуждал тех преступников, которые сознались, и чтобы подвергал пыткам тех, которые отрицаются? Поэтому вы видите, как вы сами поступаете против законов, принуждая отрекаться тех, которые сознались. Поэтому вы признаете нас невинными, не желая осуждать нас тотчас после нашего сознания. Если же вы стремитесь к умерщвлению нас, то вы истребляете невинность. А сколько правителей и очень строгих и очень жестоких оставляли без внимания эти дела. Таков был Цинций Север, который в Тисдре сам дал совет, как христианам отвечать, чтобы можно было их отпустить. Таков был Веспроний Кандид, который, чтобы успокоить граждан, отпустил христианина, как человека, могущего произвести мятеж. Таков был Аспер, который человека отпавшего тотчас после немногих мучений, не принудил приносить жертвы и заявил в присутствии адвокатов и судей, что он сожалеет о том, что попал в это дело. Также Пудент отпустил присланного к нему христианина, узнав из обвинения корыстность доноса. Разорвав обвинение, он сказал, что он согласно закону никого не будет слушать без обвинителя. Это все может быть тебе сообщено и должностными лицами и теми адвокатами, которые и сами пользуются благодеяниями их, хотя они говорят, что хотят. Ибо и чей–то писец, будучи одержим демоном, освободился от него, и чей–то родственник и раб тоже освободились от пего. И сколько людей знатных (я не говорю о простых людях) вылечивались или от демонов или от болезни? Даже сам Север, отец Антонина, помнил о христианах. Ибо он отыскал Прокула христианина, который назывался Торпационом, прокуратора Евходии, который некогда исцелял его маслом, и держал его в своем дворце до его смерти. Его весьма хорошо знал и Антонин, воспитанный на молоке христианском. Далее Север, зная, что и знатнейшие женщины и знатнейшие мужчины принадлежат к этой секте, не только не преследовал их, но даже дал им свидетельства и явно защищал их от народа, нападавшего на них. И Марк Аврелий во время германского похода получил дождь благодаря молитвам христианских воинов, обращенным к Богу, когда была сильная жажда. Когда засухи также не устранялись коленопреклонениями и поэтами нашими? Тогда и народ, взывая к Богу богов, Который один только может, воздал благодарность нашему Богу под именем Юпитера. Кроме этого мы не отказываемся от того, что дано нам под залог, мы не оскверняем ничьего брака, мы с любовью относимся к сиротам, мы нуждающимся помогаем, мы никому не платим злом за зло. Пусть видят это те, которые обманывают секту и от которых и сами мы отказываемся. Кто наконец приносит на нас жалобу под другим именем? За какое другое дело страдает христианин, кроме дела своей секты? А ведь в столь продолжительное время никто не доказал, что она преступник, что она жестока. За столь большую невинность, за столь большую честность, за справедливость, за целомудрие, за веру, за истину, за Бога живого нас сжигают, чему обыкновенно не подвергаются ни святотатцы, ни действительные общественные враги, ни преступники против императора. Ибо и теперь правитель Легиона и правитель Мавритании мучат за это имя, но только мечем, как и в начале было повелено наказывать за дела такого рода. Но большие сражения, большие и награды.

V

Ваша жестокость — наша слава. Опасайся только, чтобы не оказалось, что тем самым, что мы претерпевал это, мы стремимся к тому только, чтобы доказать, что мы не боимся этого, а добровольно зовем это. Когда Аррий Антонин сильно преследовал в Азии, то все христиане этой страны явились к его трибуналу, составив из себя громадную силу. Тогда он, приказав немногих отвести, остальным сказал: жалкие люди! если вы хотите умереть, то у вас есть камни и веревки. Если бы угодно было нам сделать это и здесь, то что ты стал бы делать с столькими тысячами людей, с столькими мужчинами и женщинами, людьми всякого пола, всякого возраста, всякого состояния, если бы они явились к тебе? Сколько потребовалось бы огней, сколько мечей? Что стал бы претерпевать сам Карфаген, в котором ты должен был бы наказывать десятого, когда каждый узнал бы там своих родственников, своих товарищей, когда каждый, может быть, увидел бы там и мужей и женщин твоего сословия, и всяких знатных лиц и или родственников или друзей твоих? Поэтому щади себя, если не щадишь нас. Щади Карфаген, если не щадишь себя. Щади провинцию, в которой каждый сделался добычею воинов и врагов своих, когда узнали решение твое. Нет у нас никакого учителя, кроме единого Бога; Он находится пред тобою и не может скрыться; но ты ничего не можешь сделать Ему. Но те, которых ты считаешь своими учителями, — люди, и сами они некогда имеют умереть. Впрочем эта секта не уничтожится. Ты должен знать, что тогда более она увеличивается, когда, по–видимому, истребляется. Ибо во всяком, кто видит такое терпение, возбуждается недоумение, и всякий воспламеняется желанием узнать, в чем тут дело, и когда познает истину, то и сам тотчас последует за нею.



О женских украшениях

Книга первая

Если бы на земле было более веры, нежели сколько ожидается награды на небесах: то я уверен, возлюбленные сестры мои, что ни одна из вас, познавши Бога и размыслив о собственном бедствии, не захотела бы казаться веселою, а тем паче гордою, в своем одеянии; но напротив того верно старалась бы носить самые грубые и простые одежды. В таком наряде каждый сознавал бы в вас Еву огорченную и кающуюся, и вы бы могли скромностью своею изгладить с одной стороны стыд первого преступления, навлеченного на вас праматерью вашего, а с другой упрек, делаемый полу вашему в том, что он был причиною гибели всего рода человеческого. Всякая жена не может не сознать в лице своем первопреступной Евы, потому что она подобно ей рождает детей в болезнях, терпит теже муки, состоит в тон же зависимости. Наказание первой жены не перестает лежать на всем ее поле, который по сему как будто не может не участвовать и в ее преступлении. Как же, несчастная жена! Ты была так сказать дверью для диавола, ты получила от него для нашей гибели запрещенный плод, ты первая возмутилась против Творца твоего, ты соблазнила того, на кого диавол не смел напасть, ты изгладила в человеке лучшие черты божества, наконец исправление вины твоей стоило жизни Самому Сыну Божию; и после всего сего ты мечтаешь, ты смеешь украшать всячески ту кожу, которая дана была тебе единственно для прикрытия стыда (Быт. 3:21).

Если бы с самого начала мира были в употреблении тончайшая Милезийская шерсть и собираемая Скифами с дерев хлопчатая бумага, если бы роскошь установила с тех пор ценность багрянице Тирской, вышиванью Фригийскому и тканью Вавилонскому, если бы люди начали с того времени придавать блеск одеждам посредством белизны жемчуга и ослепительного сияния драгоценных камней, если бы скупость человеческая тогда же извлекла золото из сердца земли, если бы любопытство жен изобрело употребление зеркала для легчайшего обмана глаз заимствованными приятностями, если бы вся сия смесь гордости и суетности совместна была в мире с самого начала его: то думаете ли вы, любезные сестры, что праматерь ваша Ева, отягощенная бременем своего греха, изгнанная из рая сладости, из жилища счастья, полумертвая как от раскаяния, так и от предчувствия заслуженной ею смерти, думаете ли вы, говорю, что она в сем состоянии стала бы заботиться о столь многих суетных и пышных украшениях для прикрытия бедного своего тела и для избежания от стыда, грехом причиненного? И так если вы хотите оживить в себе праматерь свою Еву, изморенную и кающуюся: то вам не надобно искать и звать того, чего она не имела и не звала во время своей жизни, Все сии суетные украшения приводят только в замешательство жену, изъятую от благодати и почти уже осужденную: она кажется ни к чему иному не служат, как к погребальной ее церемонии.

Изобретатели сих украшений, я хочу сказать, мнимые сыны Божии, оставившие Бога для обладания дочерьми человеческими (Быт. 6:2), были за то осуждены на смертную казнь, и сие послужило также к бесславию жены. Они–то или потомки их изобрели или открыли многие вещи, скрываемые тщательно природою, и научились многим искусствам, которых лучше бы было не знать; они–то, говорю, показали людям, как искать металлов во внутренности земли, они открыли силу и качество трав; они первые стали производить чары, и возмечтали в расположении звезд найти пауку знать будущность. Главное же старание их состояло в том, чтобы доставить женам все те орудия суеты, которыми она себя украшают с такою разборчивостью: из их рук истекли блеск бриллиантов, которыми сияют ожерелья, все золото на запястьях, приятное разнообразие цветов тканей, словом сказать, все многоразличные вещества, которыми жены пользуются для прикрасы себя и для сокрытия лица своего. О свойстве всех сих вещей можно судить по качествам их изобретателей: тот должен быть совершено слеп, кто не увидит, что грешники никогда не доведут до невинности, что любовники–соблазнители никогда не научат блюсти целомудрие, что сии так сказать духи возмутительные, или клевреты их, никогда не поселят в нас страха к тому Богу, которого они оставили. Если бы изобретения их были настоящие науки: то столь негодные учители не могут порядочно в них наставлять; если же дары сии не иное что, как залог распутства: то что постыднее быть может?

Есть предание, что соблазнителями дочерей человеческих, о которых упоминается в книге Бытия, были падшие отверженные ангелы, и что они, позавидовав предназначению, обещанному жене стереть главу змию, то есть, сатане, решились не только, обольстив означенных дочерей, повредить сему предназначению, но изобрели к тому и наилучшее средство, состоящее в том, чтоб ослепить их пышным убранством, столь сильно подстрекающим врожденное им любопытство. Но кто бы ни были обольстители женского пола, кто бы ни были изобретатели тех искусств и тканей, которая порождают суету, особенно в сердцах женщин, постараемся исследовать самую природу и сущность сих вещей, дабы в точности узнать, какие причины побуждают нас искать их с таким усердием. Под словом одеяние женщин я разумею, во–первых, собственно одежду их, золото, серебро, драгоценные камни и прочие принадлежащие к тому украшения, во вторых крайнюю их заботливость убирать разнообразно волосы, поддерживать свое дородство, сохранять свежесть и цвет лица, и применять к светскому образу жизни прочие части тела, подверженные взорам людей. Я полагаю, что первая из сих прихотей происходит от тщеславия, а вторая есть настоящее распутство. Предоставляю рассудить христианским женам, служительницам Божиим, могут ли они найти тут что либо похожее на смирение, что либо сообразное с целомудрием, которое первым долгом своим поставили они блюсти ненарушимо.

Что такое есть золото и серебро, составляющие главнейшее вещество великолепия светских людей? От чего вещество сие, которое есть таже земля, для них драгоценнее, нежели земля, попираемая ногами? Не от того ли, что извлечение его из глубоких пещер, где оно создано, стоит часто жизни тем несчастным, которые осуждены добывать его оттуда? Или от того, что изменив вид свой от огня, приемлет оно имя металла, дабы служить к такому употреблению, на какое честолюбие человека обратить его пожелает? Я не нахожу во всем сем ничего иного, как тоже самое, что происходит с железом, медью и другими произведениями земли и обыкновенными металлами; а потому безрассудно полагать, чтобы драгоценные сии вещества одарены были от природы каким либо преимущественным достоинством против других металлов; но напротив того, ничего нет благоразумнее, как предпочесть им железо и медь, потому что от сих последних приобретаем мы гораздо больше пользы и услуг, нежели от золота и серебра, которые иногда по справедливости обращаются на одинаковое с ними употребление.

Не встречались ли часто железные кольца и другие того металла утвари между триумфальными украшениями? Не сохраняются ли и доныне медные сосуды, сделавшиеся драгоценною редкостью от древности? А обручальные кольца, которые и теперь делаются из железа, не служат ли доказательством, что металл сей приличен для украшения, между тем как они свидетельствуют и об умеренности отцов наших? Пусть люди, привязанные к золоту и серебру, покажут мне, какое можно сделать из них полезное и нужное употребление, подобно употреблению железа и меди. Никогда земля не была обрабатываема золотом, и корабли не строились из серебра. Никогда золотой меч не защитил ничьей жизни, и серебряные стены не служили оплотом для людей ни против непогод, ни против неприятельских нападений. Наконец золото и серебро никогда не употреблялись для добычи и обработки железа, между тем как сами они ни к чему годны без помощи железа. Из всего сего не вижу я, чтобы золото и серебро получили от природы какое либо преимущество перед другими металлами.

Можно ли также что лучшего сказать в пользу драгоценных камней, почитаемых дороже золота и серебра? Не одинакового ли они вещества с кремнями и бесплодным хрящем, которые не иное что, как извержения земли? О сих драгоценных камнях можно уже решительно сказать, что они никакой прямой пользы не приносят. Их нельзя употребить ни для фундаментов домов, ни для постройки крепостных стен, ни для покрытия зданий, ни для устройства террас. Они служат единственно для удовлетворения честолюбия женщин и для умножения их гордости; и для сего–то изящного употребления, их с таким трудом полируют, чтобы придать им более блеска, так искусно обделывают, чтобы поражать взоры отличным соединением и разнообразием цветов, так осторожно прокалывают, чтобы привешивать к ушам, так мастерски оправляют золотом, чтобы смесью сего металла придать им новую красу.

Но честолюбие не довольствуется сими извлекаемыми из земли вещами. Ему нужно, чтобы люди погружались в глубину моря, и там отъискивали и почерпали для него новую пищу из самомалейших раковин; и что всего удивительнее, так именуемый жемчуг не иное что есть, как недостаток сих раковин, как болезненный нарост, образующийся внутри сих животных. Вообще нет в свете ничего, чем бы не воспользовалась суета для своего удовлетворения: она проникает даже в голову дракона, чтобы найти там для украшения своего мнимо–драгоценный камушек, как будто бы для женщины христианки не довольно того, что прародительница ее научилась от змия ослушаться Бога, и как будто бы нужно ей от животного, послужившего орудием нашему искусителю, заимствовать вещество для вящего воспламенения в себе огня честолюбия в гордости. Не думаете ли вы, любезные сестры, что лучшее средство стереть главу змию состоит в том, чтобы так дорого ценить его извержения? Не явный ли это признак, что вы безмолвно ему покоряетесь, когда носите на голове своей сии камушки, когда поставляете за славу украшать ими чело свое?

Когда бы ценность столь много уважаемых вами вещей признаваема была по крайней мере общим согласием и одобрением всех народов: то я мог бы подумать, что вы позволили себе увлечься могущественною силою общего мнения. Но вещества сии, почитаемые вами за драгоценность, презираются в тех землях, откуда приходят, и высоко ценятся только там, где они чужды, то есть, где неизвестна настоящая их цена. Изобилие сих вещей поселяет к ним равнодушие; и у Парфян, Медов и других народов, обилующих золотыми копями, часто куются из золота цепи для рабов и преступников, так что сии последние, отягощаясь так именуемым у нас богатством, бывают тем несчастнее, чем более богаты, и тем самым доказывают ту истину, что золото может иногда быть предметом презрения.

У сих народов не более уважаются и драгоценные камни. Мы видели недавно в Риме, с каким пренебрежением они поступают с ними. Знатнейшим нашим дамам стыдно было смотреть, на какое употребление варварские сии народы обращали наилучшие их украшения. Изумруды, испещрявшие изгибы их поясов, и бриллианты, вставленные в ножны мечей их, небрежно скрывались под самою простою одеждою; а жемчуг, покрывавший их башмаки, часто и сам покрыт был грязью. Они носят драгоценности в таких только местах, где нельзя их видеть, как будто бы хотели научить римских дам, что стыдно им превозноситься ими. Они не довольствуются тем, что одевают рабов своих в дорогие разноцветные ткани, но обыкновенно покрывают ими стены домов своих, считая их как бы нестоящими того, чтобы человек их употреблял. Они предпочитают багрянице одежду простого естественного цвета.

Не думаю я, чтобы такое общее презрение к сим вещам могло быть подвергнуто порицанию и считаться варварским. Какое другое заключение можно извлечь из сего сверхъестественного смешения цветов и разнообразия тканей, как не то, что Бог не в состоянии был сотворить таких овец, на которых шерсть была бы багряного или другого блестящего цвета, в какой она теперь окрашивается? А, как известно, что Он мог бы и сие сотворить: то надлежит согласиться, что Ему было то не угодно, потому что Он того не сделал; стало быть, изменять волю Его, есть не иное что, как дерзость. Таким образом, вещи сии, происходящие не от Бога, не составляют добра, но суть изобретение противника Его, то есть, диавола, извращающего все естественное. Что не от Бога, то происходит от соперника славы Его; а соперник сей не иной кто, как диавол со своими ангелами.

Но, возразите вы, все сии ткани произведены собственно не руками Божиими. — Пусть так. Однако ж вы употребляете их не сообразно с волею Божьею. Это похоже на то, как если бы вы захотели уверить меня, что языческие зрелища, против которых пред сим я писал, и самое идолопоклонство, согласны с волею Божьею, потому что Бог сотворил вещи, употребляемые людьми на сии мерзости. Стало быть, если христианину не дозволено присутствовать на языческих зрелищах: то он равномерно не должен присваивать себе и права обращать в свою пользу золото и драгоценные камни, созданные Богом единственно для Его славы.

Но как удален преступный и тщеславный век сей от исполнения воли Божией! В то время как Бог распределил все вещи различно по различным землям, так что она взаимно бывают редки и чужды там, где не родятся, мы вместо того, чтобы довольствоваться произведениями, по воле Божией собственно нам предоставленными, обуревается слепою похотью новизны, и к несчастию стремимся сердцем и душою обладать такими вещами, которые Бог определил в пользу других народов.

Сия проклятая страсть не имеет границ, как скоро мы ей покоримся, и непомерное стремление к обладанию редких вещей, возбуждаемое честолюбием, до того исполняет сердце наше тщеславием, что для нас бывает почти уже невозможно обуздывать его; влечение же к тщеславию, не основанное на добрых делах, поддерживается единственно похотью, самою опасною болезнью ума человеческого, которая важнее, чем более воспламеняется. Похоть становится тем ненасытнее, чем обширнее бывает обладание вещами. Мы видим разорение знатнейших фамилий от приобретения каких–нибудь ящиков и шкатулок; видим вуали, стоящие до двадцати пяти тысяч золотых монет; видим стоимость целых лесов и островов, украшающих нежную голову; видим несметные доходы, висящие на ушах честолюбивой красавицы; видим на пальцах стоимость нескольких мешков золота. Можно ли сказать после сего, чтобы честолюбие не торжествовало, когда на женщин тратятся столь неимоверные издержки?

Книга вторая

I. Знаменитые служительницы Бога живого, любезнейшие во Христе сестры мои! Позвольте, чтобы я в качестве вашего собрата, хотя и считаю себя недостойным сего достохвального имени, представил вам сие краткое поучение, движимый не чувством тщеславия, но одним побуждением любви к делу вашего спасения; дело же сие, о котором все мы равно должны пещись, состоит главнейше в неукоризненных доказательствах нашей чистоты. Как мы все составляем храм Божий чрез освящение нас Духом Святым при крещении: то чистота сия должна быть так сказать привратником и стражем сего храма, дабы не входило в него нечистое, ничто мирское, и дабы Господь, в нем обитающий видя жилище Свое оскверненным, не удалился из него с негодованием. Но я не имею теперь намерения показать вам необходимость чистоты: божественные заповеди довольно на сей счет положительны. Я ограничусь только объяснением вам одной важной обязанности, какую вы должны соблюдать в рассуждении вашей внешности. Многие из вас (позвольте мне сделать вам сей упрек, хотя никто не достоин столько упреков как я), многие из вас, под видом мнимого неведения или смелого притворства, ведут себя по наружности довольно невоздержанно, как будто бы чистота стояла только в том, чтоб удаляться от грубых плотских удовольствий, и как будто бы наружность, то есть, наряды и украшения тела, совершенно ничего не значили.

Особы сии ничего не упускают к поддержанию своей красоты и мнимого своего благоприличия, так что никакого почти различия нет между ими языческими женами, которым истинное целомудрие по несчастию неизвестно. Я говорю, что сии неверующие не знают истинного целомудрия, потому что кто не знает истинного Бога, виновника и хранителя всякой истины, тот не может следовать иным путем, как путем заблуждения и лжи. Действительно если бы даже и можно было поверить, что между язычницами существует целомудрие: то однако ж сия их добродетель столько несовершенна и недостаточна, что, как бы они ни были целомудренны в душе, но роскошь одеяния их обнаруживает в них наклонность к разврату. Суетность их такова, что если нельзя иметь полного удовольствия, то они рады воспользоваться частичкою онаго. Сколько между ими таких, которые, притворяясь, что хотят нравится только мужьям своим, употребляют особенное старание украшать и наряжать тело свое для привлечения взоров чужих мужчин, сколько бы ни казалось по наружности, что они не имеют тут никакого дурного намерения? Скажем еще более. Обыкновенно случается с ними целомудренными язычницами, что если они и не смеют сделать преступления, то имеют к тому желание, или если теперь и не желают, то по крайней мере не заботятся искоренить в себе таковое желание. Должно ли сему удивляться? Все, что не происходит от Бога, не может не быть безнравственно. Язычницы сии, не имея возможности достигнуть до совершенного добра, портят и малое добро, которым они обладают, примешивая к нему зло.



II. Вам, любезнейшие сестры, надлежит отличаться от них в одеянии столько же, как и от них отличаетесь во всем прочем, да будете совершенны, якоже Отец ваш небесный совершен есть (Мф. 5:48). Сие совершенство, я хочу сказать, христианская чистота, должно не только отнять у вас желание быть любимыми, но заставить вас ненавидеть и отвергать все то, что может воспламенять опасную любовь в других. Во–первых, желание нравиться посредством искусственных прикрас может происходить единственно от испорченного и развращенного сердца. Известно, какою приманкою сии прикрасы служат к вовлечению людей в запрещенные удовольствия. За чем вам возжигать преступное пламя? За чем привлекать к такому удовольствию, которое долг ваш велит считать непозволенным? Во вторых нам отнюдь не должно пролагать пути искушениям, которые и без того часто торжествуют, непрестанно на нас нападая, или по крайней мере сильно нарушают спокойствие души. О Боже! сохрани нас от сего пагубного камня претыкания. Мы должны иметь наружность такую скромную, степенную, Христианскую, чтобы совесть ни в чем не могла нас упрекнуть. Желая пребывать всегда в сем счастливом положении, мы не должны слишком полагаться на себя; ибо полагаясь на собственные силы, мы будем менее остерегаться, сделаемся более отважны.

Страх есть основание спасения: надменность противоположна страху. Гораздо лучше не доверять своей добродетели: недоверие вселит в нас страх, страх сделать нас осторожнее, осторожность поставит нас в состояние избегать опасности. Напротив того если мы положимся на себя: то не боясь ничего и не уважая довольно опасностей, мы почти не можем не подвергнуться опасению. Кто ходит в безопасности и ни от чего не остерегается, тот никогда не станет на твердой ноге. Но кто внемлет ко всему, опасается всего, тот приобретет покой и уверенность в себе. Дал бы Бог, чтобы служители Его удостоены были во всяком случае Его покровительства, и могли всегда хвалиться милостями, от Него изливаемыми!

За чем нам стараться губить наших братьев? За чем притворными прикрасами возбуждать в сердцах их похоть? Если новый Господний закон равное полагает наказание и за желания и за дела бесчестные: то думаете ли вы, что тот, кто причинил другому гибель, останется без наказания? Знайте же, что вы действительно губите брата своего, когда, представляя глазам его свою красоту, порождаете в нем похотливые желания. Он уже в душе своей совершил то, чего преступнически пожелал, и вы становитесь для него так сказать мечем, его убивающим. Тут хотя бы с вашей стороны и не было никакого положительного проступка: но не менее того вы не извинительны. Подобно сему, когда случится убийство в доме: то хозяин дома, хотя бы и не участвовал в преступлении, но за небрежение подвергается строгости правосудия.

И так украшайте себя, если угодно, убирайте тщательно тело свое, дабы братия ваши, смотря на вас, погибали. Но что тогда последует с Божественною заповедью: возлюбивши искреннего твоего яко сам себе (Мф. 22:39)? Увы! Если вы мало печетесь о собственном спасении: то по крайней мере не разрушайте спасение других. Не думайте, чтобы Дух Святый изъяснился таким образом в отношении только к исполнению некоторых дел милосердия. Нет! Он тут говорит о всех вообще случаях, где только мы можем быть полезны ближнему. А как неоспоримо то, что собственное наше духовное благо, равно как и благо других, подвергается опасности, когда прелести, сами собою уже слишком опасные, тщательно умножаются: то будьте уверены, что долг ваш есть не только отвергать всякого рода украшения, воспламеняющие наши страсти, но даже убавлять или изглаживать блеск природной красоты вашей посредством некоторого рода небрежения, которого источником был бы Бог. Сим способом вы пресечете опасные следствия, обыкновенно производимые глазами. Хотя конечно не составляет преимущество тела, и будучи украшением дела рук Божиих, служит так сказать почетною завесою души нашей; но вред, какой можем мы причинить смотрящим на нас, должен возбуждать в нас те же опасения, каким подвергся Авраам от красоты Сарры (Быт. 12:15; 20:2). Сей отец верующих должен был выдать жену свою за сестру, чтоб освободить ее от поругания Египтян и царя Герарскаго.

III. Впрочем, пускай красота будет не опасна для пользующихся ею и не пагубна для живущих с нами, пускай не подвергает она никого искушению и не подает повода к соблазну и падению, но разве недовольно того, что она не нужна для невест Христовых? Как скоро кто по–христиански целомудрен, тому нечего делать с временною красотою, потому что от нее нельзя ожидать иного употребления и плода, кроме сладострастия. Я не нахожу, чтоб о ней можно было судить иначе. Посему надлежит оставить попечение об умножении тех приятностей, какие мы имеем, или о приобретении таких, каких в нас нет. Предоставим попечение сие безумным женщинам, которые, занимаясь своей красотою, думают, что хлопочут для себя, между тем как они хлопочут для других. Как! Скажет кто–либо. Неужели, кто сохраняет красоту свою, тот преступник и тогда, когда блюдет целомудрие? Разве не позволено нам пользоваться украшениями тела и наслаждаться удовольствием быть хорошо сложенными? Обстоятельство сие предаю я на суд тому, кто полагает все достоинство свое в преимуществах плоти. Мы же должны презирать сию безрассудную выгоду, составляющую качество суетной души; а суетность совсем не приличествует людям, почитающим долгом звания своего сохранять христианское человеколюбие. Если всякая вообще слава суетна и бесполезна, то какого презрения достойна та слава, которая извлекается от слабых нарядов тела? Верные ученицы Христовы! К вам обращаю речь мою. Если позволено хвалиться чем либо, то надобно хвалиться единственно духовными благами. Прекрасные качества тела не должны нас много занимать, потому что долг наш есть украшать только душу свою. Мы должны только радоваться тому, в чем можем показать прямые успехи. Слава наша состоит в заслугах добрых дел.

Можно допустить, чтобы христианин хвалился своею плотию, но плотик», изможденную покаянием и как бы отвердевшую от святых подвигов, дабы изможденная таким образом плоть доставляла торжество уму, а не унижала его, привлекая на себя взоры и вздохи какого–нибудь безумного молодого человека. Убедясь доводами, любезнейшие сестры, что красота вам бесполезна, не заботьтесь о том, если нету ее у вас, а если есть, то пренебрегайте ею со смирением. Христианка, естественно, может хорошо быть сложена, но красота ее не должна быть предметом соблазна. Ей не следует не только привлекать на себя разными прикрасами взоры мужчин, но быть ими замеченною.

IV. Хотите ли вы, чтобы я говорил с вами, так сказать, не по–христиански, и дал бы вам такой совет, какой мог бы дать и язычницам? Будьте уверены, что вы должны стараться нравиться не кому иному, как своим мужьям; нравиться же им можете вы только по мере того, как перестанете заботиться о том, чтобы нравиться другим. Не бойтесь жена не может казаться мужу противною. Она ему довольно нравилась, когда качества тела и души заставили его избрать ее своею супругою. Не верьте, чтобы, презирая убранства и украшения, могли вы навлечь на себя ненависть или холодность мужей ваших. Муж, какой бы ни был, требует от жены своей паче всего ненарушенного целомудрия. Христианин не должен обращать внимание на красоту, потому что преимущества, льстящие язычникам, не могут нами дорого цениться. Да и сами неверующие почитают красоту за вещь подозрительную и опасную. Для кого же хотите вы украшать лицо свое? Христианин того не требует, неверующий тому не доверяет. К чему хлопотать о нарядах, возбуждающих в одном презрение, а в другом подозрительность? Не напрасно ли тратите вы на то время?

V. Все то, что мною досель сказано, не к тому клонится, чтобы обратить вас к образу жизни, так сказать, мужицкому и отвратительному, или посоветовать вам не соблюдать опрятности в своей особе. Намерение мое состоит только в том, чтобы показать вам, до какой степени и до каких пределов может простираться заботливость ваша о своем теле, дабы целомудрие было неприкосновенно. Не должно выходить из границ скромной благопристойности и приличной опрятности. Надобно начинать с того, чтобы нравиться Богу. Наиболее оскорбляет Его безмерная склонность многих женщин употреблять всякого рода снадобья, чтобы сделать кожу белой и гладкой, чтобы красить лицо и щеки свои румянами, чтобы чернить брови сажею. Видно, что простое творение Божье им не нравится, когда они находят в нем недостатки. Они осуждают мудрость Верховного Творца всех вещей, ибо исправлять или переделывать то, что сотворено Богом, значить именно осуждать Его. Но кто учит их поступать так? Не иной кто, как враг Божий, как диавол. Действительно, кто в состоянии научить безобразить тело, как не тот, злоба которого успела изменить и ум человека? Перестанем сомневаться: он, именно он — изобретатель всех сих преступных хитростей, дабы в самих нас некоторым образом вести войну против Бога. Что приемлем мы от рождения, то — творение рук Божиих; а что к тому прибавляем, — то не от кого иного исходит, как от сатаны. Какая же смелость, какая дерзость употреблять в помощь сатану, чтобы претворять дело рук Божиих! Рабы наши не смеют ничего заимствовать от наших врагов. Воины не требуют ничего от вождей противной стороны: они считают за преступление прибегать к неприятелю своего властителя. Неужели же христианам прибегать к злейшему своему врагу, то есть, к злобному духу? Но, что я говорю: христианам? Могут ли они после такой неверности именоваться христианами? Они скорее должны называться учениками того, учению которого последуют.

Из сих предначертаний познайте, любезные сестры, как недостойно имени христианина и противно религии, вами исповедуемой, искусственно себя наряжать, тогда как. вам предписано соблюдать священную простоту во всем вашем поведении; претворять ваше лицо, когда вам запрещено претворять всякие ваши чувства; желать того, чего Провидение вам не дало, в то время как вам повелевается ничего того не желать, что принадлежит другому; стараться умножать ваши прелести, когда требуется от вас строгое целомудрие. Скажите же, как соблюдать вам то, что трудно в законе, когда не храните вы и того, что в нем легко и нисколько не тягостно?

VI. Иные из вас беспрерывно занимаются мазанием своих волос, чтобы доставить им белокурый цвет. Они как будто стыдятся своего отечества, и сердятся, что рождены не в Галлии или Германии. Они стараются насильственно передать волосам своим то, чем природа одарила сии народы. Печальное предзнаменование составляют сии блестящие волосы: суетная и мнимая красота их приводит к безобразию. Действительно, не говоря о прочих неудобствах, не правда ли, что чрез употребление сих благовоний теряются нечувствительно волосы? Не правда ли, что и самый мозг слабеет от сих посторонних влаг и от безмерного солнечного жара, на котором угодно вам палить и сушить свою голову? Можно ли любить прикрасы, производящие столь гибельные следствия? Должно ли называть добром то, что составлено из столь непристойных вещей?

Христианка делает из головы своей как бы жертвенник, на который возливает множество благовоний. Не подобие ли это жертвы, приносимой нечистому духу? Не лучше ли было бы обратить вещества на употребление благочестивое, полезное и нужное, на которое они Богом сотворены? С другой стороны что заповедал Иисус Христос? Не можеши, говорит Он, власа единаго бела или черна сотворити (Мф. 5:36). И жены смеют прекословить Богу? Посмотрите, говорят они, как искусно из темнорусых или черных волос делаем мы белокурые, и от того бываем пригоже. Но придет время, когда они ничего не упустят, чтобы белые волосы опять обратились в черные, и когда старость возвестит им, что они слишком долго наслаждались жизнию. Какая несообразность! Люди стыдятся возраста, до которого усердно желали достигнуть; жалуются на потерю, которой давно уже надлежало ожидать; воздыхают о юности, которую провели преступно; хотели бы возобновить случаи к непозволительным удовольствиям. Не дай Бог, чтобы подобное безумие приходило в ум прямому Христианину. Чем кто более старается скрывать свою старость, тем более она обнаруживается. Если ты хочешь никогда не состарится: то сохраняй свою невинность, приобретенную крещением. Сию–то нетленную красоту должны мы стараться соблюсти, пока не переселимся на небеса, где невинность наша получит возмездие. Думаешь ли ты, что приближаешься к небу, и что заботишься как можно скорее оставить нечистый мир сей, когда конец дней своих почитаешь за несносное для себя бремя и безобразие?

VII. Какую пользу приносят спасению вашему украшения вашей головы? Разве не можете вы оставить в покое своих волос? Вы их то завиваете, то развиваете; то подымаете, то понижаете; сегодня их заплетете, а завтра оставляете волноваться небрежно; иногда обременяете их множеством чужих волос, составляя из них или род шапки, которою покрываете голову, или вид пирамиды, чтобы шея была открыта. Какая странность хотеть преступать беспрерывно заповедь Божию! Кто от вас заботясь, говорит Спаситель, может приложити возрасту локоть един (Мф. 6:27). А вы хотите непременно прибавить к нему что либо, накопляя на голове своей пуки волос с кучею украшений, которыми обременяете темя головы, как бы средоточение шлема. Если не стыдно вам носить такое бремя: то постыдитесь по крайней мере недостоинства его. Не кладите на голову, освященную крещением, смертных остатков какого либо бедняка, умершего от распутства, или какого ни будь злодея, осужденного умереть на эшафоте. Свободная голова должна устранять себя от рабства всех сих тягостных убранств. Впрочем напрасно стараетесь вы казаться великолепно одетыми; напрасно употребляете искуснейших мастеров для уборки волос; Бог хочет, чтобы вы были под покрывалом. А за чем? вероятно за тем, чтобы никто не видал головы жен, срамляющих себе откровенною головою (1 Кор. 11:5).

Дал бы Бог, чтобы в великий день торжества Христиан позволено было мне бедному грешнику поднять голову до гордой вашей высоты, дабы быть свидетелем, воскреснете ли вы с вашими румянами и белилами, с вашими благовониями и пышными волосами и представять ли вас Ангелы Иисусу Христу с сими светскими на рядами и украшениями. Думаете ли вы, что если Бог не одобряет роскоши сей здесь, то вы обретете ее может быть в день страшного суда, и тела ваши будут блестеть тогда теми же одеждами, какими вы украшаете их в сем мире? Но к несчастию нашему тела и души должны воскреснуть, обнаженные от всякой чуждой при меси. Что не воскреснет с телом и душею, то должно быть отринуто, потому что не происходит от Бога. Отриньте же теперь то, что должно будет тогда отвергнуть, да узрит вас Господь и ныне такими, какими в последний день увидит.

VIII. Легко человеку, скажете вы, а особливо такому, который мало снисходителен к женскому полу, осуждать в женщинах все то, что может делать их приятными. Но разве одобряю я и в нашем поле известные суетности, не сообразные с важностью Религии? Мужчины одержимы бывают такою же страстью нравиться женщинам, как и женщины мужчинам. В тех и в других порок сей вселила испорченная природа. У мужчин есть свои снадобья, чтоб особу свою украшать искусственно. Они любят бриться, выдергивать волосы из бороды, завиваться, убирать голову, скрывать знаки старости своей, прятать седые волосы, придавать телу своему вид юности, даже румяниться подобно женщинам, выглаживать кожу свою особым порошком, смотреться беспрерывно в зеркало, не взирая на то, что оно выказывает их слишком верно. Все сие делается, как будто бы познание Бога, воспрещающего нам всякое желание нравится и всякую нечистоту, недостаточно было к тому, чтобы нам отвергнуть вещи сии, признавши их бесполезными и противными целомудрию. Известно, что где Бог находится, там присутствует и целомудрие вместе с священною степенностью, его сопровождающей. Каким же образом может торжествовать чистота без этих оружий, то есть, без скромности и степенности? Но, равным образом, как нам употребить и сию степенность в пользу целомудрия, когда лицо, одежда и весь состав наш, не будут обнаруживать приличной строгости нравов?

IX. Итак, в отношении к нашему одеянию и множеству нарядов и прикрас ваших, вы должны всячески отсекать, отвергать и изгонять сию излишнюю для вас непомерную роскошь. Какая для вас польза, что люди будут замечать на лице вашем признаки христианина благочестивого, смиренного, простого, скромного, сообразующегося с правилами Евангелия, между тем, как во всех прочих частях вашей наружности выставлять вы станете суетною пышность и неприличную изнеженность? Легко понять как роскошь сия противная христианской чистоте и какой путь прокладывает она к величайшим беспорядком. Как это? Не иначе, как осрамляя, как сказать, приятности красоты посредством неги одеяния. Это как справедливо, что бес помощи сей роскоши, хорошо сложенное лицо обыкновенно считается красотою посредственною, неприятною, лишенную прелестей своих, такою красотою, которая как бы в разводе с грациями. Напротив того, при недостатке естественной красоты, люди добавляют ее румянами, белилами и другими пособиями. Заметно, что даже особы, достигшие возраста спокойствия, и вошедшие в пристань скромности, нередко все поражаются блеском и великолепием украшений и обуреваются сильными пожеланиями, возбуждаемыми пышностью одежды, несмотря на холодность их возраста.

Отвергните, верные служительницы Иисуса Христа, отвергните мужественно все сии прикрасы и наряды, подобно как бы отринуть тех позорных людей, которые торгуют девственной чистотою. Если же вы обязаны иметь уважение к своему роду, качеству и достоинству, то являйтесь с таким скромным великолепием, которое бы не было предосудительно для истиной мудрости, внушенной вам Евангелием. По крайней мере, берегитесь, что бы под предлогом необходимости, не преступать вам границ, предписываемых религией. Как можем мы показывать на самом деле смирение, составляющую прямую обязанность нашу, когда ни сократим непомерное употребление богатств и убранств, питающих единственно тщеславие, которое нам приличествует?

Разве нам не позволено, возразите вы, пользоваться своим имуществом? Но Апостол возвещает нам, чтобы мы были «… пользующиеся миром сим, как не пользующиеся, ибо проходит образ мира сего» (1 Кор. 7:31); там же говорит он, чтобы мы были «… покупающие, как не приобретающие». Если же Апостол потом повелевает: «… имеющие жен, должны быть, как не имеющие», по причине краткости времени, то зачем нам думать после сего о суетных уборах о которых здесь идет речь? По сему–то самому побуждению многие особы обязываются хранить беспрерывное девство, и для приобретения Царствия Божьего лишают себя такого удовольствия, которое могло бы им быть позволено. Другие люди воздерживаются от употребления вещей, Самим Богом признанных нужными, как то от мяса и вина, употребление которых не может причинить ни опасности ни угрызения совести: они предпочитают в сем случае покорять и приносить в жертву Господу душу свою чрез подобное умерщвление плоти. Доселе вы довольно пользовались богатствами и приятствами своими, довольно наслаждались плодами естественных своих качеств. Пора следовать спасительнейшим правилам. Мы тот возлюбленный народ, который создал Бог при конце веков. Он предназначил нас от вечности на то, чтобы мы здраво судили о ценности времени, дабы, будучи наставлены в сем божественном учении, отметали все излишества века сего. Мы духовно обрезаны от всех вещей по духу и по телу, и должны духовно и телесно переменить правила мира сего.

X. Думаете ли вы что сам Бог научил людей искусству окрашивать шерсть соком известных растений или масляными частями известных рыб? Вероятно вначале мира Он забыл сотворить овец красных или голубых, и потому в последствии открыл тайну придавать разные цветы тканям, дабы их тонину и легковесность сделать ценнее. Вероятно Он же произвел сии золотые игрушки, блестящие множеством драгоценных камней, и проткнул вам края ушей для привески к ним великолепных жемчужин. Не Он ли полно признал нужным мучить Свое творение и утомлять детей, недовольных своею участью, до того, что из прорезов на теле, определенном для работы, висят какие–то зерна, которыми Парфяне, народ варварский покрывают все тело в виде ожерелья? Между тем тоже самое золото, которое приводит вас в восхищение, употребляется иными народами на делание цепей и оков; о чем их же историки повествуют. Видно правда, что вещи сии ценятся не потому, что сами по себе хороши, а потому, что редки. Но кто открыл из? Не иной кто, как мятежные ангелы или клевреты их: они первоначально указали людям сии земные произведения. Потом труд и промышленность, совокупно с их редкостью, соделали их еще драгоценнее от безумного рвения к удовлетворению роскоши женщин. Надобно полагать, что Бог ввергнет в кромешную тьму сих злых духов между прочим и за то, что они указали людям сии опасные вещества, как то: золото, серебро и делаемые из них вещи, и особливо за то, что научили искусству красить ткани и самое лице. Как можем мы угодить Богу, когда любим произведения тех, которых правосудие Его предало вечной казни? Но положим, что сам Бог даровал все сии вещи, и что Он позволил употреблять их? Положим, что пророк Исаия (Ис. 3:16–25) именем Господним не вопиял против женских багряных риз, что он не порочил их златых вплетений, перстней, монист и запястий, что он ничего не сказал на счет множества других их суетных украшений. Неужели же не должны мы отличаться от язычников, и преимуществовать над ними в том, что для них драгоценно? Вспомним, что у нас нет иного Господа и наставника, кроме истинного Бога, и что Он ревнив, когда кто преступает божественное Его учение. Убедимся, как и следует, что сей божественный Строитель с самого начала мира учредил все премудрым образом, и для испытания добродетели верных своих учеников расположил так металлы и минералы, чтобы данная им свобода пользоваться ими могла умножать заслуги их по мере того, как они станут лишать их себя. Не случается ли иногда, что умный отец семейства нарочно выставляет наружу некоторые ценные вещи для испытания верности слуг своих? Счастливы они, если покажут знаки своей честности и воздержания. Но сколь достохвальнее тот слуга, который отказывается и от того, что ему предоставлено, и который даже боится излишней снисходительности своего господина! Таково мнение Апостола: вся ми меть суть, говорит он, но не вся назидают (1 Кор. 10:23). Во сколько крат более будем мы опасаться употреблять запрещенные вещи, когда приучимся страшиться пользоваться вещами позволенными?

XI. Скажите: какую причину имеете вы являться в великолепном наряде, когда вы разлучены с другими женщинами, имеющими надобность в нем по таким побуждениям которые до нас не касаются? Вы не посещаете языческих храмов, не присутствуете на их зрелищах, не бываете на празднествах богов. Обыкновенные же поводы расточать такую пышность в одежде состоять именно в том, чтобы находиться в собраниях, чтобы видеть других и себя показать, чтобы выставить на продажу целомудрие. Но вам, иные спасительные побуждения выходить из дому: вы должны или посещать больных, или присутствовать при богослужении, или приходить слушать слово Божие. Все сие суть упражнения благочестивые, воздержные и скромные. Для сего не нужны ни чрезвычайная, ни великолепные с длинными хвостами одеяния. Если благопристойность, дружба или обязанность заставят вас посетить языческих дам: то почему не являться вам к ним с своею простою, тем более, что вы хотите следовать по пути веры? Чрез сие покажите вы существенное различие между служительницами истинного Бога и служительницами диавола. Вы послужите им назидательным примером. Прославите убо Бога, говорит Апостол, в телесех ваших (1 Кор. 6:20). Если же Бог прославляется сохранением чистоты: то Он прославляется также и пристойною одеждою и приличным поведением. Мне известны еще другие возражения некоторых женщин. Мы боимся, говорят они, чтоб имя Божие не подверглось хуле, когда мы откажемся от прежних уборов. Руководствуясь сим правилом, мы стало быть не должны отказываться и от прежних пороков; мы стало быть должны сохранить те же нравы, потому что хотим сохранить туже наружность; и тогда–то вероятно народы не станут хулить имени Божиего. Подлинно великая хула, когда кто скажет о ком либо из вас: эта женщина стала скромнее, сделавшись христианкою! Как! Не уже ли вы боитесь прослыть беднее, сделавшись богаче, или показаться небрежнее, ставши почтеннее? Христианин должен ли следовать правилам языческим, или правилам Божиим?

XII. Нам должно опасаться, чтобы не подать справедливейшего предлога к хуле. Действительно может ли что быть соблазнительнее, как видеть христианских жен, которые, нося звание священных хранительниц чистоты, являются публично разодетыми и разрумяненными подобно блудницам? Какое тогда будет различие между вами и сими несчастными жертвами нечистоты? Строгость законов отделяла их прежде от замужних женщин, и запрещала им носить наряды знатных особ; но ныне своевольство века сего, усиливаясь вседневно, равняет сих мерзавиц с знаменитейшими дамами, так что нельзя уже и распознать одних от других. Священное Писание вразумляет нас, что наряды и раскрашивание лица знаменуют любодеяние тела. Господь, наименовав великую любодеицу, сидящую на водах многих, дает ей и одеяние, сообразное с ее именем: и бе жена, сказано, облечена в порфиру и червленицу (Отк. 17:24): одеяние подлинно проклятое; без чего не была бы она и названа мерзкою любодейцею. Иуда, сын Иаковль, увидевши Фамарь, сидящую пред враты Енани, облеченную в ризу метнюю и украшенную (Быт. 28:14), не смотря на то, что лице ее было под покрывалом, тотчас догадался, что она блудница: по качеству одеяния узнал он, какое ее занятие. Опыт вскоре показал ему, что он не ошибся. Все сие нас убеждает в том, что мы всячески должны стараться не подавать своею внешностью повода к дурному заключению о о нашей добродетели. К чему послужит непорочность души, подозреваемая другими? За чем доставлять другим предлоги к преступническому положению того, чем сами мы гнушаемся? Почему одежда наша не должна быть свидетельством наших нравов, дабы отнять у бесстыдства всякой повод к очернению души? Позволено казаться целомудренным, но запрещено казаться безстыдным.

XIII. Иная из вас может быть скажет мне: я не имею нужды в одобрении людей, свидетельство их мало меня беспокоит, Бог видит сердце мое, Он один мой Судия. Пусть и так; но вспомним, что говорит на сей счет Апостол: кротость ваша разумна да будет всем человеком (Флп. 4:5). На какой конец? Не на тот ли, чтобы злоба не могла добрый наш пример служил злым людям как бы укоризною? Какой также смысл заключается в сих словах: да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела (Мф. 5:16). Для чего Иисус Христос называет нас светом мира? Для чего сравнивает он нас с градом, иже не может укрытися верху горы стоя? Не для того ли, чтобы мы просвещали людей, находящихся во тьме, и возвышались над людьми, погруженными в пороки? Да и в самом деле когда вы будете ставить светильник под спудом: то всякой будет иметь право обвинять вас в преступном небрежении, потому что вы как бы гасите сей светильник. Светильниками мира мы становимся от добрых наших дел, дела же сии, когда они истинно хороши, не любят мрака: они должны быть обнаруженными, и приличие требует, чтобы другие их знали и видели. Посему для Христианина не довольно быть целомудренным: надобно ему таким и казаться. Чистота сия, если смело сказать, так должна быть изобильна, чтоб из сердца извивалась на платье, и из внутренности орошала всю особу. Она таким образом оградит цитадель внутренности надежными укреплениями внешности, и с большею безопасностью сохранит верность, подобающую Богу. Надлежит совершенно отказаться от всякой неги, обессиливающей строгую добродетель. Впрочем я не знаю, в состоянии ли руки, привыкшие к запястьям, поднять тяжесть оков. Сомневаюсь, чтобы ноги, столь часто носившие шелковыя подвязки, могла перенести боль от веревочного вязания их. Боюсь, чтобы голова, покрытая изумрудами и бриллиантами, не отпустила подло от меча, которым мы ежечасно угрожаемся. А потому, верные служительницы Иисуса Христа, привыкайте к самотруднейшим вещам, и вы не ощутите их при случае. Откажитесь от удовольствий и нарядов, и вы не пожалеете о них никогда. Будьте всегда готовы переносить жесточайшие удары, и не имейте ничего такого, с чем тяжело бы было вам расстаться. Все блага мира сего не иное что суть, как цепи, задерживающие полет нашей надежды. Отвергнем все цепи, задерживающие полет нашей надежды. Отвергнем все сии земные украшения, если хотим блистать на небесах. Остерегайтесь любить пагубное золото, которым запечатлено главное преступление Израильтян (Исх. 32:26). Вам должно ненавидеть то, что погубило Иудеев, заставив их оставить Бога для поклонения творения рук своих. Впрочем время Христиан всегда, и особенно ныне, есть век железный, Ангелы нас в них как бы уже облекают. Предстаньте же пред них, отличаясь красою и приятствами Апостолов. Простота и целомудрие да будет единственным вашим убранством. Начертите на глазах своих смиренную скромность, происходящую от благоустроенной внутренности. Привяжите слово Божие к ушам, а иго Христово к шее своей. Покаряйтесь мужьям: сего довольно для вашего украшения. Занимайте руки свои прядением, и удерживайте ваши ноги в кругу домов ваших: ноги ваши от того сделаются более красивы, чем от избытка золота. Исполняйтесь радостью мудрости, святости и чистоты. Если вы так себя изукрасите: то Сам Бог будет любить вас верно и вечно.

Против Гермогена

1. Обычно, ради краткости, мы опровергаем еретиков ссылкой на их позднее происхождение. Ибо, поскольку учение об истине, обличившее даже будущие ереси, появилось раньше других, постольку все более поздние учения будут считаться ересями, раз они были предсказаны более древним учением об истине. Учение же Гермогена и вовсе новое. Да и сам он до сего дня человек мирской, по природе еретик, и даже закоренелый; болтливость он считает даром слова, наглость — решимостью, а злословие в адрес всякого — долгом чистой совести. Кроме того, он рисует неприличные изображения, постоянно меняет жен, заповеди Божьи насчет удовлетворения желаний соблюдает, а насчет искусства забывает. Вдвойне бесчестный, и кистью, и пером, он полностью изменяет законам Божьим и мирским. Дурной знак можно увидеть и в совпадении имен: ведь и тот самый известный из апостольских времен Гермоген не сильно усердствовал в исполнении предписаний учения.

Но оставим личность Гермогена, так как нас главным образом интересует его учение. На первый взгляд, он признает Христа Богом, но изображает Его таким, что возникает сомнение, Бог ли это христиан? Мало того, Гермоген вообще не признает главное дело Бога, отрицая, что Он сотворил вселенную из ничего. Обратившись от христиан к философам, от Церкви к Академии и Портику, Гермоген позаимствовал у стоиков идею уравнять материю с Богом, которая, таким образом, и сама всегда существовала, нерожденная и несотворенная, не имеющая ни начала, ни конца, из которой впоследствии Бог создал все.

2. И вот, начав свою картину с такой тени, причем совершенно беспросветной, этот живописец раскрасил ее самыми наихудшими аргументами. Он предположил, что Бог сотворил все или из Себя Самого, или из ничего, или из чего–либо, чтобы после того, как он покажет, что Бог не мог сотворить ни из Самого Себя, ни из ничего, отсюда заключить, что останется: Бог творил из чего–либо, а это что–либо и было той самой материей. Итак, Гермоген отрицает, что Бог мог творить из Себя Самого, потому что все, что ни сотворил бы из Самого Себя Бог, было бы частью Его Самого. С другой стороны, Он не раскладывается на части, так как Неделим, Неизменяем и всегда Один и Тот же, раз Он — Бог. Далее, если бы Он сотворил что–либо из Самого Себя, то оно принадлежало бы Ему Самому. Всякое же нечто, и которое возникло, и которое Он сотворил, должно считаться несовершенным, потому что возникло из части и из части Он сотворил. Если же, будучи всем. Он сотворил все, то следовало бы, чтобы Он одновременно и был, и не был бы всем, потому что следовало бы и чтобы Он был всем, чтобы сотворил Сам Себя, и чтобы не был всем, чтобы возник из Самого Себя. Но это слишком трудно. Ведь если Он был, то не стал бы, поскольку был. А если бы не существовал, то и не сотворил бы, так как был бы ничем. Он же, Который пребудет всегда, не возник, но существует во веки веков. Следовательно, не из Самого Себя сотворил Тот, у Кого не было условий и возможности творить из Себя Самого.

Затем Гермоген рассуждает таким же образом о том, что Бог не способен творить из ничего. Для этого Гермоген определяет Бога как Благого и Всеблагого, Который постольку желает творить благое и всеблагое, поскольку Сам таков. И ничего не благого и не всеблагого Он вообще не хочет и не делает. Стало быть, следует, чтобы от Него происходило только благое и всеблагое согласно Его же характеру. Однако существует и зло, сотворенное Им, хотя и не по Его усмотрению, и не по Его воле, — так как по Своему усмотрению и желанию Он не сделал бы ничего несообра–зного и недостойного Себя. Поэтому то, что Он сделал не по Своей воле, надо полагать, совершенно в результате вредного воздействия какой–то иной причины, без сомнения — материи.

3. К этому доказательству Гермоген добавляет и другое. Бог всегда был Богом, и даже Господом, и никогда не–Господом. Но никоим образом Он не мог всегда быть Господом, подобно тому как всегда был Богом, если не существовало ранее и всегда чего–либо, чьим Господом Он всегда был. Из этого вытекает, что материя была всегда соприсуща Богу–Господу.

Это его соображение я поспешу тут же опровергнуть, чтобы научить пониманию и преодолению и других его аргументов, поскольку это добавление он сделал в расчете на непонимающих. Итак, мы считаем, что имя Бога у Него Самого и в Нем Самом было всегда, а имя Господа не всегда. А ведь каждое из этих имен предполагает разное состояние своего обозначаемого. «Бог» есть имя самой субстанции, то есть божественности (divinitas), «Господь» же — не субстанции, но Божественной силы, или власти (potestas). Субстанция всегда была при своем имени, каковое есть «Бог». Только впоследствии заходит речь о Господе, а именно как о чем–то привходящем. Ибо как только появилось то, на что начинает воздействовать Божественная сила Господа, именно благодаря проявлению Божественной силы Он с того самого момента сделался и стал называться Господом. Точно так же Бог есть Отец, а равно и Судья. Однако не всегда Он Отец и Судья, потому что всегда Бог. Ведь Он не мог стать ни Отцом прежде появления Сына, ни Судьей прежде сотворения греха. Было же время, когда не было ни греха, ни Сына, сделавших Бога Судьей и Отцом. Так и Господом Он не мог стать прежде того, благодаря чему Он стал Господом. Первоначально Он мог быть только Богом, еще только намеревающимся когда–нибудь стать Господом благодаря тому, что Он сотворит Себе для служения, как, в свое время. Он станет и Отцом благодаря Сыну и Судьей вследствие греха.

Наверное, Гермоген, с твоей точки зрения я предаюсь пустословию? Но нам большую поддержку оказывает Священное Писание, которое различает и то, и другое имя и каждое вводит в свое время. Ведь имя «Бог», которое существовало всегда, оно употребляет сразу же: В начале сотворил Бог небо и землю (Быт. 1:1). И затем, пока Он не сотворил то, Господом чего собирался быть, Писание употребляет только имя «Бог»: И сказал Бог, и создал Бог, и увидел Бог (3), и нигде до тех пор «Господь». Но когда Он завершил творение всего и, главное, конечно, самого человека, который, собственно, и должен был постичь Господа и как раз дать Ему имя, тогда уже Писание присоединило имя Господа; И взял Господь Бог человека, которого сотворил, и повелел Господь Бог Адаму (2:15). Итак, Тот, Кто до того был только Богом, стал Господом с того времени, с которого у Него появился тот, чьим Господом Он был. Ибо Богом Он был Сам по Себе, а для тварей стал Богом тогда же, когда и Господом. Следовательно, если Гермоген будет полагать, что материя всегда существовала потому, что всегда существовал Господь, из этого будет следовать, что существовало ничто, так как известно, что Господь существовал щ всегда. Пожалуй, для непонимающих, — а среди них Гермоген являет предел непонимания, — я добавлю кое–что еще и к тому же использую против него его собственное оружие.

Раз Гермоген отрицает, что материя рождена или сотворена», то, я полагаю, нельзя к Богу прилагать имя Господа в связи с материей, ибо необходимо, чтобы была свободной та, которая, не имея рождения, не имеет и родителя, так что она никому не обязана и поэтому никому не подчинена. Таким образом, как только Бог проявил Свою власть над ней, творя из нее, с того момента материя, принявшая Господа Бога, доказывает, что Он не был Им, пока этого не сделал.

4. Я начну вновь рассуждать о материи именно с того, что ее создал Бог, хотя она и представляется как нерожденная, несотворенная, вечная, без начала и конца. Ведь что другое может быть, наивысшим достоянием Бога, если не вечность? Есть ли у вечности иное свойство, нежели всегда быть в прошлом и будущем благодаря тому, что у нее нет ни начала, ни конца? Если таково свойство Бога, оно должно принадлежать одному Богу, Чьим свойством и является. Но раз вечность приписывается и другому, она уже не является неотъемлемой собственностью Бога, а разделена между Ним и тем, чему приписывается. Ведь хотя существуют те, которые именуются богами, как на небе, так и на земле, однако для нас только один Бог–Отец, из Которого все (1 Кор. 8:5–6). Тем более необходимо, чтобы и у нас одному Богу принадлежало то, что есть неотъемлемое свойство Бога. И, как я уже сказал, вечность не была бы неотъемлемым свойством Бога, если бы она принадлежала другому. Ведь если Бог существует, то необходимо, чтобы существовало нечто единственное и чтобы оно принадлежало [Ему] одному. Чему же и быть единственным, как не тому, с чем ничто не может сравниться? Чему первоначальным, если не тому, что выше всего, прежде всего и из которого все? Благодаря тому, что Бог один владеет вечностью, Он есть Бог. А так как лишь Он один владеет ею, то и существует только Он один. Если бы ею владел и кто–то другой, то сколько существовало бы богов, скольким было бы свойственно то, благодаря чему они могут быть богами! Итак, Гермоген вводит двух богов, раз материю считает равной Богу. Но Бог должен быть одним, потому что лишь наивысшее есть Бог. Наивысшим же не может быть ничего, кроме единственного в своем роде. А единственным в своем роде не может быть то, с чем что–то сравнивается. Если материи приписывается вечность, она признается равной Богу.

5. Но Бог есть Бог, а материя есть материя. И все же, разве сможет воспрепятствовать сравнению простое различие имен, если обозначаемым ими предметам приписывается одно и то же свойство? Пусть у них и природа различна, пусть и форма не одна и та же. Пока у них одно и то же свойство, у них единый смысл. Бог не рожден. Неужели, в таком случае, рождена материя? Бог вечен. Неужели же материя не вечна? Оба без начала, оба без конца. Оба в равной степени творцы вселенной: как Тот, Который сотворил, так и та, из которой Он сотворил. Ведь не может и материя не считаться создательницей всего, из чего состоит вселенная. Что же на это ответит Гермоген? Что не надо поспешно сравнивать материю с Богом, даже если в ней есть что–нибудь, принадлежащее Богу, так как она сама, не обладая всем, не претендует и на полное равенство? Каким же образом Гермогену удалось оставить Богу побольше, чтобы не показалось, что все, принадлежащее Богу, он отдал материи? «По крайней мере, — скажет Гермоген, — несмотря на подобные свойства материи, пусть Богу останется и могущество, и субстанция, благодаря чему Его считают и Одним, и Единственным, и Первым, и Создателем, и Господом всего».

Истина же, защищая единобожие, требует, чтобы все, принадлежащее Богу, принадлежало только Ему одному. Таким образом, если все будет принадлежать только одному, то будет принадлежать Ему Самому, так как на этом же основании существование какого–либо иного бога не допускается, раз никому нельзя иметь ничего из принадлежащего Богу. «Следовательно, — скажешь ты, — и мы не имеем ничего от Бога?» Напротив, имеем и будем иметь, но по Его, а не по нашей воле. Мы можем даже стать богами, если удостоимся быть теми, о которых Он возвестил: Я сказал: вы — боги, и стал Бог в собрании богов (Пс. 8:1:6). Но это может произойти только по Его милости, а не благодаря нашим способностям. Ибо только Он один обладает способностью творить богов. Он и свойством материи делает то, что при–общает ее к Богу. А если она получила от Бога то, что Ему принадлежит, я имею в виду свойство вечности, то можно ли верить, что, хотя у нее есть нечто общее с Богом, она не Бог? И как же это понять, когда Гермоген говорит, что материя имеет нечто общее с Богом, и при этом настаивает, что это общее, не отрицаемое им как свойство материи, принадлежит одному лишь Богу?

6. Гермоген говорит, что только Богу по силам быть Одним, Единственным, Первым, Творцом всего, Господином всего и ни с кем не сравнимым. Но причину всего этого он также приписывает и материи. А ведь тот же самый Бог некогда призывал в свидетели богов и клялся Самим Собой, что никто другой не будет, как Он Сам. Но Гермоген сделает Его лжецом. Ведь и материя будет, как Бог: несотворенная, нерожденная, не имеющая ни начала, ни конца. Скажет Бог: Я первый (Ис. 41:4; 44:6). Но как может быть Первым Тот, Кому материя совечна? Ведь среди со–вечных и со–временных не может быть неравенства. Или материя также первая? Бог говорит: Я Один только простер небо (44:24). Ан нет, не один: и та тоже простерла, из которой Он простер. Когда Гермоген утверждает, что материя существует, не нарушая свойства Бога, разве не можем мы точно так же возразить, что Бог существует, не нарушая свойства материи? В конце концов свойства у них общее. Следовательно, верно будет и для материи, что она существует одна, но вместе с Богом, с Богом она первая, так как и Бог Первый вместе с ней. И она несравнима с Богом, так как и Бог несравним с ней. И вместе с Богом она созидательница и вместе с Богом — госпожа. Таким образом. Бог обладает не всеми, а некоторыми свойствами материи. Богу же Гермоген не оставил ничего, чего бы он не приписал и материи. Так что не материя к Богу, а, скорее, Бог приравнивается к материи. И вот когда то, что мы признаем свойствами Бога, — что Он существовал всегда, без начала, без конца, и был Первым и Единственным, и Создатетелем всего, — приписывается также и материи, я спрашиваю: чем же отличным и чуждым Богу и потому свойственным только ей обладает материя, из–за чего она не может сравниться с Богом? Если в ней находятся все свойства Бога, это–достаточное основание для дальнейшего сравнения.

7. Если Гермоген утверждает, что материя меньше и ниже, чем Бог, и поэтому отлична от Него, несравнима с Ним, как с большим и высшим, то я возражаю, ибо вечное и нерожденное приемлет никакого уменьшения и унижения, потому что именно вечность и нерожденность делают Бога таким, как Он есть, и коим образом не меньшим и не подчиненным, но, напротив, большим и превосходящим всех. Ведь подобно тому, как все прочее (что рождается и умирает и потому не вечно, будучи заложником как конца, так и начала) допускает то, чего Бог не приемлет, то есть умаление и подчинение, — раз уж это прочее рождено и создано, — так и Бог потому этого не допускает, что и не рожден, и вообще не создан. Таково же и положение материи. Итак, мы утверждаем, что из двух вечных сущностей, нерожденных и несотворенных, Бога и материи, на общем основании равно обладающих тем, что не допускает ни умаления, ни подчинения, — то есть вечностью, — ни одна не может быть ни меньшей, ни большей, ни одна более низкой или более высокой, но обе равным образом велики, равным образом возвышенны, равным образом обладают тем незыблемым и совершенным счастьем, имя которому — вечность. И не будем сближаться с мнением язычников, которые, если когда–либо бывают вынуждены признать Бога, тут же хотят подчинить Ему и других богов. Божественность ведь не имеет степени, поскольку единственна в своем роде. Если бы она была и в материи, точно так же нерожденной, несотворенной и вечной, то она была бы целиком присуща обоим, так как никоим образом не может быть ниже себя. Итак, каким же образом Гермоген осмелится сделать различие, а также подчинить Богу материю, вечную Вечному, нерожденную Нерожденному, создательницу Создателю, имеющую право сказать: «И я–первая, и я прежде всего, и я та, из которой все. Мы равны. Мы были одновременно, оба без начала и конца, оба без творца и господина. Кто меня подчинил со–временному мне и со–вечному Богу? Если потому, что Он называется Богом, то и у меня есть мое имя. Но и я — Бог, а Он также и материя, так как оба мы суть то, чем является каждый из нас»?

8. И вот, Гермоген, полагая, что материя не равна Богу и тем самым подчиняя ее Ему, на самом деле даже ставит ее выше Бога и, скорее, Бога подчиняет материи, когда считает, что Бог все сотворил из материи. Ведь если Он использовал ее часть для создания мира, то материя, которая доставила Ему средство творения, оказывается выше Него, и Бог кажется подчиненным материи, в чьей субстанции Он нуждался. Ведь никто не может не испытывать нужды в том, чьей собственностью он пользуется; никто не может не подчиниться тому, в собственности которого он нуждается, чтобы пользоваться ею; так что никто не может не быть меньше того, собственностью которого он пользуется, и никто, позволяя пользоваться своим, не может не быть в этом выше того, кому он дает возможность пользоваться. Итак, материя сама не нуждалась в Боге, но предоставила Богу, Который в ней нуждался, себя, богатую, обильную, благородную — худшему, очевидно, и немощному, и не способному сделать из ничего то, что пожелает. Она на самом деле оказала Богу великое благодеяние, так что у Него теперь есть тот, кто признает Его Богом и называет Всемогущим. Хотя какой уж Он Всемогущий, если Он не способен сотворить все из ничего. Конечно, и для себя кое–что выгадала материя. Так что и она может быть теперь признана вместе с Богом, равная Богу, мало того — помощница. Вот если бы только не одному Гермогену она была известна, да патриархам еретиков, философам. А от пророков и апостолов она сокрыта и до сих пор. Впрочем, я думаю, — и от Христа.

9. Гермоген не может утверждать и того, что Бог использовал материю для сотворения мира как Господь. Ведь Он не может быть Господом со–вечной Ему субстанции. Скорее, использование было взаимным (а не исходило из Его власти) потому именно, что, видя зло в материи. Он тем не менее вынужден был пользоваться ею. К этому принуждала Его собственная посредственность, препятствовавшая Ему творить из ничего, а также немощь. Ведь если бы Он относился к материи (в которой видел зло) со всем могуществом Господа, то, будучи Благим Богом, Он прежде всегй сделал бы ее доброй, чтобы, если уж пользоваться, то добром, а не злом. Однако Он хоть и благ, но не Господь; значит, воспользовавшись той материей, какая у Него была, Он показал Свою зависимость и согласился на условия материи, которую исправил бы, будь Он Господом. Так нужно ответить Гермогену, когда он утверждает, что Бог именно благодаря Своему господству использовал материю–вещь, к тому же, Ему не принадлежащую, а следовательно, Им не сотворенную.

Значит, зло исходит от Него Самого; если Он и не приумножил зла, не будучи его Творцом, то определенно попустительствовал ему как Господь. Если же материя не принадлежит Богу (ведь зло Ему не свойственно), то Бог воспользовался чужим: или путем займа, если Он слабее материи, или путем грабежа, если сильнее. Ведь только тремя способами приобретается чужое: по праву, благодаря любезности и в результате разбоя, то есть по праву собственности, путем займа и путем насилия. Так как право собственности не принадлежит Богу, то Гермоген может выбрать наиболее приличествующее ему лишь из двух последних способов: создать вселенную благодаря займу или насилию. Но не лучше ли, чтобы Бог решил вообще не создавать ничего, нежели творить в результате займа или насилия, да к тому же из зла? Неужели, будь материя даже самой лучшей, Он счел бы достойным Себя творить из чужой собственности, пусть и доброй? Не слишком разумно было бы с Его стороны творить мир для Своей славы и в то же время являть Себя должником чужой и притом не доброй субстанции.

10. «Что же, — говорит Гермоген, — неужели Бог должен был творить из ничего, чтобы зло также было приписано Его воле?» Право, велика слепота еретиков, применяющих такое рассуждение, когда они или хотят верить в другого Бога, доброго и всеблагого, так как Творца считают производителем зла, или полагают рядом с Творцом материю, чтобы выводить зло из материи, а не от Творца. Ведь никакой Бог не должен быть освобожден от вопроса, почему, не будучи виновником зла, Он может быть сочтен тем, кто, хотя и не сам сотворил зло, все же допустил его происхождение от кого–нибудь и откуда–нибудь. Поэтому пусть послушает Гермоген, пока мы порассуждаем о смысле зла в другом отношении, а заодно и о том, что у него. ничего не получилось с этим его возражением.

Вот ведь, хотя и не виновником, но пособником зла считают того Бога, Который терпел за век до сотворения мира зло материи, которую как благой соперник зла должен был бы исправить. Ибо Он или мог исправить, но не захотел, или же хотел, но на деле не смог, будучи немощным. Если же Он мог, но не захотел, то и Сам Он зол, так как покровительствовал злу. И поэтому Бог уже считается виновником зла, хотя Сам Он его не сотворил. Ибо, не захоти Бог, чтобы зло существовало, его и не было бы. Но Сам Бог поступил так, будто не захотел, чтобы зла не было. Что может быть позорнее? Если Он хотел бытия того, чего Сам сотворить не хотел, то Он действовал против Себя Самого. Ибо, с одной стороны, Он хотел бытия того, чего Сам не хотел творить, с другой же стороны, Он не хотел творить того, бытия чего Он хотел. Он словно хотел его бытия как блага и словно не хотел его творения как зла. Не создавая его, Он объявил его злом, а допустив, провозгласил его добром. Допуская зло вместо добра и не искореняя его решительно, Бог является его защитником. Зло по доброй воле хуже, чем по необходимости. Бог станет или служителем зла, или его другом, если Он будет всего лишь общаться со злом материи, не говоря уже о созидании чего–либо из ее зла.

11. Но как же убеждает нас Гермоген, что материя зла? Он, конечно, не может не называть злом того, чему приписывает зло. А ведь мы выше определили, что не может допускать умаления и подчинения вечносущее, чтобы не считаться ниже другого, со–вечного ему. Отсюда мы теперь и утверждаем, что зло не может быть свойством материи, так как материя не может быть ему подчинена, потому что она вообще не может быть никому подчинена, поскольку она вечносущая. Но раз в другом месте установлено, что высшее добро есть то, что вечно (каков Бог; благодаря чему Он и единствен в Своем роде, пока вечен, а следовательно, и добр, пока Бог), то каким образом материи может быть присуще зло, если ее как вечную необходимо считать высшим добром? Или если то, что вечно, может вмещать в себя и зло, тогда зло может быть помыслено и в Боге. И без причины гордится Гермоген, что избавил Бога от зла, если, приписывая его материи, он тем самым допускает его как свойство вечности. И уж, конечно, раз вечное может считаться злом, то зло тогда будет непобедимо и непреодолимо как вечное. И мы, в конце концов, напрасно трудимся, удаляя зло из нас самих? Тогда и Бог напрасно предписывает и повелевает это. Мало того, и суд напрасно учредил Бог, в любом случае несправедливо намереваясь наказать тех, для кого, в отличие от зла, неизбежен конец, — когда наместник зла, дьявол, прежде чем быть сброшенным в пропасть бездны, будет предан огню, который Бог приготовил ему и ангелам его; когда Откровение Сыновей Божьих освободит от зла творение, повсеместно подчиненное суете; когда в результате восстановления невинности и невредимости творения домашние животные заключат мир с дикими и дети будут играть со змеями; когда Отец низвергнет к ногам Сына недругов, особенно творцов зла п. Таким образом, если злу присущ конец, то нужно, чтобы было присуще и начало. Будет и материя иметь начало, раз у зла существует конец. Ибо то, что приписывается злу, принадлежит и другой его форме — материи.

12. Ну, хорошо! Давайте поверим, что материя зла и даже очень зла, во всяком случае — по природе. Верим же мы, что Бог благ и в высшей степени благ — тоже по природе. Далее, природу следует считать постоянной и незыблемой, неколебимой как во зле у материи, так и в добре у Бога и, конечно, не способной к превращениям и неизменяемой. Потому что, если бы в материи природа изменялась из зла в добро, то могла бы тогда изменяться и в Боге из добра во зло. В этом месте кто–нибудь может сказать: «Следовательно, из камней не произойдут сыны Авраама, и исчадия змей не принесут плодов покаяния, и сыновья гнева не станут сыновьями мира, если природа не может изменяться?» Не подумав, указываешь ты на эти примеры, о человек. Ибо с материей, которая не имеет начала, несравнимо все, что имеет таковое: камни, змеи, люди. Конечно, природа последних, имея начало, может иметь и конец. Материя же, не забывай, раз и навсегда определена как вечная, несотворенная и нерожденная. И поэтому следует полагать, что она обладает неизменяемой и непреображаемой природой, даже и по мнению Гермогена, которое он противопоставляет нашему, когда отрицает, что Бог мог творить из Себя Самого, потому что не изменяется существующее вечно. Что, разумеется, будет утрачено, если в результате изменения возникнет то, чего не существовало, и, таким образом, исчезнет вечность.

Итак, вечный Бог не может сделаться иным, чем Он был всегда. Этим определением и я нанесу Гермогену вполне заслуженный им ответный удар. Материю я также осуждаю, когда из нее, злой, и даже очень злой, Бог творит благие и даже весьма благие вещи: И увидел Бог, что созданные им предметы хороши, и благословил их Бог (Быт. 1:21–22), — разумеется, потому, что они очень хорошие, а не потому, что плохие и очень плохие. Значит, материя допустила изменения, а если это так, она утратила состояние вечности, то есть умерла в своем прежнем виде. Но вечность не может быть утрачена; если бы это было возможно, она не была бы вечностью. Следовательно, она не может допустить изменений, так как будучи вечностью, никоим образом не может измениться.

13. Теперь спрашивается: если из материи было сотворено только доброе, которое никак не могло быть результатом ее изменения, то откуда в плохом и наихудшем семя хорошего и наилучшего? Конечно, ни доброе дерево не дает дурных плодов (как и Бога нет, кроме благого), ни дурное дерево добрых (как и материи не существует, кроме самой наихудшей). А если мы припишем ей что–нибудь вроде зародыша добра, то она уже будет не однообразной природы, то есть дурной в общем и целом, но двойственной, то есть и дурной, и доброй природы. И тогда вновь спрашивается: может ли быть что–либо общее в хорошем и плохом, свете и тьме, сладком и горьком? Ведь если бы противоположность обоих, добра и зла, могла совпасть и природа материи стала бы двойственной, изобилующей теми и другими плодами, то уже и само добро не приписывалось бы Богу, чтобы и зло не примысливалось Ему, но оба вида, позаимствованные из свойства материи, относились бы к ней. При таком условии мы не обязаны Богу ни благодарностью за добро, ни ненавистью за зло, ибо Он ничего не совершил согласно Своим природным свойствам, и этим ясно доказывается, что Он отступился в пользу материи.

14. Хотя и говорят, что Бог при благоприятном расположении материи и вместе с тем по Своей воле мог произвести добро, как бы случайно позаимствовав благо у материи, это, конечно, тоже позорно, так как из нее же Он создает и зло. Сотворив зло явно не по Своей воле, Бог оказался рабом материи, не будучи способен делать ничего другого, кроме как творить из зла. Конечно, Он творил неохотно, так как Он добр. И по необходимости, раз неохотно. И в силу рабской обязанности, раз по необходимости. Что же достойнее, сотворить зло по необходимости или по доброй воле? Конечно, Он сотворил по необходимости, если из материи; а если из ничего (ex nihilo), то по Своей воле. И совсем напрасно ты стараешься представить Бога неповинным в зле. Потому что, если Он сотворил из материи, то зло приписывается тому, кто сотворил, поскольку сотворил именно Он. Напротив, если бы Он сотворил из ничего, то уже неважно, из чего именно. Таким образом, имеет значение, как Он сотворил, — дабы Он сотворил наиболее подобающим для Него образом. А наиболее прилично для Него творить по Своей воле, чем по необходимости, то есть скорее из ничего, чем из материи. Достойнее также считать Бога свободным творцом зла, чем зависимым. Любая власть больше подходит Ему, чем ничтожность. Таким образом, если мы согласимся, что материя не имеет ничего доброго, а Бог, если Он и создал что–либо доброе, создал Своею силою, точно так же появятся и другие вопросы. Во–первых, если добро вообще не было присуще материи, то оно и сотворено не из нее, потому что материя была совершенно его лишена. Затем, если не из материи, тогда, следовательно, оно сотворено от Бога. Если не от Бога, тогда, следовательно, сотворено из ничего. Это единственный выход для рассуждения Гермогена.

15. Но если добро сотворено и не из материи (потому что его не было в ней как во злой), и не от Бога (потому что ничего не могло возникнуть от Бога, как определил Гермоген), то оказывается, что добро, как ни от кого не произошедшее, создано из ничего, — стало быть и не из материи, и не от Бога. И если добро — из ничего, то почему бы и не зло? Мало того, почему не все из ничего, если что–нибудь из ничего? Разве что Божественная сила, которая произвела из ничего нечто, была недостаточной для произведения всего. И если добро произошло от злой материи (если не из ничего и не от Бога), значит, оно произошло в результате преобразования материи, вопреки решительно отвергнутому изменению вечного. Таким образом, из чего бы ни состояло благо, Гермоген готов вообще отрицать, что оно из чего–либо может состоять. Необходимо же, чтобы оно произошло из чего–то такого, из чего, как он полагал, оно не могло произойти. Впрочем, если зло потому не произошло из ничего, чтобы не принадлежать Богу (ибо оно покажется сотворенным по Его воле), но из материи, чтобы принадлежать той, из субстанции которой оно было сотворено, то и здесь, как я сказал, творцом зла будет считаться Бог. Ибо хотя Он одной и той же силой и волей должен был бы произвести из материи все доброе или только доброе, однако не все сотворил добрым, но кое–что даже и злым. Во всяком случае, или Он желал, чтобы зло существовало, — если Он мог воспрепятствовать существованию зла, — или Он не в состоянии был сделать все добрым, если хотел и не сделал.

Между тем, неважно, стал ли Бог творцом зла по слабости или по Своей воле. Или был какой–нибудь смысл, чтобы Он, хотя и мог сотворить добро, будучи Благим, все же создал зло, словно не был добрым? Почему Он не стал творить только в соответствии с собственной сущностью? Что была Ему за необходимость по завершении Своих дел заботиться о материи и творить зло? Чтобы Его Одного и Единственного узнавали как доброго по добру, а материю не считали злой на основании зла? Добро больше процветало бы без влияния зла. Ведь и Гермоген оспаривает доводы некоторых, утверждающих, что зло было необходимо для придания яркости добру, понимаемому как противоположность зла. Итак, основания творить зло или вообще не было, или, если какое–либо иное основание вынудило ввести зло, почему оно не могло быть создано из ничего? Ибо то же самое основание извиняло бы Господа, чтобы Он не считался виновником зла, которое теперь извиняет зло, когда Он творит его из материи, — если извинение есть вообще. Итак, куда ни взгляни, везде натыкаешься на этот вопрос, на который не желают ответить те, которые упрекают Бога во зле, сделав много недостойных выводов, но не исследовав сущности зла и не разобравшись в том, приписывать ли зло Богу, или отделить его от Него.

16. Итак, предварительно определяя этот предмет (к которому, быть может, следует вернуться еще раз в другом месте), я устанавливаю, что добро и зло нужно приписывать или Богу (если Он создал их из материи), или самой материи (из которой Он творил), или же то и другое им обоим (если Тот, Который сотворил, и та, из которой Он сотворил, обязаны друг другу), или Одному одно, а другой–другое. Ведь третьего, кроме материи и Бога, не существует. В свою очередь, если то и другое будет принадлежать Богу, Он окажется творцом зла. Но Бог, будучи добрым, творцом зла быть не может. Если же то и другое принадлежит материи, то материя даже будет казаться матерью добра. Но будучи целиком злой, материя не может быть источником добра. Если то и другое будет принадлежать тому и другому, то материя тем самым будет приравниваться к Богу, и оба они станут равны как одинаково сопричастные злу и добру. Но материя не должна приравниваться к Богу, чтобы не получилось двух богов. А если одно Одному, а другой — другое, то, конечно, Богу — добро, а материи — зло. Ведь невозможно приписать ни зло Богу, ни добро материи. Но создавая добро и зло из материи, Бог творит вместе с ней. Если это так, то я не знаю, каким образом мог бы выкрутиться Гермоген, который Бога, — каким бы способом Он ни создал из материи зло, то ли по Своей воле, то ли по необходимости, то ли по разуму, — не считает творцом зла. Далее, если создатель зла есть Тот Самый, Кто создал творение, — конечно, в союзе с материей, доставившей Ему субстанцию, — то уже нет причины вводить материю как источник зла. Ибо, несмотря на это, Бог оказывается творцом зла благодаря материи, — хотя она и была допущена для того, чтобы Он не считался виновником зла. Таким образом, после устранения материи (допустим, что в ней нет необходимости) становится ясно, что Бог сотворил все из ничего. И не важно, будем ли мы рассматривать все зло с момента его появления (зло оно или нет), — и зло ли, кстати, то, что ты считаешь таковым. Ибо для Него достойнее произвести по Своей воле, творя зло из ничего, чем по чужому предписанию, если бы Он творил из материи. Богу приличествует свобода, а не необходимость. Я предпочитаю, чтобы Он Сам захотел сотворить зло, нежели чтобы не мог не сотворить.

17. Единобожие требует признать следующие положения. Бог один только при условии, что Он–Один–Единственный. Один–Единственный только потому, что нет ничего вместе с Ним. И Первым Он будет потому, что все после Него. Так, и все после Него, потому что все от Него. А от Него, потому что из ничего. Важно, чтобы все это не вошло в противоречие со смыслом Писания: Кто познал мысль Господа? Или кто был советником Ему? Или у кого Он спрашивал совета? Может, кто указал Ему путь разумения и знания? Есть ли кто, кому Он обязан за сделанное одолжение? (Римл. 11:34–35). Разумеется, нет таких. Так как не было рядом с Ним никакой силы, никакой материи, никакого существа иной субстанции. А если бы Он сотворил из чего–либо, то должен был бы от этого самого получить и план, и разъяснение к нему, как путь разумения и знания. И тогда Он должен был бы творить сообразно качеству вещи и природным особенностям материи, а не по Своей воле. Так что Он и зло сотворил бы не согласно Своей воле, а в соответствии с природой субстанции.

18. Если Богу для сотворения мира, как полагал Гермоген, необходима материя, то у Бога есть материя гораздо более достойная и удобная, сведения о которой следует искать не у философов, а у пророков, то есть Его Мудрость (sophia). В конце концов, она единственная познала мысль Господа. Кто знает то, что принадлежит Богу и что находится в Нем, кроме Духа, Который в Нем находится? (1 Кор. 2:11). А Мудрость есть Дух. Она была советником Бога. Она есть путь разумения и знания. Из нее Бог сотворил, творя через нее и с нею. Когда Он укреплял небо, — говорит она, — я была с Ним. Когда Он укреплял на ветрах высокие облака и когда утверждал источники того, что находится под небом, я была с Ним и помогала Ему. Я была той, которой Он радовался. А я ежедневно радовалась перед лицом Его, когда Он радовался, устрояя вселенную и наслаждаясь среди сынов человеческих (Притч. 8:27–31). Кто не захотел бы скорее признать ее источником и началом всего, истинной материей всех материй: не подверженную тлению, не меняющую своего состояния, не мечущуюся в суете, не безобразную видом, но родную, собственную, упорядоченную и подобающую, в которой Бог вполне мог иметь нужду, нуждаясь все же в Своем собственном, а не в чужом? Как только Он чувствует, что она необходима для творения мира, тотчас же зачинает и рождает ее в Самом Себе. Господь, — говорит она, — сделал меня началом путей Своих на дела Свои. Прежде веков основал меня, прежде чем создал землю, прежде чем установил горы, прежде всяких холмов родил меня, прежде бездны я родилась (22–25).

Итак, Гермоген должен признать, что утверждение о рождении и творении даже Мудрости Божьей сделано для того, чтобы мы верили: нет ничего нерожденного и несозданного, кроме одного только Бога. Ведь если внутри Бога то, что возникло из Него Самого и в Нем Самом, не было без начала — прежде всего, Его Мудрость, рожденная и сотворенная в тот момент, когда она начала действовать в уме Бога для творения мира, — то тем более не могло не иметь начала что–либо, что находилось вне Бога. Если действительно та же Мудрость есть мысль, есть Слово Божье, без которого ничего не сотворено, как и без Мудрости ничто не приведено в порядок, — каково же то, что могло бы наряду с Отцом быть древнее и тем самым родовитее Сына Божьего, Слова Единородного и Первородного, не говоря уже о том, что нерожденное могущественнее и несотворенное сильнее? Ибо то, что не нуждалось ни в каком создателе, чтобы существовать, будет гораздо выше того, что для своего бытия нуждалось в каком–либо создателе. Поэтому, если зло не рождено, [а о благе], то есть о Слове Божьем, сказано: Ибо Он изрыгнул блаженнейшее Слово (Пс. 45:2), — я не знаю, может ли быть произведено зло от добра, сильное от немощного, то есть нерожденное от рожденного? Значит, Гермоген предпочитает материю Богу, предпочитая ее Сыну. Ибо Сын есть Слово, и Бог есть Слово (ср. Иоанн. 1:1): Я и Отец — одно (10:30). Разве что Сын равнодушно согласится, чтобы Ему была предпочтена та, которая приравнивается к Отцу.

19. Но я обращусь и к подлинным книгам Моисея, которыми, впрочем, и противная сторона напрасно старается подкрепить свои посылки, чтобы, тем самым, не казалось, что она черпает не оттуда, откуда следует. Она установила значения некоторых слов таким образом, как это в обычае у еретиков — запутать самое простое. Ведь они хотят, чтобы и самое начало, в котором Бог создал небо и землю, было чем–то субстанциальным и телесным, и его можно было перетолковать в материю. Мы же настаиваем на употреблении каждого слова в его собственном значении и утверждаем, что «начало» (principium) есть не что иное, как «начало действия» (initium), и это слово подходит для всего, что начинает существовать. Ведь ничто имеющее появиться не бывает без начала, ибо само начало наступает для него тогда, когда нечто начинает возникать. Таким образом, principium или initium суть слова для обозначения «начинания» (inceptio), а не имена какой–нибудь субстанции. И если первоначальные творения Бога суть небо и земля (которые Бог создал прежде всего, чтобы положить подлинное начало Своим творениям), — раз они были созданы первыми, — то с полным правом Писание начинается словами: В начале сотворил Бог небо и землю (Быт. 1:1). Точно так же было бы сказано: «В конце сотворил Бог небо и землю», если бы Он сотворил их после всего. А если бы начало было какой–нибудь субстанцией, то и конец был бы какой–нибудь материей.

Но, конечно, некое начало может быть субстанциальным (substantivum) для какой–нибудь иной вещи, которая должна возникнуть из него. Так, например, глина есть начало глиняной посуды, а семя — начало растения. Но если мы употребляем слово «начало» в значении субстанции, а не временной последовательности, то специально присоединяем и название той вещи, которую берем как начало другой вещи. Если мы выскажемся, например, следующим образом: «В начале горшечник сделал таз или урну», — «начало» здесь будет обозначать никак не материю. Ведь в этой фразе я назвал «началом» не глину, а последовательность действия, — ибо горшечник прежде прочего сделал таз и урну, собираясь после этого сделать и прочее. Итак, слово «начало» будет относиться к порядку действий, а не к происхождению субстанций. Я могу растолковать «начало» и иначе, не из обозначаемого предмета, наконец. Так, в греческом языке слово «начало», то есть <…>, обозначает первенство не только в последовательности, но и во власти, откуда и начальство, и власти называются «архонтами». Следовательно, в соответствии с таким значением «начало» может употребляться для обозначения первенства, а также власти. Ведь именно в силу первенства и власти Бог сотворил небо и землю.

20. Но чтобы греческое слово не получило никакого иного значения, кроме начала, и начало не допускало ничего другого, кроме действия «начинания», мы также должны признать началом ту, которая говорит: Бог создал меня, начало путей Своих, для дел Своих (Притч. 8:22). Ведь если все сотворено благодаря Мудрости Бога, то Бог, сотворив небо и землю «в начале», то есть начиная Свою деятельность, сотворил их в Своей Мудрости. Наконец, если начало означало бы материю, то Писание выразилось бы не «в начале Бог сотворил», а «из начала», поскольку Бог в таком случае творил бы не в материи, а из материи. О Мудрости же можно было бы сказать «в начале». Ибо впервые Он начал творить в Мудрости, в которой Он творил, размышляя и устрояя. И если даже Он и собирался творить из материи, то прежде Он должен был бы, размышляя и устрояя, сотворить в Мудрости, Ведь если она была началом путей, то именно потому, что размышление и устроение есть первое дело Мудрости, прокладывающей путь к деятельности с помощью размышления. Это свидетельство я по праву извлекаю из Писания, которое, показав Бога–Творца и то, что Он сотворил, ничего не говорит о том, из чего Он сотворил.

Во всякой деятельности существенны три основных момента: кто делает, что возникает, из чего возникает. Поэтому в правила ном описании деятельности должны быть указаны три имени, обозначающие лицо (persona) Создателя, созданное и материю созданного. Если же материя не указывается, но указывается произведение и Создатель произведения, то ясно, что Он производил из ничего. Иначе, — если бы Он производил из чего–либо, — было бы указано, из чего именно. Наконец, к Ветхому Завету я присоединяю Евангелие. Из него уже тем более должно было бы явствовать, что Бог создал все из какой–нибудь материи, — ибо там как раз и объясняется то, с Чьей помощью Он все сотворил. В начале было Слово именно в том начале, в котором Бог сотворил небо и землю. И Слово было у Бога, и Слово было Бог. Все было создано; через Него, и без Него ничего не было создано (Иоан. 1:1–3). Следовательно, если тут показаны и Создатель, то есть Бог, и созданное, то есть все, и через Кого, то есть через Слово, неужели порядок не потребовал бы объявить и то, из чего с помощью Слова все создано Богом, если бы оно было создано из чего–то? Таким образом, чего не было, о том не могло объявить и Писание. И самим этим умолчанием достаточно сказано, что ничего не было, поскольку, если бы что–то было. Писание сказало бы об этом.

21. В ответ ты, конечно, возразишь: тот, кто считает вселенную созданной из ничего потому лишь, что не сказано ясно, что все создано из материи, должен опасаться утверждения противной стороны о творении вселенной из материи, ибо столь же очевидно не сказано и о том, что все создано из ничего. Разумеется, некоторые доводы противника легко обратить на него же. Однако это нельзя сделать быстро и справедливо там, где есть разница в самом предмете. Поэтому я утверждаю, что хотя Писание и не провозгласило открыто, что все создано из ничего или, наоборот, из материи, все же не было такой необходимости открыто указывать, что все создано из ничего, какая возникла бы, будь вселенная создана из материи. Ибо созданное из ничего считается созданным из ничего, пока не указано, из чего оно создано; тем самым ему не грозит опасность быть принятым за созданное из чего–либо, когда не показано, из чего оно создано. То же, что возникает из чего–нибудь иного — если ясно сказано, что из иного, но открыто не объявлено, из чего именно, — подвергается двум опасностям. Во–первых, может показаться, что оно создано из ничего, поскольку не указывается, из чего создано. Во–вторых, даже если оно обладает таким свойством, что не может не казаться созданным из чего–либо, все же существует опасность, что оно (пока точно не указано, из чего создано), может показаться созданным не из того, из чего на самом деле. Таким образом, если Бог сотворил все из ничего, то Писание может не добавлять, что Он творил из ничего. А если бы Он сотворил из материи, то следовало бы любым способом указать, что Он сотворил из материи. Ибо первое легко можно было понять, даже если о нем ничего не было сказано, а второе вызывало бы сомнения, если бы не было оговорено.

22. И поэтому Дух Святой установил для Своего Писания такое правило, чтобы, когда что–нибудь возникает из чего–либо, сообщать, и что возникает, и из чего возникает. Да произрастит земля, — говорит Он, — былие травное, сеющее семя по роду и по подобию своему, и плодовитое древо, приносящее плод, в котором семя по подобию его. И сделалось так. И произвела земля былие травное, сеющее семя по роду, и плодовитое древо, приносящее обильный плод, в котором семя по подобию (Быт. 1:11–12). И снова: И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающиеся живые существа и птиц, летающих над землею по тверди небесной. И сделалось так. И создал Бог больших рыб и всякую душу пресмыкающихся животных, которых произвела вода по роду их (20–21). И затем: И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов и гадов и зверей по роду их (24).

Итак, если Бог, производя из созданных вещей другие вещи, объявляет через пророка и говорит, что и из чего Он создал (хотя мы могли бы предположить, что все это создано из чего–то, а не из ничего, ибо уже было создано нечто, откуда прочее могло произойти), если Дух Святой взял на Себя заботу о нашем наставлении, чтобы мы знали, что откуда произошло, неужели не сообщил бы Он нам и о небе, и о земле, из чего они созданы, если бы они были обязаны своим происхождением какой–нибудь материи? Тогда тем более уже не казалось бы, что Он создал их из ничего, поскольку до тех пор не было создано то, из чего, как могло бы показаться. Он творил. Следовательно, указывая происхождение того, что было создано из чего–то, Он тем самым подразумевает, что из ничего было создано то, происхождение чего Он не указывает.

Итак: В начале Бог сотворил небо и землю. Я преклоняюсь пред полнотой Писания, ибо оно показывает мне и Творца, и творение. А в Евангелии я нахожу довольно много о помощнике и посреднике Творца — Слове. О том же, что все сотворено из какой–то материальной субстанции, я до сих пор нигде не читал. Пусть школа Гермегена утверждает, что об этом где–то написано. А если все же не написано, то пусть остерегается тех бед, которые суждены любителям вымысла и клеветы.

23. Но Гермоген подкрепляет свои рассуждения и следующими словами из Писания: Земля же была невидима и неустроена (Быт. 1:2). Для этого он имя земли присваивает материи на том основании, что, по его мнению, земля была создана из материи. И «была» он нацеливает на это же, будто бы земля–материя прежде всегда существовала, нерожденная и несотворенная, невидимая и необработанная, потому что он хочет, чтобы материя была бесформенной, беспорядочной и нестройной. Эти его представления я опровергну по одному. Но пока я хочу так ему ответить. Предположим, что существование материи доказывается этими положениями. Но неужели, если она была прежде всего и обладала указанными свойствами, Писание говорит, что из нее было что–нибудь создано? Да ничего подобного не говорится. Поэтому, если материя и была, то лишь поскольку этого хотелось ей самой или, скорее, Гермогену. Она могла существовать, и тем не менее Бог ничего из нее не создал. Возможно, потому, что Богу неприлично в чем–нибудь нуждаться. Поэтому же, наверно, и не показано, что Он что–нибудь создал из материи. «В таком случае, — возразишь ты, — материя была бы не нужна». Нет, она очень нужна! Пусть мир и не создан из нее, но ересь–то создана! И, пожалуй, гораздо хуже то, что не ересь создана из материи, но, скорее, сама материя создана ею.

24. Теперь я возвращаюсь к отдельным случаям, которые, как думает Гермоген, указывают на существование материи. И, прежде всего, я хочу разобраться с именами. Ведь одно из имен («земля») мы в Писании встречаем, а другое («материя») — нет. Следовательно, возникает вопрос: если названия материи нет в Писании, то на каком основании для нее приспособлено имя земли, обозначающее субстанцию совершенно другого рода? Имя материи, сопровождая название земли, должно быть как–то специально выделено, чтобы я знал, что имя земли одновременно служит именем и для материи, чтобы не относил его только к той субстанции, чьим собственным именем оно является, и чтобы, наконец, я не мог (если бы даже захотел) соединить его с каким–нибудь другим видом материи и уж во всяком случае с материей вообще. Ибо у той вещи, которой присваивается общее [для многого] имя, не бывает своего собственного, ибо оно ничего не дает этой вещи и может быть присвоено любой другой. Поэтому хотя Гермоген и объявил, что у материи есть имя, он должен еще доказать, что у материи одно и то же имя с землей, чтобы тем самым оба имени материи не противоречили друг другу.

25. Итак, Гермоген утверждает, что в упомянутом месте Писания говорится о двух землях. Одна, — которую Бог создал в начале, а другая–это материя, из которой Он создавал и о которой сказано: Земля же была невидима и необработана. А если я спрошу, какой из двух следовало бы присвоить имя земли, то будет дан ответ, что та, которая создана, заимствует наименование от той, из которой она была создана. Ибо правдоподобнее потомкам называться по имени предков, чем предкам по имени потомков. Если это так, то у нас возникает другой вопрос: законно ли требовать, чтобы та земля, которую Бог создал, заимствовала родовое имя от той, из которой Он ее создал? Ведь я слышу, что у Гермогена и прочих еретиков, сторонников материи, земля бесформенная, невидимая и неустроенная. А вот эту нашу я сам вижу: она унаследовала от Бога и красоту, и великолепие, и ухоженность. Следовательно, она была создана совсем по–другому, чем та, из которой возникла. А будучи создана по–другому, она не могла быть объединена в имени с той, от которой отличалась своим состоянием.

Если собственное имя пресловутой материи было «земля», то наша земля, которая не является материей, будучи создана совершенно по–другому, уже никак не может принять имя земли, чуждое и неприемлемое по своему свойству. С другой же стороны, созданная материя, то есть наша земля, как будто имела со своим источником, материей, общность как происхождения, так и имени. Но не обязательно. Ведь посуду, хотя она и сделана из глины, я буду называть не глиной, но посудой. И электр, хотя он и есть сплав золота и серебра, я буду называть все же не серебром и не золотом, но электром. Если нечто изменяет свои свойства, то лишается и прежнего имени , ибо название и свойство тесно связаны. А насколько наша земля отличается по своим свойствам от якобы земли, то есть материи, это ясно уже из того, что Книга «Бытие» свидетельствует, что она хороша: И увидел Бог, что хорошо (1:31). Гермогенова же земля представляется источником и причиной зла. Наконец, если наша земля позаимствовала свое имя у гермогеновой, почему же она не унаследовала от нее и имя «материя»? Более того, и небо, и все прочее, если оно состоит из материи, также должно носить имена «земля» и «материя». Но довольно об имени земли, под которым Гермоген пытался ввести материю, хотя все знают, что «земля» — имя одного из элементов, чему вначале учит природа, а затем — Писание. В противном случае придется поверить и Силену, который, по свидетельству Феопомпа, убеждал царя Мидаса в существовании Другого мира. Впрочем, он же уверял и в существовании многих богов.

26. Но для нас Бог — один и одна земля, которую Он сотворил в начале. Начиная излагать порядок ее творения, Писание прежде всего сообщает, что она была создана, а затем говорит о ее свойствах. Так же и о небе говорится прежде всего, что оно было создано: В начале Бог сотворил небо (Быт. 1:1), а затем добавляет и об устроении его: И отделил Он воду, которая была внизу тверди, и воду, которая была над твердью, и назвал Бог твердь небом (7–8). Именно, об устроении того самого, которое Он создал в начале. Точно так же и о человеке: И сотворил Бог человека, по образу Божьему сотворил его (27). Затем Писание дополняет, как Бог сотворил его: И создал Бог человека из земли и вдунул в лицо его дыхание жизни, и сделался человек душой живою (2:7). Вот так и нужно начинать повествование: вначале сделать предисловие, потом изобразить предмет; сначала назвать, а потом описать. Поэтому было бы странно, если бы Писание вдруг сообщило о форме и свойствах той вещи, о которой оно вообще не упомянуло и даже не указало ее имени, то есть о материи; прежде рассказало бы, какова она, чем показало, существует ли она; образ ее нарисовало бы, а имя скрыло. Но нам представляется более вероятным, что Писание поместило здесь описание той вещи, о создании и имени которой оно упомянуло ранее. Разве можно как–нибудь иначе понять слова: В начале сотворил Бог небо и землю, земля же была невидима и неустроена? Разве это не та земля, которую создал Бог и о которой вполне достаточно сообщило Писание? Ведь здесь специально употреблена соединительная часть «же», словно скрепа, соединяющая ход мысли в единое целое: «земля же». С помощью этого слова Писание возвращается к той земле, о которой оно только что сообщило, и связывает мысль. Если удалить отсюда «же», то связь нарушается. И тогда, конечно, может показаться, что слова: Земля была невидима и неустроена — и впрямь сказаны о другой земле.

27. Но ты, с возмущением воздев очи и руки горе, рассекаешь рукой воздух и заявляешь: «Она была!» — словно она существовала всегда (разумеется, нерожденная и несотворенная). И потому, конечно, следует верить, что эта земля и есть материя. Но я отвечу просто и без всяких прикрас: о любой вещи можно сказать «она была», и даже о той, которая была создана, которая была рождена, которая некогда не существовала и которая не является материей. Ведь обо всем, что обладает бытием (откуда бы оно его ни имело, — или через начало, или без начала), можно, раз уж «оно есть», сказать также «оно было». Чему подходит исходная для определения форма глагола, тому и измененная форма глагола подойдет для повествования. «Есть» исходная форма для определения, а «была» — для повествования. Но в настоящем случае все это — хитросплетения и уловки еретиков. Они из простых и общеизвестных слов создают проблему. Разумеется, очень важный вопрос, «была» ли та земля, которая была сотворена? И уж, конечно, нужно обсудить, подходит ли быть невидимой и неустроенной той земле, которая была сотворена, или той, из которой она была сотворена, чтобы «она была» отнести к той, которая действительно была.

28. Впрочем, мы докажем не только то, что указанные свойства подходили нашей земле, но что они не подходили той, другой. Ведь если нагая материя простиралась перед Богом, не будучи, разумеется, отделена от Него никакими элементами (поскольку еще ничего не было кроме нее и Бога), то, без сомнения, она не могла быть невидимой. Ибо хотя Гермоген и утверждает, что тьма была присуща субстанции материи (на это утверждение мы ответим в своем месте), но тьма видима даже человеку, — то есть он видит, что темно, — не говоря уже о Боге. Во всяком случае, если бы она была невидимой, то никоим образом нельзя было бы познать ее свойство. Откуда, в таком случае, Гермоген узнал, что она была бесформенна, беспорядочна и неспокойна, если она была скрыта, ибо невидима? А если это было открыто Богом, то Гермоген должен это доказать. Еще я спрашиваю, могла ли она быть названа неустроенной? Ведь, конечно, неустроено то, что несовершенно. А несовершенным, разумеется, может быть лишь то, что создано. А то, что создано не до конца, несовершенно. «Конечно, — соглашаешься ты. — Поэтому материя, которая вообще не была создана, несовершенной быть не могла. А если она не могла быть несовершенной, то не могла быть и неустроенной. Раз у нее не было начала, поскольку она не была создана, то она была лишена первичного несовершенства. Ведь первичное несовершенство свойственно началу действия. Поэтому лишь та земля, которая была сотворена, заслуживала названия «неустроенная». Ибо как только она была сотворена, она получила основание для несовершенства, прежде чем стала совершенной.

29. Ведь Бог все Свои дела совершил в определенном порядке: вначале создал мир из необработанных элементов, а затем как бы освятил его украшениями. Так, и свет Бог не сразу наполнил блеском солнца, и тьму не тотчас же укротил отрадой луны, и небо не тотчас же украсил звездами и созвездиями, и моря не тотчас же населил животными, и самое землю не тотчас же одарил способностью плодоношения. Но сначала Он даровал ей бытие, а затем наполнил ее, чтобы не оставалась пустой. Так, во всяком случае, говорит Исайя: Бог сотворил ее не для того, чтобы она пустовала, а для того, чтобы на ней жили (45:18). Итак, она должна была достичь совершенства после того, как вначале была просто сотворена. А между тем она была невидима и неустроена. Неустроена же потому, что невидима. А так как недостижима для зрения, то и не благоустроена в прочих отношениях. Невидима же была она потому, что все же еще была окружена водами, словно покровом родовой жидкости.

Таким же образом появляется на свет и наша, родственная ей, плоть. Поэтому и Давид поет так: Господу принадлежит земля и все изобилие ее, круг земной и все, кто населяют его. Он основал ее на морях и на реках утвердил ее (Пс. 23:1–2). После того как воды были отделены и наполнили земные углубления, обнажилась суша, которая до тех пор была покрыта водами. С этого момента она становится видимой, по слову Божьему: Да соберется вода в одном месте и да будет видима суша (Быт. 1:9). Да видима будет, — сказал Он, — а не: «Да будет». Ибо она была уже создана, но, будучи невидимой, ожидала случая сделаться видимой. Суша же, так как она должна была явиться после отделения жидкости, есть земля: И назвал Бог сушу землею (10), а не материей. И вот, достигнув после этого совершенства, земля перестает считаться неустроенной с того момента, как Бог сказал: Да произрастит земля былие травное, сеющее семя по роду и по подобию своему, и плодовитое древо, приносящее плод, в котором семя по подобию его (11). И так же: Да произведет земля душу живую по роду ее, скотов и гадов и зверей по роду их (24).

Итак, Божественное Писание осуществило свой замысел. Ибо той, которую оно сначала представляло как невидимую и неустроенную, оно придало видимость и совершенство. Ведь не материя же была невидимой и неустроенной, поскольку в таком случае ей пришлось бы затем стать видимой и совершенной. Итак, я хочу видеть материю, если она стала видимой. Я хочу познакомиться с ней, ставшей совершенной, чтобы получить из нее и былие травное, и плодовитое древо, и воспользоваться животными на пользу и служение себе.

Но на самом деле материи нет нигде. А земля — вот она перед нами. Ее я вижу, ею наслаждаюсь, после того как она перестала быть невидимой и неустроенной. О ней весьма ясно говорит Исайя: Так говорит Господь, Который создал небо, тот Бог, Который явил землю и сотворил ее (45:18). Конечно, Он явил ту же самую, которую и создал. Каким образом показал? Разумеется, Своим словом: Да будет видима суша (Быт. 1:9). Почему же Он повелевает ей стать видимой, если не потому, что она прежде не была видима? И чтобы не оставить ее пустой, сделав видимой. Он сделал ее обитаемой. Итак, всем этим доказывается, что земля, которую мы населяем, создана Богом и показана Им, и что не было никакой другой земли в неустроенном и невидимом состоянии, кроме той, которая и сотворена, и показана. Поэтому выражение: Земля же была невидима и неустроена — относится к той, которую Бог создал вместе с небом.

30. Кажется, мнению Гермогена благоприятствуют и следующие слова: И тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою (Быт. 1:2), — так будто бы эти смешанные субстанции являют собой доказательство существования гермогеновой хаотической массы. Но столь четкое разделение определенных и отличных элементов, разграничивающее по отдельности тьму, бездну, Дух Божий и воду, позволяет решить, что нет ничего ни смешанного, ни неопределенного из–за смешения. Тем более, когда каждому из них приписывается особенное положение: тьме над бездною. Духу над водою, — то отрицается смешение субстанций и особенным их расположением указывается на их различие. Поэтому в высшей степени неразумно было бы серьезно говорить о материи, которую представляют бесформенной, что она бесформенна в силу множества названий форм, не указывая, что же, собственно, составляет сущность смешения. Ибо бесформенную материю во всяком случае нужно представлять единственной. Ведь все бесформенное, конечно, единообразно. А бесформенно все, что смешано из разного, и единственная его форма, будучи соединением многих форм, состоит тем самым в отсутствии формы. Но материя или имела в себе те формы (species), в чьих именах она может быть познаваема (я имею в виду тьму, бездну, Дух и воду), или не имела. Если имела, то как можно выдавать ее за бесформенную? Если же не имела, то как она может быть познаваемой?

31. Впрочем, можно еще ухватиться за то, что, согласно Писанию, Бог создал в начале только небо и землю, а об упомянутых выше формах ничего такого не сказано. А раз об их создании не сказано, они относятся к несозданной материи. Ответим также и на это придирчивое рассуждение. Божественное Писание сказало бы вполне достаточно, если бы познакомило нас только с наивысшими творениями Бога, небом и землей, имеющими, разумеется, и свои собственные устроения (suggestus). Для неба и земли это были, прежде всего, тьма и бездна, Дух и вода. К земле, конечно, относятся бездна и тьма. Ведь если бездна под землей, а тьма над бездной, то, без сомнения, и тьма, и бездна под землей. А под небом находились Дух и вода. Ведь если вода над землей, которую она покрывала, а Дух — над водой, то и Дух, и вода одинаково над землей. А то, что находилось над землей, было, во всяком случае, ниже неба. И как земля — на бездне и тьме, так и небо возлежало на Духе и воде и обнимало их.

Ничего нового нет и в том, что называется только содержащее (как сумма всего), а под ним понимается и содержимое (как его часть). Так, если я скажу: «Город построил театр и цирк; сцена, мол, была такая–то и такая–то, и статуи над каналом, и надо всем возвышался обелиск», — то, если бы я не сказал, что и эти части построены городом, разве не были бы они построены вместе с цирком и театром? Не потому ли я не прибавил, что эти части также построены, что они находились в тех построенных предметах, о которых я сказал выше, и могли быть поняты по тем предметам, в которых они находились? Но оставим этот пример, как человеческий. Я возьму другой, более значимый, из самого Писания. Создал, — говорит оно, — Бог человека из земли и вдунул в лицо его дыхание жизни, и сделался человек душой живою (Быт. 2:7). Здесь Писание называет лицо человека, но не говорит, что оно создано Богом. После этого Писание говорит о коже, костях, плоти, глазах, поте и крови, также не указывая, что все это создано Богом. Что скажет на это Гермоген? Может, и члены человека имеют отношение к матери, так как, будучи сотворены Богом, они не перечисляются поименно? Или они тоже созданы во время творения человека? Равным образом, частями неба и земли были бездна и тьма, Дух и вода. Если созданы части некоего тела, они и подразумеваются при назывании имени тела. Ни один элемент не может не быть частью того элемента, в котором он содержится. А в небе или в земле содержатся все элементы.

32. До сих пор я давал ответы в соответствии с самим Писанием, поскольку, на первый взгляд, здесь оно доказывает творение одних только тел неба и земли. Оно, конечно, знало, что существуют люди, способные по одним телам познавать и их части, и поэтому в самом начале сказало кратко. Однако Писание предвидело также людей тупых и коварных, которые, пренебрегая молчаливым пониманием, требовали особых слов для творения частей. Из–за таких людей Писание в других местах учит и о творении отдельных частей. Например, у нас есть Премудрость, которая говорит: Я родилась прежде бездны (Притч. 8:24), — чтобы мы знали, что и бездна также рождена, то есть произведена, ибо мы тоже производим детей, рождая их. Неважно, произведена бездна или рождена, так как в обоих случаях ей приписывается начало бытия, которое не приписывалось бы ей, если бы под ней разумелась материя. О тьме и Сам Господь говорит устами Исайи: Я, Который создал свет и сотворил тьму (45:7). О Духе — таким же образом Амос: Он производит гром и творит ветер и возвещает людям своего Помазанника (4:13), показывая, что Бог создал духа, который был предназначен для сотворенной земли, который носился над водою, — распорядитель, вдохновитель и животворитель вселенной. Бог есть Дух; но здесь дух не обозначает, как некоторые думают. Самого Бога, ибо вода не была бы в состоянии поддерживать Бога. Здесь имеется в виду тот же дух, из которого состоят ветры, как сказано у Исайи: Потому что дух вышел из Меня, и всякое дуновение Я сотворил (57:16). Та же Премудрость о воде говорит так: Когда Он укреплял источники, те, что под небом, я была при Нем художницей (ср. Притч. 8:29–30).

Итак, когда мы доказываем, что и упомянутые части созданы Богом (хотя в Книге Бытия они только называются без упоминания о творении), противная сторона скорее всего нам ответит: «Конечно, они созданы, но — из материи. Так что слова Моисея — И тьма была над бездною, и Дух Божий носился над водою — воспевают материю. В прочих же местах Писания по отдельности показаны те части, которые созданы из материи». Значит, как земля создана из земли, так и бездна из бездны, и тьма из тьмы, а дух и вода — из Духа и воды? Но, как мы уже сказали выше [гл. 30], материя не могла быть бесформенной, если содержала в себе формы, чтобы и другие формы могли быть созданы из них. Разве что они были не другие, но возникли сами из себя, если и впрямь не могло быть различным то, что имеет одинаковые имена. Но тогда творение Божье могло бы оказаться уже бесполезным, noтому что создалось бы то, что и так существовало. Богу же больше подобало создавать то, чего еще не было. Итак, я заключаю. Если Моисей писал: И тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою, — имея в виду материю, то (когда в других местах говорилось, что эти формы созданы Богом) следовало бы упомянуть, что они сотворены из той самой материи, о которой уже сказал Моисей. А если он имел в виду именно эти формы и не подразумевал под ними материю, то, спрашиваю я, где же сказано о материи?

33. Но между тем как Гермоген разыскал материю среди своих красок — в Священном Писании он отыскать ее не смог, — довольно уже того, что твердо установлено творение всего Богом и вовсе не установлено творение всего из материи. Даже если бы она существовала, мы верили бы, что и она сотворена Богом. Ибо мы твердо придерживаемся того, что нет ничего нерожденного, кроме Бога. В этом утверждении всегда можно усомниться, пока, вызванные на суд Писания, не прекратятся попытки утвердить материю. Говоря кратко и по существу: я не нахожу ничего сотворенного, кроме того, что сотворено из ничего. А если нечто сотворено из чего–нибудь другого, то оно происходит из сотворенного. Так, например, из земли — растения, плоды, скот и даже тело человека; из воды — плавающие и летающие животные. Такого рода «начала» вещей, произведенных из этих начал, я могу назвать «материями». Но и сами они созданы Богом.

34. Впрочем, в том, что все произошло из ничего, в конце концов, может убедить Божественный замысел, согласно которому все опять обратится в ничто. Ибо и небо свернется, как свиток книжный (Ис. 34:4) и уже никогда не будет вместе с землей, с которой оно было сотворено в начале мироздания. Небо и земля прейдут, — говорит Господь (Матф. 24:35). Первое небо и первая земля миновали, и не нашлось места для них (Откр. 21:1). Ибо что имеет конец, то, разумеется, теряет свое место. Вот и Давид говорит: Дела Твоих рук, небеса, и они погибнут (ср. Пс. 101:26–27). Но если Он сменит их как одежду, и они сменятся (27), то смена будет гибелью для прежнего состояния, которое они потеряют, когда сменятся. И звезды падут с неба подобно тому, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет свои незрелые плоды (Откр. 6:13). Горы, как воск, будут таять от лица Господа (Пс. 96:5), когда Он восстанет, чтобы ниспровергнуть землю. Также, — говорит Он, — Я иссушу и болота, и будут искать воду, и не найдут; также и моря не будет (ср. Ис. 2:19; 42:15; 41:17). Если кто–нибудь думает, что эти слова нужно понимать иначе, духовным образом, он все же не сможет устранить истину грядущего: все будет так, как написано. Ибо если это прообразы (figurae), они непременно должны иметь в виду существующее, а не то, чего не существует. Ибо для сравнения годится лишь то, что само обладает свойством применяться для такого сравнения.

Теперь я возвращаюсь к утверждению, что все создано из ничего, чтобы в ничто возвратиться. Из вечного, то есть из материи, Бог не создал бы ничего смертного. Из великого не сотворил бы малого Тот, Кому более прилично производить из малого великое, то есть из преходящего — вечное, что обещает Он и нашему телу. И этот залог Своей силы и Своего могущества Он решил поместить в нас, чтобы мы верили, что Он даже вселенную воскресил из ничего, словно мертвую, и сделал существующей из несуществующей.

35. Хотя об остальных состояниях материи не следовало бы и рассуждать, ибо прежде хорошо бы установить, что она вообще существует, однако мы будем исходить из того, что она будто бы существует, чтобы тем более стало ясно, что она не существует, раз не существуют и другие ее состояния, и чтобы тем самым Гермоген признал свои противоречия. «На первый взгляд, — говорит он, — нам кажется, что материя телесна. Будучи же исследована «правильным разумом», она оказывается ни телесной, ни бестелесной». Что это за «правильный разум», который не сообщает ничего правильного, то есть ничего не подлежащего сомнению? Ибо, если я не ошибаюсь, всякая вещь должна быть или телесной, или бестелесной (ибо я могу допустить, что нечто может быть бестелесным, но лишь относительно субстанций, в то время как сама субстанция есть тело всякой вещи). А кроме телесного и бестелесного, вне сомнения, нет ничего третьего. Но теперь пусть будет и третье, которое открыл этот «правильный разум» Гермогена, представляющий материю ни телесной, ни бестелесной. Но где оно? Каково оно? Как называется? Как описывается? Как понимается? Одно ли то объявил «разум», что материя ни телесна, ни бестелесна?

36. Но вот он высказывает нечто обратное. Или, может быть, Гермогену повстречался уже совсем другой «разум», объявляющий, что материя отчасти телесна, отчасти бестелесна? Итак, теперь, чтобы материя не была ни тем, ни другим, ее следует считать и тем, и другим? Теперь она будет и телесной, и бестелесной вопреки гласу вышеупомянутого «правильного разума», совершенно не отдающего себе отчета в своих словах, как, впрочем, и другой, новоявленный «разум». Ибо он хочет, чтобы в материи телесным было то, из чего образуются тела, бестелесным же — несотворенное движение. «Ведь если бы, — говорит он, — существовало только тело, то у него не могло бы появиться ничего бестелесного, то есть движения. А если бы материя была совершенно бестелесной, то из нее не возникло бы никакого тела». Насколько же правильнее этот «разум»! Но если ты, Гермоген, и линии ведешь так же правильно, как и рассуждаешь, то вряд ли найдется живописец безрассуднее тебя. Ибо кто же согласится вместе с тобой считать движение второй частью субстанции, — оно ведь не субстанциально, поскольку не телесно. Оно, скорее, свойство (accidens) субстанции и тела; как действие и удар, как скольжение и падение, — так и движение. Ведь если что–либо движимо чем–либо другим или самим собой, действие его есть движение и, конечно, не есть часть субстанции, как это пытаешься утверждать ты, превращая бестелесное движение в бестелесную субстанции? материи. В конце концов, все движется или само собой, как живыр существа, или благодаря чему–либо другому, как неживые. Однако ни человека, ни камень мы не назовем одновременно и телесным, и бестелесным, хотя они имеют и тело, и движение, но всему приписываем одну форму одной–единственной телесности, которая свойственна субстанции. И если им присуще бестелесное или их действия, или подверженность действиям, или деятельность, или стремления, — то мы не считаем это их составными частями. Итак, что за польза представлять движение составной частью материи, если оно относится не к субстанции материи, а только к ее свойствам? А если бы тебе захотелось представить материю как неподвижную, неужели неподвижность оказалась бы второй ее частью? Таким образом, движение не есть часть материи. Но о движении, пожалуй, скажем где–нибудь в другом месте.

37. Ибо я вижу, что ты опять возвращаешься к тому своему «разуму», который обычно не сообщал тебе ничего достоверного. Ведь точно так же, как ты вводишь «ни телесную, ни бестелесную материю», теперь ты добавляешь, что она ни хороша, ни плоха, и доказываешь это тем же образом. «Ведь если бы, — говорить ты, — она была добра, то, будучи такой всегда, она не требовала бы Божественного устроения. А если бы она была по природе злой, то не приняла бы перехода к лучшему. И Бог не смог $ы к ней применить ничего из Своего благоустроения, раз такова ее природа, и трудился бы впустую». Это все твои слова. Надо,бы, чтобы ты вспомнил о них и в другом месте и не пытался вводить ничего противоположного им. Но так как выше мы уже рассуждали о двусмысленности добра и зла применительно к материи, то сейчас я отвечу только на одно это твое утверждение и доказательство. Я не хочу сказать, что и здесь ты должен утверждать что–либо определенное: мол, материя или добра, или зла, или что–нибудь третье! Но я хотел бы заметить, что и здесь ты не придерживаешься того, о чем возвещал ранее, то есть что материя и не добрая, и не злая. От этого своего утверждения ты отказываешься, когда говоришь: «Если бы она была добра, то не требовала бы своего устроения Богом». Тем самым ты объявляешь ее злою. А когда ты добавляешь: «Если бы она была по природе злой, то не допустила бы перехода к лучшему», — ты представляешь ее доброй. Итак, ты установил, что материя находится в пределах добра и зла, когда объявил, что она ни добра, ни зла. Но чтобы опровергнуть доказательство, которым ты пытаешься подтвердить свое мнение, я выставлю против тебя еще и следующее: если бы материя была всегда добра, то почему бы ей не захотеть сделаться еще лучше? То, что не стремится из хорошего стать лучшим, на самом деле не желает добра. Точно так же, если бы, материя была по природе зла, то почему она не могла быть преобразована Богом, как более могущественным? Как Тем, Который в состоянии даже природу камней превращать в сыновей Авраама (ср. Матф. 3:9)? Поэтому ты не только приравниваешь Бога к материи, но даже подчиняешь ей Того, Кем природа материи могла быть побеждена и преобразована в лучшую. Но ты не хочешь, чтобы материя и здесь была по природе злой, и станешь отрицать, что признал это в других местах.

38. О положении материи выскажусь так же, как и о мере ее движения, чтобы показать твое заблуждение. Ты подчиняешь материю Богу и, во всяком случае, отводишь ей место, которое помещаешь ниже Бога. Следовательно, материя находится в некотором месте. А если в месте, то внутри места. Если внутри места, следовательно, место, внутри которого она находится, ее ограничивает. Если она ограничена, то имеет пограничную линию, которую ты, поскольку ты все же художник, должен признать как границу всякой вещи, чьей пограничной линией она является. Итак, не будет безграничной материя, которая, пока она пребывает в определенном месте, ограничивается им, и, пока ограничивается, терпит его как предел. Но ты хочешь, чтобы она была беспредельной и говоришь: «А беспредельна она потому, что существует всегда». И если бы кто–нибудь из твоих учеников попросил объяснения, ты, конечно, захотел бы, чтобы они считали материю беспредельной во времени, а не по телесной протяженности. Однако, по твоему мнению, на самом деле она беспредельна именно телесно, телесно неизмерима и неописуема; это ясно из следующих слов: «Поэтому, — говоришь ты, — не вся она создается, но лишь ее части». Следовательно, она беспредельна в пространстве, а не во времени. И ты сам себя уличаешь в заблуждении, делая ее беспредельной в пространстве, но вместе с тем приписывая ей место и заключая ее внутри места и пограничной линии места. Не знаю, почему Бог не создал ее всю целиком, — то ли в результате бессилия, то ли зависти. Итак, я ищу ту самую ее половину, которая была создана не целиком, чтобы узнать, какова она в своей целости. Ведь Бог должен был явить ее как образец древности для славы творения.

39. Но если допустить, что материя ограничена (как правильно тебе представляется) своими изменениями и превращениями, то она будет и постижима, «так как она, — говоришь ты, — сотворена Богом», и делима, так как она непостоянна и изменчива. «Ибо ее изменения, — говоришь ты, — показывают ее делимость». Но здесь ты выходишь за пределы своих же собственных утверждений, которые ты применил к Лику Божьему (Persona Dei), утверждая, что Бог создал ее не из Себя Самого. Ибо не может распадаться на части Тот, Кто вечен, пребывает во веки и поэтому неизменяем и неделим. Если и материя считается столь же вечной, не имеющей ни начала, ни конца, то она не может претерпевать ни разделения, ни изменения по той же причине, что и Бог. Помещенная вместе с Ним в вечности, она неизбежно должна разделить с Ним и свойства, и законы, и состояния вечности. Равным образом, когда ты говоришь: «Любая ее часть обладает всем тем, что свойственно любой другой ее части, так что по частям познается целое», ты, конечно, имеешь в виду те части, которые произошли из нее, которые сегодня нам видны. Так вот, каким же образом обладают они свойствами всех прочих (и, значит, прежних) частей, если те, которые мы видим сегодня, иные, нежели прежние?

40. Далее, ты утверждаешь, что материя была преобразована к лучшему, — разумеется, из худшего, — и полагаешь, что лучшее носит в себе образчик худшего. Она была беспорядочной, а теперь благоустроена, и ты хочешь, чтобы по благоустроенному можно было получить представление о беспорядочном? Не может одна вещь быть зеркальным отражением другой вещи, если между ними нет сходства. Никто, сидя у цирюльника, не видел вместо себя в зеркале осла, — разве лишь тот, кто думает, что благоустроенной и украшенной материи в нашем мироздании соответствует бесформенная и неухоженная. Что же сегодня в мире бесформенно и что, наоборот, в материи оформлено, чтобы мир стал зеркальным отражением материи? У греков мир называется украшением; как может он быть образом неукрашенной материи и как можешь ты утверждать, что мир (как целое) познается из частей? Ведь в этом целом, конечно, будет и то, что не подверглось преобразованию. Следовательно, это неустроенное, смешанное и беспорядочное невозможно познать в разграниченном, благоустроенном и упорядоченном, которому не подобает называться частями материи, так как оно вследствие происшедшего изменения утратило прежний вид.

41. Я возвращаюсь к движению, чтобы показать, как ты ненадежен во всем. Ты говоришь: «Движение материи было беспорядочно, смешано и бурно». Для сравнения ты предлагаешь кипящий и брызжущий во все стороны горшок. Но как же в другом месте ты утверждаешь другое? Когда ты хочешь изобразить материю ни доброю, ни злою, ты говоришь: «Следовательно, материя, находясь внизу и обладая равномерным движением, не склоняется чересчур ни к добру, ни ко злу». Если движение равномерно, то оно и не бурное, не клокочет, как в кипящем горшке, но протекает упорядочение и умеренно: оно само собой держится между добром и злом, не склоняясь ни в ту, ни в другую сторону и колеблясь, как говорится, «в средней точке». Это — не беспокойство, это — не смятение и беспорядочность, но умеренность, сдержанность и равномерность движения, которое не уклоняется ни в ту, ни в другую сторону. Ясно, что если бы оно поворачивало туда и сюда или больше в одну сторону, оно заслуживало бы упрека в неупорядоченности, неравномерности и бурности. Далее, если движение не склонялось ни к добру, ни ко злу, оно, конечно, происходило между добром и злом. И отсюда становится ясно, что материя склонна к ограничению. Поэтому ее движение, не склонное ни к добру, ни ко злу (ибо оно не обращалось ни к тому, ни к другому), ограничивалось и тем, и другим. Но когда ты говоришь, что движение материи не склонялось ни к тому, ни к другому, ты полагаешь добро и зло в определенном месте. Ведь материя, которая находилась в определенном месте, не уклоняясь ни туда, ни сюда, не уклонялась и в места, в которых находились добро и зло. А если ты утверждаешь, что добро и зло находятся в каком–либо месте, то есть делаешь их пространственными, то тем самым делаешь их телесными. Ибо то, что находится в каком–либо месте, прежде всего должно обладать телесностью. Бестелесное же не имеет своего места, если только, находясь в теле, оно не совпадает с самим телом. Не склоняясь же ни к добру, ни ко злу, материя не склонялась к ним как к телесным или пространственным. Итак, ты заблуждаешься, если думаешь, что добро и зло не суть субстанции. Ведь все то, чему ты указываешь место, ты превращаешь в субстанции. А место ты указываешь тем, что движение материи ставишь в зависимость от обеих областей — добра и зла.

42. Ты все довольно сильно рассеял, иначе при ближайшем рассмотрении стало бы очевидно, насколько все противоречит друг другу. Но я собираю и сравниваю рассеянное. Ты утверждаешь, что движение материи было беспорядочным, и добавляешь, что она стремится к бесформенности; а затем, в другом месте, — что она желает быть упорядоченной Богом. Желает получить форму та, которая стремится к бесформенности? Или стремится к бесформенности та, которая желает получить форму? Ты не хочешь казаться тем, кто приравнивает Бога к материи, и притом допускаешь, что у нее есть общность с Богом. Ты говоришь: «Не может быть, чтобы у нее не было чего–либо общего с Богом, так как Он ее украшает». Однако, если бы у нее было что–нибудь общее с Богом, она, будучи через общность частью Бога, не нуждалась бы в том, чтобы Он ее украшал, — разве что и Сам Бог мог бы получить украшение от материи, имея нечто общее с ней. Но если ты считаешь, что в материи присутствовало нечто, вследствие чего Бог должен был ее украшать, то тем самым подчиняешь Бога необходимости. А общим между ними ты делаешь то, что они движутся сами собой и движутся всегда. Почему же ты думаешь, что материя менее значительна, чем Бог? Для полной божественности требуется следующее: свобода и вечность движения. Но Бог движется соразмерно, а материя несоразмерно. Однако и Тот и другая Божественны вследствие свободного и вечного движения. Впрочем, материи ты позволяешь больше: она может двигаться так, как не позволено Богу.

43. Кроме того, о движении я замечу следующее. Сравнивая материю с содержимым горшка, ты говоришь: «Движение материи до приведения в порядок было таково: смешанное, неспокойное, неуловимое для взгляда из–за чрезмерного бурления». Затем ты прибавляешь: «Движение материи остановилось, чтобы Бог привел его в порядок, и беспорядочное движение стало уловимо благодаря его медлительности». Выше ты приписываешь движению бурность, здесь — медлительность. Заметь, сколь часто ты меняешь мнение о природе материи. Выше ты говоришь: «Если бы материя была по природе зла, то не допустила бы преобразования к лучшему, Бог не смог бы привести ее в порядок и поэтому трудился бы впустую». Следовательно, ты высказал тут две мысли: материя по природе не зла и природа ее не может быть изменена Богом. Однако, совершенно забыв об этом, ты зачем–то говоришь: «Но лишь только она получила от Бога устроение и была украшена, она от своей природы отказалась». Но если она была преобразована в добро, то, разумеется, была преобразована из зла. А если она вследствие благоустроения ее Богом отказалась от своей природы, то отказалась от природы зла. Следовательно, до своего благоустроения она была зла по природе, а после преобразования смогла оставить свою природу.

44. Но теперь мне нужно показать, как, по–твоему, творил Бог. Здесь ты полностью отходишь от философов, — но и от пророков тоже. Ибо стоики учат, что Бог пронизывает материю, как мед соты. А ты говоришь: «Бог создал мир не пронизывая материю, но только лишь своим появлением и приближением к ней. Точно так же, одним своим появлением, действует все красивое, а одним лишь приближением–магнит». Но что общего у Бога, созидающего мир, с красотой, ранящей сердце, или магнитом, притягивающим железо? Ведь хотя Бог и явился материи, Он не ранил ее, как красота сердце; хотя и приблизился, но не соединился с ней, как магнит с железом. Впрочем, считай, что твои примеры подходят. Конечно, если Бог создал мир из материи появлением и приближением к ней, то, разумеется, Он создал его с того момента, когда явился, и с того, когда приблизился. Следовательно, если Он до этого момента не созидал, то не являлся ей и не приближался. Но кто же поверит, что Бог не являлся материи, — хотя бы как единосущной Ему по вечности? И кто поверит, что от нее удален Бог, Который, по нашему учению, везде находится и везде является, Кому, по Даниилу, поют хвалы даже неодушевленные и бестелесные существа? Как велико то пространство, которое настолько отделяло Бога от материи, что Он не мог ни явиться, ни приблизиться к ней до сотворения мира? Наверное, из дальних стран Он к ней пришел, когда впервые решил явиться и приблизиться.

45. С другой стороны, пророки и апостолы также не учат, что мир создан Богом только лишь явлением и приближением Его к материи, потому что они вообще не называли имени материи. Они сообщают, что вначале была создана Премудрость, начало путей к делам Его. Затем появилось Слово, через Которое все было создано и без Которого не было создано ничего. Наконец, Словом Его утвердились небеса и Духом Его все силы их (Пс. 32:6). Это десница Бога, это обе Его руки, которыми Он потрудился и воздвиг. Небеса — дело рук Твоих, — говорит Писание, — которыми Он измерил. Он измерил небо руками, а ладонью — землю (Пс. 101:26; Ис. 40:12). Поэтому не льсти Богу, будто Он произвел столь многочисленные и значительные субстанции одним Своим взором и одним Своим приближением, а не создал их Своими собственными силами. Ибо Иеремия говорит так: Бог, творя землю в силе Своей, устрояя вселенную в мудрости Своей, и небеса распростер Своим разумом (51:15). Таковы силы Его; опираясь на них. Он создал все это. Ведь слава Его больше, если Он потрудился. Наконец, на седьмой день Он отдохнул от трудов (ср. Быт. 2:2). И то, и другое Он делал по Своей воле. Если же Он сотворил этот мир лишь Своим явлением и приближением, то неужели, сотворив, прекратил являться и перестал приближаться? Напротив, как только мир был создан. Бог даже чаще стал всюду являться и присутствовать.

Итак, ты видишь, каким образом вселенная появилась благодаря деятельности Бога, сотворившего землю Собственными силами, устроившего мироздание Мудростью и распростершего небо Разумом; Он не просто явился и приблизился, но применил Свои великие способности: Мудрость, Силу, Разум, Слово, Дух, Могущество. Всего этого Ему не потребовалось бы, если бы Он создал мир только Своим явлением и приближением. Все это принадлежит Ему Самому, а не какой–нибудь чувственно воспринимаемой материи. Принадлежащее же Ему Самому невидимо и, согласно апостолу, познается из творений Его со времени создания мира. Ибо кто познал Ум Господа, о котором апостол восклицает: О глубина богатства и премудрости! Как непостижимы суды Его и неисповедимы пути Его! (Римл. 11:33)? Что же это еще может означать, как не то, что все создано из ничего? Все это не может быть ни постигнуто, ни исследовано иначе, как через одного только Бога. По–другому это постигнуто быть не может, то есть, если будет постигаться и исследоваться из материи.

Итак, насколько не подлежит сомнению, что никакой материн не существовало (хотя бы потому, что не подобает ей быть такой» какой она представлена), настолько же очевидно, что все создано Богом из ничего. Пожалуй, Гермоген, описывая состояние материи таким, в котором находится он сам — неустроенным, смешанным, бурным, с опасным, стремительным и кипящим движением, представил образец своего искусства, — изобразил сам себя.

Апологетик

Перевод: Н. Щеглов

1

(1) Если вам, представители римской власти, председательствующим на открытом и высоком месте, почти на самой вершине государства для того, чтобы производить суд, не дозволено явно разбирать и лично исследовать, в чем собственно состоит дело христиан; если относительно этого только одного дела ваша власть или боится или стыдится публично производить дознания по строгим правилам справедливости; если наконец, что случилось весьма недавно, ненависть к этой секте, чрезмерно деятельная в домашних судах, заграждает путь к защите: то да позволено будет истине дойти до ваших ушей по крайней мере тайным путем беззвучных букв.

(2) Она ничего не выпрашивает своему делу, потому что и не удивляется своему положению. Она знает, что она живет на земле, как чужестранка, что между чужими ей легко найти себе врагов; но при этом знает, и то, что она имеет свое происхождение, жилище, надежду, любовь к себе, честь на небесах. Теперь одного только она желает, чтобы не осуждали ее, не узнав ее.

(3) Что потеряют законы, господствующие в своем царстве, в том случае, если ее выслушают? Не тем более ли будет прославляться сила их, если они будут осуждать ее, даже выслушав ее? Но если они будут осуждать ее, не выслушав ее, то кроме упрека в несправедливости, будут заслуживать подозрение в некотором сознании, именно: не хотят выслушивать ее потому, что не в состоянии осуждать ее по выслушивании ее.

(4) Итак мы поставляем пред лицом вашим первою причиною несправедливой ненависти к имени христиан это. Эту несправедливость та самая причина, которая по–видимому ее извиняет, на самом деле и обвиняет и осуждает ее, то есть, незнание. Ибо что несправедливее того, что люди ненавидят то, чего не знают, хотя оно и заслуживало бы ненависти. Ибо тогда только оно заслуживает ненависти, когда разузнают, заслуживает ли оно.

(5) Если же знание вины отсутствует, то чем защищается справедливость ненависти, которую должно оправдать не тем, что есть, но знанием. Так как ненавидят потому, что не знают, каково есть то, что ненавидят, то почему оно не может быть таким, чего они не должны бы ненавидеть?

Итак мы доказываем одно другим: и то, что они не знают, потому что ненавидят, и то, что они несправедливо ненавидят, так как не знают.

(6) Доказательство незнания, которое осуждает несправедливость в то время, как защищает, есть; ибо все, которые прежде ненавидели, потому что не знали, каково то, что ненавидели, перестают и ненавидеть, лишь только перестают не знать. Из них делаются христиане, конечно, благодаря приобретению точного знания, и они начинают ненавидеть то, чем были прежде, и проповедовать то, что раньше ненавидели, и их теперь столько, сколько и нас обвиняемых.

(7) Вопят, что государство наполнено христианами, что христиане находятся в деревнях, городах, на островах; сокрушаются о том, что люди всякого пола, всякого возраста, всякого звания и всякого сана принимают христианство, как бы о великом бедствии.

(8) Однако это самое побуждает их предполагать, что здесь скрывается какое либо благо. Им непозволительны некоторые предположения, им неугодно поближе познакомиться с делом. Здесь только человеческая любознательность цепенеет.

(9) Любят не знать, тогда как другие радуются, что узнали. Насколько больше Анахарсис осудил бы этих не знающих, которые однако судят о знающих, чем тех необразованных, которые однако судили об образованных? Им желательнее не знать, потому что они уже ненавидят. Поэтому они наперед решают, что то, чего они не знают, таково, что они не могут не ненавидеть, если узнают. Ибо если не найдется никакого разумного основания к ненависти, то, конечно, самое лучшее будет оставить несправедливую ненависть. Если же установлена будет преступность, то у ненависти не только ничего не отнимется, но напротив она приобретет себе непоколебимость даже авторитетом самой справедливости.

(10) Но, говорят, христианство не должно считать благом потому только, что оно многих обращает на свою сторону, ибо сколько таких, которые всецело предаются злу, которые перебегают на сторону развращения. Кто это отрицает? Однако то, что действительно есть зло, даже те самые, которых оно порабощает, не осмеливаются защищать, как добро. Природа всякое зло покрыла одеждою страха или стыда.

(11) Так злодеи сильно желают скрываться; стараются не показываться; трепещут, если бывают пойманы: отрицаются, если их обвиняют; нелегко и не всегда сознаются даже в том случае, если их подвергают пыткам, жалуются, если их справедливо осудят, пересчитывают в себе самих проявления злой воли, приписывают их иди судьбе или звездам. Ибо они не хотят, чтобы им принадлежало то, что они признают злом.

(12) А христианин делает ли что либо подобное? Никому не стыдно; никто не раскаивается, разве только в том раскаивается, что раньше не был христианином.

Если кто порицается, то он этим славится; если обвиняется, то не защищается; спрошенный сознается даже добровольно; осужденный воздает благодарность.

(13) Что это за зло, которое не имеет натуральных свойств зла: страха, стыда, увертки, раскаяния, плача? Что это за зло, ответчик за которое радуется, обвинение в котором есть желание, а наказание за которое есть блаженство? Ты не можешь назвать его безумием, так как ты изобличен в незнании.

2

(1) Но если достоверно то, что мы преступники и притом величайшие; то почему вы сами относитесь к нам не так, как к подобным нам, то есть, к прочим преступникам, хотя к одному и тому же преступлению должно было бы быть одно и тоже отношение?

(2) Когда другие обвиняются во всем том, в чем мы обвиняемся, то они для доказательства своей невинности и сами себя защищают и пользуются наемными адвокатами. Им открыта возможность и отвечать и возражать, так как и вообще не дозволено осуждать тех, которые не защищались и не выслушивались.

(3) Но одним только христианам не дозволяют ничего говорить, что оправдывало бы их дело, что защищало бы истину, что и предохраняло бы судью от несправедливости. Только того и ожидают, что необходимо для общественной ненависти, именно: признания в имени, а не расследования преступления.

(4) Когда производите следствие по делу какого либо преступника, то вы произносите приговор не тотчас после того, как он объявит себя человекоубийцею, или святотатцем, или кровосмешником, или общественным врагом (я называю свои елогии) но после того, как узнаете свойство преступления, число, место, образ, время, свидетелей, соучастников.

(5) С нами ничего такого не делают, хотя должно было бы расследовать все то, в чем ложно обвиняют нас, а именно: сколько каждый из нас пожрал умерщвленных детей? сколько при погашенных свечах уже совершил кровосмешений? какие были при этом повара, какие собаки? 0:какая честь была бы судье, если бы он открыл того, который пожрал уже сотню младенцев! читать переписку Плиния и Трояна ›››

(6) Напротив, мы знаем, что разыскивать нас даже запрещено. Когда Плиний Младший управлял провинциею, то он, одних христиан осудив, а других лишив должностей, обратился за разрешением к тогдашнему императору Траяну, что ему делать на будущее время, так как он был смущен самым множеством их. К этому Плиний Младший присовокупил, что он, кроме решительного отказа приносить жертвы, узнал о них только то, что у них бывают собрания до рассвета для прославления Христа, как Бога, и для распространения учения в своем обществе, и что они запрещают человекоубийство, прелюбодеяние, обман, вероломство и прочие преступления.

(7) Тогда Траян ответил ему: хотя людей этих отыскивать не должно, но наказывать должно, если их представят.

(8) О решение, по необходимости смешенное! Он утверждает, что людей этих не должно отыскивать, как невинных, а вместе с тем повелевает наказывать их, как виновных. Он щадит и свирепствует; он скрывает и открывает. Зачем ты проводишь себя самого таким решением? Если осуждаешь, то почему не отыскиваешь? Если не отыскиваешь, то почему и не освобождаешь? Для отыскивания разбойников избирается по жребию военная стража во всех провинциях.

По отношению к виновным в оскорблении императорского величества и по отношению к общественным врагам всякий человек есть воин. Розыски распространяются на соучастников и свидетелей.

(9) Одного только христианина не дозволено отыскивать, а представлять дозволено, как будто отыскивание имеет сделать что–либо другое, кроме представления. Итак вы осуждаете представленного, которого никто не хотел отыскивать, который, мне кажется, уже не потому заслужил наказание, что виновен, а потому, что найден тот, которого не должно было найти.

(10) Вы поступаете с нами не по закону судопроизводства над преступниками и в том еще, что их, если они отрекаются, вы подвергаете пыткам для того, чтобы они признались, а нас — для того, чтобы мы отреклись. Но если бы действительно то было зло, что мы открыто признаем; то тогда мы, конечно, стали бы отрекаться, а вы принуждены были бы заставлять нас к признанию пытками. Вы не в праве полагать, что преступления не должно открывать при помощи розысков потому, что вы знаете о совершении их из признания имени; так как вы, зная, что такое человекоубийство, тем не менее, когда преступник сознается в этом, стараетесь узнать образ совершения этого преступления.

(11) Так как вы предполагаете о наших преступлениях из признания имени; то для вас тем преступнее принуждать нас отрекаться от этого признания, чтобы мы, отрекаясь от него, вместе с тем отреклись и от тех преступлений, о которых вы предполагаете из признания имени.

(12) Но, я полагаю, вы не хотите, чтобы мы, которых вы считаете отъявленными преступниками, гибли. Поэтому, конечно, вы обыкновенно, говорите человекоубийце: отрекайся, и если он упорствует в своем признании, то вы, обыкновенно, повелеваете подвергать его пыткам, как безбожника. Если вы поступаете с нами не так, как с виновными; то следовательно вы признаете нас невинными. Поэтому как будто вы не хотите, чтобы мы, невинные, оставались при своем признании, о котором вы знаете, что его должно осуждать по необходимости, а не по справедливости.

(13) Человек говорит во всеуслышание: я христианин. Он говорит то, что он есть; а ты хочешь услышать то, что он не есть. Вы, заботящиеся об открытии истины, от одних только нас стараетесь услышать ложь. Он говорит: я то, о чем ты спрашиваешь, я ли это. Зачем ты толкаешь меня на ложь. Я признаюсь, а ты подвергаешь пыткам. Что же ты стал бы делать, если бы я стал отрекаться? Другим, если они отрекаются, вы, конечно, не легко верите; а нам, если мы отрекаемся, вы тотчас верите.

(14) Такое извращение должно было бы навести вас на ту мысль, не скрывается ли здесь какая либо тайная сила, которая заставляет вас поступать вопреки формы, вопреки обычая судопроизводства и вопреки также самих законов.

Ибо, если я не ошибаюсь, законы повелевают открывать преступников, а не скрывать их; они предписывают осуждать признавшихся, а не освобождать. Таковы постановления сената, таковы мандаты императоров, такова та власть, служителями которой вы состоите. Ваше господство гражданское, а не деспотическое.

(15) У деспотов пытки употребляются и как наказание, а у вас они допускаются только для расследования дела. Ими храните вы закон до сознания, а если сознание предваряет их, то тогда они становятся уже ненужными. Тогда нужно решение; тогда преступник должен удовлетворить долгу наказания и не должен быть освобожден, поэтому никто и не желает освободить его;

(16) непозволительно желать этого; поэтому и никого не принуждают отрекаться. Христианина ты считаешь виновным во всякого рода злодеяниях, врагом богов, императоров, законов, обычаев, всей натуры, и однако принуждаешь отрекаться, чтобы освободить его, которого ты не можешь освободить, если он не отречется.

(17) Ты действуешь против законов, ибо ты хочешь, чтобы он утверждал то, что он невинен, чтобы ты мог объявить его таким даже вопреки его желанию, и чтобы он не был ответственен за прошедшее. Откуда такое помрачение, что вы не поразмыслите о том, что должно более верить тому, кто сознается по доброй воле, чем тому, кто отрекается по принуждению? Принужденный к отречению разве искренне и по убеждению отречется? И освобожденный разве не может посмеяться тут же пред самым трибуналом над вашею ненавистью, сделавшись опять христианином?

(18) Итак поелику вы поступаете с нами во всем иначе, чем с прочими преступниками, домогаясь одного, чтобы мы отреклись от своего имени (мы, конечно, отрекаемся, если делаем то, чего не делают христиане), то отсюда вы легко можете понять, что в деле нашем нет никакого преступления, а есть только имя, которое какой–то дух враждебной силы преследует, стараясь прежде всего о том, чтобы люди не хотели точно звать то, относительно чего им прекрасно известно, что они не знают.

(19) Поэтому и верят относительно нас тому, что не доказано, и не хотят производить следствия, чтобы не было доказано, что того нет, верить чему они очень хотят, чтобы имя, ненавистное тому враждебному духу, осуждалось за преступления предположенные, а не доказанные, на основании одного только признания. Нас мучат, когда мы сознаемся; нас казнят, когда мы остаемся непоколебимы; и нас освобождают, когда мы отрекаемся, потому что сражение идет из–за имени.

(20) Наконец, почему вы с дощечки читаете вслух, что он христианин?

Почему не читаете, что он человекоубийца? Если христианин человекоубийца, то почему и не кровосмешник, или почему он не все то другое, существование чего вы признаете в вас? Наши только преступления вам стыдно или неприятно называть собственными именами. Если христианин не виновен ни в каком преступлении, то имя его есть преступление. Если преступление принадлежит одному только имени, то оно очень опасно.

3

(1) Что значит то, что очень многие, сомкнув свои глаза, так ненавидят это имя, что, давая о ком либо хороший отзыв, порицают его за одно имя. Один говорит: хороший человек Гай Сей, только что христианин. А другой говорит: я удивляюсь, что Луций Тиций, благоразумный муж, вдруг сделался христианином. Никто не поразмыслит, не потому ли Гай хорош и Луций благоразумен, что они христиане? Или не потому ли они христиане, что одни из них хорош, а другой благоразумен?

(2) Хвалят, то, что знают, порицают то, что не знают, и на то, что знают, нападают тем, чего не знают. Но справедливее было бы судить о неизвестном по известному, чем осуждать известное по неизвестному.

(3) Иные тех, которых они до принятия ими христианства знали за людей ветреных, пустых и бесчестных, порицают тем, чем хвалят. Они подают свои голоса во мраке ненависти. Какая женщина! Как игрива!

Как жадна до наслаждений! Какой молодой человек! Как игрив! Как склонен к любовным похождениям! И такие то люди сделались христианами. Итак причиною исправления считают имя.

(4) Некоторые вступают в договор с этою ненавистью на счет своих выгод, с удовольствием соглашаются на несправедливость, лишь бы не иметь в доме того, что ненавидят. Муж, уже не ревнивый, прогоняет свою жену, уже верную. Отец, прежде снисходивший к своему сыну, теперь отказывается от него, уже послушного. Господин, некогда кроткий, теперь прогоняет с глаз долой раба, уже верного. Лишь только кто делается лучшим, благодаря этому имени, то тотчас возбуждает сильную ненависть. Не столь велико благо, сколь велика ненависть к христианам.

(5) Итак если ненавидят одно только имя, то спрашивается, в чем обыкновенно обвиняются имена или слова? Ни в чем другом, как только в том, что звучат барбаризмом, или предвещают несчастие, или содержат в себе злоречие и бесстыдство. Христианин же, как показывает этимология этого слова, происходит от помазания. Да и имя хрестианин, неправильно вами произносимое (ибо вы не знаете точно даже имени нашего), обозначает приятность или благость. Итак ненавидят в людях невинных и имя невинное.

(6) Но секту ненавидят, конечно, за имя Основателя ее. Но что в том нового, если какая либо секта берет имя для своих последователей от имени своего основателя?

Не называются ли философы по своим основателям платониками, эпикурейцами, пифагорейцами? Не называются ли также они от мест своих собраний и школ стоиками и академиками? Равным образом медики не получили ли своего имени от Еразистрата, а грамматики — от Аристарха, а повара — от Апиция?

(7) Однако никого не ненавидят за имя, перешедшее вместе с учением учителя и на учеников. Конечно, если кто доказал бы, что Основатель худ и секта худа, тот доказал бы, что и имя худо, достойно ненависти за виновность секты и Основателя. Поэтому следовало бы прежде, чем ненавидеть имя, узнать секту по Основателю или Основателя по секте.

(8) Но так как вы пренебрегли следствием и познанием того и другого, то у вас остается одно только имя, против него только одного идет война, один только простой звук осуждает и неизвестную секту и неизвестного Основателя, потому что эти последние только называются, а не изобличаются.

4

(1) Итак, сделав как бы предисловие для порицания несправедливости общественной ненависти к нам, начну уж защищать дело невинное, и не только отвергну то, в чем нас обвиняют, но и обращу это на самих обвинителей, чтобы отсюда люди знали, что христиане не имеют того, что, как им известно, есть у них самих, и чтобы они устыдились, обвиняя, не говорю, худшие — лучших, но по крайней мере равные — равных себе.

(2) Мы будем отвечать отдельно на все то, что, как говорят, мы делаем тайно, но что, как мы знаем, совершают явно те самые, которые нас считают злодеями, лжецами, людьми, достойными осуждения посмеяния. Когда наша истина дает отказ всему, то против нее наконец выставляется авторитет законов.

(3) Говорят: после законов не должно делать рассуждений; хочешь, не хочешь, а повиновение им должно предпочитать самой истине. Поэтому я с вами, как хранителями законов, вступлю в прения о законах.

(4) Во–первых, какое жестокое постановление вы делаете, говоря: вам не позволяется быть. И это вы предписываете без всякого гуманного рассуждения; вы объявляете насилие и несправедливую тиранию, если утверждаете, что нам не дозволено быть потому, что так вам угодно, а не потому, что того требует долг.

(5) Если вы не хотите дозволять потому, что не должно дозволять, то, без сомнения, не должно дозволять то, что худо, и, конечно, этим самым предполагается, что должно дозволять то, что хорошо. Если я найду, что то хорошо, что закон твой запретил, то может ли он по тому предварительному рассуждению запрещать мне то, что он в праве был бы запретить, если бы оно было зло. Если твой закон впал в заблуждение, то, полагаю, он принят от человека, а не произошел конечно от Бога.

(6) Удивляетесь ли вы или тому, что человек мог ошибиться, составляя законы, пли тому, что он поправил свою ошибку, отвергая их? Ибо законы и самого Ликурга, исправленные лакедемонянами, не принесли ли издателю их столько скорби, что он осудил себя самого на голодную смерть в уединении.

(7) Да и вы, благодаря опыту, освещающему мрак древности, не изменяете ли и не отменяете ли ежедневно древние и негодные законы новыми рескриптами и эдиктами императоров?

(8) Север, консервативнейший император, не изменил ли недавно пустейшие Папиевы законы, которые повелевали рождать прежде, чем законы Юлиевы — вступать в брак, не смотря на древность этих законов?

(9) Были некогда законы, по которым осужденные должники разрубались на части своими кредиторами. Но такие жестокие законы по общему согласию отменены, и смертная казнь заменена позорным знаком.

Употреблявшееся объявление об аукционной продаже имущества хотело скорее подлить крови в человека, чем вылить ее из него.

(10) Сколько у вас доселе есть таких законов, которые должно исправить? Законы делает неприкосновенными не число лет, не авторитет их издателей, а одна только справедливость Поэтому когда делается известною их несправедливость, то они по заслугам осуждаются, хотя и сами осуждают. Как мы называем законы несправедливыми?

(11)Если они наказывают за одно только имя, то мы называем их не только несправедливыми, но даже глупыми. Если же наказывают дела, то почему наказывают дела на основании одного только имени. У других наказывают дела после доказательства их виновности, а не на основании одного только имени? Я кровосмешник; почему не производят следствие надо мною. Я детоубийца; почему меня не подвергают пыткам. Я допускаю нечто против богов, против императоров; почему не выслушивают меня, который имеет, чем защититься?

(12) Никакой закон не запрещает расследовать то, что запрещает делать; ибо ни судья не может наказывать справедливо, если не узнает, что сделано то, что не дозволено делать, ни гражданин не может верно повиноваться закону, если не знает того, что закон наказывает.

(13) Никакой закон не обязан одному только себе сознанием своей справедливости, но он обязан этим и тем, от кого ожидает повиновения. Но тот закон подозрителен, который не желает, чтобы его критиковали. Если же закон господствует без критики, то он произволен.

5

(1)Чтобы сказать что–либо о происхождении такого рода законов, то было древнее постановление, по которому никакой император не мог включать в сонм богов никого без соизволения на то сената. Эго знает М. Эмилий по делу своего бога Албурна. В пользу нашу говорит и то, что у вас Божество зависит от человеческого произвола.

Если Бог не угоден будет человеку, то не быть Ему богом. Человек уж должен оказывать милость Богу.

(2) Поэтому Тиберий, во время которого имя христианское появилось в мир, донес сенату то, что сообщено ему было из Сирийской Палестины, именно, что там открыли истинного Бога, с выражением своего мнения. Но сенат не принял его мнения, так как сам предварительно не исследовал дела. Император же остался при своем мнении и грозил обвинителям христиан наказанием.

(3) Раскройте свои комментарии и там вы найдете, что Нерон первый свирепствовал с своим императорским мечем против этой секты, которая распространялась в особенности в Риме. Но такой виновник нашего гонения доставляет нам даже славу; ибо кто знает его, тот может понять, что он ничего не преследовал, кроме великого блага.

(4) Преследовал нас и Домициан, часть Нерона по жестокости. Но так как в Домициане еще было нечто человеческое, то он скоро прекратил то, что начал, возвративши даже тех, которых отправил в ссылку. Таковы всегда наши преследователи, люди несправедливые, нечестивые, опозоренные, которых и сами вы, обыкновенно, осуждаете и осужденных которыми оправдываете.

(5) Но из стольких императоров, следующих за ними до настоящего включительно, знающих предметы божественные и человеческие, укажите хоть одного, который гнал бы христиан.

(6) А мы напротив Марка Аврелия, серьезнейшего императора, объявляем покровителем их, если найдено будет то письмо его, в котором он свидетельствует, что жажда германского войска его была утолена дождем, испрошенным молитвами воинов христианских. Хотя он прямо не отменил наказаний христиан, однако на самом деле некоторым образом устранил их, определив обвинителям их осуждение даже тягчайшее.

(7) Каковы поэтому те законы, которыми пользуются против нас люди только нечестивые, несправедливые, развращенные, жестокие, низкие, безумные?

Эти законы обошел отчасти Траян, запретив разыскивать христиан. Этими законами не пользовался ни Адриан, хотя он старался узнать все таинственное, ни Веспасиан, хотя он завоевал иудеев, ни Пий, ни Вер.

(8) Конечно, должно полагать, что худшие люди должны быть истребляемы скорее лучшими людьми, как противниками своими, чем своими сообщниками, то есть, худшими.

6

(1) Теперь я желал бы, чтобы благоговейнейшие защитники и охранители отеческих законов и обычаев сказали мне о своей верности, о своем почтении и повиновении постановлениям предков, если они ни от одного из них не отступили, если они ни в одном из них не произвели изменений, если они не уничтожили всего необходимого и наилучшего для дисциплины.

(2) Куда же исчезли те законы, которые воспрещали роскошь и тщеславие, которые повелевали тратить на обед не более ста ассов и подавать на стол не более одной курицы и притом неоткормленой, которые изгоняли из сената патриция, как мужа тщеславного, за то, что он имел десять фунтов серебра, которые разрушали театры немедленно после их появления, так как они развращали нравы, которые не дозволяли без основания и ненаказанно пользоваться почетными должностными и родовыми знаками?

(3) Ибо я вижу и сотенные обеды, которые должно так называть потому, что на них затрачивают уже сотни тысяч сестерций, — и слитки серебра, обращенного в блюда, и это последнее не только у сенаторов, но даже и не у вольноотпущенников или у тех, которые еще рвут бичи.

Вижу я театры, не совсем одинокие и не обнаженные. Ибо, чтобы бесстыдное удовольствие не озябло и зимою, лакедемоняне первые выдумали для зрелищ ненавистную пенулу. Вижу, что между матронами и публичными женщинами не осталось никакого различия в одежде.

(4) Исчезли также и те институты предков, которые охраняли умеренность и воздержность женщин, когда ни одна женщина не носила золота, исключая одного пальца ради брачного кольца, которое жених давал в залог любви, когда женщины так воздерживались от вина, что одна матрона за отпечатание шкафчиков винного погреба была наказала от своих родственников голодною смертью, а другая во времена Ромула была безнаказанно умерщвлена своим мужем Метеннием за то, что дотронулась до вина.

(5) Женщины должны были целовать своих родственников для того, чтобы последние могли судить о первых по их дыханию.

(6) Где то счастие браков, которое зависело, конечно, от добрых нравов и благодаря чему почти в течение 600 лет от основания Рима ни один брак не был расторгнут? А теперь всякий член женщин обременен золотом, ни одни женские уста не свободны от вина, а развод сделался предметом желания и как бы необходимым результатом брака.

(7) Даже то, что отцы ваши мудро постановили по отношению к самим богам вашим, вы, послушнейшия чада их, также отменили. Отца Либера с его мистериями консулы по постановлению сената изгнали не только из Рима, но даже из всей Италии.

(8) Сераписа, Изиду и Арпократа с его Собачьею головою консулы Пизон и Габиний, которые, конечно, не были христианами, удалили из Капитолия, то есть, из курии богов, разрушив даже их жертвенники, чтобы положить конец их культу, полному суеверий и безнравственности. А вы, возвратив их, оказали им величайшую почесть.

(9) Где тут ваша религиозность? Где тут у вас должное уважение к предкам? Вы оставили их одежду, пищу, домашнюю обстановку, образ мыслей и наконец самую речь.

Вы постоянно хвалите старину, а между тем ежедневно живете по новому. Так как вы отступили от хороших институтов своих предков, то отсюда ясно, что вы удерживаете и охраняете только то, что не должно удерживать и охранять, тогда как не охраняете того, что должно охранять.

(10) В своем месте я покажу, что и то, преданное вам отцами, что вы, по–видимому, весьма верно сохраняете, за нарушение чего вы считаете христиан особенно виновными, — я разумею вашу ревность в почитании богов, относительно чего древность особенно заблуждалась, — вы также презираете, пренебрегаете и вовсе уничтожаете вопреки авторитету предков, хотя вы соорудили жертвенники Серапису, уже римскому, хотя вы совершаете неистовство в честь Бахуса, уже италийского.

(11) Ибо теперь я буду отвечать на обвинение нас в тайных преступлениях, чтобы очистить себе путь к критике явных преступлений.

7

(1) Нас называют величайшими преступниками за таинство убиения детей, за едение их потом и за кровосмешение после пира, о чем заботятся собаки, опрокидывая светильники и устрояя чрез это своднический мрак для стыдливости, вызываемой преступнейшими похотями.

(2) Впрочем в этих преступлениях нас всегда обвиняют, но вы не стараетесь открыть то, в чем так давно нас обвиняют. Итак или откройте это, если верите; или не верьте. если не открыли. Ваше укрывательство свидетельствует вам, что нет того, чего вы сами не дерзаете открыть. Совершенно иную обязанность вы возлагаете на палача, именно не ту, чтобы она говорили, что делают, а ту, чтобы они отвергали то, что они есть.

(3) Начало нашего учения идет, как я уже сказал, со времен Тиберия. Истина начала свое существование одновременно с ненавистью к себе: лишь только она появилась, немедленно сделалась ненавистною. У нее столько врагов, сколько чужих, и, конечно, по особенным причинам. Так иудеи враждебны к ней по соревнованию, воины — по вымогательству, рабы — по обыкновению.

(4) Мы ежедневно находимся в блокаде, нас ежедневно открывают, нас весьма часто захватывают в самых наших собраниях и сходках. Кто однако когда либо наткнулся при этом на плачущее дитя?

(5) Кто сохранил для судьи окровавленные уста циклопов и сирен в том виде, в каком и нашел их? Или кто в женах заметил какие либо следы неверности? Кто, наконец, открыв такие преступления, скрыл бы их? Или кто продал бы их, ведя с собой самих преступников? Если мы всегда скрываемся, то когда же сделалось известным то, что мы совершаем? Или лучше, кем это могло быть открыто?

(6) Самими преступниками во всяком случае не могло быть открыто это, потому что и по закону всех мистерий клятва молчания обязательна. Поэтому мистерии самофракийские и елевзинские тщательно скрываются. Не гораздо ли более должны быть скрываемы те мистерии, которые, будучи открыты, вызывают теперь человеческие наказания, хотя хранятся самим Богом?

(7) Итак, если мы сами не открываем своих мистерий, то, конечно, их открывают сторонние. А откуда они знают о них, когда даже дозволенные мистерии не допускают к себе непосвященных и остерегаются всякого рода свидетелей, разве только недозволенные не боятся?

Природа молвы всем известна. Вам принадлежит следующее изречение: молва есть зло, быстрее которого нет ничего другого.

Почему молва есть зло? Потому что быстра? Потому что доносит? Или потому что весьма часто бывает лжива? Она даже и тогда, когда сообщает какую либо истину, не обходится без лжи: она отнимает от истины что либо, прибавляет к ней что либо и вообще изменяет ее.

(9) Что? Ложь есть необходимое условие для существования молвы: она тогда только и продолжает свое бытие, когда передает неправду, и живет до тех пор, пока не докажет. Лишь только она докажет, то перестает существовать, и, как бы исполнивши свою обязанность донесения, передает факт, и с тех пор факт хранится и факт называется.

(10) Никто, например, тогда не говорит: сказывают, что это случилось в Риме, или есть молва, что он получил провинцию по жребию, но говорят: он получил провинцию по жребию, и: это случилось в Риме.

(11) Молва, как название недостоверного, не имеет места там, где достоверно. В самом деле верит ли кто–нибудь молве, кроме глупого? Ибо мудрый не верит неверному. Всем должно подумать о том, как происходит молва. Как бы широко ни была она распространена, как бы основание ее, по–видимому, ни было прочно; тем не менее она первоначально должна была произойти от кого либо одного,

(12) потом она мало помалу распространяется, проходит по различным языкам и ушам, и с течением времени никто уже не думает о том, что первые уста не посеяли ли ложь. А это бывает часто или по изобретательности зависти, или по произволу подозрения, или по врожденной у некоторых склонности ко лжи.

(13) Но хорошо, что время все открывает, как свидетельствуют ваши пословицы и мудрые изречения, по воле самой натуры, которая так устроила, что ничто долго не скрывается, даже и то, о чем молва не сделала донесения.

(14) Итак не без достаточного основания одна только молва столь долго свидетельствует о злодеяниях христиан. Вы выставляете против нас такого свидетеля, который то, о чем некогда донес и что в течение столь большого периода времени довел до общего мнения, еще не был в состоянии доказать.

8

(1) Чтобы обратиться к свидетельству самой натуры против тех, которые предполагают, что этому должно верить, вот мы объявляем награду за эти преступления: они обещают вечную жизнь. Поверьте этому теперь. Ибо я хочу спросить тебя о следующем: и ты, который поверишь, будешь ли иметь столько силы, чтобы достигнуть этой награды, зная вот что:

(2) приди, вонзи нож в дитя, которое ни к кому не относится враждебно, которое ни в чем не виновно, которое есть сын всех. Если же все это лежит на обязанности другого, то ты только присутствуй при человеке, который умирает прежде, чем начал жить; выжидай выхода молодой души; лови невинную кровь; напояй ею хлеб свой, ешь его с наслаждением.

(3) Между тем, садясь за стол, высчитывай места, на которых находятся мать, сестра; замечай эти места тщательно, чтобы тебе не ошибиться, когда наступит собачья тьма, ибо ты совершишь беззаконие, если не сделаешь кровосмешения.

(4) Приняв такое посвящение и такую печать, ты будешь жить вечно. Желаю, чтобы ты ответил мне: вечность имеет ли такую цену, или нет? Если не имеет, то в таком случае не должно верить в нее. Но допустим, что ты уверовал в нее, тогда я буду отрицать, чтобы ты пожелал ее. Допустим, что ты пожелал, тогда я буду отрицать, чтобы ты мог. Итак почему другие могут, если вы не можете? Почему вы не можете, если другие могут?

(5) Я полагаю, что мы другой натуры, мы цинопенны или сциаподы; у нас другое устройство зубов, у нас другие нервы для распутной страсти. Ты, который допускаешь это в человеке, можешь и сам это делать; ибо и ты сам такой же человек, как и христианин. Ты, который не можешь это делать, не должен верить этому: ибо и христианин такой же человек, как и ты.

(6) Но христиане подвергаются всему этому по неведению. Им ничего такого не было известно о христианских мистериях, хотя, конечно, они знали, что эти мистерии должны в точности исполнять и со всей тщательностью отыскивать.

(7) Но, я полагаю, желающие посвятить себя в известные мистерии обыкновенно предварительно обращаются к главному жрецу их с тем, чтобы он сообщил им, что от них требуется.

Тогда он сказал бы: тебе необходимо дитя и притом молодое, которое не знало бы, что такое смерть, которое смеялось бы при виде твоего ножа; необходим также хлеб, чтобы им собрать кровяную жижу; кроме того, необходимы и подсвечники, и лампы, ж собаки, и куски, которые побудили бы опрокинуть светильники, а главное ты должен будешь придти с своею матерью и сестрою.

(8) Что если они не захотят, или если их не окажется? Сколько действительно христиан одиноких? Я думаю, ты не будешь законным христианином, если ты не брат и не сын.

(9) Пусть о всем этом желающие принять христианство не знают до принятия христианства, но зато они после узнают, признают своим и исполняют. Боятся наказаний те, которые заслужили бы покровительство, если бы объявили, которые даже добровольно пожелали бы скорее погибнуть, чем жить при таком условии. Положим, что они боятся, но почему же они продолжают быть христианами? Ибо, конечно, ты не пожелал бы более быть тем, чем ты не был бы, если бы знал наперед.

9

(1) Чтобы еще более защитить себя от этих преступлений, я покажу, что вы сами их совершаете частью явно, частью тайно, почему вы, быть может, верите в существование их среди нас.

(2) В Африке явно приносили детей в жертву Серапису до проконсульства Тиберия.

Он повесил самих жрецов на тех же деревьях храма его, укрывателей преступлений, на посвященных ему крестах. Так свидетельствуют воины нашего отечества, которые совершили это самое дело при том проконсуле.

(3) Но тайно и теперь совершается это священное дело. Не одни только христиане презирают вас; никакое преступление не искореняется на веки, и никакой бог не изменяет своего нрава.

(4) Если Сатурн не пощадил собственных сыновей, то тем более он не щадил чужих детей, которых сами родители ему приносили, охотно обещали и ласкали их, чтобы они приносились в жертву без слез.

(5) Галлы приносили в жертву Меркурию взрослых. Таврические драмы я оставляю для их театров. Вот в знаменитом, религиознейшем городе потомков Энея есть один Юпитер, в честь которого во время игр его проливают человеческую кровь. Но вы говорите: это кровь гладиатора. А он разве не человек?

Не становится ли гнуснее жертва от того, что предметом ее служит дурной человек?

Однако действительно кровь проливается вследствие человекоубийства. О Юпитер христианин и единственный сын отца благодаря жестокости его!

(6) Но так как нет никакого различия между детоубийством религиозным и произвольным, хотя есть различие между человекоубийством и убиением собственных детей; то я обращаюсь к народу.

Из этих стоящих кругом и разинувших пасти на кровь христиан, даже из вас самих, справедливейших и весьма строгих по отношению к нам, сколько таких, которые пожелают дозволить мне толкнуться к совести их с вопросом, кто умерщвляет собственных детей.

(7) Действительно, есть различие и в способе умерщвления. Во всяком случае более жестоко лишать дыхания водою, выбрасывать на холод, голод и собакам, ибо умереть от ножа пожелал бы и взрослый.

(8) Так как нам раз навсегда запрещено человекоубийство, то не дозволяется истреблять даже зародыш, когда кровь еще образуется в человеке. Воспрепятствовать рождению человека значит преждевременно умертвить его, и нет различия между тем, исторгает ли кто из тела душу уже рожденную, или уничтожает ее рождающуюся. Человек уже и тот, который имеет сделаться человеком; и уже в семени заключается весь плод.

(9) Об употреблении крови в пищу и о подобных трагических блюдах читайте то, что где–то рассказывается (полагаю у Геродота), что некоторые народы при заключении договора выпускали из рук кровь и давали друг другу пить ее. Что–то подобное пили, кажется, при Катилине. Говорят, что некоторые скифы съедают каждого своего родственника после его смерти.

(10) Зачем далеко ходить? Вот тут доселе знаком посвящения, в мистерии Беллоны служит то, что из надрезанной ляжки берется кровь в ладонь и пьется.

(11) Также где находятся те, которые, желая избавиться от падучей болезни, с жадностью пьют свежую кровь зарезанных на арене преступников во время гладиаторских игр? Где же те которые едят мясо диких животных, взятых с арены, которые стараются приобрести себе вепря, оленя? Тот вепрь при борьбе вытер досуха того, кого окровавил, а этот олень лежал на крови гладиатора. Вы сильно желаете мяса таких медведей, которые еще не успели переварить в своих желудках растерзанных ими людей. Поэтому человек, севший такое мясо, рыгает человеком.

(12) Как далеко ушли от пиршеств христианских вы, которые едите это?

Меньше ли делают те, которые с дикою страстью открывают рты для человеческих членов, потому что они пожирают живых. Не оскверняются ли они человеческою кровью, потому что лижут будущую кровь? То правда, что они не едят детей, но зато едят взрослых.

(13) Все это заставляет христиан краснеть, которые не вкушают крови даже животных, которые воздерживаются от всякой удавленины и мертвечины из опасения, как бы не оскверниться скрывающеюся внутри кровью.

(14) Наконец между употребляемыми вами пытками христиан находятся и ботулы, наполненные кровью. Вы прекрасно знаете, что христианам не дозволено то, чрез что вы хотите отклонить их от христианства. Как вы верите, что те, которых думаете устрашить животной кровью, открывают свои рты для крови человеческой, разве только вы узнали, что последняя приятнее первой?

(15) Вам для испытания христиан должно было бы употреблять и человеческую кровь, подобно тому, как вы употребляете жертвенник и ларчик, ибо христиане чрез вкушение крови человеческой узнавались бы точно так же, как узнаются они чрез отрицание приносить жертвы. Если бы они стали есть кровь, то это значило бы тоже, как если бы они не стали приносить жертвы. А в человеческой крови у вас при допросе арестантов и осуждении их, конечно, не было бы недостатка.

(16) Равным образом кто более виноват в кровосмешениях, как не те, которых сам Юпитер научил этому? Ктезий рассказывает, что персы имеют совокупления с своими матерями. Да и македоняне, кажется, не невинны в этом, потому что лишь только они услыхали трагедию Эдип, то, смеясь над скорбью кровосмесника, говорили: h9laune ei0j th\ n mhte/ra.

(17) Порассудите теперь о том, сколько случаев к кровосмешению представляется необузданной похоти. Во первых вы выбрасываете детей в надежде на то, что их поднимет сострадательная рука какого–либо прохожего. Вы далее отказываетесь от них в пользу лучших родителей, которые принимают их к себе путем усыновления. Неизбежно бывает, что с течением времени память о чужом роде исчезает, и если только однажды произошло кровосмешение, то оно потом с успехом распространяется.

(18) Тогда потом похоть является спутником на всяком месте: дома, вне дома, за морями. Необузданность ее легко может производить детей от кровных родственников, не зная этого.

(19) Нас от этого и подобного этому удерживает необыкновенное целомудрие.

Насколько мы удалены от прелюбодеяния и неверности супружеской, настолько же и от случаев к кровосмешению. Некоторые гораздо вернее устраняют всякую возможность к этому преступлению тем, что проводят жизнь девственную. Это — старцы, дети.

(20) Если бы вы подумали о том, что это есть у вас, то тогда узнали бы, что этого нет у христиан. Одни и те же глаза вам возвестили бы и то и другое. Но два вида слепоты так легко сходятся, что тем, которые не видят того, что есть, кажется, что они видят то, чего нет. Так я буду доказывать все, в чем обвиняют нас. Теперь буду говорить о явных преступлениях.

10

(1) Вы говорите: вы не почитаете богов и не приносите жертв за императоров.

Конечно, мы не приносим жертв за других потому, что не приносим их и за самих себя. Мы раз и навсегда отвергли почитание ваших богов. Поэтому нас обвиняют в оскорблении религии и императорского величества. В этом состоит самая главная вина наша, даже вся, и поэтому должно тщательно рассмотреть ее, чтобы узнать, не осуждает ли нас в этом предрассудок или несправедливость, из которых первый презирает истину, а последняя отрицает ее.

(2) Мы перестаем почитать ваших богов с того самого момента, когда узнаем, что они не боги. Итак вы должны потребовать от нас, чтобы мы доказали, что они действительно не боги, и потому их не должно почитать, так как тогда только должно было бы почитать их, когда они были бы действительно боги. И христиан должно было бы наказывать в том только случае, если бы было несомненно, что те, которых они не почитают, потому что думают, что они не боги, на самом деле боги.

(3) Но вы говорите: у нас они боги. Поэтому мы обращаемся к совести вашей и апеллируем к ней. Пусть она будет нашим судьею, пусть она обвинит нас, если может отвергнуть, что все ваши боги были люди.

(4) Если и она сама упрется на своем, то будет изобличена во лжи известными ей памятниками древности, свидетельствующими до сего дня и о городах, в которых они рождены, и о странах, в которых остались следы их деятельности и в которых показывают места их погребений.

(5) Итак говорить ли мне теперь о каждых богах отдельно, столь многих и столь великих: о новых, древних, варварских, греческих, римских, чужестранных, плененных, усыновленных, частных, общих, мужеских, женских, деревенских, градских, морских, военных?

(6) Излишне представлять даже роды их.

Я хочу сказать кратко и вообще, и не с тем, чтобы научить вас, но с тем, чтобы напомнить вам, ибо вы представляете себя забывшими о происхождении своих богов.

До Сатурна у вас не было никакого бога: от него происходят все ваши боги, даже лучшие и известнейшие. Поэтому, что будет установлено о предке, то будет идти и к его потомкам.

(7) Но Сатурна, по свидетельству письменных памятников, все признают за человека, именно: Диодор Греческий, Фалл, Кассий Север, Корнелий Непот и все исследователи религиозных древностей. То же свидетельствуют о нем и памятники вещественные. Самые достоверные памятники этого рода находятся, по моему мнению, в Италии. Там Сатурн после продолжительного странствования и после посещения Аттики поселился, будучи принят Янусом или Яном, как думают салии.

(8) Гора, на которой он поселился, названа была Сатурнийскою. Город, который он основал, доселе называется Сатурниею. Наконец вся Италия, носившая прежде имя Энотрии, называлась также Сатурниею. От него получили начало письмена и чеканка монеты, и поэтому он охраняет общественную казну.

(9) А если Сатурн — человек, то, конечно, он произошел от человека. А если он произошел от человека, то, стало быть, не от неба и земли. Но так как родители его были неизвестны, то легко было назвать его сыном тех, детьми которых и все мы можем считаться, ибо кто не может назвать небо и землю своими родителями из благоговения и почтения к ним.

(10)Или он назван был сыном неба вследствие человеческой привычки говорить о лицах неизвестных и появляющихся неожиданно, что они пришли с неба. Толпа называет сыновьями земли тех, происхождение которых ей неизвестно. Я умалчиваю о том, что тогда люди были еще так неразвиты, что вид каждого нового человека смущал их, как вид божественный, потому что и теперь люди уже развитые включают в сони богов тех, которых за несколько дней пред тем признавали мертвецами общественным трауром.

(11) Довольно о Сатурне и этих немногих слов. Отсюда следует, что и Юпитер — человек, так как он произошел от человека, и все потомство его — люди, так как оно произошло от людей.

11

(1) Так как вы, не дерзая отрицать того, что ваши боги были люди, утверждаете, что они сделались богами после смерти, то мы рассмотрим те причины, которые потребовали этого.

(2) Прежде всего вам необходимо допустить, что есть какой–то высший Бог и какой–то манцип божества, который из людей сделал богов. Ибо и сами они не могли дать себе божества, так как его у них не было, и никто другой не мог дать его им не имеющим, кроме того, который собственно владеет им.

(3) А если бы не было никого, который делал бы богов, то ваше предположение, что боги сделаны, не имело бы никакого значения вследствие уничтожения делателя их.

Конечно, если бы люди сами могли делать себя богами, то они никогда не были бы людьми потому именно, что они в себе самих имели бы силу на лучшее бытие.

(4) Итак, если есть существо, которое делает из людей богов, то я обращаюсь к рассмотрению причин побудивших сего сделать из людей богов, и не нахожу ничего, кроме того, что оно, Бог великий, нуждалось в услугах и помощи для своих божеских дел. Но во–первых недостойно его нуждаться в чьей бы то ни было помощи, и тем более в помощи мертвеца. Для великого Бога, если бы он действительно имел нуждаться в помощи мертвеца, гораздо достойнее было бы сделать кого либо богом с самого начала.

(5) Но я не вижу места помощи. Ибо вся эта мировая система, считать ли ее вечною и несотворенною, согласно с Пифагором, или временною и сотворенною, подобно Платону, конечно, в самом начале была устроена и расположена, насколько возможно, разумно. То не могло быть несовершенным, что все совершало.

(6) Сатурна и Сатурново потомства ничто не ожидало. Глупы были бы люди, если бы не знали, что с самого начала и дождь лил с неба, и звезды испускали лучи, и молния блистала, и гром гремел, и сам Юпитер боялся молниеносных стрел, которые вы влагаете в его руку. Также глупы были бы люди, если бы не знали, что всякий плод был в изобилии прежде и Либера, и Цереры, и Минервы, даже прежде первого человека, сотворенного из земли, потому что ничто, предусмотренное для поддержания и сохранения человека, не могло появиться после человека.

(7) Говорят также, что боги не сотворили средств к жизни, но по крайней мере нашли их. Но что находят, то уже существовало. А что существовало, за то должен цениться не тот, кто нашел, а тот, кто произвел, ибо он был прежде, чем тот, кто нашел.

(8) Но если Либер потому сделался богом, что познакомил с виноградом, то несправедливо поступили с Лукуллом, который первый сделал в Италии известной понтийскую вишню, потому что он не был обоготворен, как виновник нового плода, им открытого.

(9) Поэтому если вселенная с самого начала и была устроена и управлялась определенными законами, по которым она должна была исполнять свои обязанности, то с ее стороны нет основания делать людей богами.

То, что вы приписали своим богам, было с самого начала, и оно продолжало бы существовать, если бы вы и не сделали своих богов.

(10) Но перейдем к другому основанию. Вы утверждаете, что причиною дарования людям божества были заслуги их. Полагаю, что вы и здесь должны допустить, что Бог, творящий богов, и всех и вся превосходит справедливостью, и что он поэтому не случайно и не без особенных заслуг даровал божество, такую великую награду.

(11) Поэтому я хочу рассмотреть заслуги их, таковы ли они, что вознесли их на небо, или таковы, что скорее низвергли их в бездну ада, который вы, когда вам бывает угодно, считаете местом подземных наказаний.

(12) Ибо туда обыкновенно упрятывают и тех, которые безбожны, и тех, которые не почитают родителей, и тех, которые совершают кровосмешения с своими сестрами, и тех, которые нарушают супружескую верность, и тех, которые похищают девиц, и тех, которые оскверняют отроков, и тех, которые тиранят, и тех, которые убивают, и тех, которые воруют, и тех, которые обманывают, и всех, кто только подобен какому либо вашему богу.

Вы каждого своего бога не можете защитить от преступления или порока, если не в состоянии отвергнуть то, что он был человек.

(13) Но если вы не можете отвергнуть то, что ваши боги были люди, то им принадлежит то, что не дозволяет верить, что они сделались богами впоследствии. Ибо если вы председательствуете для наказания вышеозначенных преступников, если вы, как люди честные, удаляетесь от общения с ними в торговле, в разговорах, в пирах, а тот великий Бог призвал подобных им к участию в своем величии: то зачем осуждаете тех, коллег которых обоготворяете?

(14) Ваша справедливость есть поругание неба. Чтобы угодить богам, делайте богами всех, преступников. Обоготворение подобных им есть честь их.

(15) Но перестанем говорить о такого рода богах. Положим, что ваши боги люди и честные, и невинные, и добрые, почему же вы оставили в аде людей лучших: по мудрости — Сократа, по справедливости — Аристида, по военному искусству — Фемистокла, по великодушию — Александра, по счастью — Поликрата, по богатству — Креза, по красноречию — Демосфена?

(16) Кто из ваших богов серьезнее и мудрее Катона, справедливее и победоноснее Сципиона? Кто благороднее Помпея, богаче Красса, красноречивее Туллия? Насколько достойнее было бы того Бога подождать их, чтобы принять в число богов, так как, конечно, Он наперед знал их за лучших людей? Он, я полагаю, поторопился и раз навсегда закрыл небо, и теперь, конечно, стыдится, когда люди лучшие ворчат в аду.

12

(1)Довольно уж об этом. Я знаю, что я от лица самой истины Докажу, что не ест ваши боги, когда покажу, что они есть. Сколько бы я ни занимался исследованием ваших богов, я вижу только имена некоторых древних мертвецов, я слышу только басни и открываю религиозные обряды, основанные на баснях.

(2) Что касается до самых изображений, то я в них ничего не вижу, кроме того, что они по материалу сестры сосудам и обыкновенной домашней утвари, или что они, быв прежде сосудами и обыкновенною домашнею утварью, изменяют свою судьбу путем освящения, после того как художник по своему произволу дает им новую форму, обращаясь с ними во время самой работы весьма презрительно и святотатственно. Поэтому нам, которых наказывают особенно за ваших богов, может быть утешением в наказаниях то, что и сами боги терпят то же самое, когда их делают.

(3) Христиан вы пригвождаете ко крестам и столбам; но какому изображению не дает формы прежде глина, которую налагают на крест и столб? Тело вашего бога появляется первоначально на дыбе.

Бока христиан вы скребете железными когтями; но чрез все члены ваших богов еще сильнее проходят плотничьи топоры, рубанки и пилы. Мы кладем шеи; но ваши боги до употребления свинца, клея и гвоздей бывают без голов. Нас бросают к зверям, но, ко, к тем, которых вы употребляете для Бахуса, Цебелы и Целесты.

(5) Нас жгут огнем; но тоже терпят и ваши боги в первой своей форме. Нас осуждают в рудники; но оттуда происходят и ваши боги. Нас ссылают на острова; но, обыкновенно и какой–нибудь бог ваш на острове или рождается, или умирает. Если таким образом приобретается божество ваших богов, то тех, которых наказывают, боготворят, и самые наказания должны считаться обожествлениями.

(6) Но, конечно, ваши боги не чувствуют тех оскорблений и поношений, которые они претерпевают во время своей фабрикации, подобно тому, как они не чувствуют и того повиновения, которое им оказывают. О безбожные слова, о богохульная брань! Скрежещите!

Пеньтесь! Вы те же самые, которые хулили некоего Сенеку, говорившего о ваших суевериях еще больше, еще…(резче?). Итак, если мы не почитаем статуй и изображений, которые холодны, подобно тем мертвецам, коих они представляют, и о которых имеют понятие и коршуны, и мыши, и пауки; то мы не заслуживаем ли скорее похвалы, чем наказания за то, что, узнав заблуждение, отвергли его. Ибо можем ли мы оскорблять тех, относительно которых убеждены, что их вовсе нет. Чего нег, то не может ни от кого ничего терпеть, потому что его нет.

13

(1)Но вы говорите: для нас они боги. А почему же вы поступаете с своими богами и нечестиво, и святотатственно, и безбожно? Почему вы презираете тех, о которых предполагаете, что они есть? Почему вы истребляете тех, которых боитесь? Почему вы смеетесь над теми, которых защищаете?

(2) Подумайте: лгу ли я? Во–первых, так как одни из вас почитают одних богов, другие других; то вы, конечно, оскорбляете тех, которых не почитаете. Предпочтение одного не может быть без оскорбления другого, потому что не может быть выбора без неодобрения.

(3) Поэтому вы презираете тех, которых не одобряете и которых не боитесь оскорблять тем, что не одобряете. Ибо, как мы выше сказали, положение каждого бога зависимо от воли сената. Тот не был богом, которого сенат не пожелал бы и которого поэтому отверг бы.

(4) С домашними богами, которых вы называете ларами, вы поступаете по домашнему праву: вы их иногда закладываете, продаете, переделываете. Сатурна, например, в ночной горшок, Минерву — в лохань. Этому подвергается каждый бог, когда от долгого почитания изотрется, или разобьется, или когда у хозяина явится более священная, хозяйственная потребность.

(5) Общественных богов вы позорите по праву общественному: вы их продаете с публичного торга. За тем же идут и на Капитолий, за чем и на овощной рынок. Боги, объявленные продажными с аукциона, берутся на откуп при обычных словах герольда, при обычном копье, при обычной заботе квестора.

(6) Но поля, обложенные податью, дешевле; люди, платящие подушное, считаются менее благородными, ибо это знак рабства; а боги, чем большею податью обложены, тем более священны, или напротив, чем более священны, тем большею податью обложены. Величие делается ростовщиком. Религия ходит по улицам, прося милостыни. Вы требуете платы за место храма, за вход во святилище.

Познавать богов бесплатно нельзя: они продажны.

(7) Что вы в честь их делаете такого, чего вы не делаете и в честь своих мертвецов? Храмы и жертвенники вы сооружаете одинаково как для тех, так и для других. На статуях их те же одежды и те же почетные знаки. Какой возраст, какое искусство, какое занятие имел покойник, тот же возраст, тоже искусство и тоже занятие имеет и бог. Чем отличается похоронный обед от пира Юпитера, оба — от жертвенной ложки, поллинктор — от гаруепика? Ведь и гаруспик является к мертвым.

(8) Но умершим императорам вы по справедливости оказываете честь божескую, так как такую же честь вы оказываете им и при жизни их. Боги ваши примут их с радостью и даже поблагодарят, потому что они, владыки их, сделались равными им.

(9) Но когда вы на ряду с Юнонами, Церерами и Дианами поклоняетесь Ларентине, публичной женщине, как богине (хоть бы уж Лаиде или Фрине); когда вы Симону Магу воздвигаете статую с надписью: святому богу; когда вы царского пажа включаете в число богов: то ваши древние боги, хотя они сами не лучше, имеют право считать вас своими оскорбителями, так как вы другим приписываете то, что древность усвоила только им одним.

14

(1) Хочу я рассмотреть и ваши религиозные обряды. Я не обвиняю вас за то, каковы бываете вы при жертвоприношениях, когда закалываете животных худых, чахлых и паршивых, а из откормленных и здоровых уделяете для них только то, что никуда не годится: обрезки и копыта, что вы дома отдали бы рабам или собакам, когда из десятины Геркулеса вы не кладете на жертвенник его и третьей доли. Напротив я скорее стану хвалить вас за это, потому что вы спасаете кое–что от погибели.

(2) Но, обращаясь к вашим письменным памятникам, которые научают вас мудрости и подготовляют к благородным занятиям, какие поругания нахожу в них! В этих памятниках рассказывается, что боги из–за троян и греков сражались между собою, подобно гладиаторам, что Венера была ранена человеческою стрелою за то, что она хотела спасти сына своего Энея, почти умерщвленного Диомедом,

(3) что Марс почти погиб от тринадцати месячного пребывания в оковах, что Юпитер, чтобы не испытать подобного насилия от других небожителей, был освобожден некоторым чудом, и что он то оплакивает смерть Сарпедона, то гнусно похотствует на сестру свою, уверяя ее, что он не так любил прежних своих приятельниц.

(4) Какой после того поэт из уважения к своему главе не бесчестил богов. Этот приговаривает Аполлона пасти скот у царя Адмета, а тот для Нептуна делает подряд у Лаомедонта на постройку.

(5) И между лирическими поэтами есть такой (разумею Пиндара), который говорит, что Эскулапий был наказан молниею за свою алчность, заставлявшую его злоупотреблять медициною. Зол Юпитер, если молния находится во власти его; жесток он к внуку, завистлив к мужу искусства.

(6) Религиознейшие люди не должны были бы ничего этого объявлять, если бы это было на самом деле, и не должны были бы ничего такого выдумывать, если бы этого не было. И трагики, и комики также не щадят богов: они в прологах своих говорят о бедствиях или заблуждениях семейства какого либо бога.

(7) О философах я умалчиваю; я довольствуюсь одним Сократом, который в поругание богов клялся и дубом, и козлом, и собакой. Но потому Сократ и осужден был на смерть, что он отвергал богов. Истину, очевидно, ненавидели и прежде, т. е. всегда.

(8) Впрочем так как афиняне, раскаявшись в своем приговоре, осудили потом и обвинителей Сократа и так как они поставили в храме золотое изображение его; то этим самым ясно выразили свое мнение о нем.

(9) Также и Диоген как то смеялся над Геркулесом, а римский циник Варрон представляет триста Юпитеров, или Евов, которых должно назвать безголовыми.

15

(1) Некоторые забавные выдумки делаются на счет бесчестия ваших богов даже для ваших удовольствий. Рассмотрите фарсы Лентулов и Гостилиев. В шутках и остротах их осмеиваете ли вы мимиков или своих богов. В этих фарсах осмеян Анубис прелюбодей, Луна мужчина, Диана высеченная, чтение завещания мертвого Юпитера и три голодные Геркулеса.

(2) Да и гистрионы открывают вам всякую гнусность их.

Солнце для вашего удовольствия плачет о своем сыне, свергнутом с неба. Цибела вздыхает по гордом пастуху ради вас, нисколько не краснеющих. Вам нравится пение елогий и скандалы Юпитера, а также и суд пастуха над Юноною, Венерою и Минервою.

(3) Уже и тем, что маска вашего бога покрывает голову самую позорную и бесчестную, а также и тем, что тело, нечистое и доведенное до театрального искусства путем расслабления, представляет какую–нибудь Минерву или какого–нибудь Геркулеса, не оскорбляется ли величие их и не бесчестится ли божество в то время, как вы рукоплещете.

(4) Вероятно, вы более религиозны в амфитеатре, где боги ваши танцуют по человеческой крови, а также по нечистотам убитых, чтобы доставить осужденным на борьбу новые драмы и новые фабулы, где преступники часто облекаются в маски самих богов ваших.

(5) Мы некогда видели, что тот, который играл Атиса, известного пессинунтского бога, был действительно оскоплен, а тот, который играл Геркулеса, был сожжен живым. Мы смеялись, как в жестоких играх полуденных гладиаторов игравший Меркурия пробовал мертвых раскаленным железным прутом. Мы видели, как игравший брата Юпитера, Плутона, отводил трупы гладиаторов с молотком.

(6) Кто до сих пор был в состоянии исследовать в отдельности все то, что оскорбляет честь богов, что отнимает черты их величия? Конечно, все это происходит потому, что богов презирают как те, которые играют их, так и те, которые смотрят на их игры.

(7) Но это, может быть, только шутки. Впрочем если я укажу на то, что хорошо знает совесть каждого из вас, что в храмах ваших заключаются договоры на прелюбодеяния, что между жертвенниками происходят сводничества, что очень часто в жилищах жрецов и служителей храмов предаются страсти в священных лентах, шапках и пурпуровых одеждах в то время, когда еще горит фимиам; то я не знаю, не на вас ли более, чем на христиан, должны жаловаться ваши боги? По крайней мере всегда бывают из ваших похитители священных предметов. Ибо христиане не посещают храмов и днем. Вероятно, и они стали бы грабить их, если бы и сами молились в них.

(8) Что же почитают те, которые не почитают ничего такого? Уж, конечно, ясно, что они почитают истину, так как не почитают лжи, и более не заблуждаются в том, в чем не перестали заблуждаться, узнав, что они заблуждались. Это вы заметьте наперед и отсюда черпайте весь взгляд на наше учение, удалив однако прежде ложные мнения.

16

(1) Ибо и вы, как некоторые, воображаете, что ослиная голова есть наш Бог. Повод к такому мнению подал Корнелий Тацит.

(2) Он в пятой книге своей истории, начав рассказывать о войне иудейской с происхождения, имени и религии иудейского народа то, что ему угодно было, говорит между прочим, что иудея, выведенные из Египта или, как он полагает, изгнанные оттуда, томимые жаждою в пустыне Аравии, были приведены к источнику ослами, случайно шедшими туда с пастбища, и что в благодарность за это они стали боготворить голову подобного животного.

(3) Отсюда, я полагаю, заключили, что и мы, как родственники иудеям в религиозном отношении, почитаем тоже самое изображение. Но тот же Корнелий Тацит, действительно плодовитый на выдумки, в той же истории рассказывает, что Гней Помпей не нашел никакого изображения в храме иерусалимском, который осматривал он тщательно с тем, чтобы открыть там тайны иудейской религии.

(4) А во всяком случае, если бы иудеи почитали какое либо изображение, то оно не должно было бы храниться ни в каком другом месте, кроме их святилища, тем более, что почитание, хотя и суетное, не могло опасаться сторонних зрителей, так как в это святилище дозволено было входить только священникам. Что касается до прочих, то у них задернутою завесою отнята была возможность даже смотреть туда.

(5) Впрочем вы не станете отрицать, что вы сами почитаете всякий рабочий скот и лошадей в целом их виде с своею богинею Эноною. Может быть, вы осуждаете нас за то, что мы, живя среди почитателей всякого рода скота и зверей, почитаем только ослов.

(6) Но и тот, кто полагает, что крест есть наш Бог, будет товарищем нашим в обоготворении его. Когда поклоняются какому–либо дереву с целью снискания у неге милости: то не важно, какой наружный вид его, так как натура вещества всегда одна и та же; не важна и форма, так как то самое (вещество) есть тело Бога. А впрочем какая разница между столбом креста с одной стороны и Палладою афинскою и Цирерою фарийскою с другой? Та и другая выставляется на продажу без изображения, в виде грубого чурбана и неоформленного дерева.

(7) Всякое дерево, поставленное прямо, есть часть креста; мы следовательно почитаем Бога в целом и неповрежденном виде. Выше было сказано нами, что скульптуры начинают формирование богов ваших с креста; но вы воздаете божескую честь и Викториям, хотя в трофеях внутренности трофеев составляют кресты.

(8) Вся лагерная римская религия знамена почитает, знаменами клянется, знамена ставит выше всех богов.

Все известные, небольшие щиты на знаменах суть не что иное, как украшения крестов. Известные завесы знамен полководцев и императоров суть одежды крестов.

Хвалю прилежание: вы не хотите боготворить кресты не украшенные и нагие.

(9) Некоторые думают гораздо разумнее и правдоподобнее, именно: солнце наш Бог.

Мы поэтому будем причислять себя к персам, хотя покланяемся солнцу, изображенному не на полотне; так как имеем его везде на его небесном своде.

(10) Не вдаваясь в подробности, скажем, что мнение это произошло от того, что узнали, что мы молимся, обратившись лицом на восток. Но и многие из вас, когда бывает угодно помолиться небесным богам, обращаются лицом туда же.

(11) Равным образом, если мы празднуем день солнца, то совсем по другой причине, а не потому, чтобы мы боготворили солнце. Мы занимаем второе место за теми, которые день Сатурна посвящают праздности и пиршеству, отступая и сами от иудейского обычая, которого те не знают.

(12) Но недавно появилось в этом городе совершенно новое изображение нашего Бога.

Один гладиатор по найму выставил картину с такою надписью: Deus christianorum Onocoetes. Этот бог имел ослиные уши, на одной ноге у него было копыто, в руке он держал книгу, одет был в тогу. Мы посмеялись и над именем, и над изображением.

(13)Но граждане этого города должны были бы тотчас поклониться этому двуобразному богу, потому что они приняли в число своих богов и тех, у которых были головы собачьи и львиные, которые имели рога козлиные и бараньи, которые были от ляжек козлы, от голеней пресмыкающиеся, а по подошвам или по заду птицы.

(14) Этого с избытком для того, чтобы нам не оставить как бы нарочито не опровергнутым ничего из того, что говорят о нас. Обращаясь уже к изложению нашей религии, мы будем снова все это опровергать.

17

(1) Что мы почитаем, есть Бог единый. Он всю вселенную со всем богатством элементов, тел и духов произвел из ничего словом, которым повелел, разумом, которым устроил порядок, силою, которою все мог, для украшения своего величия.

Поэтому греки назвали мир ko/smov, украшение.

(2) Он невидим, хотя Его видят; Он не осязаем, хотя по милости Своей является; Он непостижим, хотя человеческим умом постигается, поэтому Он истинен и велик. Ибо, что обыкновенно можно видеть, осязать, постигать, то менее и глаз, которые видят, и рук, которые обнимают, и ума, который постигает. А что необъемлемо, то известно только себе самому.

(3) То, что есть, делает то, что Бог постигается, хотя Он не приемлет постижения.

Итак величие делает Его для людей и известным, и неизвестным. В этом заключается главнейшая вина тех, которые не хотят познать Того, Которого не могут не знать.

(4) Хотите ли вы, чтобы мы показали Его из Его творений, столь многочисленных и столь великих, которые нас окружают, поддерживают, увеселяют и устрашают, или из свидетельства самой души?

(5) Хотя душа заключена в тело, как в темницу, хотя она помрачена извращенными учениями, хотя она лишена бодрости благодаря страстям и похотям, хотя она рабски служит ложным богам; однако, когда приходит в себя, освободившись как будто от опьянения или сна или какой либо болезни, и делается снова здоровою, то произносит имя, Бог, и одно только это имя, так как истинный Бог действительно есть един. Все говорят: велик Бог, благ Бог и что Бог даст.

(6) Душа свидетельствует о Нем, как Судии, когда говорит: Бог видит, вручаю Богу, Бог воздаст мне. О свидетельство души, по природе христианки! И, произнося это, она взором своим обращается не к Капитолию, а к небу. Она, конечно, знает жилище Бога живого: от Него и оттуда она снизошла.

18

(1) Но чтобы мы познали полнее и точнее как самого Бога, так Его распоряжения и желания, Он даровал священные книги для всех, которые хотят искать истинного Бога, искомого найти, в найденного уверовать, уверованному служить.

(2) Он мужей, удостоившихся познать Бога и открыть Его благодаря их праведности и невинности, послал в мир с самого начала, даровав им божественного Духа, чтобы они проповедовали, что один только есть Бог, Который все сотворил, Который образовал человека из земли (ибо Он есть истинный Прометей),

(3) Который привел мир в порядок, установивши известные периоды и чередования, Который дал знамения Своего карающего величия дождями и огнями, Который для снискания милости у Себя даровал учение, Который определил возмездие как за то, что не знали и презрели Его, так и за то, что повиновались Ему, Который поэтому при конце настоящего века будет судить и своих почитателей для воздаяния им жизни вечной и своих презрителей для ввержения их в огонь вечный, когда все, от начала умершие, воскреснут, преобразятся и подвергнутся суду для определения того или другого воздаяния.

(4) Когда то и мы смеялись над этим. Мы из ваших. Христиане делаются, а не рождаются.

(5) Те, которых мы назвали проповедниками, называются пророками, так как они обязаны были говорить будущее. Их слова и чудеса, которые они совершали ради веры в истинного Бога, находятся в сокровищнице писаний, и они не скрываются.

Птоломей, которого называют Филадельфом, ученейший царь и весьма чуткий ко всякого рода литературным произведениям, соперничая, как я полагаю, с Пизистратом в заботе о библиотеках, потребовал, по совету знаменитейшего в то время грамматика, Деметрия Фалерийского, своего библиотекаря, на ряду с другими книгами, обращавшими на себя внимание или древностью своею, или своим содержанием, и от иудеев их книги, писанные на их собственном, туземном языке, которые поэтому находились только у них одних.

(6) Ибо пророки были только из иудеев и всегда говорили только к ним, как к народу Божию, избранному ради отцов.

Те, которые теперь называются иудеями, прежде назывались евреями.

(7) Поэтому и книги их еврейские и язык еврейский. Чтобы Птоломей мог знать содержание этих книг, иудеи назначили ему 72 переводчика, к которым с уважением относился Менедем, философ и защитник провидения, за сходство в мыслях. Это подтвердил вам и Аристей.

(8) Итак книги, переведенные на греческий язык, доселе доказываются при храме Сераписа в библиотеке Птоломея с самыми еврейскими книгами.

(9) Но и иудеи публично читают их. Право это приобретается пошлиной. Везде всякую субботу они сходятся. Кто услышит, тот найдет Бога. Кто постарается и уразуметь Его, тот будет вынужден и уверовать.

19

(1) Этим книгам главнейший авторитет доставляет их глубочайшая древность. И у вас есть обычай доказывать достоверность религии ее древностью.

(2) Все ваше имущество движимое и недвижимое, родоначальников, сословия, источники всякого древнего вашего слога, многие народы, замечательнейшие города, глубокую древность историй и памятников, наконец самые изображения букв, показателей и хранителей вещей и (думаю, доселе мы сказали мало) самих богов ваших, самые храмы, оракулов и священнодействия превосходят веками сочинения одного пророка, в которых заключено сокровище всей иудейской религии и потому уже и нашей.

(3) Если вы когда–нибудь слышали о каком–нибудь Моисее, то он современник Инаху Аргосскому. Он жил ранее Даная, лица самого древнейшего у вас, почти 400–ми годами (только семи лет не достает до 400–т лет). Он жил почти за 1000 лет прежде поражения Приама. Я мог бы сказать, что и Гомеру кроме того числа, он предшествовал 500 годами, если бы стал следовать другим.

(4) Другие пророки хотя жили после Моисея, однако самые последние из них были не позднее первых ваших мудрецов, законодателей и историков.

(5) Доказать это не трудно, но уклонило бы в сторону от главной цели и потребовало бы очень много времени. Нам должно было бы долго сидеть за многими письменными памятниками с арифметическими движениями пальцев. Для этого должно было бы открыть архивы древнейших народов — египтян, халдеев, финикиян;

(6) для этого должно было бы обратиться к их гражданам, писавшим об этом, а именно: к Манефону египтянину, Берозу халдею, Гиерому финикиянину, царю тирскому, и к последователям их самих: Птоломею мендезскому, Менандру ефесскому, Деметрию фалерийскому, царю Юбе, Аппиону, Фаллу и к тому, кто или подтверждает, или опровергает этих писателей, именно: к Иосифу иудейскому, отечественному защитнику иудейских древностей.

(7) Для представления точнейшей хронологии должно сравнить и греческие ценсуалы. Должно попутешествовать по историям и литературам всего света. Однако я часть этого доказательства уже привел, обозначив тех авторов и те источники, из которых можно черпать его.

(8) Но этим я и ограничиваюсь, опасаясь как бы при поспешности не сказать слишком мало, или как бы, увлекшись этим доказательством, не сделаться слишком растянутым.

20

(1) Если мы не доказываем божественности наших книг их древностью, если сама древность сомнительна; то вместо нее представим вам более сильное доказательство, именно: величие, авторитет этих книг. Нет нужды узнавать это медленно и от других. Пред нами находится то, что будет учить нас: мир, время и результат.

(2) Все, что ни происходит, было предсказано в них; все, что ни видят, слышали, Что земли пожирают города, что моря уничтожают острова, что войны внутренние и внешние свирепствуют, что царства сталкиваются с царствами, что голод, чума, всякие местные смертельные болезни и разнообразные роды смертей производят опустошения, что низкие возвышаются, а высокие падают,

(3) что справедливость делается редкостью, а несправедливость учащается, что забота о хорошем воспитании прекращается, что времена года и стихии уклоняются от исполнения своих обязанностей, что естественные формы расстраиваются формами чудесными и безобразными, — все это было предвидено и наперед написано в этих книгах. Когда мы переносим это, тогда оно и читается. Когда испытываем это, тогда оно и доказывается. Истинность пророчества есть, я полагаю, надежное свидетельство божественности.

(4) Итак тем обеспечена у нас верность пророчеств еще неисполнившихся, что они изрекались вместе с теми, которые ежедневно исполняются.

Одни и те же уста произносили те и другие пророчества, одни и те же книги возвещают их, один и тот же Дух открывает их, одно и то же время принадлежит пророчеству, предсказывающему будущее.

(5) У людей, конечно, различается время, в которое пророчество исполняется, в которое оно из будущего становится настоящим, а из настоящего — прошедшим. Спрашиваю вас: чем мы погрешаем, когда верим и неисполнившимся пророчествам, научившись верить им чрез две ступени?

21

(1) Но поелику мы сказали, что секта эта, которую весьма многие считают за секту новую, современную своим появлением Тиберию, как открыто говорим это и мы, утверждена на священных книгах иудейских, которым принадлежит глубочайшая древность; то, быть может, кто–нибудь, взяв во внимание настоящее ее положение, подумает, что мы под этим именем, как бы под тенью религии наизнаменитейшей или по крайней мере дозволенной, хотим скрыть собственные предрассудки.

(2) Это тем легче можно подумать, что мы не имеем ничего общего с иудеями ни во времени, ни в выборе пищи, ни в праздниках, ни в самом обрезании, ни в имени, что, конечно, должно было бы быть, если бы мы почитали одного и того же Бога.

(3) Но и народ уж знает, что Христос — какой–то человек, которого иудеи осудили, чтобы тем легче можно было считать нас боготворителями человека. Но мы не стыдимся имени Христа; напротив, нам приятно носить имя Его и подвергаться осуждению за Него, и о Боге думаем не иначе. Итак необходимо сказать немного о Христе, как Боге.

(4) Иудеи, которым принадлежала необыкновенная праведность и вера патриархов, имели особенную к себе милость Божию. Благодаря этим добродетелям и народ этот был велик, и царство его славно, и он настолько был счастлив, что сам Бог учил его, чем он может снискивать Его милость и чем, напротив, вызывать Его гнев.

(5) Но насколько они погрешили, возгордившись верою отцов своих до безумия, уклонившись от истинного учения к безбожию, то это доказывало бы их настоящее бедственное положение, если бы они сами не сознавались в этом. Рассеянные, бесприютные и лишенные своего отечества и храма, они блуждают по всему свету, не имея у себя царем ни человека, ни Бога. Им не дозволяется посещать отечество даже на правах пришельцев.

(6) В то время как пророки грозили им этим, они предсказывали им и то, что в конце века сего Бог изберет Себе гораздо вернейших почитателей из всякого племени, народа и места, на которых перенесет Свою милость и даже большую по причине их способности воспринимать совершеннейшее учение.

(7) Итак Тот, о Котором возвещали, что Он придет от Бога для преобразования и улучшения учения, пришел. Он есть Христос, Сын Божий. Поэтому Он возвещался как Владыка и Наставник этого учения и этой милости, как Просветитель и Руководитель рода человеческого, как Сын Божий. Он рожден не так, чтобы стыдился имени сына или семени отца.

(8) Бог сделался Его Отцом не вследствие кровосмешения с сестрою, или осквернения дочери, или прелюбодеяния с чужою супругою. Его Отец не был любовником чешуйчатым, или рогатым, или оперенным. Он не был любовником Даны, обратившись в золото. Это претерпели ваши боги от Юпитера.

(9) Но Сын Божий рожден не от прелюбодеяния, и та, которая была Его Матерью, не имела мужа.

Но прежде я скажу о природе Его, а отсюда будет понятно свойство рождения Его.

(10) Я уже сказал, что Бог сотворил весь этот мир словом, разумом и силою.

Известно, что и у ваших философов Logos, то есть, Слово и Разум, считается художником вселенной. Ибо Зенон признает его за такого деятеля, который все расположил в порядке. Он же называет его и роком, и богом, и душою Юпитера, и необходимостью всех вещей. Клеанф все это приписывает Духу, который, по его мнению, проникает вселенную.

(11) И мы Слову, Разуму и Силе, чрез что, как я сказал, Бог сотворил все, приписываем Дух, как собственную природу, в которой находится и слово, когда она возвещает, и разум, когда она чертит планы, и сила, когда она осуществляет планы. Мы узнали, что Он (Логос) исшел от Бога и благодаря исхождению рожден, и потому Он есть Сын Божий и назван Богом по причине единства природы, ибо и Бог есть Дух.

(12) И хотя луч удаляется от солнца, часть от целого; однако солнце находится в луче, и субстанция при этом не отделяется, но распространяется. Так от Духа — Дух и от Бога — Бог, как свет, зажженный от света. Материя, источник, остается целою и неуменьшенною, хотя бы ты заимствовал от нее очень много ветвей.

(13) Так, что произошло от Бога, есть Бог и Сын Божий, и оба один. Так Дух от Духа, Бог от Бога, различаясь но порядку, а не по числу, по степени, а не по качеству. Бог не отделяется от источника, но распространяется.

(14) Итак этот Луч Божий, снишедши в некоторую Деву, и плоть, образовавшаяся в утробе ее, рождается человеком, соединенным с Богом, о чем всегда раньше предсказывалось. Плоть, одушевленная Духом, питается, растет, говорит, учит, делает, и есть Христос.

Примите на время это повествование, как сходное с вашими повествованиями, пока я не покажу, как Христос доказывает Себя, и кто у вас составил басню такого рода для ниспровержения этой истины. Знали и иудеи, что придет Христос, так как им говорили об этом пророки.

(15) Иудеи и теперь ожидают Его пришествия, и неверие их в совершившееся уже пришествие составляет главнейший предмет нашего спора с ними. Ибо так как означены два Его пришествия, — первое, которое уже совершилось в уничижении человеческом, — второе, которое наступит при конце мира в очевидном божественном величии; то они, не поняв первого, сочли второе за одно только, как предсказанное более ясно, и его ожидают,

(16) поелику они не поняли первого пришествия (если бы поняли, то уверовали бы; если бы уверовали, то получили бы спасение); то вина их заслуживает наказания. Они сами читают в своих книгах, что они будут лишь бы премудрости и разума и что не будут пользоваться глазами и ушами.

(17) Того, в Ком они видели простого человека вследствие унижения Его, они должны были считать магом за необыкновенную силу Его; ибо Он словом изгонял из людей демонов, возвращал зрение слепым, очищал прокаженных, укреплял пораженных параличом, давал мертвым снова жизнь, господствовал над самыми стихиями, усмиряя бури и ходя по волнам. Такими делами Он ясно показывал, что Он есть Слово Божие, то есть, Логос, — Слово первоначальное, перворожденное, имеющее спутниками силу и разум и укрепленное духом, Тот же, Который все творил и сотворил Словом.

(18) За то, что Он Своим учением обличал книжников и вождей иудейских, в особенности же за то, что весьма многие делались последователями Его, эти книжники и вожди так ожесточились против Него, что наконец, представив Его к Пилату Понтийскому, правившему в то время Сириею со стороны Рима, насильственно истребовали у него согласия отдать им Иисуса на распятие. Он и Сам предсказал, что они так поступят с Ним, и не только Он, но и древние пророки задолго до Него.

(19) Он, даже пригвожденный ко кресту, показал много знамений своей смерти. Ибо Он добровольно Испустил дух со словом, прежде нежели палач совершил свое дело. В то же самое время произошло затмение солнца среди дня. Это затмение считали обыкновенным те, которые не знали, что оно было предсказано о Христе. И однако рассказ об этом мировом событии находится в ваших архивах.

(20) После того как Он снят был со креста и положен во гроб, иудеи приставили к Нему с особенною бдительностью военную стражу, чтобы ученики Его, унесши тело Его, не могли обманывать легковерных людей. Этого они опасались потому, что Он сам прежде говорил, что Он в третий день воскреснет.

(21) Но вот в третий день, после того как земля внезапно потряслась, камень от гроба отвалился, и стража от ужаса попадала, ничего не было найдено во гробе. кроме одежды погребенного, хотя при этом не было видно никого из учеников Его.

(22) Тем не менее начальники, для которых весьма важно было объявить этот факт преступным делом учеников, держать народ в рабском отношении к себе и отклонить его от веры в Него, распустили слух, что Он украден учениками. Ибо Он не явился в народ с одной стороны для того, чтобы не освободить безбожных от заблуждения, а с другой — для того, чтобы вера, которой предназначена великая награда, имела возможность доказать себя.

(23) С некоторыми же учениками провел 40 дней в Галилее, стране иудейской, уча их тому, чему они потом должны были учить других. Затем, возложив на них обязанность проповедования по всей вселенной. Он взят был на небо окружившим Его со всех сторон облаком. Это гораздо вероятнее, чем то, что у вас Проклы, обыкновенно, утверждают о Ромуле.

(24) Пилат, сам уже по своему убеждению христианин, сообщил все это относительно Христа тогдашнему императору, Тиберию. Да и сами императоры открыто признали бы то, что сообщено им о Христе, если бы не были необходимы миру, или если бы христиане могли быть императорами.

(25) Ученики, согласно повелению своего божественного Учителя, распространились по вселенной. И сами они, много добровольно претерпевши от преследователей иудеев, конечно, за твердость в истине, наконец в Риме пролили христианскую кровь по жестокости Нерона.

(26) Но мы представим вам более достоверных свидетелей Христа, тех самых, которым вы поклоняетесь. Если я для того, чтобы вы верили христианам, приведу таких свидетелей, ради которых вы не верите им, то такое свидетельство имеет большое значение.

(27) Однако это — сущность нашего учения, это происхождение нашей секты и нашего учения с ее Основателем, как мы узнали. Может быть, теперь уж никто не будет выдумывать того, что позорило бы нас. Может быть, теперь уж никто не будет верить ничему другому, касающемуся нас, потому что никому не позволительно лгать в деле своей религии. Ибо кто объявляет предметом своего почитания не то, что он на самом деле почитает, тот отрицается от того, что он почитает, и переносит почитание на нечто другое и следовательно уже не почитает того, от чего он отрекся.

(28) Мы объявляем и объявляем публично, и израненные и окровавленные во всеуслышание говорим вам, подвергающим нас пыткам: Бога мы почитаем чрез Христа.

Считайте Его за человека, но Бог хочет, чтобы чрез Него и в Нем Его познавали и почитали.

(29) Иудеям я отвечаю, что и сами они научились почитать Бога чрез человека Моисея. Грекам возражаю, что Орфей в Пиерии, Музей в Афинах, Меламп в Аргосе, Трофоний в Беотии обязали людей посвящать себя в известную секту. Если обратить взор и на вас, властители народов, — Помпилий Нума, который установил у римлян весьма трудные суперстиции, был человек.

(30) Да будет позволено и Христу открыть божество, как свою собственную природу. Он не должен был делать то, что делал Нума, именно: людей грубых и диких устрашать множеством богов, которым надлежало бы служить, и чрез это приводить их к гуманности. Напротив, Он должен был открыть глаза к познанию истины у людей уже образованных и обольщенных своим образованием.

(31) Итак узнайте, истинно ли божество Христа. Если оно таково, что те, которые узнали его, делаются добрыми; то отсюда уже следует, что они отказываются от всяких ложных богов, особенно же таких, которые скрываясь под именами и изображениями мертвецов, стараются снискать у людей веру в себя, как богов, посредством некоторых знамений, чудес и пророчеств.

22

И поэтому мы говорим, что есть некоторые духовные существа. Имя их не ново: о демонах знают философы. Сам Сократ ожидал мнения демона. Как было ему не ожидать его? Говорят, что он с детства находился в нем, отклоняя его, конечно, от добра.

О них знают все поэты, и необразованная толпа весьма часто употребляет их в своих проклятиях; ибо и сатану, главу этого злого рода, народ как бы инстинктивно объявляет в тех же проклятиях. И Платон также не отрицал ангелов.

Даже маги существуют для того, чтобы быть свидетелями того и другого имени. Но каким образом от некоторых ангелов, сделавшихся злыми по собственной воле, произошел еще более злой род демонов, осужденный Богом вместе с их предками и с тем главою, о котором я сказал, об этом сообщается в Священном Писании. Теперь нужно достаточно сказать о деятельности их. Деятельность их состоит в ниспровержении человека. Так искони злоба этих духов направлена была на погибель человека. Поэтому телу его они причиняют болезни и тяжелые удары, а в душе производят внезапные и неестественные проявления путем насилия. Да ту и другую часть человеческого существа они легко действуют благодаря проницательности и тонкости своей натуры. Духовным силам можно делать многое. Так как они невидимы и не осязаемы, то открываются скорее в результатах своих, чем в самых действиях.

Это бывает тогда, когда какой либо скрытый яд ветра уничтожает древесные и хлебные плоды на цвету, лишает их жизни в почках, наносит им вред во время созревания, или когда воздух, принесенный тайным образом, распространяет заразу.

Совершенно таким же тайным образом демоны и ангелы наносят вред душе, возбуждая в ней бешенство, или гнусное безумие, или жестокие страсти с разными заблуждениями. Между этими заблуждениями главное то, что они, пленив и обольстив души людей, рекомендуют им идолослужение для того, чтобы чрез фимиамные и кровавые жертвы идолам доставить себе самим любимую пищу. И какая пища для них лучше, как не та, чтобы отклонять людей от размышления ибо истинном Боге путем ложных чар? Я объясню и то, какие обманы они делают и как. Всякий дух — быстр: таковы ангелы и демоны. Поэтому в одно мгновение они всюду находятся. Вся вселенная для них — одно место. Что бы где ни делалось, об этом они столь легко знают, как легко и возвещают. Я. конечно, виновниками зла они всегда бывают, а виновниками добра никогда не бывают. Распоряжения Самого Бога я тогда они узнавали из речей пророческих и теперь узнают из чтений Священного Писания.

Узнав таким образом отсюда нечто будущее, они соперничают с Божеством, когда крадут пророчества. А с каким лукавством они представляют двусмысленные результаты в изречениях оракулов, об этом знают Крезы, знают Пирры. Впрочем пифийский оракул объявил, что черепаха варилась с бараниной. Это он сделал так, как я сказал выше, именно: он в один момент побывал в Лидии. Так как они обитают в воздухе, находятся в соседстве с звездами и вращаются среди облаков, то они знают, что готовится на небе, и потому они возвещают о дождях, которые они уже ощущают. Они являются истинными целителями болезней. Ибо они сначала наносят болезни, потом приписывают ради чуда лекарства новые или противоположные, затем перестают наносить болезни, а люди полагают, что они исцелили их от болезней.

Зачем мне поэтому говорить о прочих ложных действиях демонов: о явлениях Касторов, о воде, которую весталка носила ситом, о корабле, который был притащен поясом, о бороде, которая сделалась красною вследствие прикосновения к ней? Все это делалось ими для того, чтобы камни признавали за богов, чтобы истинного Бога не искали.

23

Далее, если и маги производят привидения и бесчестят души уже умерших; если они убивают детей для пророчества; если они представляют много чудесного при помощи шарлатанских фокусов; если они наводят сны, располагая помогающей им силою раз навсегда приглашенных ими ангелов и демонов, чрез которых пророчествуют, обыкновенно, и козы и столы то насколько больше эта сила по собственному желанию и ради себя будет стараться всячески делать то, что она делает для других? Или, если и ангелы и демоны делают то же, что и ваши боги, то где же превосходство Божества, о Котором, конечно, должно думать что Оно могущественнее, выше всего?

Не лучше ли поэтому предполагать, что те, которые выдают себя за богов, так как делают то, что заставляет признавать богов, — сами боги, чем считать богами тех, которые одинаковы с ангелами и демонами? Разность мест производит, я полагаю, то, что вы в храмах считаете богами тех, которых в других местах не признаете богами; что вам кажется, что тот, кто пробегает чрез священные крыши, безумствует не так, как тот, кого перепрыгивает чрез соседние крыши, и что одна сила обнаруживается в том, кто режет половые органы или руки, а другая — в том, кто режет себе горло.

Результаты безумия одинаковы, и причина, побуждающая к этому, одна. Но доселе мы приводили доказательства словесные, а теперь уж приведем вещественные, из которых видно будет, что одна и та же природа принадлежит тому и другому имени.

Пусть будет поставлен здесь же пред вашим трибуналом такой человек, о котором было бы известно, что он одержим демоном. Лишь только любой христианин прикажет этому духу говорить, то он сознается, что он настолько действительно есть демон, насколько в другом месте ложно есть Бог. Пусть также будет приведен кто либо из тех, о которых думают, что они действуют под непосредственным влиянием Бога, которые, дыша над жертвенником, воспринимают божество из гари, которые лечатся изрыгая, которые пророчествуют при сильном дыхании. Если самая ваша Дева Небесная, обещательница дождей; если самый ваш Эскулап, профессор медицины, сохранивший жизнь Сокордию, Тенацию и Асклепиодоту, имеющим умереть на другой день, не признаются христианину в том, что они демоны, не дерзая обманывать его: то тут же пролейте кровь этого наглейшего христианина, Что очевиднее этого дела?

Что убедительнее этого доказательства? Простота истины осязательна, сила ее находится при ней, ничто не может возбудить подозрение. Вы будете говорить, что это делается посредством магии или посредством какого–либо подобного обмана, в том случае, если ваши глаза и ваши уши позволят вам. Что же может быть выставлено против того, что показывается с очевидною истинностью? С одной стороны, если они действительно боги, то для чего обманывают, называя себя демонами? Или, быть может, для того, чтобы нам повиноваться? В таком случае ваши боги подчинены христианам. Те же не должны считаться богами, которые подчинены человеку, врагу своему, хотя он нечто делает для бесчестия их. С другой стороны, если они демоны или ангелы, то для чего они в других местах объявляют себя богами? Как те, которые считаются богами, не захотели бы называть себя демонами, если бы они действительно были боги, чтобы не отнять у себя величия; так и те, которых вы прямо называете демонами, не дерзали бы в других местах выдавать себя за богов, если бы те, именами которых они пользуются, действительно, были боги, Ибо они боялись бы злоупотреблять величием, принадлежащим существам, без сомнения, наивысшим и таким, каких должно бояться. Поэтому нет тех богов, которых вы признаете. Если бы они существовали, то не объявляли бы себя демонами и не отказывались бы от того, что они боги. Итак, когда та и другая сторона отрицает бытие богов, то знайте, что и там и здесь одни и те же существа — демоны. Теперь вам должно искать богов. Ибо вы видите, что те — демоны, которых вы прежде считали богами. Благодаря нам, вы узнаете от тех же своих богов не только то, что ни они сами, ни подобные им — не боги, но и то, кто же есть Бог;

Тог ли, Которого мы, христиане, проповедуем, и один ли только Он; — так ли должно веровать в Него и так ли почитать Его, как требует религия и культ христиан. Они тогда же скажут: кто тот Христос с своею баснею? Обыкновенный ли Он человек или маг? Украден ли Он из гроба после смерти своими учениками?

Находится ли теперь в аде? Не находится ли Он скорее на небесах, откуда имеет придти среди колебания всего мира, при трепете вселенной, при стонах всех людей, кроме христиан, как Божия Сила, Божий Дух, как Слово, Мудрость, Разум и Сын Божий. И они пусть смеются вместе с вами над всем тем, над чем вы смеетесь.

Пусть они отрицают, что Христос будет судить всякую душу от века по воскресении ее тела. Пусть они говорят, что этот суд достался Миносу и Радоманту, как думает Платон и поэты. Пусть по крайней мере они удалят знаки своего позора и поношения.

Пусть они отрицают то, что они — нечистые духи, что однако можно видеть из их пищи, крови, дыма, смрада сожженных животных и из сквернейших речей их пророков.

Пусть они откажутся от того, что они вместе с своими почитателями и своими делами предназначены к тому же судному дню. Но вся эга наша власть и сила над ними зависит от произнесения имени Христа и от напоминания о том, что им предстоят великие наказания от Бога чрез Судию Христа. Они, боясь Христа в Боге и Бога во Христе, покоряются рабам Бога и Христа. Так они, по нашему повелению, выходят из тел вследствие простого прикосновения наших рук и дуновения наших уст, будучи устрашены мыслию о вечном огне, против собственного желания, с скорбью и стыдом, в присутствии вас. Вы, верящие им, когда они лгут, верьте им, когда они говорят правду о себе. Никто не лжет для собственного унижения; напротив, всякий лжет скорее для своего возвышения. Поэтому нужно верить им более тогда, когда они сознаются во вред себе самим, чем тогда, когда они отрицаются в пользу свою.

Да, эти свидетельства ваших богов, обыкновенно, увеличивают число христиан. Как часто мы, веря им, веруем чрез Христа и в Бога. Они сами воспламеняют веру в наше Писание; они сами созидают дерзновение нашей надежды. Вы почитаете их, как мне известно, даже кровью христиан. Поэтому они не желали бы лишиться вас, слуг столь полезных и столь покорных, и не желали бы, чтобы христиане когда либо изгоняли их из вас, если бы им возможно было лгать при христианине, желающем доказать вам истину.

24

Все это признание их, которым они отрицают то, что они боги, и утверждают, что нет другого Бога, кроме Того единого, Которому мы предали себя, достаточно сильно опровергает обвинение в оскорблении языческой религии вообще и римской в особенности. Ибо если нет на самом деле богов, то нет на самом деле и религии.

Если нет религии, потому что нет на самом деле богов, то, конечно, мы не виновны в оскорблении религии. Напротив, обвинение переходит на вас: вы ложь почитаете, а истинную религию истинного Бога не только презираете, но даже и преследуете, и потому вы именно те, которые совершаете преступление действительной иррелигиозности. Но положим, что то верно, что ваши боги на самом деле боги, и в таком случае не должны ли вы согласиться с тем общим мнением, что есть какое–то Существо высочайшее и могущественнейшее, Глава мира, имеющая совершеннейшее величие. Ибо по общему представлению Божества власть высочайшего господства находится в руках одного Существа, функции же Его принадлежат многим. Так, например, Платон говорит, что великого Юпитера сопровождает на небе толпа богов и демонов. Поэтому на ряду с этим богом должно почитать также прокураторов, префектов и наместников его. Если бы это было и так, то какое преступление совершает тот, кто для снискания у императора большей милости делает то, что может, на него возлагает свое упование, имя императора, как имя Бога, никому другому не приписывает, так как и называть и дозволять называть кого либо другого, кроме императора, императором считают уголовным преступлением? Пусть одна почитает Бога, а другой — Юпитера; пусть один молящиеся руки простирает к небу, а другой — к жертвеннику Фидеи; пусть один во время молитвы исчисляет облака, если этому вы верите, а другой — лякунарии; пусть один посвящает своему Богу свою душу, а другой — душу козла. Смотрите, не заслуживает ли названия иррелигиозности лишение свободы религии и запрещение выбора Божества, когда мне не позволяют почитать Того, Кого я хочу, но принуждают меня почитать того, кого я не хочу. Никакой Бог, да даже никакой человек не пожелает почитания принужденного. Поэтому и египтянам дозволена была их глупейшая религия, требовавшая обоготворения птиц и зверей и подвергавшая смерти того, кто убьет кого либо из таких богов. И всякая провинция и всякий город имеет своего бога, так например: Сирия — Атаргату, Аравия — Дузара, Норики — Белена, Африка — Целесту, Мавритания — своих царевичей. Я поименовал, полагаю, провинции римские, и однако боги их не римские, потому что в Риме почитаются только те боги, которые почитаются во всей Италии по муниципальному праву, именно: Дельвентин Казиниенский, Визидиан Нарниенский, Анхария Анскуманская, Норция Волсивиенская, Валенция Окрикуланская, Гостия Сутринская и Юнона Фалиская, получившая прозвание в честь отца Curis. Но нам одним воспрещается собственная религия. Мы оскорбляем римлян и не считаемся римлянами, потому что мы почитаем не римского бога. Хорошо, что тот Бог, Которому все мы принадлежим, желаем ли мы этого, или не желаем, есть Бог всех людей. Но ваше право дозволяет почитать, кого угодно, кроме истинного Бога, как будто Тот, Кому мы все принадлежим, не есть поэтому Бог всех людей.

25

Мне кажется, что я достаточно решил вопрос о ложном и истинном Божестве, представив прочные доказательства, основанные не только на соображениях разума, но и на свидетельствах тех самих, которых вы считаете богами, так что не должно было бы больше и рассуждать об этом предмете. Но так как протестует собственно авторитет римского имени, то я не оставлю без опровержения возражения, вызываемого предрассудком тех лиц, которые говорят: римляне, благодаря своей тщательней шей религиозности, подняты на такую высоту, что овладели вселенною, и что боги их, действительно, существуют, так как те, которые более других служат им, более других и процветают. Конечно, эта награда дарована римлянам их богами в качестве прерогатива. Стеркул, Мутун и Ларентина увеличили власть их. Ибо я не могу подумать, чтобы чужеземные боги более пожелали помогать чужому народу, чем своему, и чтобы предали людям заморским отечественную землю, где сами они родились, воспитались, прославились и были погребены. Цибела, вероятно, предвидела, если она полюбила Рим в память троянского народа, своего туземца, которому она покровительствовала во время войны с греками; если она постаралась перейти на сторону мстителей, о которых ей известно было, что они покорят Грецию, победительницу Фригии. Поэтому и в наше время она представила осязательное доказательство своего величия, обращенного на Рим: по отнятии М. Аврелия у государства святейший архигалл в девятый день тех же календ, в который приносил в жертву нечистую кровь, обрезывая свои руки, издал обычные повеления о здоровье императора Марка уже умершего. О медлительные вестники, о запоздавшие донесения, благодаря которым Цибела не узнала раньше о смерти императора! Право, христиане должны были бы смеяться над такою богинею. Но и Юпитер, забыв известную Идейскую пещеру, и медные тарелки корибантов, и приятнейший запах своей кормилицы, не тотчас дозволил бы подчинить свой Крит римской власти. Не предпочел ли бы он всякому Капитолию известную свою могилу, чтобы господствовала над миром скорее та страна, которая скрыла его прах? Желала ли бы и Юнона, чтобы. любимый ею пунический город, который она предпочла даже Самосу, был разрушен чужим народом, да и к тому же произошедшим от Энея? Я знаю следующее: здесь было ее оружие, здесь бела ее колесница, уже и тогда богиня и стремилась и содействовала тому, чтобы он, Карфаген, был повелителем народов, если только судьба как–нибудь дозволит. Эта несчастная супруга и сестра Юпитера не имела силы противодействовать судьбе. Впрочем сам Юпитер повинуется ей. И однако римляне судьбе, предавшей им Карфаген против воли и желания Юноны, не оказали и столько чести, сколько они оказали продажнейшей блуднице Ларентине. Известно, что очень многие боги ваши были царями. Если они потому имеют силу передавать царскую власть, что сами были царями, то от кого они сами получили ее? Кого почитали Сатурн и Юпитер? Я полагаю, какого–нибудь Стеркула. Но римляне с своими индигитаментами позднее их. Хотя некоторые из ваших богов не царствовали, однако царствовали другие, которые не почитали их, потому что они еще не считались богами. Поэтому власть давать царства принадлежит другим, так как были царства гораздо раньше, чем появились эти боги. Но как не основательно величие римлян приписывать заслугам религиозности, когда религия начала делать успехи после власти или царства! Хотя уже Нума измыслил религиозные суеверия, однако известно, что культ римлян не имел еще тогда ни изображений, ни храмов. Религия была экономна, обряды бедны, и не было Капитолия, возвышающегося до неба. Тогда были только случайные жертвенники из земли, только самосские жертвенные сосуды, издававшие смрад, и самого бога нигде не было, ибо искусства греков и этрусков тогда еще не наполнили Рима скульптурными изображениями. Итак римляне не были религиозны прежде, чем стали велики, и следовательно они не потому велики, что религиозны. И каким образом могли сделаться великим чрез религию те, у которых величие произошло из иррелигиозности? Ибо, если я не ошибаюсь, всякого рода господство или власть ищется путем войны и распространяется путем победы. Но войны и победы состоят в завоевании городов и очень часто в разрушении их. Это дело не бывает без оскорбления богов. Ибо тогда вместе с крепостями разрушаются и храмы, вместе с гражданами умерщвляются и жрецы, вместе с мирским имуществом похищается имущество и церковное. Итак сколько святотатств римлян, сколько и трофеев; столько триумфов над богами, сколько триумфов и над народами; столько добыч, сколько доселе остается изображений плененных богов. И эти боги принимают молитвы от своих врагов и тем, которым. они должны были бы воздавать скорее за оскорбление, чем за почтение, дают власть без конца. Впрочем, так как они лишены всякого чувства, то их безнаказанно оскорбляют и бесполезно почитают. Конечно, нельзя согласиться с тем, чтобы, благодаря религиозности, сделались великими те, которые, как мы сказали, делались такими по мере того, как оскорбляли религию, или которые оскорбляли ее по мере того, как делались великими. И те, царства которых подпали власти Рима, были не без религий, когда теряли царства.

26

Итак смотрите, не Тот ли раздает царства, Которому принадлежит не только управляемый мир, но и сам управляющий человек? Не Тот ли устроил в мире смену царств по известным периодам, Который был прежде всякого времени и создал самое время? Не Тот ли, при Котором род человеческий некогда существовал без государства, возвышает и низвергает царства? Зачем вы обманываете себя? Лесной Рим был раньше некоторых своих богов. Он царствовал прежде, чем воздвигнута была такая гордость Капитолия? Царствовали и вавилоняне прежде понтификов, и лидяне прежде квиндецемвиров, и египтяне прежде салиев, и ассирияне прежде люперков, и амазонки прежде весталок. Наконец, если римские боги дают царства, то в таком случае Иудея, как презрительница всех языческих богов, никогда не царствовала бы.

Вы, римляне, некогда оказали честь ее Богу жертвами, храму — подарками, народу — союзами. Вы никогда не господствовали бы над нею, если бы она не согрешила против Христа.

27

Этого достаточно для опровержения обвинения в оскорблении богов. Чтобы не казалось, что мы оскорбляем их, мы доказали, что их нет. Поэтому мы, будучи вызваны вами для жертвоприношения, отказываемся от этого по честности своей совести, от которой мы знаем, кому достаются эти жертвы, назначенные кумирам и посвященные человеческим именам. Но некоторые считают безумием то, что мы предпочитаем упорство спасению, так как могли бы и приносить жертвы публично, и отходить невинными, храня в душе свою веру. Да, вы даете нам совет, как обманывать вас; но мы знаем, откуда это происходит, кто все это делает, и как для ниспровержения нашей стойкости устрояется то лютая жестокость, то лукавое увещание. Конечно, дух демонов и злых ангелов, который, будучи нашим врагом вследствие своего падения и завидуя нам за милость Божию к нам, ведет войну против нас чрез ваши души, направленные и настроенные путем тайного внушения ко всякому извращению суда, ко всякой жестокой несправедливости, о чем мы сказали в начале. Ибо хотя вся сила демонов и духов этого рода подчинена нам, однако они, как худые рабы, соединяют с страхом дерзость и желают оскорблять тех, которых в другое время боятся. Конечно, и страх возбуждает ненависть. Кроме того, отчаянное состояние их вследствие предварительного осуждения (ех praedamnatione) считает утешением для себя пользоваться теперь злобою, пока замедляется наказание. И однако они, будучи схвачены, подчиняются и покоряются своему положению и вблизи умоляют тех, против которых издали вооружаются. Итак, когда они восстают против нас, во власти которых находятся, по образу взбунтовавшихся смирительных домов, или тюрем, или рудокопней, или штрафных домов этого рода, сознавая, что они не равны и что тем более потерпят, то мы невольно противостоим им, как равные, и сражаемся, упорствуя в том, на что они нападают, и никогда более не торжествуем, как тогда, когда нас осуждают за твердость веры.

28

Так как легко можно видеть, что несправедливо принуждать свободных людей приносить жертвы, когда они этого не хотят (в других случаях для совершения божественного дела требуется, конечно, свободное произволение), то, разумеется, должно считать нелепостью, если бы один стал принуждать другого почитать тех богов, которых он должен бы умилостивлять сам для собственного блага. Не мог ли тогда последний сказать первому по праву свободы: я не желаю, чтобы ко мне Юпитер был милостив; ты кто? Пусть разгневанный Янус приходит ко мне с каким угодно челом. Что у тебя со мною? Вы, конечно, теми же духами научены принуждать нас приносить жертвы за здоровье императора. Как на вас возложена необходимость принуждать, так на нас — обязанность сопротивляться. Итак дошли до второго обвинения, до обвинения в оскорблении еще более священного величия, так как вы оказываете императору большее благоговение и с большим расчетом боитесь его, чем самого Юпитера Олимпийского. И это правильно, если бы вы только понимали. Ибо всякий живой не сильнее ли любого мертвого? Но вы это делаете не по размышлению, а по страху пред немедленно действующею властью. Поэтому вы и здесь оказываетесь нерелигиозными к своим богам, ибо вы более страшитесь человеческой власти.

Наконец у вас скорее нарушается клятва всеми богами, чем одним гением императора.

29

Если те, которым приносят жертвы, могут даровать императору или вообще всякому человеку здоровье; если ангелы или демоны, духи злейшие по своему существу, совершают какое–либо благодеяние; если погибшие сохраняют; если осужденные освобождают; если наконец мертвые охраняют живых, что вы признаете: то пусть все это наперед будет установлено, и тогда осуждайте нас за оскорбление императорского величия. Ведь, конечно боги ваши прежде всего охраняли бы свои статуи, изображения и храмы, что, как я полагаю, тщательно караулят императорские воины. Даже самый материал, из которого они сострят, происходит, я думаю, из рудников императорских, и все храмы вполне зависят от воли императорской. Наконец многие боги уже испытали гнев императорский. Только благодаря установившемуся обычаю приносят им дары и оказывают привилегию.

Поэтому, каким образом те, которые находятся во власти императора и которые подчинены ему, могут иметь здоровье императора в своей власти? Кажется, что они могут давать императору то, что скорее сами получают от него. Итак мы совершаем преступление против величия императоров потому, что не подчиняем их вещам их, потому, что не возбуждаем смеха исполнением долга (de jfficio) о их здоровье, думая, что оно не находится в свинцовых руках. Но религиозны вы, которые ищете его (здоровья) там, где его нет, просите его у тех, которыми оно не может быть дано, презрев Того, во власти Которого оно находится. Да кроме того, вы восстаете против тех, которые умеют просить его, которые и могут выпросить, так как умеют просить его.

30

Ибо мы просим императорам здоровья у Бога вечного, у Бога живого, у того Бога, благоволения Которого и сами императоры желают по преимуществу. Они знают, кто дал им власть. Они, как люди, знают и то, кто дал им душу. Они чувствуют, что тот один только есть Бог, во власти Которого они находятся, по отношению к Которому они вторые, после Которого первые, Который прежде всех богов и выше всех богов. почему и не так, когда Он выше всех людей живых и превосходит мертвых? Они размышляют о том, доколе простирается сила их власти, и потому признают Бога. Они сознают, что они сильны чрез Того, против Которого они не могут быть сильны. Но пусть наконец император завоюет небо, — пусть повезет плененное небо во время своего триумфа, пусть пошлет на небо стражу, пусть наложит на небо подать. Не может он этого сделать. Потому Он и велик, что меньше неба. Ибо и сам он принадлежит Тому, Кому принадлежит небо и вся тварь. Откуда он и император, откуда и человек, прежде чем сделался императором. Оттуда у него и власть, откуда и дух. Туда христиане обращаются с распростертыми руками, потому что они невинны, — с обнаженною головою, потому что мы не стыдимся, — без суфлера (sine monitore), потому что мы молимся от сердца. Мы всегда молимся за всех императоров, чтобы жизнь их была продолжительна, чтобы власть безмятежна, чтобы семья безопасна, чтобы войска храбры, чтобы сенат верен, чтобы народ честен, чтобы государство было спокойно, и о всем том, чего желает человек и император. Всего этого я не могу просить ни у кого другого, кроме Того, от Которого, как я знаю, получу, так как и сам Он таков, Который один только дает, и я такой, которому Он должен дать: я — Его раб, который один только почитает Его, который не щадит жизни за Его учение, который приносит Ему жертву самую лучшую и самую тучную, которую сам Он повелел, — молитву, происходящую он плоти целомудренной, от души невинной, от духа святого, а не зерна фимиама величиною в один асс, не соки аравийского дерева, на дне капли вина, не кровь негодного, отжившего свой век быка, и не совесть, извращенную после всех этих мерзостей.

Когда у вас осматриваются жертвы порочнейшими жрецами, то я удивляюсь, почему исследуются внутренности жертвенных животных, я не внутренности самих жертвоприносителей? Итак нас, распростерших руки к небу, могут скрести когтями, могут распяливать на крестах, могут подвергать огню, могут пересекать горла мечами, могут бросать зверям: самое положение молящегося христианина удобно для всякого рода казней. Итак вы, добрые правители, делайте это, истязайте душу, приносящую молитву Богу за императора. Там преступление, где истина и преданность Богу.

31

Теперь мы польстили императору и выдумали те желания, о которых мы сказали, конечно для избежания насилия. Без сомнения, такая выдумка полезна. Ибо вы дозволяете нам доказывать все то, что мы защищаем. Итак ты, думающий, что мы вовсе не заботимся о благосостоянии императоров, посмотри в Слово Божие в наше Писание, которого и сами мы не скрываем, и которое очень многие случайности доставляют чужим, сторонним. Узнайте из него, что нам для выражения обильного благожелания повелено молить Бога даже за врагов и просить у Него благ гонителям нашим. Кто же большие враги, гонители христиан, как не те, за оскорбление величия которых нас осуждают? Впрочем оно (Писание) прямо и ясно говорит: молитесь за царей, за начальников и власти, чтобы у вас было все спокойно (1 Тим. 2:2). Ибо когда глава лишается спокойствия, то его лишаются и все члены ее, и хотя мы считаем себя чуждыми беспорядков, но и мы находимся в каком либо подверженном бедствию месте.

32

Есть у нас другая, большая нужда молиться за императоров, также за всякий род власти и за римское государство. Мы знаем, что предстоящая всему земному шару величайшая катастрофа и самый конец мира, грозящий страшными бедствиями, замедляется римскою властью. Мы не хотим испытать этой катастрофы и этого конца, и потому, когда молимся об отсрочке этого, то этим самым содействуем продолжению римского государства. Но мы и клянемся, только не гениями императоров, а благоденствием их (per salutem), которое важнее всяких гениев. Не знаете ли вы, что гениями называются демоны, откуда уменьшительное название демонии (daemonia)?.

Мы в императорах видим судей Бога, Который поставил их начальниками над народами.

Мы знаем, что в них есть то, чего Бог пожелал, и потому хотим, чтобы благо клятву. Но мы, обыкновенно, заклинаем демонов, то есть, гениев, чтобы изгнать их из людей, и не клянемся, чтобы оказать им божескую честь.

33

Но что мне более сказать об уважении и почтении христиан к императору, на которого мы должны смотреть, как на лицо, избранное нашим Богом? Да, я по справедливости могу сказать: император больше наш, чем ваш, так как он поставлен нашим Богом. Вот почему я о благоденствии императора, как своего, забочусь более, чем кто–либо другой, не тем только, что прошу его у Того, Который может даровать, и не тем только, что прошу я, такой, который заслуживает исполнения просьбы, но и тем, что, поставляя величие царя ниже величия Бога, я вверяю его Богу, Которому одному только и подчиняю его. Я подчиняю его Тому, с Кем не равняю. Ибо я не буду называть императора Богом или потому, что не умею лгать, или потому, что не дерзаю смеяться над ним. Если он человек, то человеку подобает уступить Богу, Достаточно ему носить имя императора. Велико и это имя, дарованное ему Богом. Кто называет его Богом, тот утверждает, что он не император: если он не человек, то и не император. Ему даже во время его триумфа, когда он находится на возвышеннейшей колеснице, напоминают, что он человек. Ибо к нему сзади привязывают раба, который говорит: посмотри, кто за тобою; помни, что ты человек.

И, конечно, то его особенно радует, что он блестит такою славою, что ему нужно напоминать, что он человек. Он был бы меньше. Если бы его в то время называли Богом, потому что его называли бы ложно. Он больше становится от того, что его призывают не называть себя Богом.

34

Август, основатель империи, не хотел называться даже владыкою (dominus), ибо и это когномен Бога. Конечно, я могу называть императора dominus, владыкою, но в общеупотребительном смысле, когда меня не принуждают произносить слово dominus, владыка, вместо Deus, Бог. Впрочем я свободен по отношению к нему, ибо у меня один только Владыка — Бог всемогущий, вечный, тот самый, который есть Владыка и его самого. Каким образом владыка есть тот, кто есть отец отечества? Да и имя любви приятнее имени власти, и главы семейств чаще называются отцами, чем владыками, domini. Тем более император не должен называться Богом, так как это есть лесть не только гнуснейшая, но и опаснейшая. Если бы ты, имея одного императора, стал этим именем называть другого, то не нанес ли бы ты этим самым величайшего и непростительнейшего оскорбления тому, которого имеешь, и не подверг ли бы опасности того, которого называешь? Ты, желая, чтобы Бог был милостив к императору, будь почтителен к Богу. Перестань верить, что есть другой Бог, и говорить, что и тот есть Бог, который нуждается в Боге. Если лесть не стыдится лжи, называя императора Богом, то пусть убоится она по крайней мере несчастия. Преступно называть императора Богом до его апофеоза.

35

Итак христиане — общественные враги, потому что они не воздают императорам почестей ни пустых, ни ложных, ни безрассудных, потому что они, как люди истинной религии, проводят праздники их скорее добросовестно, чем распутно.

Конечно, великое дело выносить в публичные места кадильницы, очаги и постели, бражничать по улицам, давать городу безобразный вид шинка, делать грязь вином, бегать шайками для оскорблений, для бесстыдств, для возбуждения плотских похотей.

Неужели общественная радость выражается общественным позором? Неужели то прилично торжественным императорским дням, что другим дням не прилично? Те, которые соблюдают порядок из уважения к императору, нарушают ли его ради императора? Разнузданность дурных нравов может ли быть благочестием, и случай к роскоши может ли считаться уважением? О, мы по справедливости достойны осуждения!

Ибо почему мы проводим императорские дни целомудренно, трезво и честно? Почему мы в торжественный день не увешиваем дверей лавровыми венками и не зажигаем светильников при ясном дневном свете? Почтенное дело облекать свой дом во время совершения общественного торжества в одежду какого–нибудь нового публичного дома.

Впрочем и в этом вашем почтении ко второму (императорскому) величию, за которое нас, христиан, обвиняют во втором безбожии, потому что мы не совершаем одинаково с вами императорских торжеств так, как совершать не дозволяет нам ни скромность, ни почтительность, ни целомудрие, и к чему побуждает скорее желание собственного удовольствия, чем благоразумие, — я желал бы показать вашу верность и честность, чтобы и отсюда видно было, что те хуже нас, христиан, которые не хотят считать нас римлянами, но хотят признавать в нас врагов римских императоров. К самим квиритам, к самому туземному народу семи холмов я обращаюсь с вопросом: щадил ли римский язык какого–либо своего императора? Свидетелями этого Тибр и школы зверей. Да, если бы природа покрыла сердца человеческие какою–либо прозрачною материею для пропускания света, то чьи сердца не оказались бы испещренными образами нового и нового императора, заботящегося о раздаче подарков? Это можно было бы видеть тогда даже в то время, когда кричат: «да умножит тебе Юпитер лета из наших лет». Христианин не умеет как произносить эти слова, так и желать нового императора. Но ты говоришь: такова чернь. Хотя чернь, однако, римская, и никто столько не мучит христиан, как чернь. Другие сословия, благодаря своему положению, покорны по совести. Из самого сената, от всадников, из лагеря, из самого дворца не дует ничем враждебным. Но откуда и Кассии, и Нигры, и Альбины.

Откуда те, которые преследовали императора между двумя лаврами? Откуда те, которые упражнялись в гимнастике, когда душили его? Откуда те, которые вооружившись вторгаются во дворец, будучи дерзче Сигериев и Парфениев? Из римлян, если не ошибаюсь, а, не из христиан. И все они на кануне восстания и совершали жертвоприношения за благоденствие императора, и клялись его гением, одно имя имея на устах, а другое в сердце, и христиан называли, конечно, общественными врагами. Но и те, которые теперь ежедневно открываются, как сообщники или одобрители злодейской партии, уцелевший остаток после поражения государственных преступников, какими свежими и ветвистыми лаврами украшали свои двери, какими высокими и блестящими лампами освещали вестибулы, какими изящными и роскошными подушками наполняли форум не для того, чтобы праздновать общественные радости, но для того, чтобы в торжество, чуждое своему сердцу, облечь желания собственного сердца и чтобы инавгурировать образ своей собственной надежды, причем они в сердце изменяли имя императора? Такие же услуги оказывают и те, которые вопрошают о жизни императоров астрологов, гаруспиков, авгуров и магов, к знанию которых, как произошедшему от ангелов отпадших и запрещенному Богом, христиане не прибегают даже и по своим делам. Кому же нужно разузнавать о продолжении жизни императора, кроме того, кто делает что–либо против него или желает, или надеется и ожидает чего либо после него? Ибо о продолжении жизни родственников спрашивают не с таким намерением, с каким о продолжении жизни господ. Один характер имеет любознательность родственников, а другой — любознательность рабов.

36

Если то верно, что врагами оказываются те, которые называются римлянами, то почему мы, которых считают врагами, исключаемся из числа римлян? Не можем ли и мы быть римлянами и быть врагами, так как врагами оказываются те, которые считались римлянами? Поэтому должное императорам почтение, уважение и верность состоит не в таких делах, которые могут совершать и враги для большего своего маскирования, но в таких, в которых Бог так же истинно открывается по отношению к императору, как необходимо Ему открываться по отношению ко всем людям. Конечно, и мы эти дела доброй души обязаны совершать не для одних только императоров. Мы никакого добра не совершаем под условием лиц, потому что мы ожидаем похвалы или награды не от человека, а от Бога, Требователя и Воздаятеля за безразличные (по отношению к лицам) благодеяния. Поэтому мы таковы же и к императорам, каковы к своим соседям. Ибо злое желание, злое дело, злое слово, злая мысль по отношению к кому бы то ни было нам одинаково воспрещаются. Все, что не дозволительно по отношению к императору, то не дозволительно и по отношению ко всякому другому человеку. Все, что не дозволительно ко всем, то тем более не дозволительно по отношению к тому самому, который столь велик по милости Бога.

37

Если нам повелевается, как я сказал выше, любить врагов своих, то кого нам ненавидеть? Равным образом если нам воспрещается воздавать оскорблением за оскорбление, чтобы самим не быть оскорбителями, то кого мы можем оскорблять? Об этом вы сами можете знать. Ибо сколько раз вы свирепствовали против христиан то по собственному желанию, то из повиновения законам? Сколько раз враждебная к нам чернь, даже миновав вас, нападала на нас камнями и огнем по собственному произволу? В самые неистовства вакханальские не щадят христиан даже мертвых, так как вытаскивают их из гробов, некоторых убежищ смерти, уже иными, уже не целыми, так как их рассекают и разрывают на части. Однако слышали ли вы когда–либо о нас, которых вы считаете за толпу заговорщиков, решившихся на смерть за свое дело, чтобы мы мстили вам за все это? А ведь одна ночь с немногими факелами могла бы щедро отмстить вам, если бы позволительно было у нас воздавать злом за зло. Но да отсутствует то, чтобы божественная секта защищалась человеческим огнем, или чтобы она скорбела о том страдании, которое служит к ее испытанию. Впрочем если бы мы захотели выставить и открытых врагов, не только тайных мстителей, то был ли бы у нас недостаток в числе и силе их? Мавры, маркоманны, сами парфяне и пограничные им народы многочисленнее ли тех, которые распространились по всей вселенной? Мы существуем со вчерашнего дня, и наполнили собою все ваши места: города, острова, крепости, муниципии, места собраний, самые лагери, трибы, декурии, дворец, сенат, форум. Одни только храмы ваши мы оставили вам. К какой открытой войне мы не были бы способны, на какую войну мы не были бы готовы, хотя бы и уступали вам в силе, — мы, которые так охотно дозволяем умерщвлять себя, если бы нашим учением не повелевалось нам скорее быть самим умерщвленными, чем умерщвлять других? Мы могли бы сразиться с вами и без оружия, и без бунта, отделясь от вас, как недовольные вами. Ибо если бы мы, составляя такое огромное число людей, удалились от вас на какой–либо отдаленный угол земли; то, конечно, потеря столь многих, каких бы то ни было, граждан не только была бы позором для вашего господства, но вместе с тем и наказанием. Без сомнения, вы ужаснулись бы при взгляде на свое одиночество, на остановку занятий, на какую–то неподвижность вселенной, как бы умершей. Вы постарались бы отыскивать тех, кем можно было бы управлять. У вас осталось бы более врагов, чем граждан. Но теперь вы имеете очень немного врагов благодаря огромному числу христиан, почти всех граждан. Вы желали бы почти всех граждан, христиан, считать врагами и называть их врагами скорее человеческого рода, чем человеческого заблуждения. Кто же вас освобождал бы от тех тайных и всегда расстраивающих души и здоровье ваше врагов? Я говорю о нападениях демонов, которых мы изгоняем из вас без награды, без платы. Нашему мщению достаточно было бы одного того, чтобы предоставить вас свободному господству нечистых духов. Но вы, не думая о вознаграждении нас за такую помощь, желаете считать нас не только тяжелым родом людей, но даже врагами. Да, мы враги, но не человеческого рода, а скорее человеческого заблуждения.

38

Поэтому без всякого опасения должно считать секту нашу между дозволенными факциями, так как она ничего не делает такого, из–за чего, обыкновенно, страшатся недозволенных факций. Ибо, если я не ошибаюсь, причина воспрещения факций состоит в заботе об общественном спокойствии, чтобы государство не разделялось на партии, которые легко могут беспокоить комиции, сенат, курии, народные собрания и зрелища вследствие соревнования в занятиях, особенно теперь, когда люди начали считать продажное и наемное дело своего насилия ремеслом. Но мы, совершенно равнодушные к славе и почестям, не имеем никакой потребности в собраниях, и ничто нам так не чуждо, как политическая жизнь. Мы признаем одно всеобщее государство — мир. Равным образом мы отказываемся и от зрелищ ваших настолько, насколько я от источников их, которые, как мы знаем, заимствованы из суеверия, так как нам чуждо и то, из чего они составляются. Наша речь, наше зрение, наш слух ничего общего не имеют с безумием цирка, с безнравственностью театра, с жестокостью арены, с пустотою ксиста. Каким образом мы вредим вам, если мечтаем о других удовольствиях? Если наконец мы не хотим наслаждений, то в этом находится, конечно, наша потеря, а не ваша. Но мы отказываемся от того, что вам нравится. И вы не наслаждаетесь нашими наслаждениями. Эпикурейцам было дозволено полагать сущность удовольствия в спокойствии духа.

39

Теперь я уж сам открою дела христианской факции, чтобы, отвергнув зло, показать добро. Мы тело (corpus) благодаря познанию религии, единству учения и союзу надежды. Мы сходимся и собираемся для того, чтобы окружить Бога общими молитвами, как бы войском, собранным в одно место. Эта сила приятна Богу. Мы молимся и за императоров, их министров и власти, за существование рода человеческого, за спокойствие государства и за замедление конца мира. Мы сходимся для чтения Божественного писания, если обстоятельства времени требуют предостеречь от чего–нибудь или напомнить о чем–нибудь. Чрез Священное Писание мы, конечно, питаем веру, возвышаем надежду, утверждаем дерзновение и укрепляем дисциплину правилами. Там происходят также увещания. наказания и божественный суд. И суд производится, конечно, с большою тщательностью, так как судьи, христиане, знают, что его видит Бог, и что он (суд) есть самое главное предрешение суда будущего для того, кто так согрешит, что удаляется от общения в молитве, в собрании и во всяком святом деле. Председательствуют люди честные и старейшие, приобретшие эту честь не деньгами, а общим одобрением, ибо на деньгах не основывается никакое дело Божие.

Если и есть у нас некоторое подобие денежного ящика, то он набирается не из почетных сумм, как бы из сумм религии, взятой на откуп. В наш ящик каждый в первый день месяца или когда хочет, если только хочет и если только может, делает небольшое подаяние. Ибо к этому никто не принуждается, но каждый приносит добровольно. Это есть как бы залог любви. ибо деньги, собранные в этот ящик, тратятся не на пиры, не на попойки и не на неблагодарные харчевни, но на питание и погребение бедных, на мальчиков и девочек, лишившихся имущества и родителей, и на стариков уже домашних, также на потерпевших кораблекрушение, и, если кто–либо находится или в рудниках, или на островах, или под стражею, то и он делается воспитанником своего исповедания. Но за такие дела и особенно за дела любви некоторые поносят нас. Смотри, говорят, как они любят друг друга, ибо сами ненавидят друг друга, как они готовы друг за друга даже умереть, ибо сами готовы друг друга убить. Но и то, что мы называем друг друга братьями, вменяют нам в порицание, полагаю не по другому чему либо, как потому, что у самих их всякое наименование родства заподозрено в страсти. А мы братья и вам по праву природы, единой матери всех, хотя в вас мало человеческого, потому что вы злые братья. Но насколько справедливее и называются и считаются братьями те, которые познали единого Отца Бога, которые приняли одного Духа Святого, которые от одного чрева неведения с ужасом достигли до одного света истины. Но может быть мы потому не считаемся законными братьями, что никакая трагедия не говорит о нашем братстве, или потому. что мы братья по имуществу, которое у вас почти прекращает братство.

Мы, соединяясь духовно, имеем общее имущество. У нас все нераздельно, кроме жен.

В этом только мы не допускаем общения, в чем одном только другие имеют общение.

Они не только сами пользуются женами друзей, но и весьма равнодушно предлагают им своих жен. Полагаю, так они поступают, следуя примеру мудрейших и старейших, грека Сократа и римлянина Катона, которые делились с друзьями своими женами, взятыми в супружество для рождения детей и от других лиц. Я не знаю достоверно, делали ли они это против воли своей. Впрочем зачем им было заботиться о своем целомудрии, когда сами мужья их так легкомысленно дарили их. О пример мудрости афинской и строгости римской: философ и цензор — сводники! Итак, что удивительного, если такая любовь пирует? Поэтому вы и наши вечери (cenulas), обличая в великих злодеяниях, укоряете и в расточительности. Да, к нам относится изречение Диогена: мегаряне устраивают такие пиры, как будто намерены завтра умереть, а здания воздвигают такие, как будто никогда не намерены умереть. Но всякий соломинку легче видит в чужом глазе, чем бревно в своем. Воздух заражается от отрыжек стольких и триб, и курий, и декурий. Салиям, намеревающимся дать обед, необходим кредитор. Расходы на десятины Геркулеса и его обеды исчисляют табулярии. Для апатурий, дионисий, мистерий афинских объявляется выбор поваров? Дым, происходящий от приготовлений к Сераписову обеду, тревожит пожарную команду. Порицают же одну только столовую христиан. Вечеря (сена) наша свидетельствует о себе самым именем своим: она называется таким именем, каким греки называют любовь. Каких бы издержек наша вечеря ни стоила, но есть польза делать издержки во имя любви, так как мы на этой вечере помогаем всем бедным не потому, почему у вас паразиты стремятся к славе жертвовать своею свободою под условием насыщения чрева среди поношений, а потому, что Бог особенно печется о бедных. Если причина вечери почтенна, то об остальном судите по причине ее. Что же касается до обязанности религиозной, то она не допускает ничего низкого, ничего неумеренного. За стол садятся не прежде, чем выслушают молитву Божию. Едят столько, сколько нужно для утоления голода. Пьют столько, сколько требуется людям воздержным. Они так насыщаются, что помнят, что им должно молиться Богу ночью. Говорят так, что знают, что их слышит сам Бог. После омовения рук и зажжения светильников каждый вызывается на средину петь Богу, что может, из Священного Писания или от собственного сердца. Отсюда уж видно, как каждый пил. Молитвою также и заканчивается вечеря. С вечери расходятся не в шайки убийц, не в толпы бродяг, не для совершения разврата, но для той же заботы о скромности и умеренности, как такие люди, которые не столько ели, сколько учились. Такое собрание, конечно, по справедливости недозволительно, если оно одинаково с недозволительными собраниями. Оно по справедливости должно быть осуждено, если па него приносят жалобы потому же, почему жалуются на факции.

Собираемся ли мы когда–нибудь на чью либо погибель? Мы и собравшиеся то же, что и разъединенные; мы и все то же, что и каждый в отдельности: мы никого не оскорбляем, никого не огорчаем. Когда сходятся люди честные, добрые, когда собираются люди благочестивые, целомудренные, то такое собрание должно назвать не факциею (скопищем), а куриею.

40

Напротив имя факции должно давать тем, которые сговариваются ненавидеть людей добрых и честных, которые единогласно требуют крови людей невинных, прикрываясь для оправдания своей ненависти тем ложным мнением, что они, христиане, виновники всякого общественного бедствия, всякого народного несчастия Если Тибр вошел в стены, если Нил не разлился по полям, если небо не дало дождя, если произошло землетрясение, если случился голод или эпидемия; то тотчас кричат: христиан ко льву. Столь многих к одному? Спрашиваю вас: прежде Тиберия, то есть прежде пришествия Христа, сколь великие бедствия обрушились на землю и города? Мы читали, что острова Гиера, Анафа, Делос, Родос и Кос погибли с многими тысячами людей. И Платон рассказывает, что земля, большая Азии и Африки, была погружена Атлантическим океаном. Но и Коринфское море образовало землетрясение и сила волн дала имя Сицилии, отделив ее от Лукании. Конечно, все это не могло случиться без вреда жителям. А где были тогда, не говорю, презрители ваших богов, христиане, но самые боги ваши, когда потоп опустошил всю землю, или, как полагает Платон, только низменности? Самые города, в которых они родились и умерли, а также и те, которые они основали, свидетельствуют, что они (боги) появились после потопа.

Если бы эти города появились не после этого бедствия, то они не существовали бы до сего дня. Иудейскую толпу из Египта еще не приняла Палестина, и родоначальник христианской секты еще не поселился там, когда пограничные ей города, Содом и Гоммору, попалил небесный огонь. Доселе страна та пахнет пожаром, и если каким–нибудь образом появляются там древесные плоды, то ими могут пользоваться только глаза, но никак не уста, потому что они (плоды) от прикосновения к ним обращаются в пепел. Также ни Этрурия, ни Кампания не жаловалась на христиан тогда, когда город Волсинии попалила молния, а город Помпеи истребила его огнедышащая гора.

Еще никто не почитал истинного Бога в Риме, когда Ганнибал модием измерял свою победу при Каннах при помощи римских колец. Всех ваших богов все почитали, когда сеноны овладели самым Капитолием. И хорошо то, что когда какие–либо бедствия случались с городами, то и храмы подвергались таким же разорениям, как стены, потому что я отсюда имею право заключать, что они происходили не от богов, так как касались их самих. Род человеческий всегда заслуживал наказаний от Бога во–первых тем, что не исполнял своего долга по отношению к Нему, так как, уразумев Его отчасти, не только не искал Его, но даже измыслил себе других богов с тем, чтобы поклоняться им, — во–вторых тем, что, не ища Учителя невинности, Судии и Мздовоздоятеля виновности, он преисполнился всеми пороками и преступлениями. Но если бы нашел Его, то познавал бы Его. А если бы познавал, то почитал бы Его, и тогда Он был бы к нему скорее милостив, чем гневлив. Итак должно полагать, что и теперь гневается Тот же самый, Который гневался и всегда, прежде нежели появилось имя христиан. Так как род человеческий пользовался благами, появившимися прежде, чем он выдумал себе богов, то почему ему не полагать, что и бедствия происходят от Того, благ Которого он не чувствовал? Он виновен пред Тем, Кому неблагодарен. А впрочем если бы мы сравнили прежние бедствия с настоящими, то оказалось бы, что с тех пор, как мир принял от Бога христиан, они сделались легче. Ибо с того времени и невинность уменьшила неправды века и появились молитвенники Божии. Так, например, когда не бывает дождей и вследствие этого грозит голод, то вы, ежедневно сытые и постоянно готовые есть, потрудившись в банях, харчевнях и публичных домах, совершаете в честь Юпитера аквилиции, объявляете народу нудипедалии, ищете неба у Капитолия, ожидаете облаков с потолков, отвернувшись от самого Бога и от самого неба. А мы, иссохшие от постов, обессиленные от воздержания, удалившись от всякого удовольствия жизни, одевшись во вретище и осыпавшись пеплом, стучимся в небо, касаемся Бога; а когда испросим милость, то чтят Юпитера.

41

Итак вы наносите вред человеческим делам, вы всегда навлекаете общественные бедствия, так как вы Бога презираете, а статуи почитаете. Ибо должно считать более вероятным, что гневается Тот, Которого презирают, а не те, которых почитают. Или они, конечно, весьма несправедливы, если из–за христиан наносят бедствия и своим почитателям, от которых они должны были бы удалить то, чего заслужили христиане. Это, вы говорите, можно отнести и к вашему Богу, так как и Сам Он допускает, что почитатели Его страдают из–за язычников. Узнайте наперед распоряжения Его, и тогда не будете так возражать. Ибо Кто раз навсегда назначил вечный суд после конца века, Тот прежде конца века не отделяет своих почитателей от непочитателей, что составляет условие суда. Теперь Он по отношению ко всему роду человеческому одинаково и милостив, и строг. Он хочет, чтобы и добро, и зло, было обще и для Его почитателей, и для Его непочитателей, чтобы все одинаково испытывали Его милость и строгость. Так как мы этому научены от Его Самого, то любим Его милость, боимся Его строгости, а вы напротив презираете то и другое.

Поэтому все удары века сего нам служат в назидание, а вам — в наказание. Но мы ими нисколько не тяготимся во–первых потому, что нам ничего не нужно в этом мире, разве только то, как бы поскорее выйти из него, — во–вторых потому, что если случится какое либо бедствие, то оно приписывается вашим грехам. Хотя оно касается несколько и нас, так как мы живем вместе с вами; однако мы при этом скорее радуемся, так как познаем божественные предсказания, которые утверждают верность и истинность нашей надежды. Если же те, которых вы почитаете, посылают на вас все бедствия из–за нас, то зачем вы продолжаете почитать их, столь неблагодарных и столь несправедливых: они скорее должны были бы вам помогать и вас защищать во время бедствий христиан.

42

Но нас обвиняют также и в другого рода преступлениях. Говорят, что мы бесполезны для торговых дел. Каким образом бесполезны для этих дел те люди, которые живут вместе с вами, которые пользуются одинаковою пищею, одинаковою одеждою, которые имеют одно и то же домашнее хозяйство и одни и те же житейские потребности? Ибо мы не брахманы и не гимнософисты индийцев, которые обитают в лесах и отрекаются от жизни. Мы помним, что мы обязаны благодарить Бога, Господа, Творца. Мы не презираем ничего, что Он сотворил. Мы только воздерживаемся, чтобы не пользоваться чрез меру и во зло. Поэтому мы живем в этом мире не без форума, не без базара, не без общественных бань, не без лавок, не без фабрик, не без харчевен, не без нундин ваших и не без прочих ваших коммерций. Мы с вами и плаваем, и отправляем военную службу, и занимаемся сельским хозяйством, и торгуем, публикуя о своих искусствах и работая для вашего пользования. Я не понимаю, каким образом мы кажемся бесполезными для торговых дел, с которыми и от которых мы живем. Но если я не участвую в твоих религиозных церемониях, то однако я и в этот день бываю человеком. Я не купаюсь на рассвете во время Сатурналий чтобы не потерять и ночи, и дня; однако я купаюсь в должное и здоровое время, потому что оно сохраняет мне и цвет и кровь. Окоченеть и сделаться бледным после омовения я могу и после смерти. Я не возлежу за столом публично во время Либералий, что делают, обыкновенно, осужденные на бой со зверьми, обедающие в последний раз; однако, где я возлежу в этот день за столом обедаю из ваших запасов. Я не покупаю венка для головы. Разве для тебя важно то, как я пользуюсь цветами, которые, ведь, все таки куплены. Я думаю, приятнее бывает, когда они свободны, не связаны и наклонены во все стороны. Но и когда они сплетены в венок, мы носом обоняем венок. Пусть знают это те, которые обоняют волосами. Мы не посещаем зрелищ, однако то, что там продается, я охотнее куплю в своих местах. Мы, конечно, не покупаем ладана, но если аравийцы жалуются на это, то савеи должны знать, что у них больше и дороже покупают товар их для погребения христиан, чем для воскурения богам. По крайней мере, вы говорите, доходы храмов ежедневно уменьшаются: многие ли теперь жертвуют в пользу храмов?

Мы, конечно, не в состоянии оказывать помощь и людям, и богам вашим нищенствующим. Не думаем, чтобы помощь нужно оказывать кому либо другому, кроме того, кто просит ее. Пусть поэтому и Юпитер протянет руку, тогда и он получит, ибо наше милосердие иногда больше тратит по улицам, чем ваша религиозность в храмах. Но что касается до прочих пошлин, то за них должно благодарить христиан, так как они уплачивают их добросовестно. Мы не присвояем себе ничего чужого путем лжи. Если сосчитать, сколько теряет казна благодаря лжи и обману ваших показаний, то легко можно будет видеть, что подати в пользу храмов вознаграждаются с нашей стороны другими податями.

43

Впрочем признаюсь, кто действительно не без основания может жаловаться на бесполезность христиан. Это прежде всего содержатели публичных домов, сводники, прелюбодеи, потом убийцы, составители ядов, маги, затем гаруспики, колдуны и астрологи. Но не приносить им никакой пользы значит приносит великую пользу. А впрочем какой бы ни был убыток вам от этой секты, он может вознаграждаться с некоторою лихвою. Сколько вы имеете, не говорю уж, таких, которые изгоняют из вас демонов, не говорю уж, таких, которые молят за вас истинного Бога, но таких, которых вы нисколько но можете опасаться.

44

Но когда убивают столько нас, людей справедливых, когда умерщвляют столько нас, людей невинных, то такой великой и действительной потери государства никто не видит, на такое оскорбление права общественного никто не обращает внимания. За свидетельством этого я обращаюсь к вашим актам, так как вы ежедневно председательствуете для совершения суда над преступниками, так как вы произносите приговоры над ними, Вы исчисляете столько преступников по разным обвинительным таблицам. Кто там называется разбойником, кто — карманщиком, кто — святотатцем или кросмесником или грабителем купающихся, кто также и христианином?

Когда христиане являются под своим именем, то кто из них таков, каковы столь многие преступники? Ваши всегда наполняют темницы, ваши издают стоны в рудниках, ваши всегда насыщают зверей, ваши всегда составляют стада тех преступников, которых откармливают мунерарии. Там нет ни одного христианина; а если есть, то потому только, что он христианин; или если он ест там по другой причине, то он уж не христианин.

45

Итак мы одни только невинны. Что удивительного, если эго необходимо? Да, действительно необходимо. Невинности нас научил Бог, и мы знаем ее в совершенстве, так как она открыта Учителем совершенным, и мы верно храним ее, так как она заповедана нам таким Существом, Который есть Судия не презираемый.

Вас же научил невинности человеческий ум и человеческая власть вам заповедала ее.

Поэтому вы не имеете совершенного и возбуждающего к себе благоговение учения, могущего наставить вас истинной невинности. Мудрость человеческая настолько сильна показать то, в чем состоит добро, насколько авторитет в состоянии заставить делать его. Как та легко может заблуждаться, так этот легко может презираться. И в самом деле что лучше сказать: не убей, или учить: даже не гневайся? Что совершеннее — запретить прелюбодеяние плотское, или повелеть воздерживаться даже от духовного прелюбодеяния? Что возвышеннее запретить делать зло, или запретить говорить зло? Что похвальнее не наносить обид, или даже не отвечать на обиды обидами? Впрочем вы должны знать, что и самые ваши законы, научающие по–видимому невинности, заимствованы от божественного закона, как древнейшего. О времени жизни Моисея мы уже сказали. Но какой авторитет принадлежит человеческим законам, которые очень часто случается избегать человеку, так как большая часть преступлений его бывает неизвестна, а иногда и презирать, так как он нарушает их по собственной воле и по обстоятельствам?

Возьмите во внимание также кратковременность всякого наказания, по крайней мере ни одно наказание не простирается за пределы смерти. Поэтому и Эпикур низко ценит всякое мучение и всякую болезнь, говоря, что то и другое заслуживает презрения, ибо продолжительные мучения и болезни бывают не велики (умеренны), а большие — не продолжительны. Напротив того, мы, зная, что Бог все видит, и что наказания Его вечны, одни только стараемся быть невинными. Мы вполне знаем и то, в чем состоит невинность, и то, что укрыться от очей Божиих нельзя, и то, что мучения будут не временные. а вечные. Мы боимся Того, Которого должен бояться и сам тот, который судит боящихся, мы боимся Бога, а не проконсула.

46

Мы устояли, как я полагаю, против всех обвинений, которые требуют христианской крови, Мы показали, каковы мы а равно и то, чем мы можем доказать, что мы действительно таковы. Это, как сказано выше, можно доказать нашею религиею, древностью Священного писания, а также сознанием злых духов. Кто дерзнет обличать нас во лжи, пользуясь при этом не софистическими средствами, а теми же самыми, какими и мы? Но когда истина наша становится очевидною для каждого, тогда неверие, изобличаемое всем известным благом нашей секты, утверждает, что она во всяком случае не Богом учреждена, что она есть скорее какой либо особенный вид философских школ. Говорят: и философы тому же самому учат и то же самое проповедывают, чему учат и что проповедывают христиане, именно: невинность, справедливость, терпение, трезвость, стыдливость. Почему же тех, учение которых считается одинаковым с нашим учением, не равняют с нами и в других отношениях?

Почему они имеют право безнаказанно проповедовать свое учение, а мы не имеем этого права? Или почему и их, как подобных нам, не принуждают к тому же самому, к чему и нас принуждают и за неисполнение чего нас подвергают пыткам? Ибо кто принуждает философа или приносить жертвы или клясться или носить зажженные свечи среди бела дня ради суетного величия. Напротив, они открыто ниспровергают ваших богов и порицают общественные верования в своих сочинениях, а вы хвалите их.

Многие из них лают даже на императоров, а вы терпите это, и скорее бывает то, что они получают за это статуи и жалованье, чем осуждаются на съедение диким зверям. Но это справедливо, ибо философы не называются христианами. Имя философа не обращает демонов в бегство. Почему и обращать, когда философы считают демонов первыми после богов? Вот слова Сократа: если демон позволит. Хотя Сократ и знал отчасти истину, ибо он отрицал богов; однако уже пред смертью велел принести в жертву Эскулапу петуха, вероятно, для того, чтобы почтить отца его, потому что Аполлон объявил Сократа мудрейшим из всех людей. О несообразительный Аполлон! ты назвал мудрейшим того, кто отвергал бытие богов. Насколько истина возбуждает против себя ненависть, настолько терпит тот, кто стоит за нее (истину) и по совести охраняет ее. Кто же искажает ее и только по–видимому держится ее, тот приобретает себе расположение у преследователей ее. Если философы подражают истине на подобие мимиков и при этом искажают ее, чтобы достигнуть собственной славы, то христиане и ищут ее, как необходимую, и в точности сохраняют ее, так как заботятся о спасении своем. Поэтому мы не имеем сходства с философами ни в теоретическом отношении, ни в практическом. Ибо что Фалес, первый философ физической школы, сообщил верного о Боге спрашивавшему его неоднократно Крезу?

Напрасно Фалес испрашивал себе отсрочек для более зрелого обсуждения. Любой христианский ремесленник и находит Бога, и показывает Его, и самым делом выражает то, что требуется по отношению к Нему, хотя Платон утверждает, что образователя вселенной трудно найти и, нашедши Его, трудно сообщить о Нем всем.

Если мы сравним философов с христианами в отношении целомудрия, то что окажется?

Я читаю часть приговора о Сократе: он признается растлителем юношей. А христианин не изменяет и женскому полу. Я знаю, что и Фрина похотствовала ради преступной страсти Диогена. Я слышу, что и некто Спевзипп, последователь Платона, погиб при совершении прелюбодеяния. Христианин рождается мужчиною только для одной своей жены. Демокрит, ослепивший себя самого, потому что не мог смотреть на женщин без вожделения и мучения, если не удовлетворял страсти своей, ясно доказал этим ослеплением свое невоздержание. Христианин и здоровыми глазами не видит в женщинах женщин: его душа слепа для страсти. Если бы я стал защищать христиан в отношении смирения, то вот Диоген грязными ногами топчет гордые перины Платона — одну гордость — другою. А христианин не горд и по отношению к бедному. Если бы я стал спорить об умеренности, то вот Пифагор домогается тирании у турийцев, а Зенон — у приенов. А христианин не домогается и эдильста.

Если бы я хотел состязаться о терпении, то Ликург обрек себя на голодную смерть, потому что лакедемоняне исправили законы его. А христианин благодарит даже осужденный. Если бы я стал сравнивать христианина с философом по отношению к верности, то вот Анаксагор отказал своим гостям в закладе. А христианина даже сторонние называют верным. Спорить ли мне о человечности? Аристотель друга своего Гермия лишил места гнусным образом, а христианин не наносить вреда даже врагу своему. Тот же Аристотель гнусно льстил Александру, которым он должен был бы управлять, и Платон продал себя Дионисию ради желудка. Аристипп в пурпуре и под маской великой важности предавался роскоши; Гиппий был убит в то время, когда составлял козни для своего города. Но христианин никогда не старается льстить согражданам, хотя они обращаются с ним со всею жестокостью. Быть может, кто возразит нам, что некоторые и из наших отпадают от правильного учения.

Поэтому мы перестаем считать их христианами, а вышеупомянутые философы, не смотря на такие свои дела, продолжают и носить то же имя, и почитаться за свою мудрость. Итак что же сходного между философом и христианином, учеником Греции и учеником неба, между домогающимся славы и ищущим спасения, между мудрецом на словах и мудрецом на деле, между строителем и разрушителем, между другом заблуждения и врагом его, между подделывателем истины и верным толкователем ее, между вором ее и стражем ее?

47

Истина древнее всего, если я не ошибаюсь. Доказанная выше древность Священного писания содействует уверению в том, что оно было сокровищницею для всякой последующей мудрости. Если бы я не стеснялся объемов сочинения, то доказал бы и это. Кто из поэтов, кто из философов есть такой, который не черпал бы ничего из писаний пророков? Там и философы находили удовлетворение своему жаждущему духу.

Поэтому только в том, что они почерпнули от нас, можно сравнивать нас с ними.

Вследствие этого, как мне кажется, некоторые и воспрещали философию. Я разумею при этом жителей Фив, Спарты и Аргоса. Хотя философы обращались к нашим писаниям, однако они, как люди жадные до славы, о чем уже сказано выше, и до красноречия, изменяли по собственному произволу все то, что находили там, ибо они не верили настолько в божественность этих писаний, чтобы не дозволить изменять их, и не понимали их надлежащим образом, так как они тогда были покрыты облаком и были темны самим иудеям, которым они принадлежали. До и там, где истина была в простой одежде, человеческий ум, презревший веру, еще более делал изменений.

Поэтому и то достоверное, которое философы нашли, сделали не достоверным. Лишь только они, нашедши Бога, стали рассуждать о Нем не так, как нашли Его, то заспорили и о Его свойствах, и о Его сущности, и о Его местопребывании. Одни утверждают, что Он бестелесен, а другие, что Он телесен: первое — платоники, а второе — стоики. Одни учили, что Он состоит из атомов, как Эпикур, а другие, что из чисел, как Пифагор, а третьи, что из огня, как Гераклит, По мнению платоников Он управляет миром, а по мнению эпикурейцев, Он празден и бездеятелен, и по отношению к человеческим делам как бы не существует. Стоики думают, что Од находится вне мира и миром движет извне, как горшечник своим колесом, а платоники, наоборот, что Он существует внутри мира, подобно кормчему, который находится на том корабле, которым правит. Точно также высказывают различные мнения и об этом мире: по одним он произошел, а по другим нет; одни полагают что он погибнет, а другие утверждают, что он будет существовать вечно. Не менее споров у них и о душе: одни считают ее божественною и вечною, а другие полагают, что есть конец ее бытия. Каждый сделал такие изменения, какие хотел. И не удивительно, если Ветхий Завет искажен умами философов. Даже и Новый Завет потомки философов, еретики, исказили своими мнениями ради философских доктрин, и из одной прямой дороги наделали много кривых и неудобопроходимых тропинок. Это я хочу наперед заметить, чтобы, если кому известно различие в христианской секте, не казалось, что христиан в этом отношении можно сравнивать с философами, и чтобы не осуждал он истину за разнообразие ее пониманий. Своим исказителям мы возражаем без всяких затруднений, что то есть правило истины, что произошло от Христа и передано Его спутниками, которые, очевидно, жили несколько раньше этих различных комментаторов. Все, что против истины, произошло от самой истины вследствие старания духов заблуждения подражать ей. Они виновники искажений христианского спасительного учения; ими пущены некоторые басни с тем, чтобы разрушить веру в истину путем сходства или добиться ее (веры) для себя. Ибо есть такие, которые думают, что не должно верить христианам, потому что не должно верить поэтам и философам, или что должно верить поэтам и философам; потому что не должно верить христианам. Поэтому, если мы проповедуем, что Бог некогда будет судить, то над нами смеются, ибо говорят, и поэты и философы возвещают о суде в подземном царстве. И если мы угрожаем геенною, которая есть вместилище тайного огня для подземного наказания, то над нами еще более смеются, ибо это подобно реке Пирифлегетону в царстве мертвых. И если мы говорим о рае, как месте блаженства, назначенном для принятия душ святых и отделенном от нашего шара некоторою стеною огненного пояса, то елисейские поля уже овладели такою верою.

Но откуда, спрашиваю вас, произошло такое сходство у философов и поэтов, если не из наших священных книг, как древнейших? Но если это так, то наше учение тем более имеет право на веру, когда и копиям его верят. Если же учения философов и поэтов произошли от их собственных душ, то наши священные книги должны считаться копиями их, чему противоречит однако самое существо дела, ибо никогда тень не предшествует телу, а копия — оригиналу.

48

Уж довольно об этом. Если какой–нибудь философ станет утверждать, что человек, как говорит Лаберий согласно учению Пифагора, делается из мула, а змея — из женщины, и для доказательства этого употребит все искусство диалектики и красноречия, то не вызовет ли он согласия с собою и не возбудит ли твердой решимости воздерживаться от мяса животных из опасения, как бы в этом мясе не сесть плоти какого либо своего предка? Но если христианин станет учить, что из человека снова сделается человек и именно из Гая — Гай, то народ закричит, что такого учителя не только не должно слушать, но должно даже побить камнями или по крайней мере не должно приходить к нему. Если есть какое либо основание к возвращению человеческих душ в тела, то почему они не могут возвратиться в те же самые тела, в которых были и прежде, ибо это действительно значит воскреснуть (restitui), снова сделаться тем, чем были прежде. Сами они не то, чем были прежде, потому что они не могут быть тем, чем не были, если не перестают быть тем, чем были.

Если бы мы захотели рассуждать о том, кто в какого зверя должен преобразиться, то потребовалось бы много шуток и много праздного времени. Но будем говорить более о том, что касается нашей защиты. Мы проповедуем, что, конечно, гораздо благоразумнее верить, что человек произойдет из человека, какой угодно — из какого угодно, лишь бы человек из человека, чтобы та же самая натура души перешла в ту же самую натуру тела, хотя бы и не в тот же самый образ. Конечно, так как причина воскресения состоит в назначении суда, то необходимо должен явиться тот же самый человек, который и был, чтобы получить от Бога определение награды или наказания. И тела должны воскреснуть, потому что одна душа не может страдать без твердой материи, то есть, плоти, и потому что то, что души вообще должны переносить по суду Божию, они заслужили не без тел, в которых они все делали. Но каким образом, ты спрашиваешь, может явиться на суд разрушившаяся материя? Порассмотри себя самого, о человек, и поверишь этому. Вспомни, что ты был, прежде чем стал существовать. Конечно, ничто; ибо если бы ты был что либо, то ты помнили бы это. Поэтому ты, который был ничто, прежде чем стал существовать, обратившись в то же, то есть, ничто, когда перестанешь существовать, отчего по воле Того же самого Виновника, Который пожелал, чтобы ты был из ничего, снова не можешь появиться из ничего? Что нового случится с тобою?

Ты когда–то не был, однако явился; также явился, когда тебя снова не будет.

Объясни, если можешь, как ты явился, и тогда спрашивай, как ты явишься. А однако во всяком случае легче тебе сделаться тем, чем ты был некогда, потому что ты без труда некогда сделался тем, чем никогда не был. Думаю, быть может, сомневаются в силе Бога, создавшего такой мир из того, что не существовало, так сказать, из бездны пустоты и ничтожества, оживившего его духом, оживляющим все души, и открывшего самый пример человеческого воскресения во свидетельство вам. Свет, ежедневно исчезающий, снова появляется; точно также и тьма после своего исчезновения снова возвращается. Потухшие звезды снова испускают лучи. Времена там начинаются где оканчиваются. Плоды созревают и снова растут. Семена только такие дают обильный рост, которые сгнили. Все сохраняется погибая, и все восстановляется чрез погибель. Ты, человек — какое великое имя, если бы ты понимал себя хоть вследствие изречения Пифии, — господин всего того, что умирает и оживает, неужели умрешь для того, чтобы не восстать? Где бы ты ни прекратил свою жизнь, какая бы сила тебя ни истребила, ни поглотила, ни уничтожила, она возвратит тебя. Тому принадлежит и самое ничто, кому все (totum). Поэтому, вы говорите, должно всегда умирать и всегда воскресать. Если бы Владыка вселенной сделал такое определение, то тогда по необходимости, против води должны были бы подчиняться ему. Но Он теперь определил так, как возвестил. Тот разум, который образовал вселенную из противоположных субстанций — из пустого и плотного, из одушевленного и неодушевленного, из осязаемого и неосязаемого, из света и тьмы, из жизни и смерти, так распределил и устроил, что первый период существования мира, в котором мы живем, временен, а второй, которого мы ожидаем, вечен.

Поэтому, когда наступит конец века и когда временная форма этого мира, распростертая пред вечностью на подобие завесы, изменится; тогда воскреснет весь человеческий род для получения того, чего заслужил в этом веке — хорошего или худого, и для определения того и другого на беспредельную вечность.

Следовательно уже не будет ни новой смерти ни нового воскресения, но будем теми же, какие теперь, и не будем другими после того, именно: почитатели Бога, облеченные вечными телами, будут находиться пред лицом Его всегда, а непочитатели Его будут наказаны вечным огнем, который по своей натуре именно божественной будет несгораем. И философам известно различие между огнем тайным и явным или обыкновенным. Издавна одним огнем пользуются люди, а другой служит орудием божественного суда. Этот последний огонь или низводит с неба молнию или изрыгает пламя из земли чрез кратеры. Он не уничтожает того, что жжет, но по мере того, как истребляет, созидает. Поэтому горы всегда пылают, и тот, кого поражает небесная молния, остается невредим, так что его не обращает в пепел уже никакой огонь. И это может свидетельствовать об огне вечном и быть примером непрестанного суда, производящего наказание: горы горят и остаются целы. Что же преступники и враги Божии?

49

Такое учение, когда мы проповедуем, считают предрассудком, а когда — философы и поэты, — наивысшим знанием и печатью гениальности. Они мудры, а мы глупы; они достойны чести, а мы — насмешек и даже более того — наказаний. Положим, что то учение, которое мы теперь защищаем, на самом деле есть предрассудок; но оно необходимо. Положим, что оно глупо; однако полезно, так как те, которые верят ему, вынуждаются делаться лучшими, боясь вечного огня и надеясь на вечное блаженство. Поэтому не следует называть ложным и считать глупым то, что способствует предвидеть истину. Ни под какими предлогом не позволительно осуждать то, что полезно. Итак вы заслуживаете обвинения в предрассудке, так как осуждаете то, что полезно. Поэтому учение наше не может быть глупо. Но если оно ложно и глупо, то однако никому не приносит вреда. Его, конечно, нужно было бы поставить в один ряд со многими другими учениями, за которые вы не подвергаете никакому штрафу, так как они пусты и легендарны, и за которые вы не обвиняете и не наказываете, так как они безвредны, Но и в таком случае его должно подвергать (если только должно) осмеянию, а не мечам, огням. крестам и зверям. Вследствие этой несправедливой жестокости не только невежественная толпа, но и некоторые из вас приходят в фанатизм, именно те, которые расположение черни снискивают путем несправедливости, и хвастаются этим. А как будто все то, что вы можете делать против нас, не от нашей воли зависит. Конечно, я христианин, если желаю этого.

Следовательно, ты тогда только можешь осуждать меня, когда я пожелаю быть осужденным. Но если того, что можешь против меня, ты не можешь, если я не захочу; то уж то, что ты можешь, зависит от моей воли, а не от твоей власти. Поэтому и чернь напрасно считает своим триумфом наши мучения. Этот триумф, который она приписывает себе, скорее принадлежит нам, которые желают скорее подвергнуться осуждению, чем отпасть от Бога. Напротив, те, которые нас ненавидят, должны были бы скорее печалиться, чем радоваться, так как мы достигаем того, что избрали.

50

Поэтому, вы говорите, зачем вы жалуетесь на то, что мы преследуем вас, если вы желаете страдать? Напротив, вы должны были бы благодарить тех, чрез которых переносите то, чего желаете. Да, мы хотим страдать; но так, как и воин хочет войны. Он переносит ее не с удовольствием, так как с нею связаны страх и опасность. Однако он и сражается всеми силами, и, побеждая, радуется в сражении, потому что приобретает славу и добычу, хотя жаловался на сражение. Наше сражение состоит в том, что мы вызываемся на суд, чтобы бороться за истину под страхом лишиться жизни. Удержание же тоги, за что боремся, составляет нашу победу. Эта победа имеет и славу — быть угодным Богу, и добычу — жить вечно. Но нас ведут на смерть, конечно, тогда, когда удерживаем то, за что боремся. Поэтому мы побеждаем, когда нас убивают; наконец мы уходим из мира, когда нас ведут на суд.

Теперь вы можете называть нас сарментициями и семаксиями, потому что нас сжигают, привязав к дереву, разделенному пополам, и обложив кругом сучьями. Таков наружный вид нашей победы; таково наше почетное одеяние; на такой колеснице мы совершаем триумф. Поэтому мы не без основания не нравимся побежденным; поэтому нас считают людьми отчаянными и погибшими. Но эта отчаянность и эта погибель возносит у вас знамя мужества до дела славного и почетного. Муций охотно оставил свою правую руку на жаровне: о крепость духа! Эмпедокл отдал всего себя огню Этны: о сила воли! Известная основательница Карфагена с костром сочеталась вторым браком: о чудо целомудрия! Регул, чтобы не жить одному для пользы многих неприятелей, получил раны на всем теле: о муж храбрый и победитель в плену!

Анаксарх, когда его насмерть били в ступе, говорил: бейте, бейте мех Анаксарха, ибо Анаксарха вы не бете: о мужество философа, шутившего даже и при такой своей кончине. И опускаю тех, которые, желая приобрести себе имя, убивали самих себя мечем или других каким–либо более легким способом, хотя вы хвалите и за такого рода страдания. Афинская гетера, утомив палача, выплевывает наконец свой откушенный язык в лицо тирана, чтобы не иметь возможности открыть заговорщиков, если бы она, вынужденная пытками, и решилась сделать это. Когда Зенон Элеец, будучи спрошен Дионисием о том, что доставляет человеку философия, ответил: презрение в смерти, и когда этот тиран повелел бить его плетьми; то он бесчувственный доказывал самым делом свои слова до самой смерти. Жестокие бичевания лакедемонян, совершавшиеся на глазах родственников, которые даже поощряли к ним, столько приносили чести терпящему дому, сколько проливали крови.

О позволительная слава, потому что человеческая! Ей не приписывают ни пагубного предрассудка, ни отчаянного упорства, когда она презирает смерть и всякого рода мучения. Ей дозволено столько терпеть за отечество, за собственность, за власть, за дружбу, сколько не дозволено терпеть за Бога. И, кроме того, вы поставляете всем им статуи, делаете изображения с надписями и вырезаете на досках похвальные слова для всегдашнего памятования. Да, вы чрез монументы некоторым образом обеспечиваете мертвым воскресение, насколько то вы можете. А кто ожидает от Бога истинного воскресения, когда страдает, тот безумен. Но, добрые наместники, гораздо лучшие в глазах народа, если приносите ему в жертву христиан, делайте это, распинайте нас на крестах, подвергайте пыткам, осуждайте, истребляйте. Ваша несправедливость доказывает нашу невинность. Поэтому Бог допускает переносить нам все это. Еще недавно вы открыто признали, что у нас нарушение целомудрия считается тяжелее всякого другого наказания и всякого рода смерти, ибо вы приговорили христианку к отдаче в публичный дом, а не на растерзание льву. Но никакая изысканная жестокость ваша не приносит вам успеха; она скорее располагает к секте нашей. Чем более вы истребляете нас, тем более мы умножаемся; кровь христиан есть семя. Многие и из ваших убеждают терпеливо переносить скорбь и смерть, как например; Цицерон в Тускуланах, Сенека — в Фортуитах, Диоген, Пиррон, Каллиник; однако они не находят себе столько учеников, сколько христиане, ибо те учат словами, а эти — делами. Самое упрямство, за которое вы осуждаете, есть учительница. Ибо кто, видя его, не постарается поразмыслить, в чем тут дело.

Кто не приходит к нам, лишь только поразмыслит? Кто не пожелает страдать, лишь только придет, чтобы получить вполне милость Божию, чтобы через кровь свою приобрести прощение за свои грехи? Ибо все грехи отпускаются за это. Поэтому мы здесь же воздаем благодарность за ваши приговоры. Так как человеческое и божественное право находится в неприязненном отношении, то Бог прощает нас в то самое время, когда вы осуждаете.

К язычникам

От ересиарха:

Квинт Септимий Флорент Тертуллиан, 155(65?) — 220(40?) гг, один из наиболее выдающихся ранних христианских писателей и богословов, оставил после себя около 40 трактатов, 31 из которых сохранился. Он прожил бурную жизнь: родившись в Карфагене в семье проконсульского центуриона, он перебрался в Рим, где вел необременительную жизнь богатого бездельника, изучая риторику и философию. Затем Тертуллиан переключился на право и стал адвокатом — и, вероятно, известным; о некоем адвокате Тертуллиане упоминают даже «Дигесты» Юстиниана, сложенный в VI веке классический кодекс римского права. Вероятно, тогда же выковался стиль, позднее перекочевавший в его трактаты. Обратившись в христианство в возрасте около 35 лет, Тертуллиан стал священником и защищал свою новую веру так же, как некогда своих клиентов в суде — обстоятельно, напористо и задиристо. Спустя десятилетие Тертуллиан ушел к малоазийским сектантам–монтанистам, напоминавших современных харизматов — аскетам и мистикам, презиравшим плоть, ждавшим скорого конца света, поклонявшимся своим «пророкам» и искавшим прямой одержимости святым духом, чтобы «говорить на языках» (на практике, это означает невнятные глоссалалии), исцелять и обретать иные сверхъестественные способности. Но Тертуллиану и этого было мало — он ушел и от монтанистов и основал собственную секту, просуществовавшую не менее ста лет после его смерти.

Блаженный Иероним, написавший его биографию, назвал его «ardens vir» — «муж неистовый», и этот внутренний огонь, гнавший Тертуллиана всю жизнь от веры к вере и от группы к группе, прекрасно чувствуется в его сочинениях. Тертуллиан — боец, его сочинения агрессивны. Он не академичен. В его трактатах всегда слышено, как автор обращается к собеседнику — воображаемому или реальному, парирует его доводы, и строит встречную систему взглядов против ожидаемых атак. Он всегда ищет не победы по очкам, а капитуляции противника — и мало какой аргумент может выстоять его атаку.

В число отцов Церкви Тертуллиан из–за своего отступничества не попал, но его заслуги перед Церковью безмерны. Сочинения того периода, когда он еще был с Церковью, до сих пор составляют ее золотой фонд.

В истории Тертуллиан остался своей знаменитой фразой «credo quia absurdim est» — «Верую, ибо абсурдно». Это, строго говоря, не вполне точная цитата из его трактата «О плоти Христа», где он полемизирует с гностиком Маркионом, но она превосходно схватывает самую суть веры. Вера существует не благодаря, а вопреки доказательствам. Если нечто может быть доказано, то это уже не предмет веры. Вера требует усилия поверить именно в Невозможное, Немыслимое и Непостижимое — без этого прорыва за пределы обыденности разума и сознания Бога не постичь. «И я, презрев стыд, счастливо бесстыден и спасительно глуп, — пишет Тертуллиан (De Carne Christi, 5) — Сын Божий распят — это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий — это совершенно достоверно, ибо нелепо; и погребенный, воскрес — это несомненно, ибо невозможно.» Это не полемический запал — это позиция, краеугольный камень христианских убеждений. Верить в доказанное и показанное — мало чести. Настоящая Вера начинается именно там, где кончаются опыт и доказательства. Вера всегда — не БЛАГОДАРЯ, а ВОПРЕКИ. «Ты поверил в Меня, потому что увидел — Блаженны невидевшие и уверовавшие» (Евангелие от Иоанна, 20:29).

Мы предлагаем здесь один из наиболее выдающихся трактатов Тертуллиана «К язычникам» (Ad Nationes), написанныq Тертуллианом в момент расцвета его проповеднической карьеры в 197 г. Трактат подробно разбирает (и разбивает) сперва языческие представления о христианстве, а затем и собственные воззрения язычников на своих богов. По этой причине я очень рекомендую его и христианам, и язычникам, включая атеистов.

Quintus Septimius Florens Tertullianus

Книга первая — часть 1

1.

Неведение ваше говорит само за себя, ведь с его помощью вы пытаетесь защищать несправедливость — и тем самым ее обличаете. Ибо все те, которые прежде вместе с вами не знали и вместе с вами ненавидели, лишь только им удалось узнать, перестают ненавидеть, потому что перестают не знать. Напротив, они сами делаются тем, что ненавидели, и начинают ненавидеть то, чем были. Вы стонете, что число христиан постоянно возрастает, вы вопите, что государство в осаде, что христиане находятся повсюду — на полях, в крепостях, в домах. Вы скорбите, как о чувствительной потере, о том, что и мужчины, и женщины любого возраста и любого состояния переходят к нам. Но вам и в голову не приходит, что тут может скрываться некое благо. Куда вам догадаться, в чем тут дело, ведь вы не хотите ближе нас узнать. Сама человеческая любознательность замерла в вас. Вам прямо–таки нравится не знать то, знание чего доставило бы иному наслаждение. Вы предпочитаете не знать, потому что уже ненавидите, как будто знаете наверняка, что не будете ненавидеть, если узнаете. Но если для ненависти не будет никакого основания, то кажется, что вам, разумеется, было бы лучше отказаться от прежней несправедливости. Если же обвинение подтвердится, ненависть от этого ничего не потеряет. Напротив, она еще более возрастет благодаря сознанию своей справедливости. Ведь тогда уже не будет стыдно оттого, что надо исправляться, и не будет досадно оттого, что надо извиняться. Мне хорошо известно, каким возражением вы обыкновенно встречаете свидетельства нашей многочисленности. Вы говорите, что не следует считать что–либо благом только потому, что оно многих прельщает и привлекает к себе. Да, я знаю, что дух уклоняется и на сторону зла. Сколько таких, которые отступают от достойной жизни! Сколько таких, которые переходят на сторону зла! Многие — по доброй воле, большинство же — по крайности обстоятельств. Но это — сравнение неподобного. Ибо представление о зле настолько у всех одинаково, что даже сами преступники, переходя на сторону зла и оставляя добро, вступая на путь порока, не дерзают защищать зло, словно это добро. Позорного они боятся, безбожного стыдятся. Вообще они действуют исподтишка и избегают привлекать к себе внимание, а будучи пойманы, трепещут. Будучи обвиняемы, они отпираются, и даже под пыткой сознаются с трудом и не всегда, а будучи осуждены, — сетуют. Они не останавливаются даже перед порицанием своего естества, а свой переход от невинности к злой воле приписывают или звездам или судьбе. Они желали бы от всего этого отмежеваться, поскольку не могут отрицать, что это — зло. Но делают ли что–нибудь подобное христиане? Никому из них не стыдно: никто из них ни в чем не раскаивается, разве только в прошлом. Если христианина порицают, он прославляется. Если его ведут в суд, он не сопротивляется. Если его обвиняют, он не защищается. Если его допрашивают, он сознается. Если его осудят, он прославится. Что же это за зло, в котором отсутствует сама природа зла?

2.

Да вы и сами судите христиан вовсе не так, как судите злодеев. Ибо схваченных преступников вы пытками принуждаете сознаться, если они отрицают свои проступки; а христиан, добровольно сознавшихся, вы подвергаете пыткам, чтобы они отреклись. Какая извращенность — противодействовать признанию, идти против самого предназначения пыток, принуждать виновного уходить безнаказанным, отрекаться против воли! Вы, поборники достижения истины любой ценой, только от нас одних требуете вы лжи, принуждая нас говорить, что мы не то, что есть на самом деле! Вы, я думаю, не хотите, чтобы мы были злодеями, и потому делаете все, чтобы освободить нас от имени христиан. Действительно, других людей вы растягиваете на дыбах и мучите, когда они отрицают то, в чем их обвиняют. Но им, если они отрекаются, вы не верите; нам же, если мы отрекаемся, вы тотчас верите. Если вы убеждены, что мы величайшие преступники, то почему в этом вы поступаете с нами не так, как с прочими преступниками? Я говорю не о том, что вы не допускаете ни обвинения, ни защиты (вы ведь неспроста осуждаете нас без обвинения и защиты), но вот, например, если судят человекоубийцу, то дело завершается или дознание считается оконченным не тотчас после того, как он сознается в человекоубийстве. Ведь и тому, кто сознался, вы верите не сразу, а стараетесь узнать, кроме того, и то, что из этого вытекает: сколько совершил он убийств? какими орудиями? где? ради какой выгоды? с какими сообщниками и укрывателями? И все для того, чтобы ничто из содеянного злым человеком не осталось в тайне, и чтобы ничего не было упущено для принятия справедливого решения.

Но о нас, которых вы обвиняете в величайших и бессчетных преступлениях, вы составляете приговоры самые краткие и самые поверхностные. Представляется, что вы либо не хотите выставить обвинения по всем правилам против тех, кого любой ценой желаете погубить, либо считаете, что не следует расследовать то, что вам известно. Но еще чудовищнее, что вы принуждаете отрекаться тех, о которых имеете достоверные сведения. Кроме того, как полезно было бы для вашей ненависти, если бы вы постарались, следуя отвергнутой вами форме судебного разбирательства, добиться не отречения, не того, чтобы освободить тех, которых вы ненавидите, но их признаний в различных преступлениях! Ваша вражда получит полное удовлетворение от увеличения наказаний, когда будет установлено, сколько каждым справлено пресловутых пиров, сколько совершено прелюбодеяний во мраке. Поэтому следует усилить розыски этого рода людей, вполне заслуживающих уничтожения; следствие должно распространяться и на пособников с сообщниками. Пусть приведут и детоубийц, и поваров, и самих собак–сводниц, и тогда дело разъяснится полностью. А как бы возросло удовольствие от зрелищ! С какой охотой пошли бы люди в цирк, если бы там должен был сражаться со зверями человек, пожравший сотню детей! Ибо если о нас говорят столь ужасные и чудовищные вещи, то нужно же пролить на них свет, чтобы не казались они невероятными и чтобы не охладела общественная ненависть к нам. Однако многие теряют веру в это, из уважения к природе, которая воспретила людям как употребление себе подобных в пищу, так и совокупление с животными.

3.

Тщательнейшие и неутомимейшие следователи в отношении других, куда менее значительных преступлений, вы забываете свою тщательность по отношению к столь ужасным и превосходящим всякое нечестие преступлениям, и не принимаете признаний, которых всегда так недостает судьям, как и не проводите настоящего следствия, которое обвинители всегда должны принимать во внимание. Из этого следует, что против нас выставляется обвинение не в каком–либо преступлении, а в самом нашем имени. Разумеется, если бы были известны действительные преступления, то осуждению сопутствовали бы их названия. Тогда о нас объявляли бы так: этого человекоубийцу, или кровосмесителя, или виновного в чем–либо другом, в чем нас обвиняют, определено ввергнуть в темницу, распять, бросить зверям. Но в ваших приговорах упоминается только то, что получено признание христианина. Итак, здесь не указано никакого преступления, разве только считать преступлением само имя. И действительно, имя есть истинная причина вашей ненависти к нам. Итак, обвиняется имя, на которое, пользуясь вашим незнанием, и нападает некая тайная сила. Поэтому вы не хотите знать то, относительно чего убеждены, что вы этого наверняка не знаете, а поскольку вы не верите тому, что не доказано, то, чтобы это не было легко опровергнуто, вы ничего не хотите расследовать, для того чтобы, ссылаясь на преступления, наказывать враждебное вам имя. Вот нас и принуждают отрекаться, чтобы лишить нас нашего имени. Когда же мы отрекаемся, с нас снимают все обвинения без всякого наказания за совершенное. И вот мы уже не кровопийцы и не развратники только потому, что оставили наше имя. Но так как в своем месте рассматривается основание, на которое вы опираетесь, обвиняя нас в этих преступлениях, то теперь скажите, а в чем вина имени, какой его недостаток и вред? Ибо обвинению вашему дается отвод: нельзя обвинять в таких преступлениях, которые не определены законом, не подтверждены уликами и не указаны в постановлении суда. Я признаю кого–либо преступником, если его дело доложено судье и проведено судебное расследование по нему, причем разбирательство сопровождается состязанием сторон, в котором устанавливается злой умысел.

Итак, я полагаю, что если и можно обвинять имена и слова, то разве только за то, что они оскорбляют слух неблагозвучием, либо предвещают несчастье, либо оскорбляют своим бесстыдством или выражают что–либо иначе, чем прилично говорящему или приятно слушающему. Таковы провинности слов или имен — точно так же, как варваризмы, солецизмы и нескладные обороты образуют недостаток речи. Христианское же имя, как показывает его значение, происходит от «помазания». Но так как вы неправильно называете нас «хрестианами» (ведь вы отнюдь не уверены даже в произношении имени нашего), то оно происходит также от приятности или доброты. Вы осуждаете в людях невинных и невинное имя наше, не тяжелое для языка, не грубое для слуха, не зловещее для человека, не враждебное для отечества, но — и греческое, как многие другие, и благозвучное, и приятное по своему значению. А имена должно наказывать, уж конечно, не мечом, не крестом, не зверями.

4.

Но вы говорите также, что секта наказывается за имя своего основателя. Действительно, существует хороший и общераспространенный обычай называть секту именем ее основателя. Так, по именам своих основателей философы называются пифагорейцами и платониками, врачи — эрасистратовцами, грамматики — аристарховцами. Итак, если секта плоха, потому что плох основатель ее, то она наказывается, как отпрыск худого имени. Однако такое предположение безосновательно. Чтобы узнать секту, следует узнать основателя прежде, чем судить об основателе по секте. Но теперь вы, не зная секты, потому что не знаете основателя, или не осуждая основателя, потому что не осуждаете секты, напираете на одно только имя, как бы имея в нем секту и основателя, которых вы совершенно не знаете. Однако философам позволено свободно уходить от вас и вступать в секты, беспрепятственно принимая имена их основателей, и никто их не ненавидит, хотя они открыто и публично изливают всю желчь своего красноречия против ваших нравов, обычаев, одежды и всего образа жизни. При этом они презирают законы и не обращают внимания на лица и некоторые из них безнаказанно пользуются своей свободой против самих императоров. Но, конечно, философы только стремятся к истине, особенно недоступной в этом веке, христиане же владеют ею. И вот, владеющий истиной вызывает большую неприязнь, поскольку тот, кто еще только стремится к ней, способен лишь на насмешки, а тот, кто ею владеет, ее защищает. Так, Сократ был осужден потому, что приблизился к истине, ниспровергая ваших богов. Хотя на земле тогда еще не было имени христианского. однако истина всегда осуждалась. А ведь вы не будете отрицать в нем мудрости, так как об этом засвидетельствовал даже ваш Пифийский оракул. «Сократ мудрейший из людей», — сказал он. Истина победила Аполлона, и вот он сам возвестил против себя. Ибо он сам признался, что он не Бог, признав мудрейшим того, который отрицал богов. Но вы не считаете его мудрым. потому что он отрицал богов, между тем как он потому и мудр, что отрицал богов. Вы и про нас, бывает, говорите так: «Хороший человек Луций Титий, но вот только христианин»; или: «Я удивляюсь, что Гай Сей, серьезный человек, сделался христианином». По ослепленности глупостью хвалят то, что знают, порицают то, чего не знают, и то, что знают, порочат тем, чего не знают. Никому из вас не приходит в голову мысль о том, не потому ли кто–то добр или мудр, что он христианин, или потому он и христианин, что мудр и добр, хотя разумнее судить о неизвестном по известному, чем об известном по неизвестному. Одних удивляет, что те, которых раньше они знали за людей пустых, низких, бесчестных, вдруг исправились, и все–таки они склонны скорее удивляться, чем подражать. Другие с таким упорством ополчаются против христиан, что жертвуют даже выгодами, которые могли бы иметь от общения с ними. Я знаю двух мужей, которые прежде чрезвычайно пеклись о поведении своих жен и с тревогой прислушивались даже к царапанью мышей в их спальнях. Так вот, эти мужья, узнав причину нового рвения и необыкновенного плена своих жен, даровали им полную свободу — перестали их ревновать, предпочитая быть мужьями скорее блудниц, чем христианок. Себе самим они позволили перемениться в сторону зла, а женам исправиться не позволили. Отец лишает сына наследства, хотя теперь его не в чем упрекнуть. Господин заключает в тюрьму раба своего, которого прежде считал необходимым для себя. Стоит только человеку узнать христианина, как он сразу видит в нем преступника. Однако учение наше являет собой одно лишь добро, и мы ничем другим не обнаруживаем себя, как своей добротой. Но разве не так же проявляет себя зло — у злодеев? Или только мы одни, вопреки законам природы, называемся злодеями за свое добро? Ибо какое знамя носим мы пред собою, кроме высочайшей мудрости, благодаря которой мы не поклоняемся хрупким делам рук человеческих, кроме умеренности, благодаря которой мы воздерживаемся от чужого, кроме скромности, которую мы не бесчестим даже глазами, кроме сострадательности, благодаря которой принимаем участие в бедных, кроме самой истины, из–за которой страдаем, кроме самой свободы, за которую умеем умирать? Кто хочет узнать, что за люди христиане, должен прибегнуть к этим свидетелям.

5.

Что касается ваших утверждений, что христиане — люди самые низкие и подлые вследствие их жадности, склонности к роскоши и бесчестности, то мы не будем отрицать, что среди нас есть и такие. Но для защиты нашего имени достаточно было бы и того, чтобы не все мы были таковы, чтобы не большинство нас было таково. На всяком теле, будь оно сколь угодно беспорочно и чисто, непременно появится родимое пятно, вырастет бородавка, высьшят веснушки. Самая ясная погода не очищает небо настолько, чтобы на нем не осталось ни клочка облака. Пускай даже на лбу, наиболее бросающейся в глаза части тела, появилось небольшое пятно, но ведь все остальное в целом остается чистым. И небольшое зло является свидетельством доброты всего остального. Поэтому, утверждая, что некоторые из нас плохи, вы тем самым доказываете, что не все христиане таковы. Произведите тщательное следствие над нашей сектой, которой приписываются различные пороки. Когда кто–либо из нас оказывается неправ, то вы же сами говорите: почему он не отдает долга, когда христиане бескорыстны? Почему он жесток, когда христиане мягкосердечны? Конечно, вы этим свидетельствуете, что христиане не таковы, ведь вы упрекаете этих людей как раз в том, что они, будучи христианами, таковы.

Велико различие между преступлением и именем, между мнением и истиной. В самой природе имени заложено различие между названием вещи и ее существованием (dici et esse). Так, сколько людей носят имя философов, хоть и не исполняют закона философии? Все люди называются по имени своих занятий, однако кто не оправдывает их делом, порочит истину словесной видимостью. Имя не может тотчас придать существование называемому, и когда существования нет, имя оказывается ложным, обманывающим тех, которые приписывают ему сам предмет, в то время как оно зависит от предмета. Однако такого рода люди не приходят к нам и не имеют с нами общения, а через свои пороки снова делаются вашими, потому что мы не вступаем в общение даже с теми, которых ваше насилие или жестокость довели до отречения. А ведь к нам скорее допускались бы невольные изменники учения, нежели добровольные. Но между тем вы без основания называете христианами людей, от которых отрекаются сами христиане, которые не умеют отрекаться.

6.

Всякий раз как совесть ваша, тайный свидетель вашего незнания, бывает смущена и угнетена этими нашими доказательствами и возражениями, которые выставляет от себя сама истина, — вы что есть духу бежите в свое убежище, а именно под защиту законов. Конечно, вы не преследовали бы нашей секты, если бы этого не требовали законодатели! Что же воспрепятствовало самим исполнителям законов твердо держаться правил судопроизводства? Ведь за все преступления, преследуемые и караемые законами, кроме наших, наказание налагается не прежде, чем будет произведено следствие. Например, даже если дело касается убийцы или прелюбодея, все равно разбираются в характере содеянного, хотя всем известно, что это за преступления. Христианина наказывают законы. Если какое–либо преступление совершено христианином, то оно должно быть открыто: никакой закон не воспрещает производить расследование, которое идет даже на пользу законам. Ибо каким образом ты будешь соблюдать закон, остерегаясь того, что им запрещается, когда вследствие незнания ты лишен четкого представления о том, что именно ты должен соблюдать? Всякий закон сознается как справедливый не сам по себе, а благодаря тем, от кого он требует повиновения. Но подозрителен тот закон, который уклоняется от проверки. Поэтому законы против христиан вы до тех пор будете считать справедливыми, достойными уважения и исполнения, пока не узнаете то, что они преследуют. Когда же вы это узнаете, они окажутся в высшей степени несправедливыми и заслуженно будут отвергнуты с их мечами, крестами и львами: нельзя ведь уважать несправедливый закон. Я же полагаю, что справедливость некоторых ваших законов сомнительна, так как вы ежедневно умеряете их суровость и ограничиваете их бездарность новыми поправками и постановлениями.

7.

Но откуда в таком случае, говорите вы, могла взяться о вас такая молва, которой, судя по всему, оказалось достаточно законодателям? Но, спрошу я вас, какова порука или им тогда или вам теперь относительно ее достоверности? Да, молва существует. Но не эта ли молва есть «зло, быстрее которого нет ничего»? Однако почему же это зло, если бы она всегда бывала истинна? Не лжива ли она? Чаще всего она не отступает от склонности ко лжи даже и тогда, когда сообщает истину. Хотя в последнем случае молва не присоединяет лжи к истине, однако она эту истину преувеличивает, преуменьшает, прихотливо преобразует. Почему? Потому что это ей необходимо. Она существует только до тех пор, пока выдумывает. Она живет, пока не объявит о чем–либо. После этого она гибнет и, как бы исполнив долг вестницы, исчезает. Соответственно этому молва все всегда указывает определенно и точно. Ведь никто не говорит, например: «Утверждают, что это случилось в Риме», или: «Есть слух, что он получил провинцию». Но всегда говорят: «Он получил провинцию» и: «Это случилось в Риме». Кроме одного лишь сомневающегося в своих словах никто не ссылается на молву, потому что всякий уверен, что он знает, а не мнит. Никто не верит молве, кроме глупого, потому что мудрый не верит неверному. Молва, как бы широко она ни была распространена, всякий раз, несомненно, исходит из одних уст, а потом мало–помалу распространяется посредством других языков и ушей, и первоначальный незначительный ее источник заглушается сплошным шумом общего говора, так что никто не задумывается о том, не ложь ли была посеяна теми первыми устами. А это часто случается — или по врожденной склонности к зависти, или по беспричинной подозрительности, или просто по страсти измышлять. Но хорошо, что время открывает все, как об этом свидетельствуют ваши изречения, пословицы и сама природа, которая так устроена, что ничто не скрывается, даже и то, о чем молва не возвестила.

Смотрите, что за диковинный закон выставили вы против нас. Некогда закон этот нас обвинил, немалое протекшее с тех пор время подкрепило обвинение и довело его до достоверности, но доказать выдвинутые обвинения так и не удалось. При императоре Августе имя Христа появилось, при Тиберии учение Его засияло, при Нероне распространилось гонение на христиан, так что вам стоило бы задуматься о личности гонителя. Если этот император благочестив, то нечестивы христиане. Если он справедлив, невинен, то несправедливы и виновны христиане. Если он не враг общества, то враги общества мы. Каковы мы, это показал сам гонитель наш, который наказывал, конечно, то, что противостояло ему. И хотя все законы Нерона уничтожены, этот один остался — очевидно, потому, что он справедлив и непохож на своего автора.

Итак, мы существуем пока еще менее 250 лет. В это время было столько злодеев, столько удостоившихся вечности крестов, столько умерщвленных детей, столько залитых кровью хлебов, столько ниспровержений светильников, столько прелюбодеяний, и однако доселе о христианах доносится одна только молва. Разумеется, эта молва имеет прочное основание в извращенности человеческого ума: она успешнее производит действие в людях грубых и жестоких. Ибо чем более они расположены ко злу, тем более способны верить ему. Вообще они легче верят вымышленному злу, чем действительному добру. Если бы, однако, несправедливость оставила в вас место благоразумию, то, конечно, справедливость при исследовании достоверности молвы потребовала бы обратить внимание на то, кто мог быть источником ее распространения в народе, а потом и во всем мире. Я полагаю, что таким источником не могли быть сами христиане, так как и по букве и по духу всех таинств в них обязателен обет молчания. Но тем более такого обета молчания требуют те таинства, которые, будучи разглашены, не избежали бы скорого наказания по человеческому суду. Значит, если не сами христиане это объявляют о себе, то посторонние люди. Спрашиваю вас: откуда знают это посторонние люди, когда даже законные и дозволенные таинства опасаются всякого стороннего свидетеля? Уж не допускают ли таких свидетелей недозволенные таинства? Но посторонним более свойственно незнание и вымыслы. Или узнать тайны помогло любопытство домочадцев, подглядывавших через щели и скважины? Но когда это домочадцы выдавали вам своих господ? Разве они не стали бы на нас с готовностью доносить, если бы жестокость наших деяний была такова, что справедливое возмущение нами с легкостью рвало бы узы дружбы? Да и не могло быть скрыто то, от чего содрогается разум, мутится зрение.

Это удивительно, равно как и то, что один, повинуясь своему нетерпению, поспешил донести и не пожелал это доказать, а другой, услышав, не приложил усилий к тому, чтобы увидеть это. Ведь одинаковая была бы заслуга и доносчика, доказавшего то, о чем он донес, и слушателя, если бы он увидел то, что услышал. Вы говорите: тогда, в самом начале донесли и доказали, услышали и увидели, а потом все вверили молве; но было бы достойно всяческого удивления, если бы то, что делается постоянно, было обнаружено лишь однажды, разве только если мы перестали это делать. Но мы носим все то же имя, и в том же обвиняемся, и со дня на день увеличиваемся в числе. А чем больше нас, тем большим мы ненавистны. С возрастанием предмета ненависти все более и более возрастает и ненависть. Но отчего с увеличением числа преступников не увеличивается число доносчиков на них? Мне известно, что сношения ваши с нами сделались чаще. Вы знаете дни наших собраний, почему нас и осаждают, и притесняют, и хватают на самых тайных наших собраниях. Однако наткнулся ли кто когда–нибудь на полуобъеденный труп? Заметил ли кто–нибудь на залитом кровью хлебе следы зубов? Увидел ли кто какое–либо бесчинство, чтобы не сказать кровосмешение, рассеяв мрак внезапным светом? Если мы деньгами достигаем того, чтобы нас не привлекали к суду в таком качестве, то почему нас все–таки преследуют? Мы и вообще могли бы не подвергаться суду. Ведь кто может защищать или осуждать какое–либо преступление только по имени, без самого преступления? Но зачем мне устранять сторонних соглядатаев и свидетелей, когда вы обвиняете нас в том, что нами же самими было громогласно объявлено, что было вами или тотчас услышано, если наперед было сообщено, или потом было открыто, если временно скрывалось? Ибо, несомненно, есть обычай, в силу которого желающие посвящения сначала приходят к главе или отцу таинств. Тогда он скажет: «От тебя требуется грудной младенец, чтобы принести его в жертву; нужно много хлеба, чтобы омочить его в крови; кроме того, необходимы подсвечники, которые опрокинули бы привязанные к ним собаки, и приманка, которая заставила бы этих собак броситься. Но что особенно необходимо, так это твои мать или сестра». А если ни той, ни другой у тебя нет? Тогда ты, очевидно, не можешь быть правоверным христианином. Спрашиваю вас: разве это можно утаить, если именно так проходит посвящение? Вернее будет, если они останутся в неведении. Сначала будет подготовлен обряд для отвода глаз. Непосвященным предложат пышные обеды и бракосочетание, ибо прежде они ничего никогда не слышали о христианских таинствах. Однако со временем они неизбежно все узнают, хотя бы по тому, как будут посвящать других. Но как возможно, чтобы непосвященные знали то, чего не знает сам жрец? Поэтому они молчат, ничего подобного не открывают и не разглашают народу трагедии Фиеста и Эдипа. Жесточайшими мучениями не могут добиться правды у служителей, учителей и самих посвященных в таинства. Но если это все не доказано, то я не знаю, сколь великим должно быть то вознаграждение, что оно стоило бы перенесения таких мучений.

Бедные и достойные сожаления язычники! Вот мы предлагаем вам то, что обещает нам наша религия. А обещает она своим последователям и хранителям вечную жизнь, непосвященным же и врагам ее грозит вечным наказанием, вечным огнем. Для того и другого предсказывается воскресение мертвых. О достоверности этого мы узнаем, поскольку в своем месте это рассматривается. Но теперь же верьте, как верим мы. Ибо я хочу знать, решились бы вы этого достигнуть такими преступлениями, как мы? Приди, каков ты ни есть, и погрузи нож в младенца, или, если эта обязанность лежит на другом, то ты только смотри на душу, умирающую прежде, чем она начала жить. Бережно подставляй свой хлеб под теплую кровь, чтобы он как следует пропитался, и с наслаждением его глотай. Отправляясь к трапезе, примечай место, где возлегла твоя мать или сестра, причем делай это тщательно, чтобы тебе не обознаться, накинувшись на постороннюю женщину, когда наступит тьма, которой суждено проверить рвение каждого: ты совершишь великий грех, если кровосмешение не удастся. Если ты все это сделаешь, будешь жить вечно. Ответь же мне: так ли дорого ты ценишь вечность? Напротив, ты и не поверил бы такому. А если бы поверил, то, утверждаю я, не пожелал бы этого сделать. А если бы пожелал, то, утверждаю я, не смог бы. Но если вы этого не можете, то почему же другие могут? А если другие могут, то почему вы не можете? Сколько, по вашему мнению, стоит оправдание и вечность? Разве мы к ним стремимся любой ценой? Или у христиан другое устройство зубов, другие рты и другие, склонные к кровосмесительному блуду жилы? Не думаю, ибо достаточно нам отличаться от вас только на истину.

8.

Нас и в самом деле называют третьим народом. Но разве мы какие–нибудь кинопенны или скиаподы или какие–нибудь антиподы из подземного царства? Если есть у вас по крайней мере какое–нибудь основание для такого утверждения, я желал бы, чтобы вы сообщили нам о первом и втором роде, чтобы таким образом стало известно и о третьем роде. Псамметих и впрямь полагал, что открыл, каким был первый род людей. Как рассказывают, он, удалив младенцев от всякого общения с людьми, отдал их на воспитание кормилице, у которой заранее отрезал язык, для того чтобы они, будучи совершенно лишены звучания человеческой речи, сами составили язык и тем самым указали тот первый народ, который научила говорить сама природа. Первое произнесенное слово было beccos. Так фригийцы называют хлеб, поэтому фригийцы считаются первым народом. Одно это позволяет нам с уверенностью говорить о пустоте ваших рассказов, почему мы и хотели бы указать вам, что вы верите более вымыслам, чем действительности. Можно ли вообще поверить, чтобы та кормилица продолжала жить после того, как с корнем был удален язык, этот орган самой души, и выхолощена глотка, которая, помимо того, получила опасную рану, а в связи с этим испорченная кровь прилила к сердцу, и, наконец ее питание прекратилось на некоторое время? Но допустим, что жизнь ее продолжалась благодаря снадобьям Филомелы, о которой люди разумные говорят, что она сделалась немой не потому, что у нее был отрезан язык, но потому, что она была очень стыдлива. Итак, если та кормилица осталась жива, она ведь могла что–то неясное бормотать, ибо глотка может испускать нечленораздельные звуки открытым ртом и неподвижными губами и языком. И возможно, что дети, поскольку другого они ничего не слышали, а язык у них был, способны были это без труда и более соразмерно повторять, и таким образом они случайно дошли до изобретения некоторых осмысленных слов. Но пусть фригийцы будут первыми людьми, однако и в этом случае христиане не будут третьими, ибо где же тогда вторые? Подумайте, не следует ли отдать первенство именно тем, кого вы называете третьим народом, так как нет теперь ни одного народа не христианского. Поэтому какой бы народ ни был первым, он непременно будет и христианским. В жалком своем помрачении вы называете нас новейшим племенем, именуете третьим родом по вере, а не по национальности, так что по–вашему выходит, что сначала идут римляне и иудеи, а потом христиане. А как же греки? Или, если они в религиозном отношении причислены к римлянам, так как Рим переманил к себе богов Греции, то куда тогда отнести египтян и те народы, которые исповедуют особые и необычные верования? И если так чудовищны те, которые занимают третье место, то каковы те, которые занимают первое и второе?

9.

Но что это я дивлюсь вашему безумию? Ведь зло и глупость, естественным образом соединившись и составив одно целое, находятся во власти одного и того же заблуждения. И вот, пос–кольку я сам этому уже не удивляюсь, мне следует указать ваше заблуждение, чтобы и вы, его узнав, изумились тому, в какое безумие вы впали, полагая, что мы являемся причиной всякого общественного бедствия и несчастья. Если Тибр вышел из берегов, а Нил не разлился, если не было дождя, если случилось землетрясение, если земля разорена, если наступил голод, тотчас все кричат: дело христиан! Словно христиане от всего этого защищены или боятся чего–либо другого те, которые Бога […] Можно подумать, что мы, — поскольку мы презираем ваших богов, — навлекаем на себя их кару. Нам, как я уже сказал, еще нет трехсот лет, а сколько бедствий постигло вселенную еще до этого, бедствий, прокатившихся и по отдельным городам и провинциям! Сколько было войн с внешним и внутренним врагом! Сколько эпидемий перенес мир, сколько раз он голодал, сколько раз переносил пожары, оползни и землетрясения! Где были христиане тогда, когда римское государство претерпевало столь многие бедствия? Где были христиане тогда, когда острова Гиера, Анафа, Делос, Родос и Кеос погибли со многими тысячами людей, или когда, как рассказывает Платон, земля, превосходившая размером Азию или Африку, погрузилась в Атлантический океан? Или когда Вольсинии были сожжены огнем с неба, а Помпеи — огнем из близлежащей горы, когда Коринфское море в результате землетрясения вышло из берегов, когда потоп уничтожил весь мир? Где тогда были не то что христиане, презирающие ваших богов, но сами ваши боги? Что ваши боги появились после потопа это доказывают те деревни и города, в которых они родились, жили и были погребены, а также те города, которые они основали. Ведь если бы все это появилось до потопа, то, разумеется, оно не могло бы существовать до сих пор. Но если вы не уделяете внимания хронологическим сведениям, к вопросу этому можно подойти с другой стороны. Именно, уж не хотите ли вы объявить своих богов весьма несправедливыми, поскольку они наказывают и своих почитателей из–за тех людей, которые их презирают? Не заблуждаетесь ли вы, признавая таких богов, которые не отличают ваших заслуг от прегрешений неверных? Если же они гневаются на вас, как говорят некоторые ничтожные люди, за то, что вы не заботитесь о нашем решительном истреблении, то это прямо говорит о бессилии ваших богов и их посредственности. Ибо они не гневались бы на вас за промедление с наказанием, если бы сами обладали какой–нибудь силой. Впрочем, вы и сами иногда сознаетесь в этом, когда мы видим, как вы мстите за них, наказывая нас. Но ведь это сильнейший защищает слабейшего, так что богам должно быть стыдно пользоваться защитой людей.

Книга первая — часть 2

10.

Итак, изливайте любые яды, пускайте в христиан стрелы всевозможных поклепов, я и их не перестану отражать. Впоследствии эти стрелы будут переломлены изложением всего нашего учения, а теперь я их обращу против вас самих, исторгнув их из своего тела. При этом я покажу, что в вас самих зияют те же раны прегрешений, какие вы тщитесь нанести своими мечами и копьями. Прежде всего и главным образом вы обвиняете нас в том, что мы забыли установления предков. Но подумайте хорошенько, не виновны ли и вы вместе с нами в этом преступлении? Очевидно, что вы не только во всем переменили прежнюю жизнь и старинные культы, но даже совершенно отказались от древности. О законах уже было сказано, что вы постоянно их разрушаете новыми поправками и постановлениями. Из всего устройства вашей жизни очевидно, насколько вы отступили о т предков в образе жизни, одежде, утвари, самой пище и самой речи вашей, ведь вы избавляетесь от всего прежнего, словно от чего–то зловонного. Древность повсюду отвергнута в делах торговых и служебных. Ваш собственный авторитет отовсюду изгнал авторитет предков. В вас особенно достойно порицания то, что вы постоянно хвалите древность и тем не менее от нее отказываетесь. Что за извращенность — поощрять и одобрять установления предков, когда на самом деле вы отвергаете то, что хвалите! Но я вам покажу, что вы разрушаете и презираете именно то, что перешло к вам от предков, в то время как вы якобы храните это в совершенной неприкосновенности и оберегаете. Я имею в виду культ богов, в преступлении против которого вы нас особенно обвиняете, чем и живет вся ненависть к христианам. А именно нет никакого разумного основания считать нас презирающими богов, потому что никто не презирает того, о чем он знает, что это не существует. Вообще то, что есть, презирать можно, а чего нет, то невозможно презирать. Итак, презрение может возникнуть лишь со стороны тех, для которых что–либо существует. Но тогда вы тем более виновны, что верите и презираете, поклоняетесь и брезгуете, почитаете и оскорбляете. Это можно видеть и из следующего: так как одни из вас почитают одних богов, а другие — других, то, разумеется, вы презираете тех богов, которых не почитаете. Предпочтение одного невозможно без оскорбления другого, и никакого выбора не бывает без отвержения. Кто из многих предпочел одного, тот презрел тех, которых отверг. Но столь многих и столь великих богов нельзя почитать всем. Поэтому уже с самого начала вы презрели своих богов, не побоявшись устроить дело так, что всех их невозможно почитать. Но и те мудрейшие и благоразумнейшие предки, от установлении которых вы, сами того не понимая, отказываетесь, особенно от тех, которые относятся к вашим богам, и сами оказываются нечестивыми. Скажете, я клевещу? Но разве не было постановлено, чтобы никакой полководец не строил храма, обещанного им во время войны, прежде чем это одобрит сенат, как и поступил М. Эмилий, который обещал воздвигнуть храм богу Альбурну. Конечно, чрезвычайно нечестиво, даже весьма позорно ставить честь божества в зависимость от произвола и прихоти человека, так что получается, что не быть тому богу, бытие которого не допустил сенат. Часто цензоры, не посоветовавшись с народом, разрушали храмы. Во всяком случае отца Либера с его тещей консулы, по воле сената, изгнали не только из Рима, но и из всей Италии. Варрон же рассказывает, что и Серапис, и Исида, и Гарпократ, и Анубис были удалены с Капитолия, и что алтари их, ниспровергнутые сенатом, были восстановлены только силою народа. Однако и консул Габиний в январские календы, когда он насилу согласился на жертвоприношение перед собранием народной партии, потому что сам ничего не постановил о Сераписе и Исиде, предпочел постановление сената натиску народа и запретил воздвигать жертвенники этим богам. Поэтому в своих предках вы имеете хотя и не по имени, но по характеру — точно секту христианскую, пренебрегавшую богами.

Если бы вы вполне почитали своих богов, вы не были бы виновны в оскорблении религии; но я знаю, что все вы дружно преуспеваете как в суеверии, так и в безбожии. Бывают ли большие безбожники, чем вы? Ибо даже домашних своих богов, которых вы называете Ларами и Пенатами после их семейного освящения, вы по семейному же произволу и позорите: продаете их и закладываете, когда у вас есть нужда и желание. Столь дерзкие поругания религии были бы более терпимы, если бы не были столь позорны из–за мелочности. Но некоторое утешение в случае оскорбления частных и домашних богов можно найти в том, что с общественными богами вы поступаете еще гнуснее и еще позорнее. Прежде всего — с теми богами, которых вы вносите в аукционный список, подчиняете откупщикам, и в течение всех пяти лет вписываете их в государственные доходы. Так приобретается храм Сераписа и Капитолии; боги отдаются на откуп, берутся в аренду, как поле, при тех же возгласах глашатая, при том же квесторском сборе. Но поля, обремененные налогами, дешевле; люди, платящие подати, не знатны, ибо это знак зависимости и пени. Боги же ваши чем более платят податей, тем более священны, или наоборот: чем более священны, тем более платят податей. Идет бессовестная распродажа величия, религия оказывается в списках к торгам, святость клянчит о найме. Вы требуете платы за место в храме, за вход в святилище, за подаяния, за жертвы. Вы продаете саму божественность. Чтить ее даром не позволяете. Откупщики выручают больше, чем жрецы. Вам недостаточно было оскорбления богов, обложенных налогами, которое, разумеется, происходит от презрения к ним; вам не довольно и того, что богов не почитают, а тот почет, который вы им оказываете, обесценивается вашими недостойными поступками. Разве вы делаете с целью богопочитания что–то такое, чего не делаете также и для своих мертвецов? Храмы вы строите для богов так же, как и для мертвецов. И жертвенники вы строите так же одинаково для тех и других. И в надписях вы их одинаково величаете, и статуи тех и других вы изготавливаете по одним и тем же образцам, сообразуясь с душевным расположением, занятием и возрастом каждого. Сатурн изображается стариком, Аполлон — безбородым, Диана — девою, Марс — воином. Вулкан — кузнецом. Поэтому нет ничего удивительного, что мертвецам вы приносите те же самые жертвы, что и богам, и курите тем и другим одни и те же благовония. Можно ли простить это оскорбление, состоящее в одинаковом почитании мертвецов и богов? При царях также состоят жрецы с соответствующими принадлежностями: и тенсы, и колесницы, и соли–стернии, и лектистернии, и священные игры. Так как небо им доступно, то, разумеется, и этим оскорбляются боги. Во–первых, потому, что не следует причислять к ним посторонних, как будто им дано делаться богами после смерти. Во–вторых же, потому, что не клялся бы пред народом ложной клятвой так свободно и так открыто тот, кто видел человека, взятого на небо, если бы он сам не презирал и тех, которыми клялся, и тех, которые допускают его клятву. Получается, что вы согласны с тем, что нет ничего, что можно было бы подтвердить клятвой, и даже одобряете то, что свидетели клятвы — боги — были открыто уничтожены. Впрочем, много ли у вас таких, кто был бы неповинен в ложной клятве? Да, исчезла боязнь пред клятвою богами, хотя есть большое благоговение к клятве императором, что также говорит о ничтожности ваших богов. Ибо скорее могут быть наказаны клянущиеся императором, чем клянущиеся каким–нибудь Юпитером. Но презрение, происходящее от сознания собственного достоинства, по крайней мере имеет отпечаток благородства, потому что оно порождается то ли уверенностью, то ли чистотой совести, то ли природной возвышенностью духа. Насмешка же чем веселее, тем оскорбительнее и больше бесчестит. Поэтому вспомните, как вы осмеиваете своих богов. Я не стану говорить о том, какими вы предстаете при жертвоприношениях, когда приносите в жертву только то животное, которое уже и так чахнет и погибает, а из того. что питательно и доброкачественно, вы жертвуете только негодное в пищу: головы, копыта и заранее выщипанные перья и шерсть, то есть то, что вы и дома выбросили бы. Не говорю о том, что, быть может, ваш культ был изобретен в угоду ненасытным утробам, прожорливым глоткам, для которых нет ничего святого. Умолчу и о том, что вера предков, как представляется, более соответствует взгляду на божество необразованного человека, потому что ученейшие и серьезнейшие люди, поскольку серьезность и благоразумие, сколько можно судить, от учености возрастают, всегда были весьма непочтительны по отношению к вашим богам, и в сочинениях их беспрестанно сообщаются всевозможные постыдные, пустые или ложные сведения о богах.

Начну я с самого главного вашего поэта, от которого идет всякое право и всякая справедливость, и которого чем более вы почитаете, тем более отнимаете чести у своих богов, так как вы возвеличиваете того, который над ними потешался. Мы все еще храним память о Гомере. Он же, думается мне, низводит божественное величие до человеческих обстоятельств, подвергая богов человеческим превратностям и страстям. Ведь это Гомер составляет из богов, отличающихся друг от друга своим характером, некое подобие гладиаторских пар и пронзает Венеру стрелой, пущенной человеческой рукой, а Марса тринадцать месяцев держит в оковах и едва не доводит до гибели. Точно так же и о Юпитере он сообщает, что его чуть было не одолели прочие небожители, заставляет его оплакивать Сарпедона и позорит его, нежащегося с Юноной, возбуждая похоть сладострастия воспоминанием о своих любовницах и их перечислением. Кто из живших впоследствии поэтов, следуя авторитету своего учителя, не был дерзок по отношению к богам, разглашая о них истину или измышляя ложь? Да и трагики и комики пощадили ли их, говоря об их бедствиях и наказаниях? Я умалчиваю о философах. Их, освобожденных от страха вследствие надменной суровости и непоколебимости учения, обращает против богов некоторое предчувствие истины. Так, Сократ с целью оскорбить богов клянется и дубом, и собакой, и козлом. Хотя Сократ и был за это осужден, однако поскольку афиняне раскаялись в его осуждении и даже наказали его обвинителей, значит, учение его было восстановлено, и я могу утверждать, что в нем было одобрено то, что теперь не одобряют в нас. Также и Диоген как только не осмеивает Геркулеса, а Диоген в римском роде, Варрон, рассказывает о трехстах безголовых Юпитерах. Прочие забавные выдумки, позорящие богов, также доставляют вам удовольствие. Рассмотрите также кощунственное изящество своих Лентулов и Гостиев, над их мимами или же над своими богами смеетесь вы в строфах и остротах? Вы с великим удовольствием воспринимаете и актерскую литературу, которая изображает всякую мерзость богов. На ваших глазах бесчестится величие богов, представляемых в нечистых телах. Маска какого угодно бога покрывает голову человека, опозоренного и ограниченного в правах. Солнце оплакивает сына, убитого молнией, а вы радуетесь; Кибела вздыхает о надменном пастухе, а вы не стыдитесь и терпите то, что на сцене распевают обвинительное заключение против Юпитера.

Куда благочестивее оказываетесь вы на гладиаторских играх. Там, залитые человеческой кровью, среди безобразия пыток выступают ваши боги, представляя в таком обличье обстоятельства жизни преступников, так что преступники зачастую наказываются в виде самих богов. Так, нам приходилось видеть, как холостили того, кто играл Аттиса, пессинунтского бога, а того, кто представлял Геркулеса, сжигали живьем. Мы смеялись и над выдумкой полуденных игр, на которых Отец Дит, брат Юпитера, с молотом провожает тела гладиаторов, а Меркурий с крылышками на лысине, с огоньками на кадуцее пробует раскаленным прутом тела — уже убитых или притворяющихся ими. Кто бы взялся определить, насколько это докучает божественной славе и ниспровергает их величие? Боги находятся в таком презрении, разумеется, и потому, что есть люди, способные так поступать, и потому, что окружающие это допускают. Право, я даже не знаю, не больше ли оснований у ваших богов жаловаться на вас, чем на нас? […]С другой стороны, вы им льстите и откупаетесь от них, если в чем–либо согрешите против них: выходит, вам можно грешить по отношению к богам, существование которых вы признаете. Но мыто совершенно от них отказываемся.

11.

Из–за христианского имени нас обвиняют не только в том, что мы оставили общую религию, но и в том, что мы ввели чудовищное суеверие. Ибо кое–кому из вас пригрезилось, что наш Бог — ослиная голова. Такую догадку высказал Корнелии Тацит. В четвертой книге своей «Истории», где рассказывается об Иудейской войне, начав с происхождения иудейского народа и высказав свои мысли о рождении религии и о ее наименовании, Тацит повествует, что иудеи во время путешествия по пустыне, изнемогая от жажды, спаслись благодаря диким ослам, шедшим, как они догадались, с пастбища на водопой и таким образом указавшим им источник. За это благодеяние иудеи почитают голову этого животного. Отсюда, полагаю я, произошло то мнение, что и мы, как близкие к иудеям по религии, поклоняемся тому же самому изображению. Но тот же Корнелий Тацит, действительно весьма гораздый на выдумки, забыв этот свой рассказ, повествует ниже, что Помпеи Великий, завоевав Иудею и взяв Иерусалим, вошел в храм и, тщательно его осмотрев, не нашел там никакого изображения. Где же мог бы оказаться тот бог? Разумеется, скорее всего в столь замечательном храме, а кроме того — закрытом для всех, кроме священников, так что они могли не бояться никого постороннего. Но что это я все защищаюсь, раз было решено, что, сознавшись во всем, я тут же выдвину все ваши обвинения против вас самих? Пусть нашим Богом будет изображение осла, но разве вы станете отрицать, что в этом мы походим на вас? В самом деле, вы сами поклоняетесь ослам с их Эпоной, и боготворите всякий крупный и мелкий скот, как и зверей с их логовами. И вы, вероятно, вменяете нам в вину то, что среди вас, почитателей всех животных, мы одни — всего лишь ослопоклонники.

12.

Однако и те, которые утверждают, что мы — крестопоклонники, также оказываются жрецами креста. Ибо крест — это деревянный знак, но ведь и вы почитаете то же вещество вместе с изготовленными из него изображениями. И человеческие фигуры свойственно изображать как вам, так и нам — каждому свои. Впрочем, несущественны детали, когда суть одна и та же, несущественен облик, когда и там и тут это — тело Бога. Но если здесь и возникает какое–то несходство, то скажите мне, чем отличаются от ствола креста Паллада Аттическая и Церера Фаросская, первая из которых представляет собой лишенный образа грубый кол, а вторая — бесформенный деревянный идол? Да всякий установленный вертикально столб представляет собой часть креста, и даже большую его часть. Правда, нам вменяется в вину цельный крест, то есть с перекладиной и выступом для сидения. Но и тут вы в еще большей степени подлежите обвинению, поскольку посвящаете богам обрубленное, обезображенное дерево, в то время как другие посвящают его цельным и украшенным. Ведь, по правде говоря, и я это докажу, вы также почитаете цельный крест. Ибо вам невдомек, что и ваши боги ведут свое происхождение от этого самого орудия казни. Ведь всякой статуе, из какого бы материала она ни была сделана — вырезана ли из дерева или вытесана из камня, отлита из бронзы или из еще более ценного материала, неизбежно предшествует прикосновение руки творца. Скульптор же первым делом ставит деревянный крест, потому что в самой форме нашего тела неявно сокрыты тайные очертания креста. Представьте себе человеческую голову, выступающую вверх, вертикальный спинной столб, наконец, свисающие по бокам руки, которые, если человека заставить их развести в стороны, образуют вместе со всем остальным некое подобие креста. А уж на эту заготовку, словно на остов, налепляется глина, постепенно заполняющая члены, так что тот облик, который будет нести глина, должен иметь крест внутри. Затем при помощи циркуля и изготовленных из свинца форм крест переносится на мрамор, терракоту, бронзу, серебро — на все, из чего угодно было изготовить бога. От креста — к глине, от глины — к богу; таким образом, крест через посредство глины переходит в бога. Итак, вы почитаете крест, от которого происходит почитаемый вами бог.

Или, скажем, если посадить в землю оливковую или персиковую косточку, либо зернышко перца, из них из всех произрастет целое дерево того или иного вида — с ветвями и листьями. И вот если это дерево ты пересадишь или его отросток привьешь на другое дерево, то на чей счет должно быть отнесено то, что произойдет от отводка? Разве не на счет той косточки или того зернышка? Так как третья степень чего угодно возводится ко второй, а вторая — к первой, то третья через вторую может быть возведена к первой. И не следует об этом более рассуждать, ведь естественным порядком вещей установлено, что всякое порождение возводится к своему началу, и насколько о порождении можно судить по началу, настолько же и о начале — по порожденному им. Так и в своих богах–порождениях вы чтите крест–начало. Это — первообразное семечко или зернышко, из которого у вас произросли целые леса статуй.

Перейдем же к более очевидному. Виктории вы почитаете за богов, притом тем более почтенных, чем славнее была одержанная с ними победа. А чтобы они были приметнее глазу, их возводят в виде крестов — как бы скелета трофеев. Таким образом, бытующая у военных религия почитает и кресты — ведь военные люди обожествляют знамена, клянутся знаменами, предпочитают их самому Юпитеру. Но все эти высоко вздымающиеся изображения, все золотые украшения — лишь бусы на крестах. Точно так же и в стягах и знаменах, которые у военных почитаются не меньше, сшитое из ткани полотнище является на самом деле одеждой креста. Полагаю, что вы просто стыдитесь поклоняться неукрашенным, голым крестам.

13.

Некоторые люди оказываются более дружелюбными к нам и считают, что христианский Бог — это солнце, потому что известно наше обыкновение творить молитву в направлении на восток, а также праздновать день солнца. Но разве вы не делаете того же? Разве многие из вас, побуждаемые восторгом поклонения небожителям, не шепчут слова молитв в направлении восхода солнца? И в число семи дней разве вы не ввели день солнца, причем выделив его в качестве первого дня, в который вы воздерживаетесь от омовения либо откладываете его на вечер, или же отдыхаете и пируете. То же самое вы исполняете и переходя из вашей религии в иную. Ибо иудеи почитают праздниками субботу и священную трапезу, в их обряды входит зажжение свечей и посты с опресноками, а также произнесение молитв на берегу, — что, уж конечно, чуждо вашим богам. По этой причине, возвращаясь к тому, с чего я начал, вы, обвиняющие нас в солнцепоклонстве и почитании дня солнца, должны признать нашу с вами близость: мы недалеко ушли от ваших Сатурна и субботы.

14.

Уже распространяется и иная молва о нашем Боге. Именно, совсем недавно некий отъявленный ваш проходимец, а также предатель собственной религии, иудей только по тому, что он не имеет крайней плоти, а также, как можно предположить, искусанный зверями, ухаживать за которыми он нанимается, и по этой причине лишенный кожи и прямо–таки кругом обрезанный; так вот, иудей этот выставил против нас картину со следующей надписью: onocoetes. Изображенный на ней человек одет в тогу, имеет лошадиные уши, в руках у него свиток и на одной ноге — копыто. И поверила чернь презренному иудею! Что это, как не новый способ распространять о нас всякие мерзости? И вот уже повсюду говорят об онокойте. Но и это обвинение, хотя оно уже и поблекло за давностью, а главное — из–за низости его источника, я не откажусь рассмотреть и опровергнуть. Посмотрим же, не подвержены ли и вы этому обвинению вместе с нами. Ведь если мы все поклоняемся чему–то безобразному, то неважно, что это за безобразное. Есть у вас и боги с песьей головой, есть и со львиной, и с бычьими, бараньими или козлиными рогами. Есть боги, происходящие от коз или змей, а есть такие, которые произошли от птиц, что можно определить по ступням их ног, по груди или по спине. Что же вы все негодуете только по поводу нашего Бога. Да у вас самих сколько угодно собственных онокойтов!

15.

Если мы с вами сходимся в отношении богов, то из этого следует, что между нами нет никаких различий и в том, что касается жертвоприношений и священнослужений, так что и в этом отношении мы с вами походим друг на друга. Итак, мы совершаем детоубийства под видом богослужения или посвящения в таинства. Но если из вашей памяти улетучилось то, через какие кровопролития и детоубийства пришлось пройти вам, мы вам об этом напомним в своем месте. Теперь же мы многое из этого опустим, чтобы не оказалось, что мы пользуемся все одними и теми же примерами. Как я уже сказал, нет недостатка и в материалах другого рода. Ибо вы все же детоубийцы, пусть и не точно такие же, как мы. Ведь вам по закону запрещено убивать новорожденных детей, но нет у вас другого закона, которого так безнаказанно, так нагло избегали бы преступники, хотя все дают себе в этом отчет! Ведь какое имеет значение, если вы убиваете не в связи со священнодействием, но с целью угодить богу. Но хуже того, вы ведь убиваете детей холодом и голодом, бросаете их зверям или, топя, подвергаете их более медленной смерти. И если эти убийства совершаются у вас по иной, более извинительной причине, добавьте к этому, что вы убиваете собственное потомство, и ваша жестокость не просто сравняется с той, но многократно ее превзойдет.

Говорят, правда, что мы вкушаем от этой нечестивой жертвы. Но поскольку и этот пункт обвинения будет выставлен против вас же самих в своем месте, там, где это удобнее будет сделать, то и здесь мы немногим отличаемся от вас — обжор. Если в вашей жертве — бесстыдство, а в нашей — жестокость, то и это говорит о нашем сходстве, поскольку так уж устроено, что жестокость всегда соединяется с бесстыдством. Да разве вы не делаете то же самое, и даже больше того? Что, неужели вы менее виноваты в пожирании человеческих внутренностей, если жрете их у взрослых и живых? Меньше повинны в том, что лакаете человеческую кровь, если эта кровь — будущих людей? Менее повинны в поедании младенцев, если исторгаете их на свет еще несформировавшимися?

16.

Переходим к светильникам, упомянутым хитростям с собаками и тому, что творится во мраке. Боюсь, что здесь мне не выстоять. Действительно, разве у вас есть что–либо подобное? Ведь вы нас хвалите уже за саму скромность при кровосмешении, поскольку мы назначили для этого особую, прелюбодейную тьму, чтобы не осквернить свет или подлинную ночь. Кроме того, получается, что необходимо избавить от этого зрелища и искусственный свет, а также обмануть собственную совесть. Ведь что бы мы ни делали, мы в состоянии, если захотим, представиться незнающими, если же захотим — подозревающими. Впрочем, хотя ваши кровосмешения свободно совершаются и днем, и ночью, да так, что всем небожителям это известно, но, и это вам на руку, об этом не знаете только вы — открыто совокупляющиеся в кровосмешении на виду у всего неба. А вот мы, хотя и делаем это во тьме, можем сознаться в грехе. По словам Ктесия, персы совершенно сознательно и безбоязненно совокупляются с матерями. Македоняне, как показали они сами, занимались этим совершенно открыто. Ведь когда во время спектакля, ставившегося в македонском театре, на сцену вышел лишивший себя зрения Эдип, его встретили смехом и насмешками. Ошеломленный таким приемом, актер снял маску и сказал: «Почтеннейшая публика, разве я вам не понравился?» И македоняне ответили: «Ты–то хорош, да вот ничтожен, должно быть, измысливший это писатель или безумен поступивший так Эдип». И один македонянин говорил другому: «Мать свою …..».

Но, скажете вы, разве один–два народа способны осквернить весь мир? А вот мы — да, смогли, поскольку мы, как кажется, замарали уже само солнце, осквернили весь океан! Но укажите хоть один народ, в котором не было бы людей, весь человеческий род увлекающих к кровосмесительству. Если найдется такое племя, где нет самого совокупления, нет самой этой потребности, определяемой полом и возрастом, уж не говоря о том, что там должны начисто отсутствовать похоть и изнеженность, — в таком племени, возможно, кровосмешения и не будет. Уверенно обличать христиан может только тот человек, чья природа удалена от всего человеческого, так что он не может ни впасть в ошибку, ни сделаться жертвой заблуждения. Да существуют ли вообще народы, которые нельзя было бы привести к этому греху широким и бурным течением ошибок среди общей любви к удовольствиям, в переменчивом океане случайностей! Прежде всего вы, должно быть, забыли, какие поводы для кровосмешений и подобных случаев вы предоставляете, поручая своих детей чужому милосердию или позволяя их усыновлять состоятельным людям. Разумеется, в силу некоторой воспитанности вы оказываетесь более серьезными и предусмотрительными и на родине, и в чужой стране, остерегаясь подобных случаев, к которым ведет сладострастие, так, чтобы широкое распространение своего семени и попустительство любви к удовольствиям не дали появиться на свет детям без ведома отца. Ведь на детей этих впоследствии могут натолкнуться либо сами родители (поскольку даже возраст не кладет предела сладострастию), либо другие их дети.

И сколько существует на свете прелюбодеяний, разврата, продажной любви (будь то в публичном доме или на улице), столько и смешения кровей, сочетания родов, а отсюда — поводов к кровосмешению. Отсюда во множестве берут свое начало сюжеты мимов и комедий, отсюда происходит и следующая трагедия, разбиравшаяся в суде при префекте Рима Фусциане. Маленький мальчик из приличной семьи по недосмотру домочадцев вышел из дома на улицу и, следуя за прохожими, пропал из дома. А возможно, что его по греческому обыкновению похитил от самого порога воспитывавший его гречонка. Оказавшись в Азии и с возрастом переменив внешность, он уже в расцвете сил попадает в Рим на невольничий рынок. Его покупает ничего не подозревающий отец и пользуется им, как греком. Впоследствии случается так, что господин отсылает юношу в деревню в кандалах. А там уже находились наказанные из–за него его учитель и кормилица. И вот когда они рассказывают друг другу историю своих бедствий, им открывается все дело. Те говорят, что у них пропал воспитанник, а он — что сам пропал в детстве из дома. Сходится и то, что он родился в Риме в приличном доме, возможно, что у юноши отыскались и некоторые приметы. Так, по воле Бога, людскому взору открывается это давнее преступление, а сила памяти крепнет день ото дня, и протекшее время соответствует возрасту юноши. Вспоминаются и некоторые зрительные подробности, а на теле отыскиваются характерные приметы. Необходимость удостовериться в этом побуждает господ, а вернее будет сказать, родителей, к продолжению расследования. Разыскивают и, к несчастью, находят торговца невольниками. Грех открыт, родители налагают на себя руки, и префект передает имущество сыну, не в добрый час оказавшемуся в живых, — не как наследство, а как возмещение за разврат и кровосмешение. Одного этого примера ваших преступлений вполне достаточно, — ведь в делах людских все повторяется. А вот таинства нашей религии, я думаю, можно осудить только раз. Но вы не прекращаете нападок и наши таинства уподобляете вашим повседневным делам.

17.

Что касается выдвигаемых вами обвинений в упорстве и предрассудках, то и здесь можно сравнить их с вашими. Прежде всего, упорство наше состоит в том, что хотя ваша религия и объявляет величие императоров уступающим только божественному, мы оказываемся по отношению к ним нерелигиозными, поскольку отказываемся воскурять фимиам перед изображениями императоров и клясться их гениями. Поэтому нас называют врагами народа. Что ж, это так и есть, ведь из ваших племен что ни день являются новые императоры — и парфяне, и мидийцы, и германцы. Теперь–то увидит народ римский, каковы действительно дикие и чуждые народы. А вы, свои, устраиваете заговоры против своих же. Что ж, нам хорошо известна верность римлян своим императорам. Уж где–где, а здесь–то никогда не составлялось никаких заговоров, никогда императорская кровь не обагряла пол сената или его собственного дворца, да и в провинциях никогда не знали покушений на его величие. Между тем в Сирии еще не выветрился трупный запах, а в Галлии до сих пор никто не моется в Родане.

Не стану говорить о преступлениях, причина которых — безумство, поскольку в них нет ничего собственно римского. Обращусь к суетным кощунствам, удостоверю непочтительность местного населения и издевательских сочинений, с которыми хорошо знакомы статуи богов, а также иносказательных и злоречивых выкриков толпы, которыми оглашаются цирки. Да вы сами — мятежники, если не по оружию в руках, то по словам у вас на устах! Другое дело, как мне кажется, — отказываться клясться гением императора. Но ведь всегда существует подозрение в клятвопреступничестве, поскольку вы и своими–то богами по чести не клянетесь. Да, мы не называем императора богом. Ибо на этот счет мы, как говорят в народе, только посмеиваемся. Но это как раз вы, называющие императора богом, и насмехаетесь над ним, говоря, что он — не то, что он есть на самом деле, и злословите его, потому что он не хочет быть тем, что вы о нем говорите. Ведь он предпочитает оставаться в живых, а не становиться богом!

18.

Наконец, в этот же раздел обвинения вы помещаете наше упорство, поскольку наша твердость и презрение к смерти позволяют нам не отрекаться, несмотря на ваши мечи и кресты, несмотря на зверей, на огонь и пытки. Но ведь это все у почитаемых вами предков не только не презиралось, а было доблестью и вело к громкой славе. Затруднительно даже просто перечислить примеры добровольной смерти от меча. Но вот ваш Регул с охотой обрек себя новизне многочисленных, не изведанных никем пыток. Египетская же царица воспользовалась для этого тварями, которых держала, и сама Дидона научила впоследствии броситься в огонь карфагенянку, оказавшуюся более решительной при гибели отечества, чем ее муж Гасдрубал. Женщина из Аттики едва не затупила орудия пыток, отказываясь уступить тирану, а потом, боясь, как бы ее не предала телесная немощь и присущая женскому полу слабость, изжевала и выплюнула свой язык, таким образом совершенно уничтожив возможность признаний. Но вам подобные примеры служат к вящей славе, нам же — как доказательство нашей черствости. Что ж, уничтожьте славу ваших предков, чтобы уничтожить и нашу! Считайте за благо преуменьшить их геройство, чтобы через них и мы не могли к нему приобщиться.

Возможно, что такое было время, и грубая древность требовала от людей более твердого характера. Теперь же мирное спокойствие сделало более мягкими и людские характеры и умы, даже по отношению к чужеземцам. «Что ж, — говорите вы, — сравнивайте себя с нашими предками. Но мы хотим ненавидеть в вас то, что нам не нравится, потому что этого в нас нет». Тогда ответьте мне на ряд примеров. Я не буду требовать от вас столь же замечательных примеров. Но если презрение к смерти и славная гибель от меча создали предания о ваших предках, то, разумеется, не любовь к жизни приводит вас наниматься в гладиаторы и не страх смерти — поступать на военную службу. Если известной сделалась добровольная смерть женщины от укуса змеи, то вы сами без войны, по доброй воле идете в пасть к зверям. Если никто из вас еще не воздвиг себе, подобно Регулу, креста, орудия, на котором пронзается человеческое тело, то у вас уже явно имеется презрение к огню, ведь один из вас уже отважился, облекшись в «огненную» тунику, пройти сквозь огонь. И если женщина проявила презрение к сыпавшимся на нее ударам бича, то разве не сделал нечто подобное тот, кто смог выстоять в бою со зверями? Можно здесь даже и не упоминать о славе спартанцев.

19.

Полагаю, об этом внушающем всем людям ужас христианском упрямстве сказано достаточно. Ведь если и в этом отношении мы похожи на вас, то остается сравнить только наши верования, над которыми смеются. Впрочем, все наше упрямство объясняется нашими убеждениями: ведь мы верим в воскресение мертвых, а надежда на воскресение и наделяет нас презрением к смерти. Что ж, смейтесь над этими глупцами, которые умирают, чтобы потом вновь ожить, но прежде, чтобы вам было проще смеяться и легче издеваться, возьмите и влажной тряпкой или же просто языком вытрите, уничтожьте все те ваши произведения, в которых подобным же образом утверждается, что души умерших вновь вселяются в тела. Насколько же разумнее наше убеждение, что душа вселяется в то же самое тело! И как нелепо ваше, согласно которому дух человека вселяется в собаку, мула или павлина. Далее, мы заявляем, что Бог судит каждого по его заслугам после смерти. Ту же роль вы приписываете Миносу и Радаманту, а более справедливого Аристида от нее устраняете! На основании этого суда, говорим мы, негодные попадают в вечный огонь, а благочестивые и благонравные будут постоянно находиться в прекрасном месте. Но и у вас люди распределяются между Пирифлегетоном и Элисием точно таким же образом. Подобные идеи заключены не только в стихах поэтов и сочинениях мифологов, философы тоже удостоверяют возвращение душ и воздаяние по суду.

20.

Так что же вы, негодные язычники, не признаете нас за своих, а даже еще сверх того проклинаете, когда между нами нет никакой разницы, когда мы с вами — одно и то же? Поскольку вы, разумеется, не ненавидите то, чем являетесь сами, то протяните же нам руки, давайте поцелуемся и обнимемся — такие, как мы есть — душегубы с душегубами, кровосмесники с кровосмесниками, злоумышленники с злоумышленниками, упрямцы и безумцы — с себе подобными. Мы равным с вами образом покушаемся на богов, одинаково навлекаем на себя их гнев. У вас имеется также и третий род, который происходит не от третьего обряда, а от третьего пола. Этому полу, составленному из мужчины и женщины, удобнее сочетаться с мужчинами же и женщинами. Уж не задели ли мы вас самим нашим обществом? Ведь сходство дает повод для соперничества. Так гончар настроен против гончара, а ремесленник — против ремесленника».

Довольно, пора прекратить самооговор! Пусть совесть возвратится к истине и к постоянству в истине. Ведь все это только приписывается нам — а мы признаем, что принадлежим к иному роду людей, — и тут же нами опровергается. На основании этого признания выстраиваются умозаключения, ими вдохновляется суд, ими он руководствуется при вынесении приговора. По вашему же определению, вы не станете разбирать никакого дела, если прежде не выслушаете двух свидетелей, и только в нашем случае вы этим пренебрегаете. Вы уступаете своему природному пороку, когда осуждаете в других то, что не можете опровергнуть о самих себе, а также колете другим глаза теми проступками, которые знаете за собой. Такие уж вы разносторонние: в отношении чужих — целомудренны, а сами с собой — кровосмесники, на людях вы громогласны, а дома — тише воды. Что же тогда такое несправедливость, если не то, что нас, знающих, судят незнающие, невинных — преступники. Извлеките же соломинку или даже бревно из вашего глаза, прежде чем вытаскивать соломинку из чужого. Сделайте самих себя лучше, — чтобы наказывать христиан. Правда, возможно, если вы станете лучше, то не станете нас наказывать, а сами сделаетесь христианами. Именно так, вы исправитесь, если сделаетесь христианами! Узнайте же то, в чем вы нас обвиняете, и вы не станете обвинять. Сознайтесь в том, в чем вы не обвиняете себя, — и вам придется себя обвинить. Уже отсюда, из этой небольшой книжечки, вы сможете, насколько нам удалось этому способствовать, познать свое заблуждение и установить истину. Прокляните же истину, если сможете, но только сначала рассмотрите ее, и одобрите заблуждение, если вы действительно так считаете, но только обнаружьте его. И если вам предначертано любить заблуждение и ненавидеть истину, то почему вам сначала не узнать того, что вы так любите и что так ненавидите?

Книга вторая — часть 1

1.

Теперь, жалкие язычники, нашему оправдательному сочинению предстоит с вами схватиться по поводу ваших богов, дабы справиться у самой вашей совести, — истинные ли это боги, как вам хотелось бы, или ложные, хоть вы этого и знать не желаете. Отсюда–то и берется пища для человеческого заблуждения, доставляемая его творцом: чтобы увеличить вашу виновность, он заботится о том, чтобы заблуждение не лишилось главного — неведения о себе самом. Глаза смотрят, а не видят, уши отверсты, а не слышат, сердце тупо бьется, и душа не разумеет того, что знает. И если вообще столь обширные заблуждения можно было бы устранить одним росчерком пера, следовало бы издать такой указ. Ибо вы ведь не отрицаете, что ваши боги были вымышлены людьми, и уже по одной только этой причине иссякает вера в их истинность, поскольку ничего из имеющего начало во времени не может претендовать на то, чтобы считаться божественным. Впрочем, на свете существует много таких вещей, ложность которых сознавалась на первых порах, но с течением времени они приобретали прочность и устойчивость добровольного заблуждения. Да, многочисленно войско покушающихся на истину, и все же ее собственная доблесть ее спасает! Разве не так? Ибо она берет себе в союзники и защитники любого из своих врагов — кого ни пожелает, и повергает наземь всю толпу своих недругов. Итак, против чего только нам не предстоит ополчиться: против установлении предков, против окруженных уважением авторитетов, против законов повелителей, против доводов знатоков, против старины, привычек и самого принуждения, против приводимых вами примеров, небывалых явлений и чудес — словом, против всего того, на что опираются эти мнимые божества. По причине этого я вступлю с вами, язычники, в спор на основании ваших же собственных комментариев, которые были заимствованы из всех родов теологии, ведь литература в ваших глазах имеет больше веса, чем сам предмет. Для краткости я избрал сочинения Варрона, который в том, что касается дел божественных, руководствовался всеми существовавшими до него сводами, почему он и оказывается удобной для нас мишенью. Если спросить его, кто измышляет богов, он ответит, что таковыми бывают философы, поэты и народы. Ибо Варрон различает три рода богов: один — физический, о котором рассуждают философы; другой — мифический, бытующий среди поэтов; и третий род богов — народный, который зависит от того, какие именно боги были приняты данным народом. Итак, где же здесь истина? Ведь философы образуют физических богов на основе умозаключений, поэты извлекают мифических из своих собственных вымыслов, а народы своих богов принимают добровольно.

Быть может, истина — в умозаключениях? Но они ненадежны. В поэмах? Но они мерзки. В добровольном принятии богов? Но это слишком произвольный и обывательский источник. Итак, у философов из–за разнобоя все ненадежно, у поэтов — все гнусно и потому недостойно, у народов же все безразлично, поскольку совершается произвольно. Но ведь божество, если оно истинно, не должно находиться в зависимости от ненадежных рассуждений, не должно оскверняться недостойными его баснями или членов), либо был кем–то устроен, как полагает человеколюбивый Платон, либо никем, как это представлялось суровому Эпикуру. Однако если мир кем–то устроен, то, имея начало, он должен иметь и конец. Но ведь то, чего не существовало до его начала и чего не будет после его конца, не может быть богом, поскольку в нем отсутствует сама сущность божества, то есть вечность, которая, как представляется, не имеет начала и конца. Если же мир не был устроен никем и потому должен почитаться богом, поскольку как бог он не будет ведать ни начала, ни конца, то как же тогда некоторые приписывают возникновение элементам, которых они желали бы почитать за богов, в то время как стоики отвергают возможность того, чтобы у бога что–либо могло родиться? И еще, как можно считать богами тех, кто рождается от элементов, в то время как известно, что бог не рождается? Но то, что свойственно миру, следует приписать и элементам, то есть небу, земле, звездам и огню, относительно которых Варрон напрасно хотел вас, язычники, уверить, что это боги и родители богов, хотя возникновение и рождение бога отрицаются. Это касается и тех, которые уверяли самого Варрона, что небо и звезды — живые существа. Ведь если бы это было так, они неизбежно должны были бы быть и смертными, согласно свойству всего одушевленного. Ибо хотя известно, что душа бессмертна, но это касается ее одной, а не того, что с ней связано, то есть тела. Однако никто не может отрицать, что элементы — тела, поскольку и мы с ними соприкасаемся, и они с нами, а также иной раз нам приходится видеть падение тел с неба. Так что если элементы и одушевлены, то душа их лишена разума, как это свойственно простым телам, и они смертны. Таким образом, опять–таки элементы — не боги.

Но почему же Варрону элементы представлялись одушевленными? Потому что они движутся. И предупреждая то возражение, что, мол, движется и многое другое, как, например, колеса, повозки, всякие иные устройства, он сам говорит, что потому считает элементы одушевленными, что они движутся сами по себе, так что вне их нет никакого движителя или возбудителя движения, каковы те, что вращают колеса, катят повозку или управляют механизмом. Так что если бы элементы не были одушевленными, они не могли бы двигаться сами собой, Заговаривая о том, что источника движения, мол, не видно, Варрон указывает на то, о чем ему самому следовало задуматься, то есть о создателе и направителе движения. Ведь не обязательно нет того, что мы полагаем несуществующим, поскольку этого не видим. И именно то, что невидимо, следует разыскивать с еще большим рвением, поскольку видимое мы и так можем познать. Ведь если бы существующим считалось только то, что открывается взору, причем именно потому, что оно нам является, то как же это вам пришло в голову приписать существование самим богам, которые также взору не являются? А если существующим представляется то, чего не существует, то почему не существовать тому, чего не видно? Я говорю о движителе небесных тел. Так что пускай элементы считаются одушевленными, поскольку движутся сами по себе, и самодвижными, потому что их никто не движет, но ведь как не все одушевленное — бог, так и не все самодвижное. В противном случае что помешало бы считать все одушевленное, поскольку оно самодвижно, богами? Так ведь и полагают египтяне, впрочем, по иной, вымышленной ими причине.

4.

Некоторые говорят, что боги названы «theoi», потому что «тесин» значит бегать и двигаться. Так что, мол, имя это вовсе не указывает на какое–либо величие, ибо оно взято от бега и движения, а не от имени божества. Но так как тот единый Бог, которого мы почитаем, тоже называется «theos», однако не видно никакого Его движения или бега, потому что никто не может видеть Его, то ясно, что имя это взято от чего–то другого, и оно придумано самим божеством, потому что от него оно и произошло. Итак, отказавшись от этого замысловатого объяснения, я считаю более вероятным то, что боги названы не от бега или движения, но что имя это взято от имени истинного Бога, чтобы и вы также «theoi» называли тех, которых сами измыслили. Наконец, хотя бы это было и так, как вы говорите, опровержение все–таки имеется, так как вы называете «theoi» и всех тех своих богов, в которых не замечается никаких свойств, связанных с бегом или движением. Итак, если вы называете «theoi» одинаково и тех, которые движутся, и тех, которые не движутся, то одинаково устраняется и объяснение имени и понятие о божестве, которое уничтожилось бы, будучи произведено от бега и движения. Если же это собственное имя божества, простое и не связанное с каким–либо толкованием, перенесено от того Бога на тех, которых вы называете богами, то укажите, что между ними общего в свойствах, так как общность имени по праву имеет место только при общности сущности. Однако Бог — Theos именно потому, что невидим, и не подлежит сравнению с теми, которые доступны и для зрения, и для осязания. Достаточно этого свидетельства в пользу различия между явным и скрытым. Если элементы открыты для всех, в то время как Бог — ни для кого, то каким образом от того, что невидимо, возможно перейти к тому, что видимо? Итак, если ты не можешь объединить их ни чувством, ни разумом, то зачем объединяешь их в слове, чтобы объединить их также и во власти? А вот Зенон отделяет мировую материю от Бога, или же говорит, что Он прошел через нее, как мед проходит через соты. Так что материя и Бог — два слова, два предмета. По различию слов различаются и предметы, и свойство материи следует из ее названия. Если же материя не есть Бог, потому что это следует и из названия, то каким же образом то, что находится в материи, то есть элементы, может считаться богами, когда члены не могут быть разнородны с телом? Но что это я так задержался на физических рассуждениях? Ум должен от свойств мира восходить вверх, а не опускаться к неизвестному. По Платону, мир шаровиден. Полагаю, что он очертил мир циркулем, в то время как другие мыслили его квадратным и угловатым, потому что ему трудно было представить себе мир телом, лишенным головы. Эпикур же. который говорил. что «то, что выше нас, то ничто для нас», когда пожелал сам исследовать небо, установил, что размер солнечного диска — один фут. Подумать только, что за бережливость на небесах! Впрочем, с ростом честолюбия философов увеличился и солнечный диск. Так, перипатетики объявили, что солнце размером превосходит землю. Спрашиваю вас, что способна уразуметь страсть к догадкам? Что можно доказать посредством таких упорных утверждений — плода старательно возбуждаемой на досуге мелочной любознательности, уснащенной искусством красноречия? Так что поделом Фалесу Милетскому, который, осматривая небо и блуждая по нему глазами, с позором упал в яму. Египтянин же его осмеял, говоря: «Ты на земле–то ничего не видишь, куда тебе смотреть на небо?» Итак, падение его образно показывает, что напрасны потуги философов, причем именно тех, которые направляют неразумную любознательность на предметы природы прежде, чем на ее Творца и Повелителя.

5.

Почему бы нам теперь не обратиться к мнению более разумному, потому что оно, как представляется, заимствовано у здравого смысла и основано на простом предположении? Ибо и Варрон упоминает о нем, говоря, что за элементами признается божественность еще и потому, что без их поддержки не может ни рождаться, ни питаться, ни расти ничто из того, что служит удовлетворению жизни человеческой и вообще земной. Сами тела и души не могут существовать без надлежащего посредничества элементов, благодаря которому и возникает возможность обитать в мире, что связано с условиями в климатических поясах. Возможность эта сохраняется повсюду, за исключением тех мест, где холод или сильная жара делают жизнь людей немыслимой. Поэтому богом признают солнце, так как оно собственной силой производит день, заставляет плоды зреть при помощи теплоты и посредством времен года определяет сам год. Богом считают и луну, ночную отраду, сменяющую месяцы, а также звезды, дающие сельским жителям знаки для определения времени, и, наконец, само небо со всем тем, что находится под ним, саму землю со всем тем, что находится на ней, и все то, что идет на пользу человеческую. Но элементы признаются божествами не только за благодеяния, но и за бедствия, которые происходят как бы от гнева или нерасположения их, как, например: молния, град, зной, болезнетворные ветры, а также наводнения, оползни и землетрясения. Ибо по праву признают богами тех, которых следует чтить при счастливых обстоятельствах и страшиться при несчастных, поскольку они управляют помощью и вредом. Но когда что–то подобное происходит в жизни людей, то благодарность или жалоба относится не к самим предметам, которые помогают или вредят, но к тем, чьими усилиями и властью совершаются действия. Так, в ваших увеселениях вы присуждаете венок в качестве награды не флейте или кифаре, но артисту, который посредством своего искусства управляет их звучанием. Равным образом, когда кто–либо бывает болен, то вы приносите благодарность не шерсти, не лекарствам и припаркам, но врачам, старанием и усилием которых применяются лекарства. Также и в беде, когда кого–либо ранит оружие, то обвиняют не меч или копье, но неприятеля или разбойника. И если кого придавило крышей, то обвиняют не черепицу или желоба для стока, но ветхость. Равным образом и потерпевшие кораблекрушение жалуются не на камни или волны, но на бурю. И справедливо. Ибо несомненно, что все, что делается, следует приписывать не тому, через что делается, но тому, кем делается, потому что источник действия — тот, кто устанавливает и то, что делается, и то, посредством чего это делается (как и всякой вещи присущи следующие три основания: что она есть, посредством чего она есть и от чего она есть). Ведь прежде всего есть тот, кто желает, чтобы что–либо делалось, и может найти средства, посредством которых оно делалось бы. Так что вы правильно поступаете, когда старательно отыскиваете виновника всего, что делается на свете, но в отношении физических явлений ваши правила противоречат природе, хотя в остальных случаях в них обнаруживается ваш разум. Ведь вы лишаете Творца его высшего положения и рассматриваете то, что делается, а не то, кем делается. Поэтому вы и верите, что элементам принадлежит власть и господство, хотя на самом деле им доступно только служить и подчиняться. И разве в настоящем исследовании мы не признаем главенства некоего Творца и Владыки, в то время как на долю элементов на основании собственных их действий, которые всем представляются выражением могущества, оставляем услужение?

Ведь боги не рабствуют, и те, кто рабы — не боги. В противном случае пусть докажут, что естественно быть свободным вследствие безразличия к воздействиям, а из свободы следует владычество, из владычества же — божественность. Если все, что выше нас, устроено по известному распорядку, сообразно с установленными периодами, и совершается на своем месте и поочередно, согласуясь с временем и тем, что им управляет, то неужели из постоянства и неизменности действий, а также из периодичности, попечения об изменениях и единообразия чередований нельзя убедиться в том, что есть над всем этим какой–то владыка, для которого, кажется, ясна вся мировая деятельность, направленная к пользе либо вреду человеческого рода? Ибо ты не можешь утверждать, что элементы все совершают и обо всем заботятся в своих целях и ничего не определяют для людей, так как ты приписываешь им божественность именно потому, что они тебе или помогают или вредят. Ибо если они делают все только для себя, то ты им ничем не обязан.

6.

Далее, допускаете ли вы, что божество не только рабски бежит, но прежде всего стоит совершенно неподвижно, что оно не должно ни уменьшаться, ни повреждаться, ни гибнуть? Впрочем, исчезло бы все его блаженство, если бы оно что–либо подобное претерпевало. А вот звезды падают, и этому имеются свидетельства. И луна, принимая прежний свой вид, признается, насколько уменьшалась. Большие ущербьг луны вы обыкновенно рассматриваете на поверхности воды, хотя я вообще не верю ничему, что знают волшебники. Даже само солнце часто затмевается. Воображайте себе какие угодно причины небесных событий, но Бог не может ни уменьшаться, ни прекращать Своего бытия. Так что пусть это примут во внимание защитники человеческих учений, которые с помощью искусственных предположений подделываются под мудрость и истину. Ибо зачастую людям свойственно считать, что кто лучше говорит, тот говорит истиннее, а не тот лучше говорит, кто говорит истиннее. Но кто основательно поразмыслит об этом предмете, тот, конечно, скажет, что более похоже на истину, что эти элементы кем–либо управляются, а не движутся по своей воле. Итак, не боги те, что находятся под властью кого–либо другого. И вообще, если уж заблуждаться, то лучше заблуждаться простодушно, чем со рвением, как философы. Если же взглянуть на мифический род богов, то скорее можно согласиться на заблуждение людей в физической области, так как здесь божественность приписывается, по крайней мере, тем, кого люди ощущают превосходящими себя по положению, по величию и по божественности. Ибо что выше человека, то можно считать весьма близким к Богу.

7.

Но, переходя к мифическому роду богов, который приписывают поэтам, я не знаю, доступно ли такое исследование нашим скромным силам или на основании свидетельств божественности следует утвердить столь великих богов, как Мопс Африканский и Амфиарай Беотийский? Ибо теперь должно только коснуться этого рода богов, основательное рассмотрение которого будет дано в своем месте. Что эти боги были людьми, видно уже из того, что вы не постоянно называете их богами, а называете их и героями. Что же мы утверждаем? Именно, если мертвецам и следует присваивать божественность, то уж, конечно, не таким. Вот хотя вы и бесчестите небо гробницами своих царей по той же своевольной дерзости, однако обожествлением такого рода не признаете ли вы их за людей, испытанных в справедливости, добродетели, благочестии и во всем добром, смиряясь с тем, что бываете достойны осмеяния, когда ложно клянетесь их именем? Напротив, если люди эти нечестивы и гнусны, не отнимаете ли вы у них и прежних наград человеческой славы, не отменяете ли декреты и титулы их, не уничтожаете ли изображения их, не перечеканиваете ли монету? Но тот, кто замечает все, и не только благосклонен к добру, но и щедро его дает, разве он настолько снисходителен, чтобы позволять толпе свободно собой распоряжаться, и не дозволит ли он людям проявлять больше тщания и справедливости при наделении его божественностью? Разве спутники царей и императоров могут быть лучше свиты высочайшего Бога? Но вы брезгуете и отворачиваетесь от бродяг, ссыльных, нищих, увечных, низких по происхождению, нечестных, а в небожители даже законным путем посвящаете кровосмесителей, прелюбодеев, грабителей, отцеубийц. Следует ли смеяться или гневаться на то, что боги оказываются такими, какими не должны быть и люди! Этого мифического рода богов, о котором говорят поэты, вы стыдитесь и вместе с тем защищаете его. Ибо всякий раз, как мы порицаем в ваших богах то, что есть в них жалкого, гнусного, жестокого, вы защищаете их тем, что считаете все это за вымысел, допускаемый поэтической вольностью. Всякий же раз, когда о такого рода поэтических вольностях молчат, вы не только не гнушаетесь ими, но даже почитаете их и воплощаете в соответствующих искусствах, и даже на основе словесности включаете в школьные курсы. Платон полагал, что поэтов, как обвинителей богов, следует изгонять, и самого Гомера, хотя и с венком на голове, следует выслать из государства. Но так как вы снова принимаете и защищаете своих поэтов, то почему не верите их рассказам о ваших богах? А если верите, то почему почитаете таких богов? Если вы потому почитаете их, что не верите поэтам, то почему вы хвалите этих лжецов и не боитесь оскорбить тех, чьих хулителей вы почитаете? Действительно, от поэтов не следует требовать достоверности. Не вы ли, говоря о тех, которые сделались богами после смерти, открыто признаете, что они были людьми до смерти? И что удивительного, если те, которые были людьми, позорятся людскими неудачами, преступлениями или же людскими баснями? Неужели вы не верите поэтам даже тогда, когда на основании их рассказов определяете какие–либо священнодействия? Почему жрец Цереры похищается, если это не случилось с Церерой? Почему Сатурну приносятся в жертву чужие дети, если он щадил своих? Почему оскопляют человека в честь Идейской богини, если то же самое не произошло с неким юношей, отвергнувшим любовь богини и тем ее глубоко уязвившим? Почему ланувийские женщины не отведывают от жертвенных угощений Геркулеса, если не предшествовала тому вина женщин? Поэты действительно лгут, но не в том, что ваши боги, когда были людьми, делали то, о чем они рассказали, и не в том, что приписали божеству мерзости, тогда как вам кажется более вероятным, что боги были не такими, как они представляют их, но в том, что вообще представляют их богами.

8.

Остается последний род богов, а именно родовых, принадлежащих народам. Об этих богах, избранных по произволу, а не по знанию истины, имеются частные сведения. Я думаю, что Бог везде известен, везде присутствует, везде господствует, все должны почитать Его, все должны заслуживать Его милости. Но если и те, которых сообща весь мир чтит, не имеют доказательств истинности своей божественности, то тем более — те, которых не знают их собственные подданные. Ибо достойно ли уважения такое богословие, которое оставлено даже молвой? Много ли на свете людей, видевших или слышавших об Атаргате сирийцев, о Целесте африканцев, о Варсутине мавров, об Ободе и Дузаре арабов, о Белене Норикском? Или о тех богах, о которых говорит Варрон: о Дельвентине Казиниенском, о Визидиане Нарниенском, о Нумитерне Атиненском, об Анхарии Аскуланском, и предшествовавшей им Нортии Вульсинской, даже имена которых ничем не превосходят человеческие? Мне смешны боги, управляющие тем или иным городом, почитание которых ограничивается его стенами. До чего доходит свобода восприемничества богов, показывают суеверия египтян, которые почитают даже домашних животных, кошек, крокодилов и своего Анубиса. Мало им того, что они обоготворили человека. Я говорю о том, которого почитает не только Египет или Греция, но весь мир, которым клянутся африканцы и о котором верные сведения можно найти в наших книгах. Ибо тот Серапис, который некогда назывался Иосифом, происходил из священного народа. Он, младший из братьев, но превосходивший их умом, был из зависти продан братьями в Египет и там служил в доме царя египетского, Фараона. Бесстыжая царица пожелала с ним сойтись, но так как он не повиновался ей, то она донесла на него царю, и царь заключил его в темницу. Здесь, верно истолковав сны неких людей, он тем самым обнаружил силу своего духа. Между тем и царь увидел какие–то страшные сны. Так как те, кого пригласил царь, отказались их истолковать, такую возможность получил Иосиф. Он был освобожден из темницы и так истолковал царю сны его: семь коров тучных означают семь лет плодородия, а семь коров тощих — семь лет неурожая. Поэтому Иосиф советовал царю из предшествующего обилия создать запасы на случай будущего голода. Царь поверил ему. События показали и его ум, и его святость, и его заботу. Фараон поручил ему заведовать снабжением всего Египта хлебом. Сераписом его назвали за украшение на голове. Это украшение имело форму хлебной меры и напоминало этим о раздаче хлеба, а колосья, находящиеся вокруг, показывали, что на этом человеке лежали заботы о хлебе. И собаку, которая находится в царстве мертвых, поместили под правой его рукой, потому что его рукою были преодолены бедствия египтян. С ним связывают и Фарию, этимология имени которой указывает на то, что это была дочь царя Фараона. Фараон среди других почестей и наград отдал ему в жены свою дочь. Но так как они вознамерились почитать и зверей и людей, то образ тех и других соединили в одном Анубисе, чтобы лучше можно было видеть, что черты своей природы и своего нрава обоготворил народ буйный, непокорный своим царям, подобострастный к чужим, то есть в полном смысле рабская натура, исполненная собачьей мерзости.

Книга вторая — часть 2

9.

Мы рассмотрели наиболее известное или замечательное в этих трех родах богословия, согласно установленному Варроном разделению богов, так что наш ответ относительно физического, мифического и родового разряда богов можно считать достаточным. А так как ныне все религиозные представления принадлежат уже не философам, не поэтам и не народам, а владыкам–римлянам, которым те их передали и от которых они приобрели себе авторитет, то нам должно теперь вступить в другую обширную область человеческого заблуждения, в лесную чащу, которую следует вырубить, поскольку она успела затенить нестойкие в прошлом заблуждения, принявшие семена суеверий. Но Варрон и римских богов разделил на три рода: на богов известных, неизвестных и отобранных. Какая нелепость! Зачем римлянам нужны были неизвестные боги, если они имели известных? А может быть, они пожелали посостязаться с афинской глупостью? Ибо у афинян есть храм с надписью: «Неведомым богам». Но разве можно почитать то, чего не знаешь? Далее, если они уже имели известных богов, то должны были быть довольны ими и не должны были желать отобранных. Здесь их можно уличить в нечестии. Ибо если они богов отбирают, как луковицы, то те, которых они не выбирают, объявляются негодными. Мы же разделяем богов римских на два рода: на богов общих и частных, то есть на таких. которых они имеют вместе со всеми другими народами, и на таких, которых они сами изобрели. Не следует ли их отождествить с общественными и пришлыми богами? Ибо об этом свидетельствуют жертвенники пришлых богов при храме Карны и общественных — на Палатине. Так как общие боги находятся среди физических либо мифических богов, то о них уже сказано. Говоря о частных богах римских, мы изумляемся этому третьему роду неприятельских богов, потому что никакой другой народ не принял их столько, сколько приняли они. Всех остальных богов мы разделяем на два вида: одни взяты из людей, а другие просто выдуманы. Итак, поскольку мертвых обоготворяют будто бы за их заслуги при жизни, нам следует возразить и показать, что они не заслужили этого. Верят, что Эней, этот не стяжавший славы воин, поверженный камнем, обожал своего отца. Что за низменное, прямо на собак оружие! И как позорна рана от него! Но Эней оказывается еще изменником отечества, таким же, как Антенор. И хотя это многим не нравится, следует знать, что Эней покинул соотечественников, когда родина его была в огне, и что его нужно ставить куда ниже той карфагенской женщины, которая не последовала за своим мужем Гасдрубалом, робко умолявшим врагов, как Эней, не подумала, взяв с собой детей, сохранить через бегство свою красоту и своего отца, но бросилась в огонь пылавшего Карфагена, словно в объятия погибающего отечества. Благочестив ли Эней лишь потому, что взял с собой единственного сына и престарелого отца, когда бросил Приама и Астианакта? Но римлянам он должен быть еще ненавистнее, ибо они в своих клятвах благосостояние императоров и их семейств ставят выше блата своих детей, жен и всего того, что для них дорого. Боготворят сына Венеры, и Вулкан, зная это, терпит, и Юнона дозволяет! Если сыновья достигают неба за почтение к родителям, то не скорее ли должно считать богами аргивских юношей за то, что они, дабы мать не совершила проступка в отношении святынь, превзошли обычные человеческие представления о благочестии и привезли мать, сами запрягшись в повозку? Почему не в большей степени богиня — та более чем благочестивая дочь, которая собственными сосцами питала своего отца, умиравшего от голода в темнице? Чем другим прославился Эней, разве тем, что он так и не показался в лаврентинском сражении? Вновь, как обычно, он бежал из сражения, словно предатель.

Также и Ромул сделался богом после смерти. Если это — потому, что он основал город, то почему же другие основатели городов, включая сюда женщин, не сделались богами? А ведь Ромул и брата умертвил, и коварно похитил чужих девушек. Потому он бог, потому он Квирин, что из–за него родители подняли тогда крик (quiritatum est). Чем Стеркулин заслужил божество? Если Стеркулин старательно унавоживал поля, то Авгий собрал навоза еще больше. Если безумный Фавн, сын Пика, поступал противозаконно, то его скорее следовало лечить, чем боготворить. Если дочь Фавна отличалась таким целомудрием, что даже не общалась с мужчинами то ли по дикости, то ли сознавая свое безобразие, то ли стыдясь отцовского безумства, то насколько достойнее ее именовалась бы Бона Деа — Пенелопа, которая мягкостью сумела сохранить свое целомудрие, находясь среди стольких ничтожных женихов? И Санкт получил храм от царя Плотия за гостеприимство, хотя Улисс мог доставить вам еще одного бога — в виде добросердечнейшего Алкиноя.

10.

Перехожу к более гнусному. Вашим писателям не стыдно было рассказывать о Ларентине. Это была публичная женщина или тогда, когда выкормила Ромула (потому ее и называли «волчицей», что она была блудницей), или когда была любовницей Геркулеса, притом уже умершего, то есть уже бога. Ибо рассказывают, что служитель его храма, играя сам с собой в храме в камушки, чтобы представить себе противника, которого у него не было, играл одной рукой за Геркулеса, а другой — за себя, причем если бы выиграл он сам, он взял бы себе из жертв Геркулеса обед и блудницу, а если бы выиграл Геркулес, то есть другая рука, то он предложил бы Геркулесу то же самое. И вот рука Геркулеса выиграла, что можно причислить к его двенадцати подвигам. Служитель храма угощает Геркулеса обедом и приводит ему блудницу Ларентину. Обед поглощает огонь, который уничтожил тело самого Геркулеса, теперь же он истребляет все на жертвеннике. Ларентина спит одна в храме: женщине, только что вышедшей из дверей публичного дома, представляется, что во сне она сходится с Геркулесом, да и на самом деле это могло ей пригрезиться, если она думала об этом наяву. Когда рано утром она идет из храма, одного юношу Таруция, второго, так сказать, Геркулеса, охватывает страстное желание ею обладать, и он приглашает ее к себе. Она следует за ним, полагая, что это будет ей на пользу, поскольку об этом ей сказал Геркулес, и добивается, чтобы юноша с ней соединился законным браком (поистине связь с наложницей самого бога не может сойти человеку с рук!), и супруг делает ее своей наследницей. Впоследствии, незадолго до смерти она завещала народу римскому то довольно обширное поле, которое приобрела при помощи Геркулеса. Этим божественная Ларентина приобрела право на божественность и всем своим дочерям, которых она должна была сделать своими наследницами. Что же, такая достойная женщина умножила славу римских богов! Из стольких жен Геркулеса, конечно, любима одна Ларентина, ибо только она одна богата и уж гораздо счастливее Цереры, которая понравилась мертвецу. При таких примерах и при таких желаниях всего народа кто не мог быть признан богом? Кто вообще оспаривал божество у Антиноя? Был ли Ганимед ° прелестнее его или дороже его любовнику? У вас мертвецам открыто небо, вы постоянно гоните их по дороге от преисподней к звездам. Так восходят туда и блудницы, чтобы вы не думали, что своих императоров вы ставите намного выше.

11.

Римляне, не довольствуясь тем, что признали богами таких, которых прежде видели, слышали и осязали, чьи изображения известны, деяния рассказаны, память о ком повсеместно распространена, требуют каких–то бестелесных и бездушных теней, собственно, названий вещей, и признают их богами, поручая отдельным божествам всякое состояние человека с самого зачатия во чреве. Так, есть некий бог Консевий, который ведает зачатием при совокуплении, есть богиня Флувиония, которая питает младенца во чреве; потом Витумн и Сентин, при помощи которых младенец начинает жить и чувствовать; затем Диеспитер, который доводит беременную до родов. При родах присутствуют и Канделифера, потому что рожали при свете свечи, и другие богини, которые получили свое название от тех или других услуг при рождении. Римляне полагали, что помощь при родах рожденному оказывали Карменты: тому, кто рождался неправильно, помогала Постверта, а правильно рожденному — Проза. Назван был богом и Фарин — по речи (ab effatu), и Локуций — от говорения (a loquendo). Кунина оберегает дитя от дурного глаза и убаюкивает его. И Левана и Рунцина вместе его воспитывают . Удивительно, как еще боги не позаботились об очищении детей от нечистот! Далее Потина и Эдула учат ребенка впервые пить и есть, Статина учит его стоять (statuendi), Адеона — приходить (adeundi), Абеона же — уходить (ab abeundo). У римлян есть и Домидука, а также Мента, которая учит одинаково добру и злу. Есть также боги желания (voluntas): Волюмн и Волета. Они имеют и Павентину, богиню страха (pavor), и Венилию, богиню надежды, Волюпию, богиню удовольствия (voluptas), и Престицию, богиню превосходства, и Перагенора — от совершения, и Конса–от совета (consilium). Ювента — богиня юношей, надевающих тогу, а Фортуна Барбата–богиня мужчин. Если говорить о свадебных богах, то у них есть Афферен–да от принесения (ab afferendis) приданого. Какой стыд! У них введены и Мутун, и Тутун, и богиня Пертунда, и Субиг, и Према Матер . Пощадите вы богов, бесстыдники! Никто не присутствует при игрищах молодых супругов. Лишь сами новобрачные наслаждаются на ложах — и краснеют.

12.

Сколько же мне их еще перечислять, богов, которых вы приняли? Не довольно ли вам краснеть? Не пойму, смеяться ли мне над неразумием или порицать слепоту. Ведь скольких богов, и притом каких, следует мне обрисовать? Больших или малых тоже? Древних или также и новых? Мужчин и женщин? Холостых или также и женатых? Мастеровых или неумелых? Сельских или городских? Отечественных или чужеземных? Ибо столько их семейств, столько родов просят установить свое происхождение, что невозможно их рассмотреть, различить и описать. Но чем шире предмет, тем более нужно сузить его, и потому, поскольку теперь мы стремимся лишь к тому, чтобы показать, что все ваши боги — люди (не потому, что вы этого не знаете, но чтобы вам напомнить, ибо вы как будто забыли), мы для краткости будем говорить только о родоначальнике их. Ибо природа родоначальника несомненно принадлежит всем потомкам его.

Боги ваши, я полагаю, происходят от Сатурна. Ибо хотя Варрон называет самыми древними богами Юпитера, Юнону и Минерву, однако нам не должно отступать от того мнения, что всякий отец древнее детей. Поэтому Сатурн старше Юпитера, как и Небо старше Сатурна: ведь Сатурн произошел от Неба и Земли. Однако я не буду говорить о происхождении Неба и Земли. Как бы то ни было, они долго были не женатыми и бездетными, прежде чем сделались супругами и родителями. Конечно, долго им пришлось расти до такой величины! Наконец, лишь только голос Неба начал грубеть, а груди Земли — твердеть, они вступили в брак. Полагаю, или Небо сошло к невесте, или Земле пришлось взойти к жениху. Как бы то ни было. Земля зачала от Неба и родила Сатурна. Достойно удивления то, что он не был похож ни на кого из родителей. Но пусть родила. По крайней мере до Сатурна никого они не произвели на свет и никого после, кроме одной только Опы. Здесь и пресеклось их потомство. Ибо Сатурн оскопил спящее Небо. Мы читали о Небе, что оно мужского рода. Ибо какой может быть отец, если он не мужчина? Но чем можно было его оскопить? У него был серп. В то время? Ведь тогда еще не было Вулкана, изобретателя железных орудий. Земля же, овдовев. не стала выходить замуж, хотя была молода. Ведь у нее не было другого Неба. Однако что же? Быть может. Море ее обнимет? Но вода в нем соленая, а она привыкла к пресной. Так что Сатурн — единственный мужчина на небе и на земле. Сам же он, достигнув совершеннолетия, вступает в брак со своей сестрой. Тогда еще не было законов, воспрещающих кровосмешение и наказывающих отцеубийство. Потом он пожрал своих сыновей: лучше самому пожрать их, чем волкам, если бы он выбросил их. Ведь он боялся, как бы кто из его сыновей не взялся по примеру отца за серп. После рождения Юпитера и его удаления он проглотил камень вместо ребенка. Благодаря этой хитрости он долго пребывал в неведении, пока наконец не подвергся нападению и не был лишен царства сыном, которого не проглотил и который вырос в убежище. Вот какого патриарха богов родили вам Небо и Земля при помощи повитух–поэтов.

Но некоторые тонко, физически, посредством аллегорий толкуют Сатурна. Именно, Сатурн якобы есть время; Небо и Земля — его родители, так как они ни от кого не происходят; серпом он снабжен потому, что временем все уничтожается, а детей пожирает потому, что все вышедшее из него он уничтожает в себе самом. Это подтверждают и именем: Kronos;- так зовут его по–гречески, все равно что «Хронос». Равным образом его латинское имя производят от «сева» (a sationibus) те, которые думают, что он–творец и что через него семена небесные нисходят на землю. Опу присоединяют к нему как потому, что семена приносят богатство (ops) жизни, так и потому, что они появляются вследствие труда (opus). Я хотел бы, чтобы мне объяснили это двусмысленное толкование. Либо уж это был Сатурн, либо время. Если время, то каким образом Сатурн? Если Сатурн, то каким образом время? Ибо нельзя полагать, что в нем действительно присутствует и то и другое. Что же помешало почитать время в его собственном естестве? Что помешало почитать человека или басню о нем в его собственном образе, а не в образе времени? Зачем такое толкование, разве только затем, чтобы гнусный предмет подкрасить ложными объяснениями? Ты не желаешь, чтобы Сатурн был временем и потому называешь его человеком, или не желаешь, чтобы он был человеком и потому считаешь его временем. Несомненно, что ваш бог Сатурн сохранялся в древних сочинениях в качестве человека, жившего на земле. Бестелесным можно мыслить все, что не существует, в отношении существующего выдумки неуместны. Поскольку известно, что Сатурн жил, то напрасно вы понимаете его аллегорически. Вам это непозволительно, потому что вы не будете отрицать, что он был человеком и его нельзя считать ни богом, ни временем. В вашей литературе то и дело говорится о происхождении Сатурна. Мы читали об этом у Кассия Севера, у Корнелиев — Непота и Тацита, также у греков Диодора и других, которые занимались изучением древностей. Нигде нет более достоверных свидетельств пребывания Сатурна, чем в Италии. Ибо после странствования по многим странам и остановки в Аттике он поселился в Италии, или, как она тогда называлась, в Энотрии, будучи принят Янусом, или Янисом, как его называют салии. Холм, на котором он поселился, был назван Сатурновым, а город, который он основал, существует и доселе под именем Сатурнии. Наконец, вся Италия была названа в память о Сатурне. Так об этом свидетельствует страна, которая господствует над миром; и хотя не все ясно в происхождении Сатурна, однако из его деяний видно, что он был человеком. Итак, если Сатурн был человеком, то, конечно, он и происходил от человека, а не от Неба и Земли. Но так как его родители были не известны, его легко могли назвать сыном тех, детьми которых могут считаться все. Ведь кто не называет небо и землю из почтения отцом и матерью? Разве не в обычае человеческом говорить о тех неизвестных, которые вдруг появляются, что они свалились с неба? Поэтому, так как чужеземец явился внезапно, то везде стали называть его небесным. Также у нас принято людей неизвестного происхождения называть детьми земли. Я умалчиваю о том, что в древности люди были грубы и чувствами, и умом, и потому легко могли принять неизвестного им человека за бога, тем более если это был царь, да еще первый.

Я еще кое–что расскажу о Сатурне, чтобы приготовить краткую речь относительно прочих богов, достаточно порассуждав о родоначальнике, и чтобы не пропустить важных свидетельств божественного писания, к которому следует испытывать полнейшее доверие в силу его древности. Ведь Сивилла существовала прежде всей вашей литературы, именно та Сивилла, которая была подлинной провозвестницей истины, и слова которой вы влагаете в уста пророков–демонов. Она шестистопным стихом так говорит о поколении Сатурна и его деяниях: «В десятое поколение рода человеческого после того, как был потоп, царствовали Сатурн, Титан и Япет, храбрейшие сыновья Неба и Земли». Итак, если вы испытываете сколько–нибудь доверия к вашим писателям и древнейшим сочинениям, уже в силу древности приближенным к тому времени, то этого достаточно, чтобы видеть, что Сатурн и его потомки были людьми. Мы не будем распространяться о каждом вашем боге, а ограничимся кратким изложением, исходя из их происхождения. Каковы потомки, видно из того, какими были предки: от смертного происходит смертное, от земного — земное. На свет является поколение за поколением. Происходят браки, зачатия, рождения. Известны отечества, владения, царства, памятники. Итак, те, которые не могут отрицать рождения богов, должны считать их людьми смертными, а признающие их смертными не должны считать их богами.

13.

Но, говорят, их сила явно в них присутствует. Тех, о которых невозможно утверждать, что они с самого начала были чем–либо другим, нежели людьми, принимают в число богов, утверждая, что они сделались богами после смерти. Так думает Варрон и те, кто разделяет его заблуждения. На этом я и остановлюсь, ведь если ваши боги избраны в сонм богов как в сословие сенаторов, то вам, как людям мыслящим, придется допустить, что существует некий высочайший владыка, как бы император, имеющий власть избирать богов, ибо никто не может даровать другим то, над чем он сам не господствует. К тому же если бы они сами могли сделать себя богами после смерти, то почему они пожелали сначала побыть в низшем состоянии? Или если нет никого, кто был бы способен творить богов, то почему говорят, что сделались богами те, которых мог сделать только кто–то другой? Итак, у вас нет никакого основания отвергать то, что существует какой–то властитель (manceps) божественности. Поэтому мы рассмотрим причины избрания людей в богов.

Полагаю, что вы укажете две причины. Ибо тот, кто божественность раздает, делает это либо для того, чтобы иметь помощников, защитников или украшателей своего величия, либо для того, чтобы воздать каждому по его заслугам. Какой–либо иной причины представить невозможно. Награждать кого–либо возможно или для себя или для того, кого награждают. Но первая причина не соответствует божеству, способному производить из того, что не есть бог, бога, поскольку ему при этом приписывается человеческая слабость, словно он нуждается в труде или помощи других, притом мертвых. Это тем удивительнее, что бог с самого начала мог создать себе бессмертных богов. Тот, кто об этом возьмется рассуждать, не станет на этом задерживаться, если только сравнит божественное с человеческим. Ибо следует опровергнуть и второе мнение, согласно которому бог якобы дарует людям божественность за их заслуги. Но если действительно за это им дарована божественность, если небо было открыто древним мужам за их заслуги, то следует поразмыслить, почему же впоследствии не оказалось никого, кто был бы достоин такой чести. Или на небе уже нет места? Такие уж, видите ли, у древности преимущества на небе! Посмотрим, таковы ли заслуги древних. Тот, кто говорит, что они действительно это заслужили, предполагает, что у них имелись заслуги. Разве что в древности через проступки можно было приобрести божественность, тогда вы совершенно справедливо включили в число богов кровосмесителей: брата и сестру — Опу и Сатурна. Выкраденный младенцем Юпитер не был достоин крова и сосцов человеческих и заслуженно находился на Крите. Наконец, повзрослев. Юпитер свергает с престола не кого–нибудь, а собственного отца, счастливого царя золотого века, в правление которого люди не знали ни труда, ни бедности, пребывая в безмятежном спокойствии, когда «земля не ведала плуга: все сама порождала, без просьб и молений». Юпитер, видите ли, возненавидел отца за то, что тот занимался кровосмесительством, за то, что хотел его пожрать, и за то, что оскопил его деда. Однако вот уж и сам он совокупляется с сестрою, так что я думаю, что к нему первому относится изречение: «каков отец, таков и сын». В сыне благочестия не более, чем в отце! Если бы уже тогда существовали справедливые законы. Юпитера следовало бы разрубить пополам и зашить сразу в два мешка. После того как похоть Юпитера закалилась в кровосмешении, мог ли он сколько–нибудь колебаться, когда ему доводилось совершать менее значительные проступки, то есть заниматься прелюбодеянием и развратом? Поэзия вволю над ним порезвилась, почти так же. как имеем обыкновение делать это мы. когда нам приходится рассказывать о каком–либо беглеце, взваливая на него груз не совершенных им проступков. То его изображают расточительным, когда он якобы уплатил быка или стоимость быка и осыпал публичные дома золотым дождем, то есть деньгами открыл себе к ним дорогу, то изображают в образе орла, уносящего прочь [мальчика], то в образе поющего лебедя. Не повествуют ли эти басни о постыднейших мерзостях и величайших преступлениях? Разве не от них человеческие нравы и характеры становятся более развратными? Нам не стоит здесь подробно рассуждать о том, каким образом демоны, давно уже появившееся потомство злых ангелов, старались отвратить людей от веры посредством неверия и подобных басен. Ибо если бы природа народа, видящего пример себе в своих императорах, начальниках и учителях, была с ними не схожа, они давно уже потребовали бы себе иных примеров для подражания. Насколько же хуже их тот, который не лучше?! Вы удостоили Юпитера прозвища «Optimus» («Лучший»), а Вергилий называет его «справедливым». Поэтому–то все ваши боги и занимаются кровосмешением со своими, бесстыжи с чужими, нечестивы, несправедливы. Кто еще не окончательно опозорен в баснях, тот не достоин сделаться богом.

14.

Но так как принято особо выделять богов, причисленных к их сонму из числа людей, и поскольку, по Дионисию Стоику, боги делятся на рожденных и сотворенных, я скажу и об этом их роде. Рассуждение наше будет касаться главным образом Геркулеса: достоин ли он неба и божественности? Разумеется, божественность присваивается за добровольно выказанные добродетели, но если божественность дана Геркулесу за храбрость, так как он все время убивал разных зверей, то что в этом удивительного? Не убивают ли зверей, и притом куда более свирепых, в одиночку сражаясь со многими, преступники, брошенные зверям, или гладиаторы, цена которых ничтожна? Если он достиг божественности за свои странствия по свету, то скольких богачей отправила в странствия приятная свобода, и скольких философов — униженная бедность? Почему не вспомнить киника Асклепиада, который весь свет осмотрел, сидя на единственной корове, которая и на спине его возила, и иногда питала своим выменем? Если Геркулес сходил даже в ад, то разве не известно, что путь туда открыт всем? Если вы обоготворили его за множество убийств и сражений, то гораздо более совершил убийств и выиграл сражений Помпеи Великий, разгромивший морских разбойников, которые не оставили в неприкосновенности даже Остию. А сколько тысяч людей истребил Сципион в одном только уголке Карфагена — Бирсе? Насколько Сципион больше достоин божественности, чем Геркулес! Присовокупите к подвигам Геркулеса совершенные им надругательства над девами и женами, подвязки Омфалы и позорно покинутый из–за исчезновения красавчика–юноши поход аргонавтов. Прибавьте к его подвигам после этих безобразий его безумие, поклоняйтесь самим стрелам, которыми он умертвил своих детей и жену! Кто достойнее его осудил себя на костер вследствии раскаяния в сыноубийстве? Кто, напоенный ядом за неверность жене, более заслужил того, чтобы умереть позорной смертью? И его–то вы с костра подняли на небо так же легко, как и другого, убитого божественным огнем, который, немного подучившись медицине, воскрешал мертвых. Этот сын Аполлона, также человек в силу того, что он — внук Юпитера, правнук Сатурна (или скорее ублюдок, так как отец его неизвестен и он, по свидетельству Сократа Аргосского, будучи брошенным, был найден и вскормлен еще позорнее, чем Юпитер — собачьими сосцами), был по заслугам, чего никто не может отрицать, поражен молнией. Здесь Юпитер Оптимус снова зол, жесток к внуку, завистлив в отношении искусного врача. Но Пиндар не скрывает вины Эскулапа, когда говорит, что тот был наказан за корыстолюбие и жадность, поскольку на самом деле он умерщвлял живых, а не воскрешал мертвых, злоупотребляя своим продажным искусством. Говорят, что и мать его погибла по той же причине, и по заслугам, так как она родила столь опасное для мира чудовище и взошла таким образом на небо по той же лестнице, что и он. Однако афиняне должны знать, что они приносят жертвы таким богам: ибо они Эскулапу и матери его приносят жертвы в честь своих покойных родителей. Как будто сами они не боготворят своего Тесея, настоящего бога! Отчего же не боготворить, если он покинул свою благодетельницу на чужом берегу по причине той же забывчивости или даже безумия, которое явилось причиной смерти его отца?

15.

Долго было бы говорить о тех, кого вы удостоили звездного погребения и кого дерзко причислили к богам. Я думаю, что и Касторы, и Персей, и Эригона заслуживают удаления с неба так же, как и отрок Юпитера. Но что тут удивительного? Вы перенесли на небо даже собак, скорпионов и раков. Я уже не говорю о тех богах, которых вы почитаете в форме оракулов: таково уж у них свидетельство божественности. Что? Вы думаете, что есть боги такие, во власти которых находится печаль, так, например, есть Видуй, который отделяет (viduet) душу от тела, а вы не дозволяете заключать его в стены; есть также Кекуль, который отнимает зрение у глаз; есть Орбона, которая лишает потомства, и есть, наконец, богиня самой смерти. Опуская прочее, скажу, что, по нашему мнению, есть боги и мест в городах, или боги–места: и Отец Янус и богиня Яна — для арок, и бог семи гор (montes septem) — Септемонтий. Одни из этих богов имеют жертвенники и храмы в тех же самых местах, другие — в чужих местах и на чужие средства. Я умалчиваю об Асценсе, получившем свое название от восхождения (a scansione), о Кливиколе, получившей свое имя от холма (a clivis). Умалчиваю также о богах Форкуле, называющемся от дверей (a foribus), о Кардее, называющейся от дверных петель (a cardinibus), о Лиментине, называющемся от порогов (limines), или о других, которым ваши соседи поклоняются под именем придверных богов. Ибо что тут особенного, когда вы имеете особых богов в публичных домах, кухнях и даже тюрьмах? Вот так этими бесчисленными, собственно римскими богами, среди которых распределяются разнообразнейшие жизненные обязанности, наполняется небо, так что уже нет нужды в прочих богах. Но так как у римлян те боги, о которых мы сказали выше, почитаются частным образом и посторонним о них узнать не легко, то каким образом все то, чем, по мнению римлян, эти боги заведуют, успешно совершается во всяком роде и у любого народа, когда их гаранты бывают здесь не только лишены почестей, но о них даже и не знают?

16.

Но, говорят, некоторые боги открыли плоды и то, что необходимо для жизни. Спрашиваю вас, когда вы говорите, что они это нашли, то не сознаетесь ли вы этим, что то, что они нашли, существовало раньше? Итак, почему вы не почитаете творца этих даров, а вместо него почитаете тех, которые нашли их? Ибо прежде чем что–либо найти, всякий, само собой разумеется, благодарит виновника этого и сознает, что Бог тот, кому поистине принадлежит роль Создателя, которым создан и тот, кто нашел, и то, что найдено. В Риме не знали зеленой африканской фиги, пока Катон не принес ее в сенат, чтобы показать, насколько близко к Риму это враждебное государство, на покорении которого он всегда настаивал. Гней Помпеи впервые ввез в Италию вишню из Понта. На мой взгляд, открыватели плодов также могли в благодарность снискать у римлян божественность. Все это так же несостоятельно, как и то, что богами становятся за изобретение искусств. Если современных художников сравнить с древними, то насколько нынешние достойнее обожествления! Я спрашиваю вас: разве не во всех искусствах древность устарела, так как ежедневно повсюду появляются все новые произведения? Поэтому вы просто наносите ущерб славе тех, кого обоготворяете за их искусства, поскольку тем самым вызываете их на состязание с непобедимыми соперниками.

17.

Наконец, вы не отказываете хранителям вашей религии, чтобы они признавали богами всех тех, кого признала богами еще древность и в кого уверовали следующие поколения. Поэтому и до нас дошел этот величайший римский религиозный предрассудок, на который нам придется ополчиться, выступив против вас, язычники. Именно, говорят, что римляне сделались владыками и правителями всего мира потому, что заслужили это неукоснительным выполнением религиозных обязанностей, в силу чего возобладали едва ли не именно боги римлян. Разумеется, это Стеркул, Мутун и Ларентина даровали им мировое господство! Видимо, все же римский народ определен к господству своими собственными богами. Ибо я не думаю, чтобы чужеземные боги скорее пожелали господства чужого народа, чем своего собственного. чтобы они пренебрегли, оставили и даже предали свою отчизну, где они родились, выросли, прославились и были погребены. Поэтому тот же Юпитер не дозволил бы римскому оружию завоевать свой Крит, забыв и свою Идейскую пещеру, и медные щиты корибантов, и «тончайший» запах своей кормилицы. Разве он не предпочел бы всему Капитолию свою могилу, чтобы скорее господствовала та страна, в которой покоится его прах? Неужели Юнона могла бы пожелать, чтобы был сожжен, притом потомками Энея, тот Карфаген, который она любила и предпочла Самосу? Известно ведь, что …здесь ее колесница стояла, Здесь и доспехи ее. И давно мечтала богиня, Если позволит судьба, средь народов то царство возвысить.

Не смогла она; бедная, противостоять судьбе! Однако Судьбе, отдавшей в их руки Карфаген, римляне не воздали столько чести, сколько воздавали Ларентине. Но эти боги не дают власти над царствами. Если Юпитер царствовал на Крите, Сатурн — в Италии, Исида — в Египте, то там царствовали и те, кому довелось покорить и весьма набожных царей. Итак, раб творит владык, и бывший раб Адмета расширяет владения римских граждан, губя в то же время своего верного почитателя Креза, введя его в заблуждение двусмысленным оракулом. Почему же бог побоялся твердо возвестить, что Крез будет лишен царства? Можно подумать, что боги, наделенные царской властью, когда–либо были в состоянии защитить свои города! Если они имеют достаточно силы, чтобы защитить римлян, то почему Минерва не защитила Афины от Ксеркса? Или почему Аполлон не сберег Дельфы от Пирра? Пусть охраняют Рим те, которые утратили свои города, если римское благочестие это заслужило! Но разве религия римлян приобрела свой теперешний вид не после приобретения высшей власти и расширения границ? Хотя богослужение было введено Нумой, однако тогда религия еще не переводила ваше имущество на статуи и храмы. Религия была бережлива, обряды бедны, жертвенники временны, сосуды убоги, дым из них скуден, а самого бога нигде не было. Так что римляне сделались религиозными не прежде, чем великими, и не потому они велики, что религиозны. Напротив, каким образом римляне могли приобрести власть своей набожностью и великой заботой о богах, когда они приобретали эту власть, скорее оскорбляя богов? Ибо, если я не ошибаюсь, всякое царство приобретается при помощи войны и войнами же расширяется. И победители государства оскорбляют и государственных богов. Ибо победители в равной степени разрушают и стены и храмы, убивают и граждан и жрецов, грабят и священное и мирское. Сколько у римлян трофеев, столько и святотатств; сколько триумфов над народами, столько их и над богами. Победителям достаются и статуи богов, которые, если они способны ощущать, то, конечно, не любят своих похитителей. Но так как боги ничего не чувствуют, то их оскорбляют безнаказанно, а так как их безнаказанно оскорбляют, то напрасно их и почитают. Так что тот, чье величие достигнуто победами, не может расширять его религиозными заслугами, и либо по мере роста он оскорбляет религию, либо по мере оскорбления растет. Все народы, каждый в свое время, имели царства, как, например, ассирийцы, мидяне, персы, египтяне. Некоторые из них царствуют до сих пор, однако и те, которые потеряли царства, не оставались без религии и почитания даже немилостивых к ним богов, пока наконец почти все господство не перешло к римлянам. Так что судьба времен владеет царствами. Ищите Того, Кто установил порядок времен. Он же распределяет царства, и теперь сосредоточил в руках римлян высшую власть, словно деньги, взысканные со многих должников и сложенные в один сундук. Что Им определено относительно этой власти, знают те, кто стоит к Нему ближе всех.

К жене

Перевод: Э. Юнца

Книга первая

1.

Любезная подруга моя в служении Господу! Я счел необходимым оставить тебе распоряжения на тот случай, если покину мир раньше тебя. Мы прожили достаточно долгую жизнь, помогая друг другу разумным советом. Так не позаботиться ли нам о спасении души, напоминая друг другу пути достижения нетленных благ и Царства Божьего? Молю Бога о том, чтобы ты вняла моим увещаниям, — Бога, Которому да будет честь, достоинство, слава и поклонение отныне и во веки веков, аминь.

Начну с того, что предлагаю тебе по возможности не вступать во второй брак. Не ради меня ты сделаешь это, но для того, чтобы помочь себе. Ведь христиане, покинувшие этот мир, не воссоединятся в супружестве в день воскресения, но видом и святостью уподобятся ангелам (ср. Матф. 22:30), как то засвидетельствовал Сам Господь, отвечая на вопрос, кому принадлежать будет жена, бывшая поочередно замужем за семью братьями. В день Судный ни один из ее мужей не оскорбится и не посмотрит на нее с укоризной. А потому не полагай, чтобы советовал я тебе остаться вдовою из желания сохранить для себя тело твое в непорочности. Никакое постыдное удовольствие не возродится для нас: не такое суетное блаженство обещал Господь служителям Своим. Чем полезны советы мои тебе, как и любой христианке, постараюсь теперь объяснить подробнее.

2.

Мы далеки от того, чтобы осуждать союз мужа и жены, союз, благословенный Богом, необходимый для сохранения и расселения по миру рода человеческого, лишь бы союз этот был один. Адам был единственным мужем Евы, и Ева — единственной женой его, потому что Бог одну ее извлек из ребра его. Знаю, что патриархи имели по нескольку жен, имели также и наложниц. Но хотя синагога и была прообразом нашей Церкви, однако содержала много вещей, которые отменены были Новым Законом. Новый Закон был ожидаем именно потому, что Старый был несовершенен. Слово Божье должно было прийти, чтоб облечь нас в духовное обрезание. Упущения и пропуски первого откровения показывали, что надлежало усовершенствовать Закон, и это исполнено Господом нашим в Евангелии и апостолом Его в Посланиях, где отменено все лишнее и объяснено все запутанное.

3.

Если я говорю о свободе древних времен и о последующем ее исправлении, то из этого не следует, что Христос пришел разлучить супругов и разрушить брачный союз, что с Его пришествием всякое супружество стало беззаконным Утверждать это могут только еретики, которые, между прочими заблуждениями, полагают, что надо разлучать совокупившихся в единую плоть, и тем самым восстают против Бога, Который, извлекши из мужа вещество для создания жены, вселил в них желание соединиться браком. Нигде не читаем мы, что брак запрещен, ибо он сам по себе–благо. Только апостол нас учит тому, что лучше брака Позволяя его, он предпочитает ему воздержание. Он позволяет брак по причине ухищрений искусителя, но предпочитает воздержание ввиду скорого конца света. Рассматривая его доводы, мы видим, что жениться нам позволено лишь в силу необходимости, а так как необходимость обесценивает дозволенное, то и сказано: Лучше жениться, чем разжигаться (1 Кор. 7:9). Спрашивается: подлинно ли хороша вещь, которая предлагается потому только, что предпочитается худшей вещи? Если лучше жениться, то потому только, что разжигаться хуже. Но насколько же лучше не жениться и не разжигаться! Во время гонения лучше, с позволения Господа, бежать из города в город (Матф. 10:23), чем дать схватить себя и из–за пыток отречься от веры. Но бегство хорошо только в сравнении с отступничеством. Словом, все, ч го позволено, — нехорошо, ибо сомнительна сама причина позволения, ведь хорошее дело в разрешении не нуждается. Предпочитать безбрачие–почти то же, что порицать брак. Не говори, что действие хорошо только потому, что не дурно, и что оно не дурно, потому что безвредно. Истинное добро не только не вредно, но и полезно. Мы должны полезное предпочитать тому, что не имеет другого достоинства, кроме того, что оно безвредно: первое равнозначно выигрышу всего состязания, а последнее может дать передышку, но не победу. Забудем последние слова апостола и станем помнить только первые, если хотим высшей награды. Если он и не вменяет их нам в обязанность прямо, то намекает на это, говоря: Невинная девушка помышляет о Боге, стремясь быть святой и телом, и духом, а у замужней женщины на уме лишь мирское стремление угодить своему супругу (1 Кор. 7:34). Всякий раз, говоря о позволительности брака, он призывает нас следовать его примеру, и поистине блажен тот, кто уподобился Павлу.

4.

Прочитав о том, что плоть слаба, мы привыкли делать себе поблажки. Но там же сказано, что дух вынослив (Матф. 26:41). И то, и другое сказано в одном смысле ведь плоть — от земли, а дух — от неба. Зачем же мы оправдываем себя тем, что в нас слабо, а не опираемся на то, что в нас крепко? Почему земное не уступит небесному? Если дух выносливей плоти, так как он более благородного происхождения, то наша вина в том, что мы выбираем слабейшее. Две человеческие слабости делают брак необходимым: первая и главная — плотское вожделение, а вторая — вожделение мирское. Но ту и другую мы, рабы Божьи, должны отвергнуть, ибо отреклись от роскоши и тщеславия. Плотское вожделение ищет оправдания в возрасте, жаждет наслаждения чужой красотою и кичится собственной дерзостью: оно утверждает, что муж надобен для жены, дабы ей покровительствовать, утешать ее и ограждать от дурных сплетен. Когда ты услышишь от кого–нибудь подобные доводы, приведи ему в пример наших сестер, которые отвергают брак и предпочитают святость: они — Божьи невесты, для Бога — их красота и невинность. С Ним они живут, с Ним беседуют, с Ним проводят и дни и ночи, Ему приносят свои молитвы в приданое и от Него получают, словно свадебный подарок, милость. Они избрали благую участь и, отказавшись от замужества на земле, уже причислены к сонму ангелов. Пусть пример этот укрепит тебя в воздержании, пусть плотская похоть уступит любви божественной, и за временные, преходящие радости ты получишь вознаграждение небесное, вечное.

Мирское вожделение имеет источником своим тщеславие, сребролюбие, честолюбие, недовольство малым: вот что делает часто брак необходимым. Отказываясь от награды небесной, хотят быть госпожами чужого дома, наслаждаться богатствами мужа, пользоваться превосходством своим, чтобы привлекать к себе уважение не по собственным заслугам. Да будут такие мысли далеки от верующих! Они не должны печься о будущем, если только доверяют обещаниям Бога, Который облекает красотой полевые лилии, посылает пропитание птицам небесным, Который запрещает нам заботиться о том, во что одеться и как прокормиться завтра, ибо Он знает, в чем нуждаются рабы его[1]. Это — не тяжесть ожерелий и браслетов, не пышность одежд, не галльские или германские рабы–носильщики, но довольство малым, обычно сопутствующее скромности и целомудрию. Ты ни в чем не будешь нуждаться, если посвятишь себя Господу, и обладая Им, будешь обладать всем. Вспомни о небесных Его милостях, и тебе покажется презренным все земное. Безбрачие, обещанное Богу, нуждается только в одном — в постоянстве.

5.

Есть люди, которые женятся для потомства, из желания иметь детей, желания иногда весьма горького. Но и эта мысль должна быть далека от нас. Зачем желать детей, когда имея их, мы желаем им поскорее покинуть наш злосчастный век и быть принятыми у Господа, как того хотел апостол? Хватит с нас забот о своем собственном спасении, если даже не заводить детей! Нам ли искать обузы, которой тяготятся сами язычники, от которой, даже нарушая законы, они стремятся избавиться? Почему Господь сказал: Горе беременным и кормящим (Матф. 24:19; Лук. 21:23)? Не потому ли, что в день Судный дети будут нам обузой, в которой повинен брак? Вдовы от этого будут избавлены: они восстанут налегке по первому же зову ангельской трубы. Они без труда перенесут гонения, не имея ни в утробе, ни на руках ребенка. Итак, кто женится из плотского или мирского вожделения, либо для рождения потомства, должен понимать, что ни одно из этих побуждений не приличествует христианину. Давайте жениться ежедневно, — и Судный день застигнет нас, как Содом и Гоморру. Вероятно, жители тех городов занимались не только женитьбой и торговлей, но когда Господь говорит: Они женились и покупали (Лук. 17:27 сл.), — Он называет важнейшие плотские и мирские пороки, которые, как ничто другое, отвлекают от служения Богу: первый — жаждой наслаждений, второй — жаждой наживы. Но жители Содома и Гоморры грешили задолго до конца света. Какая же участь ожидает нас, если то, что тогда навлекло гнев Господень, мы станем повторять сейчас? Ведь, как говорит апостол, время близко, поэтому пусть состоящие в браке будут как не состоящие (1 Кор. 7:29).

6.

Если женатые должны забыть о том, что они женаты, то неженатые тем более не должны стремиться к браку. Христианка, потеряв мужа, должна забыть о плотских утехах; так поступают даже жены–язычницы из уважения к памяти покойного мужа. Если кому–то это покажется трудным, то мы приведем примеры еще более трудных вещей. Сколько людей посвятило себя целомудрию сразу после крещения! Сколько супругов с обоюдного согласия отказалось от плотского общения, став добровольными скопцами ради Царства Божьего! Если воздержание возможно для супругов, то тем более оно возможно по расторжении брака. Труднее, я думаю, отказаться от того, что под рукой, чем не хотеть того, что потеряно. Станем ли мы считать тяжким и трудным воздержание христианки, если даже язычницы посвящают сатане свое вдовство и девство? В Риме хранительницы неугасимого огня2[2] обязаны блюсти девственность под страхом смерти. В Эгии невинную девушку выбирают в жрицы Юноне Ахейской[3], да и в Дельфах безумствующие пророчицы не знают брака[4]. Африканской Церере прислуживают вдовы[5], которые становятся вдовами странным образом: они покидают живых мужей, подбирая им вместо себя других жен, и настолько воздерживаются от общения с ними, что даже не могут целовать собственных детей, причем такая суровость ограничений не возмещается для них благами нашей святой веры. Вот что придумал дьявол, чтобы переманить на свою сторону христиан тем, что слуги его способны к величайшим жертвам. Он умеет губить людей даже их добродетелями; ему безразлично–губить души посредством похоти или посредством воздержания.

7.

Господь учит нас, что воздержание — это путь к вечному спасению, свидетельство веры и наилучшее приуготовление нашей плоти к тому дню, когда она облечется в нетленность для исполнения последней воли Божьей. Вспомни также, что никто не может уйти из мира вопреки воле Божьей: даже лист с дерева не падет без Его дозволения. Кто произвел нас на свет, Тот и изведет нас из него. И если я умру прежде гебя по воле Божьей, то Сам Бог разрушит брак твой. Зачем же гебе восстанавливать то, что Бог разрушил? Зачем отказываться от дарованной свободы, чтобы наложить на себя новые оковы? Сказано: Ты соединен с женой? Так не ищи развода. Ты свободен от жены? Так не связывай себя браком (1 Кор. 7:27). Хотя повторный брак не есть проступок, он влечет, по словам апостола, телесную скорбь (28). Как же нам после этого не любить воздержание? Так насладимся же им при первой возможности, чтобы чистоту, которой мы не смогли достичь в супружестве, мы могли соблюсти во вдовстве. Нужно приветствовать случай, освобождающий нас от обязанностей, которые нужда на нас возлагала. Какой вред второй брак приносит святости, видно из устава Церкви и предписаний апостола, который позволяет избирать в епископы только мужа единственной жены (1 Тим. 3:2) и допускает к священнослужению только единомуж–них вдов (5:9), дабы жертвенник Божий пребывал чист и безгрешен. Сами язычники, движимые ревностью дьявола, прославляют святость вдовства. В Риме главному жрецу или первосвященнику запрещено жениться два раза[6]. Насколько воздержание должно быть приятно Богу, если даже враг Его сочувствует воздержанию, не из благих, разумеется, побуждений, но с целью смешать приятное Богу с тем, что Ему неприятно.

8.

Одним словом, реченным через пророка, Господь нам показывает, сколь почетно вдовство: Вдову и сироту не обижайте, иначе предстанете пред Моим Судом, — говорит Господь (Ис. 1:17). Отец наш небесный принял под покровительство два самых беспомощных состояния, которые тем дороже для Его милосердия, чем более презираются от людей. Ты видишь, что Он считает как бы равным себе пекущегося о вдове: вот как Он дорожит тою, ревностным защитником которой объявил Себя. Я думаю, даже девственницы не настолько приятны Ему, хотя и они вскоре увидят лик Божий в награду за свою чистоту и непорочность. Ведь легко не желать незнакомого и избегать того, чего никогда не знала. В воздержании вдовы больше заслуги, потому что она знает, чего лишается. Девственница счастливее, но вдова едва ли не достойнее: первая никогда не совращалась с пути, а другая вновь на него вступает; та венчается благодатью, а эта мужеством и доблестью. Есть небесные милости, а есть и другие, заслуживаемые нашими собственными усилиями. Бог распределяет Свои милости по Своей воле. Человек, получающий некоторые из них делами своими, обязан тем собственной ревности. Стремись к воздержанию и скромности, этой подпоре целомудрия, а также к усердию в добродетели и пренебрежению ко всему мирскому. Общайся только с людьми угодными Богу, помня стишок, освященный авторитетом апостола: Порочные связи только развращают нас[7].

9.

Подруги болтливые, ленивые, пьянствующие, любопытные мешают соблюдать вдовство. Легкомысленной болтовней они смущают стыдливость, от суровости отвлекают нас к лености, склоняют к пьянству, праздному любопытству и распутству. Ни одна из таких женщин не станет говорить о благе единомужия, ибо, по словам апостола, их богом является чрево (Филипп. 3:19) и то, что под чревом. Таково мое завещание тебе, любезная супруга, основанное на словах апостола, но дополненное и моими собственными мыслями. Если придется мне умереть, то, я надеюсь, ты обретешь утешение в чтении моих последних советов.

Книга вторая

1.

В первой части послания моего, любезная моя подруга в служении Богу, я старался объяснить, что приличествует делать христианке, когда брак ее разрушится. Теперь скажу о тех женах, которые, разведясь со своими мужьями, или после смерти их не только отвергают возможность остаться в безбрачии, но и, вступая в новый брак, нарушают даже требование апостола выходить, по мере возможности, за христианина (1 Кор. 7:39). Боюсь, как бы после всех призывов к единомужию и вдовству, упомянув о браке, я не показал тебе лазейку к отступлению от долга. Но если ты меня правильно поймешь, то последуешь тому совету, который полезнее. Поистине, это трудно и сопряжено с неудобствами; тем важнее выдержать это испытание. Я не считал бы нужным напоминать тебе об этом, если бы беспокойство мое не было велико. Ведь чем труднее плотское воздержание для вдовы, тем простительнее кажется его нарушение. Но чем позволительнее выйти за христианина, тем больший грех не соблюсти то, что соблюсти возможно. Ведь и апостол вдовам и незамужним советует оставаться, как они есть, говоря: Я хочу, чтобы все следовали моему примеру (7:7). Но словами «выходить только за христианина» он уже не советует, а прямо приказывает. Советом еще можно безнаказанно пренебречь, так как совет зависит от нашего согласия, но нарушить приказ, данный дарованной ему властью, мы не можем. В первом случае мы употребляем во зло свою свободу, но во втором оказываем прямое непослушание.

2.

Видя, как одна христианка на этих днях вступает в брак с язычником, и вспоминая такие же случаи в прежнем, я удивляюсь их дерзости и лицемерию их советчиков, ибо нигде Писание не позволяет этого. Неужели, спрашиваю я, они обольщаются той главой первого Послания к Коринфянам (7:12–14), где написано: Если какой брат женат на неверующей, и она живет с ним в согласии, то он не должен оставлять ее; точно так — же христианка, состоящая в браке с неверующим, если он живет с ней в согласии, не должна покидать его, ибо неверующий муж освящается верующей женой, как и неверующая жена освящается верующим мужем, иначе дети ваши были бы нечистыми. Это правило некоторые христиане толкуют буквально, понимая как разрешение вступать в брак с неверующими. Но совершенно ведь ясно, что этот текст имеет в виду тех христиан, которые уверовали, уже состоя в браке, что доказывают слова: Если какой брат женат на неверующей. Он не говорит: Взял в жены неверующую. Он хочет сказать, что женатый на неверующей и только что сам обращенный, должен оставаться с женой; иными словами, новообращенные не должны думать, что обязаны расстаться с женами, которые сделались для них чуждыми по вере. Он даже прибавляет обоснование, говоря, что в мире призвал нас Господь, и что верующий может спасти через брак неверующего (15–16). Наконец, это толкование подтверждает концовка: Кого как призвал Господь, тот пусть так и остается (17). А призывают, я полагаю, язычников, а не христиан. Если бы он говорил о тех, кто сделался христианином до женитьбы, то разрешил бы последним вступать в брак с кем угодно, но этому противоречили бы следующие его слова: Жена после смерти мужа свободна, и может выйти за кого хочет, но только за христианина (39). Смысл этих слов не оставляет сомнений: чтобы мы не злоупотребили словами «пусть выходит за кого хочет», он прибавляет: Только за христианина. Итак, святой апостол, который вдовам и незамужним желает безбрачия, и себя ставит нам в пример, дозволяет им снова выходить замуж только за христианина; это — единственное условие, которое он выдвигает. Только за христианина, — говорит он, и слово «только» придает великую силу закону, делая его совершенно обязательным. Слово это повелевает и убеждает, приказывает и увещевает, обязывает и угрожает. Мнение апостола столь же ясно, сколь и строго; оно красноречиво в своей краткости, как и всякое Божественное слово, требующее повиновения. Неужели не ясно, сколько грозит вере опасностей, предвиденных апостолом от запрещенных им браков? Прежде всего, это — опасность осквернить плоть христианина прикосновением к плоти неверующего. «Но, — скажет иной, — между женатым язычником, вступающим в христианство, и неженатым христианином может ли быть такое различие, чтоб они остерегались тут осквернения, чтоб одному запрещалось вступать в брак с неверующею, а другому позволялось жить с женою, которую он уже имеет?» — С помощью Духа Святого отвечу на это: Господь предпочитает, чтобы брак не совершился, нежели допустить его расторжение. Он запрещает развод, кроме тех случаев, когда жена прелюбодействует[8], а воздержание прямо рекомендует. Итак, первый обязан оставаться с женой–язычницей, второй не вправе жениться на язычнице. Согласно Писанию, язычники, уверовавшие в браке, не только не оскверняются союзом с прежними женами, но могут и освящать их; отсюда явствует, что мужчины, уверовавшие прежде брака, не могут освящать язычниц, на которых женятся, ибо благодать Божья освящает только тех, кого застала в браке; чего же благодать не освящает, то нечисто, а нечистое не имеет доли в святыне; оно само ее оскверняет и губит.

3.

Итак, христиане, женящиеся на язычницах, повинны в блуде и должны быть отлучены от общения с верующими, по слову апостола, который с такими даже есть запрещает (1 Кор. 5:11). Осмелимся ли мы предстать пред Судом Господа с таким брачным договором? Назовем ли законным брак, Им Самим запрещенный? Запрещенный союз не есть ли блуд? Неужели храм Божий не оскверняется присутствием в нем язычника, а тело Христово — прикосновением к телу блудницы? Мы не принадлежим себе, но искуплены кровью Божьей. Оскверняя плоть свою, мы Его оскверняем: Бог ясно запретил вам вступать в брак с язычниками, дабы не осквернить плоти Христовой, а добровольный грех особенно тяжек. Чем легче избежать его, тем преступнее ему поддаться. Рассмотрим теперь, какие еще опасности от этого предвидел апостол не только для плоти, но и для духа. Неужели ежедневное общение с неверующими не ослабляет постепенно в нас веры? Если общение с дурными людьми вредит добрым нравам (15:33), то к чему приведет сожительство с ними? Всякая христианка должна угождать Богу. Как же ей служить двум господам: Богу и мужу своему, тем более язычнику? Ведь угождая язычнику, она поневоле сама станет язычницей по внешности, по стремлению украшаться и ухаживать за собой, наконец, по бесстыдной развязности в постели, тогда как настоящие христиане исполняют супружеские обязанности с уважением к самой их необходимости, скромно и без излишеств, словно на виду у Бога.

4.

Как мало подобный муж совместим с обязанностями христианки! В состоянии ли жена исполнять их, имея под боком служителя дьявола, которому тот поручил мешать этим обязанностям? Нужно явиться на бдение? Муж назначит в это время свидание в бане. Придет день поста? Муж именно в этот день пригласит друзей на пир. Случится ли крестный ход? Именно в этот день как никогда много хлопот по дому. Кто позволит жене для посещения братьев обходить деревни, навещая бедные хижины? Какой муж захочет расстаться с ней ночью, чтоб она пошла молиться с братьями во время ночных собраний? Стерпит ли он, чтоб она проводила ночь в праздновании Пасхи? Отпустит ли он ее со спокойной душой на трапезу Господню (1 Кор. 11:20), которая у язычников пользуется дурной славой? Стерпит ли он, чтобы она тайком ходила в темницу целовать оковы мученика? Чтобы лобзанием приветствовала братьев? Подносила воду для омытия ног верующих, разделяла с ними хлеб и вино во время вечери, проводила время в созерцании и молитве? Если придет странник, го какой прием ждет его в чужом доме? Когда надо будет раздать бедным хлеба, двери житницы окажутся заперты.

5.

«Но, — скажет иной, — есть и такие язычники, которые всячески поддерживают христиан». — Тем хуже. Язычники не должны знать о наших добрых делах, и мы не должны творить добрые дела под их покровительством. Покровительствующий знает, что мы делаем; если же мы таимся от него, ибо он нам не покровительствует, то мы его боимся. А так как Писание предписывает то и другое: творить добрые дела, не оповещая других, и без страха, то ты нарушишь либо тот, либо другой запрет: или оповестишь супруга, если он посвящен в твои дела, или будешь бояться его и благотворительствовать со страхом. Не бросайте жемчуг под ноги свиньям, чтобы они не топтали его, а потом, обернувшись, не растерзали и вас самих (Матф. 7:6). А жемчуг ваш — это ежедневно повторяемые христианином действия. Чем больше вы будете их скрывать, тем сильнейшее возбудите любопытство в язычниках. Сможешь ли ты тайком крестить постель и свое тело или же сплюнуть что–нибудь нечистое? Если ты встанешь ночью помолиться, не сочтут ли тебя колдуньей? Неужели муж не заметит, что ты тайком съедаешь перед каждым приемом пищи? А когда он узнает, что это всего лишь хлеб, то что он в своем невежестве подумает о тебе? Не будет ли он жаловаться на подобные тайны и даже подозревать тебя в попытке его отравить? Они поддерживают и покровительствуют? Да, покровительствуют, чтобы потом попрать ногами, чтобы насмеяться над женами, тайну которых хранят только для того, чтобы воспользоваться ею против них же, когда они будут иметь несчастие им не понравиться. Да, покровительствуют, чтобы получить их приданое, которое заставляет их забывать имя христианина и хранить молчание, доколе они не захотят овладеть богатством, предав жен своих следствию и суду. Вот почему многие женщины не хотели верить, пока не испытали это на своем печальном опыте, пока под пытками не отступились от веры.

6.

Служительница Господня должна жить с чужими Ларами[9], справлять языческие праздники и дни рождения царей, глотать дым ароматов в начале года и каждого месяца. Она выходит из дому дверьми, украшенными лаврами и светильниками, словно это притон разврата. Участвуя с мужем в пирах и попойках, она, привыкшая служить христианам, иногда будет вынуждена прислуживать своим противникам. Не воспримет ли она как знак будущего осуждения своего то, что она оказывает знаки внимания тем, кого ей предстоит судить? Из чьих рук она будет принимать пищу? Из чьей чаши отпивать вино? Какие песни они с супругом услышат друг от друга? Это будут театральные, трактирные, кабацкие напевы. Будут ли в них упоминания о Боге, мольбы к Христу, размышления, навеянные чтением Святого Писания, духовное утешение и благословение Божье? В них все — чужое, враждебное, негодное, уводящее от пути спасения.

7.

Все это может случиться и с замужней христианкой, но тогда ее оправдывает повеление Божье не разлучаться с мужем в надежде обратить его к вере. Если Бог мирится с подобным союзом, то наверняка Он поможет преданной ему жене и избавит ее от неудобств ее двусмысленного положения. Возможно, она внушит мужу–язычнику столько уважения к себе, что не найдет в нем ни тирана, ни предателя. Он станет удивляться добрым ее делам, увидит, что она во многих отношениях достойнее его, и усиливающееся в нем почтение к ней, может быть, сделает его новообращенным. Но совсем иное происходит с женщиной, которая сознательно вступает в запрещенный брак. Что не нравится Богу, то оскорбляет Его; а что Его оскорбляет, го приносит несчастья. Притом, никто из язычников не бывает так милостив к христианам, как самые порочные из них. Поэтому находятся такие, которые готовы вступить с ними в брак. Вот лучший довод за то, что союз с язычником не может быть счастливым: дьявол его одобряет, а Бог запрещает.

8.

К тому же спросим себя, не противоречит ли он праву, если мы — истинные почитатели Божьих заветов. Ведь даже у язычников строгие хозяева не позволяют рабам своим жениться на посторонних, чтоб они не развратились, не забросили своих обязанностей, не выбалтывали посторонним господских тайн. Не накажет ли их господин, заметив, что они водят знакомство с чужими рабами, вопреки его запрету? Так неужели земные запреты строже небесных? Если язычница, выходя замуж за язычника, теряет свободу, то неужели христианка, вступая в брак с рабом дьявола, останется свободной? Она, конечно, будет отрицать, что Господь через апостола запретил ей это, но единственная причина здесь — слабость ее веры и готовность к мирским наслаждениям. Чаще всего это проявляется в роскоши: чем больше богачка кичится своим положением, с тем большей алчностью набивает дом предметами роскоши, которые тешат ее тщеславие. Такие внушают отвращение Церкви. Ведь в нашей Церкви мало богатых невест. Что же им делать? Не просить же у дьявола мужа, чтобы выставлять на всеобщее обозрение кресла, мулов и искусных парикмахеров. Ведь христианин, даже богатый, вряд ли им это позволит. Избегай же поступать как многие знатные и богатые язычницы, которые соединяются с людьми бедными и незнатными, чтобы с удобством наслаждаться плодами своего сладострастия. Иные, отбросив стыд, выходят замуж даже за своих отпущенников или рабов, чтобы безнаказанно пользоваться свободой. Впрочем, христианке ли оскорбляться тем, что вступает она в брак с человеком без состояния, который может обогатить ее своей бедностью? Если Царство Божье не принадлежит богатым, то бедные неминуемо должны иметь его своим уделом. Какое же лучшее приданое, какое большее богатство, как не вечное блаженство? Поэтому христианка должна считать себя счастливой, когда признана будет равной в этом мире тому, кому в будущем, может быть, недостойна будет и служить.

9.

Как можно спрашивать, богаты ли тот или та, которых Сам Бог взялся наделить имуществом? Как описать счастье брака, советуемого Церковью, освящаемого ее молитвами, возвещаемого ангелами на небесах, благословляемого Богом–Отцом? Ведь на земле дети не женятся без согласия отцов. Как же приятно должно быть соединение двух сердец в одинаковой надежде, служении и вере! Поистине, они двое в единой плоти: где одна плоть, там и дух один. Они вместе молятся, вместе преклоняют колена, вместе постятся, взаимно одобряют и поддерживают друг друга. Они равны в Церкви Божьей и на трапезе Божьей, равно делят гонения и отдых, ничего друг от друга не скрывают, друг другом не тяготятся. Каждого из них в болезни можно свободно посещать, а если он нуждается, и поддерживать деньгами. Нет им стеснения творить милостыню, нет опасности присутствовать при совершении святых тайн, нет препятствий к исполнению ежедневных обязанностей, нет нужды тайком креститься и шепотом произносить молитвы. Они вместе поют псалмы и гимны, стараясь друг друга превзойти в восхвалениях Бога. Господь радуется, видя их единодушие, посылает мир в их дом и пребывает с ними вместе; а где Он находится, туда не войдет дух злобы. Вот чему учит нас апостол. Подумай обо всем этом основательно, чтобы не следовать примеру некоторых женщин. Верующим не позволено вступать во второй брак, но если бы и позволено было, то они не должны этого делать ради собственной выгоды.

О крещении (Dе Baptismo)

© Оригинальный текст, перевод на русский язык, комментарии — Издательская группа «Прогресс» — «Культура»

Общая редакция и составление А.А. Столярова

1–3. О природных свойствах воды, чудесно действующих в таинстве крещения

1. Животворно таинство нашей воды [10] ибо, смыв ею грехи вчерашней слепоты, мы освобождаемся для жизни вечной! Рассуждение наше не будет праздным; оно обращено и к тем, кто достаточно искушен в вере, и к тем, кому довольно просто верить, не вникая в смысл предания, кто по невежеству исповедует непросвещенную мнимую веру. И потому–то появившаяся здесь недавно гадюка Каиновой ереси многих увлекла своим ядовитейшим учением, обращаясь в первую очередь против крещения [11]. Ясно, что такова ее природа. Ведь обычно гадюки, аспиды и даже василиски держатся сухих и безводных мест [12] . Мы же, рыбки, вслед за «рыбой» (icJuV) нашей Иисусом Христом, рождаемся в воде [13], сохраняем жизнь не иначе, как оставаясь в воде. Так вот, эта тварь, у которой даже не было законного права учить [14], хорошо поняла, как убивать рыбок — извлекая их из воды.

2. Но как же сильно стремится испорченность расшатать или совсем устранить веру, если нападает на нее с тех самых основ, на которых она зиждется! К тому же ничто не смущает души людей больше, чем явная простота Божьих дел, сопоставленная с величием обещаемого результата. Вот так и здесь. Из–за того, что человек, погруженный в воду с такой простотой, без пышности, без каких–либо особых приготовлений и, вдобавок, без расходов, получает крещение при произнесении немногих слов [15] и выходит из воды немногим чище или вообще не чище, тем невероятнее кажется наследование вечности. Пусть я буду лжецом, если идольские мистерии и празднества, напротив, не создают себе веры и уважения приношениями, приготовлениями и расходами. О, жалкое неверие, которое отказывает Богу в Его главных свойствах — простоте и силе! Что же? Разве не удивительно, что омовением разрушена смерть? Да ведь тем более следует верить там, где именно потому и не верится, что это удивительно! Ибо каковы должны быть дела Божьи, если не сверх всякого удивления? Мы и сами удивляемся, — но потому, что верим. Впрочем, неверие тоже удивляется, но не верит, — удивляется простому как незначительному, а величественному как невозможному. Но пусть будет так, как ты думаешь. По поводу того и другого уже были высказаны Божественные речения: Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрость его (ср. 1 Кор.  1:27), и претрудное у людей легко у Бога (ср. Матф. 19:26). Ведь если Бог и мудр, и могуществен, в чем даже пренебрегающие Им Ему не отказывают, то Он поступил весьма достойно, избрав предметом Своих дел противоположное мудрости и могуществу, — глупость и немощь. Ибо всякая способность ведет свое начало от того, чем она вызывается.

3. Памятуя об этих изречениях как о предписаниях, мы покажем, что не так уж глупо и невозможно быть возрожденным с помощью воды. Отчего же это вещество удостоилось такой высокой чести? Я думаю, нужно оценить важность (auctoritas) этой жидкой стихии. Ведь вода имеется в достатке и, кстати, с самого начала мира. Ибо она — одна из тех стихий, которые в неоформленном виде покоились у Бога прежде всякого благоустроения мира. В начале, — говорит Писание, — сотворил Бог небо и землю. Земля же была невидима и неустроена и тьма была над бездной, и Дух Господень носился над водами (Быт. 1:1–2) [16] . Итак, человек, во–первых, ты должен уважать возраст вод как древнейшей субстанции; затем — их высокое назначение как седалища Духа Божьего [17] , — стало быть, более приятного Ему, чем все существовавшие тогда стихии. Ведь и тьма тогда была еще полной и безобразной, без украшения звезд, и бездна печальной, и земля неухоженной, и небо неприглядным. Одна только влага, — вещество всегда совершенное, приятное, простое, само по себе чистое — была достойна носить Бога. К тому же разве не оказалось, что последующее устроение мира дало Богу возможность многообразно использовать упорядочивающее воздействие вод? Ведь чтобы подвесить в середине небесную твердь, Он разделил воды; и отделил воды, чтобы утвердить земную сушу. После того как мир был приведен в порядок из стихийного состояния и ему нужно было дать обитателей, воды первыми получили повеление произвести живых существ. Влага первой произвела живое, дабы при крещении не казалось удивительным, что воды могут оживлять. А разве дело создания самого человека не было окончено при содействии вод? Как материал для этого годится земля, но только влажная и смоченная. Воды были отделены прежде четвертого дня в предназначенное им место, а оставшаяся в земле влага превратила ее в ил. Если бы и далее я проследил все или многое, что мог бы вспомнить о значении этой стихии, о ее силе или благодатности, о том, сколько даров, сколько пользы, сколько помощи приносит она миру, то, боюсь, могло бы показаться, что я собрал скорее похвалы воде, чем доказательства необоримой силы крещения. Но с тем большей уверенностью я смог бы устранить все сомнения относительно вещества, которое Бог заключил во всех творениях и делах Своих, а в Своих таинствах сделал рождающим, — ибо вода, управляя земной жизнью, приносит пользу и в небесной.

4–6. Вода как субстанция крещения и ее энергия

4. Но достаточно было бы остановиться на том, в чем проявляется сущность крещения, — прежде всего на том, что уже тогда предуказывало в действии Духа Божьего образ крещения: Дух с самого начала мира летал над водами, намереваясь задержаться только над водами окрещенных. Но святое, конечно, находилось над святым и последнее получало свою святость от первого. Ибо всякое подчиненное вещество неизбежно перенимает качество от того, которое находится над ним, особенно телесное у духовного, легко проникающего и овладевающего благодаря тонкости своей субстанции. Таким образом, природа вод, освященная святым, и сама получила способность освящать. Пусть никто не спрашивает: неужели и теперь мы крестимся теми же самыми водами, которые были при самом начале мира? Конечно, не теми же самыми, но из того же рода, поскольку род един, а видов много. Тем же, что свойственно роду, изобилует и вид. Поэтому нет никакой разницы, крестить ли в море или в пруду, в реке или в источнике, в озере или в бассейне. И нет различия между теми, кого Иоанн крестил в Иордане, а Петр в Тибре. Неужели тот евнух, которого Филипп крестил по пути в первой попавшейся воде [18] , получил больше или меньше благодати? Следовательно, любая вода благодаря преимуществам своего происхождения получает таинство освящения, как только призывается Бог. Ибо тотчас же сходит с небес Дух и присутствует в водах, освящая их Собою, и они, освященные таким образом, впитывают силу освящения. Конечно, здесь есть сходство с обычным действием омовения, только вместо грязи мы покрыты грехами, которые и смываются водой. Но грехи не видны на плоти (никто ведь не носит на коже признаков идолопоклонства, любострастия или обмана), а запечатлеваются в духе, который и есть виновник греха. Ведь дух господствует, а плоть повинуется. Однако и тот и другая делят вину между собой: дух в силу власти, а плоть — из–за служения. Итак, когда благодаря вмешательству ангела воды приобретают целебную силу и дух омывается в водах телесно, плоть в них же очищается духовно.

5. Но язычники, чуждые всякого понимания духовных сил, тем не менее приписывают своим идолам такое же действие. И обманывают себя водами, лишенными силы. Ведь в некоторых мистериях, — например, Исиды или Митры [19], — посвящение также происходит через омовение. И даже богов своих они выносят для омовения. Кроме того, они повсеместно очищают селения, дома, храмы и целые города, обнося вокруг них воду и окропляя ею. И, по крайней мере, во время праздника Аполлона и Элевсинских мистерий они совершают омовение, веря, что делают это для рождения к новой жизни и освобождения от наказания за свое вероломство. Точно так же у древних всякий, кто запятнал себя человекоубийством, искал очистительные воды. Итак, если благодаря одной только своей природе вода (ведь она лучше всего подходит для очистительного омовения) привлекает надеждой на очищение, то насколько больше вероятности, что воды станут производить это действие благодаря мощи Бога, Который и есть Творец всей их природы. Если некоторые считают, что вода исцеляет при религиозных обрядах, то какая же религия (religio) могущественнее религии Бога Живого? Признав Бога, мы здесь распознаем и козни дьявола, соперничающего с делами Бога, когда и сам он упражняется в крещении среди своих. Но что тут общего? Нечистый «очищает», враг «освобождает», осужденный «оправдывает»! Можно подумать, что он сам уничтожает результаты своего «труда», отмывая грехи, которые сам же и внушает.

Все это приведено как доказательство для отвергающих веру, раз они менее всего доверяют делам Бога, а верят подражаниям соперника Его. А разве и вообще без всякого таинства нечистые духи не стремятся в воды, подражая известному деянию Духа Божьего в начале мира? Известны разные мрачные источники, и потоки, которые невозможно перейти, и бассейны в банях, и канавы около домов, или цистерны и колодцы, о которых говорят, что они затягивают, — разумеется, силою злого духа. Ведь бывают и утопленники, и «лимфатики», и «гидрофобы» [20], которых воды или умертвили, или наградили безумием и боязнью. Но для чего мы об этом распространяемся? Чтобы никому не показалось невероятным, что святой ангел Бога присутствует в водах, изменяя их во благо человеку, в то время как злой ангел умножает нечистое применение той же стихии на погибель человеку. Если ангел, входящий в воды, кажется чем–то странным, то вот пример, имеющий значение на будущее. Бассейн Вифезды возмущал, входя в него, ангел. Это наблюдали те, кто жаловался на свое здоровье. Ибо если кто–либо успевал спуститься туда, то после омовения переставал жаловаться [21]. Этот образ телесного исцеления свидетельствует и об исцелении духовном, — согласно правилу, по которому образ телесного всегда предшествует духовному. Таким образом, с умножением в людях Божьей благодати более целительны становятся и воды и ангел. То, что прежде исцеляло болезни тела, ныне врачует дух. Что приводило к преходящему спасению, ныне преображает для вечного. Что освобождало раз в году одного, ныне ежедневно спасает народы, уничтожая смерть смыванием грехов. С устранением вины устраняется и наказание. Так, человек восстанавливается для Бога по подобию (similitudo) того, который прежде был сотворен по образу Божьему [22]. Образ заключается в облике (effigies), подобие — в вечности [23]. Ибо человек вновь обретает того Духа Божьего, которого получил в начале мира от дуновения Его, но затем утратил из–за греха.

6. Нельзя сказать, что в водах мы обретаем Духа Святого, но, очистившись в воде благодаря ангелу, мы приуготовляемся для Духа Святого. И для этого существует прообраз. Ведь так и Иоанн был предтечей Господа, приуготовляя пути Его (Лук. 1:76). Так и ангел, посредник крещения, смывая грехи, направляет пути (ср. Матф. 3:3) для Духа Святого, имеющего снизойти на нас. Это очищение проникнуто верой, скрепленной печатью во имя Отца и Сына и Святого Духа (ср. 28:19). Ведь если при трех свидетелях подтвердится всякое слово (18:16), разве нам тем более не будет довольно (как залога нашей надежды) такого же числа Божественных Имен, — если при благословении они для нас и свидетели веры, и поручители спасения? А если свидетельство веры и обетование спасения утверждаются в присутствии троих, то необходимо присоединить еще и Церковь. Ибо где пребывают все Три, то есть Отец и Сын и Святой Дух, там и Церковь, которая есть тело Трех.

7. Помазание после крещения

7. Затем, выйдя из купели, мы помазываемся благословенным помазанием по старинному наставлению, согласно которому обычно помазывались во священство елеем из рога, — с тех пор, как Аарон был помазан Моисеем и стал именоваться «Христом» от «хрисмы», что означает «помазание» [24]. Оно дало наименование и Господу, превратившись в духовное помазание, ибо Бог Отец помазал его Духом. Как сказано в Деяниях: Ведь собрались на самом деле в этом городе против Сына Твоего, Которого Ты помазал (4:27). Так и у нас помазание протекает телесно, а результат получается духовный, каково и телесное действие крещения, ибо мы погружаемся в воду, но результат — духовный, потому что мы освобождаемся от грехов.

8. Возложение рук после крещения

8. Затем возлагается рука, через благословение призывая и приглашая Святого Духа. Действительно, если человеческой изобретательности позволительно заключать дуновение в воду и, возложив руки, одушевлять соединение духа и воды в чистейшем звуке с помощью другого дуновения [25], то разве Богу не позволительно святыми руками устанавливать духовную высоту в своем органе? [26]  Но о возложении рук говорится также и в Ветхом Завете, где Иаков благословил своих внуков от Иосифа — Ефрема и Манассию, возложив им руки на голову и поменяв их крест–накрест [27] . Сложенные крестообразно руки, будучи прообразом Христа, уже тогда предвещали будущее благословение во Христе [28] . И только после всего этого Святейший Дух милостиво нисходит от Отца на омытые и благословенные тела и покоится на водах крещения, словно вспоминая свое старинное местопребывание [29] . Так Он снизошел на Господа в образе голубя, чтобы природа Духа Святого была явлена через живое существо, которому присущи чистота и невинность, ибо даже тело голубя лишено желчи [30] . Потому–то Господь и говорит: Будьте просты, как голуби! (Матф. 10:16). И для этого был свой прообраз. Ведь точно так же после вод потопа, которыми было вычищено древнее нечестие, после, можно сказать, крещения мира, голубь–вестник, выпущенный из ковчега и возвратившийся с оливковой ветвью (что даже у язычников служит знаком мира), возвестил землям о прекращении небесного гнева [31] . Таким же образом происходит и духовное воздействие на землю, то есть на нашу плоть, выходящую из купели после очищения от прежних грехов: подлетает голубь Святого Духа, принося мир от Бога. Выпущен он с небес, где пребывает Церковь, прообразом которой является ковчег. Но мир согрешает вновь, и здесь нельзя сравнивать крещение с потопом. Поэтому мир и обрекается огню, как, впрочем, и человек, который после крещения возобновляет прегрешения. И это также должно быть воспринято как предостережение.

9. Предзнаменования и прообразы крещения

9. Итак, какое покровительство природы, сколько даров благодати, сколько торжественных обрядов, образов, предписаний и молений определили религиозное назначение воды? Прежде всего, когда народ [Израиля], освобожденный и выведенный из Египта, избежал преследования египетского царя, перейдя через воду, самого царя со всеми его войсками погубила вода [32] . Какой еще образ может быть ярче в таинстве крещения? Благодаря воде язычники освобождаются от мира и покидают прежнего своего владыку, дьявола, утопленного в воде. Далее, вода очищается от горечи и становится приятной для питья с помощью жезла Моисея [33] . Жезлом этим был Христос, врачующий Собой отравленные и горькие потоки и превращающий их в целебные воды крещения. Это та самая вода, которая явилась народу из «попутного камня» [34] . Ведь если камень есть Христос (1 Кор. 10:4), то, без сомнения, мы видим, что водой во Христе благословляется крещение. Сколь благодатна вода у Бога и Христа Его для утверждения крещения! Христос никогда не является без воды, да и сам Он водою крестился [35] . Первые свидетельства Своей власти Он, будучи зван на бракосочетание, производит с помощью воды. Во время бесед Он приглашает жаждущих к Своей вечной воде. Поучая о любви (agape), Он одобряет среди дел любви (dilectio) подание чаши с водой нищему. У колодца Он восстанавливает силы, ходит и охотно совершает поездки по воде, прислуживает водой ученикам. Свидетельствовать о крещении Он продолжает вплоть до Своих страстей. Когда Он был предан на распятие, появляется вода. Все знают о руках Пилата. Когда Ему наносят рану, то из бока Его вытекает вода; свидетель тому — копье воина [36] .

10. Энергия крещения Иоанна

11. Мы сказали, насколько было позволено нашей посредственности, об основном, что составляет священную сущность (геligio) крещения. Теперь же я коснусь, — тоже насколько смогу, — кое–каких специальных вопросов. Крещение, возвещенное Иоанном, уже тогда вызвало вопрос, самим Господом предложенный фарисеям: небесное это было крещение или только земное? [37]  На это они не могли ответить твердо, ибо не понимали, потому что не верили. Мы же, — сколь бы мала ни была наша вера, а значит, и понимание (intellectus), — все же способны определить, что это крещение было Божественным, хотя и не по действенности, а по поручению. Ибо считаем, что Иоанн был послан Господом для исполнения этой обязанности, — впрочем, человеческой по своему существу. Он не совершал ничего небесного, но служил небесному [38] , то есть проповедовал покаяние, что вполне по силам человеку. А книжники и фарисеи, не захотевшие поверить, и не нуждались в покаянии. Так что если покаяние есть свойство человеческое, то и крещение Иоанново должно было обладать тем же свойством. Если бы оно было небесным, то даровало бы Духа Святого и отпущение грехов. Но никто не отпускает грехов и не дарует Дух, кроме одного Бога. Даже Сам Господь говорил, что Дух сойдет не прежде, чем Сам Он взойдет к Отцу. А то, чего еще не свершил Господь, конечно, не по силам служителю. Кроме того, мы и в Деяниях Апостолов находим, что принявшие крещение от Иоанна не обрели Духа Святого, о Котором и слыхом не слыхали [39] . Следовательно, не было небесным то, что не являло небесного. Ибо небесное в Иоанне — дух пророчества, — после переноса всего Духа в Господа до того ослабело, что Иоанн к Тому, о Ком пророчествовал, приход Которого возвещал, посылал спросить, не Он ли Тот Самый? [40]  Значит, это было крещение покаяния (Деян. 19:4), совершенное как бы в целях приготовления к грядущему отпущению грехов и освящению во Христе. Раз он проповедовал крещение покаяния во отпущение грехов (ср. Лук. 3:3), оно было провозвестием будущего отпущения. Ведь если покаяние предшествует, то отпущение следует за ним. Это и означает: готовить путь (Матф. 3:3). А кто готовит, тот не сам совершает, но заботится для другого. Иоанн сам говорит, что не его дела небесны, но Христа: Кто от земли, от земли говорит; Кто пришел с горних высот, выше всех (Иоан. 3:31). И еще говорит, что он крестит только в покаяние, но скоро придет Тот, Кто будет крестить Духом и огнем (ср. Лук. 3:16), потому именно, что истинная и твердая вера крестится водою во спасение, а мнимая и нетвердая крестится огнем в осуждение.

11. Крестил ли Христос

11. Но вот, говорят, пришел Господь и не совершил крещения. Ибо читаем: И, однако, Он не крестил, а только ученики Его (ср. Иоан. 4:2), — как будто Иоанн и в самом деле предсказывал, что Он, Христос, будет крестить Своими руками. Не следует, конечно, понимать буквально то, что сказано просто по общему обыкновению, как говорят, например: «Император издал указ» или «префект высек палками». Неужели сам издал или сам высек? Всегда говорят, что сделал такой–то, хотя подразумеваются исполнители. «Сам вас окрестит» следует понимать не прямо, а так, что мы будем крещены через Него или в Него. Но пусть никого не тревожит, что Он крестил не собственноручно. Во что Он крестил бы? В покаяние? Но зачем в таком случае Ему Предтеча? Во отпущение грехов, которое Он давал словом? В Самого Себя, Которого сокрыл уничижением? В Духа Святого, Который еще не взошел к Отцу? В Церковь, которую еще не создали апостолы? Итак, крещение совершали ученики Его как помощники, как Иоанн Предтеча, тем же крещением Иоанна. И не может быть иного мнения, ибо не существует иного крещения, чем после Христа. Оно, конечно, не могло быть дано учениками, так как Господь не достиг еще тогда вершин Своей славы, и не сообщил еще действенности крещению страстями и воскресением. Ибо ни смерть наша не могла быть уничтожена ничем, кроме страдания Господа, ни жизнь восстановлена без Его Воскресения [41].

12. Крещены ли апостолы

2. Но так как определено, что никому не достичь спасения без крещения (в наибольшей степени это явствует из речения Господа, который говорит: Если кто не родится из воды, не будет иметь жизни (ср. Иоан. 3:5), — то появляются мелочные, вообще легкомысленные рассуждения. Кое–кто спрашивает: каким образом, согласно этому определению, спасение будет достигнуто апостолами, среди которых мы не находим крещеных в Господа, кроме Павла. В самом деле, так как Павел единственный из них облекся крещением Христовым, то (чтобы определение сохранило силу) прочих, лишенных воды Христовой, нужно считать назначенными к погибели, или, — если даже не крещеным посылается спасение, — определение теряет силу. Бог свидетель, я слышал подобные рассуждения, и пусть никто не думает, что я бесчестно измышляю, повинуясь своему перу, сомнительные для других вещи. Вот и теперь, насколько смогу, я отвечу тем, кто отрицает крещение апостолов. Действительно, если они приняли человеческое крещение Иоанна и пожелали Господнего, то Сам Господь определил крещение как единое, говоря Петру, который пожелал креститься: Кто однажды умыт, тому не нужно вновь (ср. Иоан. 13: 6:9-10) [42] . Этого, конечно, Он не сказал бы некрещеному. И это очевидно свидетельствует против тех, кто даже крещение Иоанна отнимает у апостолов, чтобы опровергнуть таинство воды. Вероятно ли, чтобы путь Господа, то есть крещение Иоанна, не был приуготовлен для тех, которые были назначены открыть пути Господни через весь мир? Сам Господь, не нуждавшийся ни в каком покаянии, был крещен. Неужели грешники могли обойтись без крещения? Правда, другие не были крещены; но то были не спутники Христа, а противники веры, книжники и фарисеи. Отсюда и становится ясно, что если противники Господа отказывались креститься, то последовавшие за ним крестились и не остались в единомыслии со своими противниками, особенно когда Господь, которому они сопутствовали, превознес Иоанна Своим свидетельством, говоря: Нет большего среди рожденных от женщин, чем Иоанн Креститель (Матф. 11:11).

Другие же слишком настойчиво уверяют, что апостолы приняли подобие крещения тогда, когда их, укрывшихся в челноке, заливали волны. Да и сам Петр глубоко погрузился, переходя море [43] . Я же думаю, что одно дело быть обрызганным или застигнутым необузданностью моря, а совсем другое — креститься согласно правилам религиозного учения (disciplina religionis). Впрочем, этот челн представлял собой образ Церкви. «В море» означает «в миру», «волны» — непрестанные преследования и искушения. Господь, благодаря долготерпению, как бы дремлет, пока, наконец, пробужденный молитвами святых, Он не уймет крайние невзгоды века сего и не возвратит Своим покой. Но пусть апостолы были крещены каким–либо образом или остались некрещеными. В любом случае речение Господа о едином крещении (касающееся Петра) относится исключительно к нам. Судить же о спасении апостолов было бы достаточно самонадеянно, потому что для них заменой крещения может быть преимущество первого избрания и затем неразлучной близости. Ведь они, как я полагаю, следовали за Тем, Кто обещал спасение всякому верующему. Вера твоя, — говорил Он, — спасла тебя (Матф. 9:22) и отпускаются тебе грехи (Марк. 10:52), — именно, верующему, а не крещеному. Если бы этой веры не было у апостолов, то я не знаю, по чьей вере, один, пробужденный словом Господа, покинул место сбора пошлин, другой оставил отца, корабль и ремесло, которым поддерживал существование, третий пренебрег погребением отца и высочайшее предписание Господа — кто предпочтет Мне отца и мать, не достоин Меня (ср. Матф. 10:37), — выполнил раньше, чем услышал.

13. Когда вступил в силу закон об обязательности крещения

13. И здесь эти нечестивцы подстрекают к вопросам, а именно: «Крещение, — говорят они, — не нужно тем, кому достаточно веры. Ведь и Авраам был угоден Богу никак не таинством воды, но веры» [44]. [Верно]. Но более позднее во всем имеет силу заключения, а последующее главенствует над предшествующим. Конечно, спасение через чистую веру существовало прежде Страстей и Воскресения Господа. Но как только вера возросла, обратившись на Его Рождество, Страсти и Воскресение, то и таинство получило расширение — печать крещения, своего рода одежду веры, которая до того была нагой, а теперь уже не может существовать без исполнения закона. Ибо закон крещения был дан и форма его была предписана. Идите, — говорит Христос, — учите язычников, крестя их во имя Отца, Сына и Святого Духа (Матф. 28:19). С этим законом согласуется следующее определение: Если кто не был возрожден от воды и Духа, не войдет в Царство Небесное (Иоан. 3:5); оно связывает веру с необходимостью крещения. Таким образом, с тех пор все верующие стали креститься. Тогда и Павел, как только уверовал, был крещен. Вот это и предписал ему Господь при наказании ослеплением: Восстань и иди в Дамаск, там тебе будет явлено, что тебе нужно будет сделать (ср. Деян. 9:6), — то есть креститься. Только этого одного ему не хватало. Всему остальному он уже научился и верил, что Назареянин есть Господь, Сын Божий.

14. Крестил ли ап. Павел

14. Но они опять за свое, теперь уже о самом апостоле, что, мол, он сказал: Ведь Христос послал меня не крестить (1 Кор. 1:17), — как будто таким доводом упраздняется крещение! Почему же он окрестил Гая, Криспа и дом Стефана? Впрочем, хотя Христос и послал его не крестить, но другим апостолам он предписал крестить. Однако и первое написано в послании к Коринфянам сообразно обстоятельствам того времени. Ибо среди них распространялись расколы и разногласия, и одни считали себя сторонниками Павла, другие — Аполлоса. Поэтому миротворец–апостол, дабы не казалось, что [дары благодати] он предписывает себе, говорит, что он послан не крестить, а проповедовать. И вначале была проповедь. Я же полагаю, что позволительно и крестить тому, кому позволительно проповедовать.

15. Крещение единственно и однократно

15. Не знаю, возбуждаются ли еще какие–нибудь сомнения относительно крещения. Пожалуй, я рассмотрю опущенное мною выше, чтобы не показалось, что я ухожу от напрашивающихся мыслей. Крещение для нас вообще одно–единственное — это ясно как из Евангелия Господа, так и из посланий апостола: Ибо, — говорит он, — един Бог, и одно крещение, и одна Церковь на небесах (ср. Эфес. 4:5). Но пусть бы кто–нибудь как следует разобрал, каких правил нужно придерживаться относительно еретиков. Ведь сказанное выше [о едином крещении] сказано для нас. У еретиков же нет ничего общего с нашим учением. Они нам чужие; об этом достаточно свидетельствует то, что они лишены общения. Я не обязан относить к ним то же, что предписано мне. Ибо у нас и у них не один и тот же Бог, и не один Христос, то есть не тот же самый. И не одно крещение, — потому что не то же самое. Если оно у них не по установленному обряду, то его все равно что нет. А то, чего нет, не считается. Значит, они не могут принимать крещение, потому что не имеют его. Но об этом гораздо полнее мы уже сказали на греческом языке. Итак, единожды мы входим в купель, единожды омываются грехи, ибо не следует их повторять. Впрочем, Израиль Иудейский омывается ежедневно, ибо ежедневно оскверняется. Чтобы и среди нас не совершалось то же, определено однократное крещение. Блаженна вода, омывшая единожды; она не служит предметом забавы для грешников и, не будучи заражена нечистотою, не оскверняет вновь тех, которых омыла.

16. Крещение кровью

16. Впрочем, для нас существует еще и второе крещение, также одно–единственное, а именно крещение крови, о котором Господь, когда уже был крещен, говорит: Я должен принять крещение (Лук. 12:50). Ибо Он пришел, как написал Иоанн, водою и кровью (1 Иоан. 5:6), — чтобы водою креститься, а кровью быть прославленным. И затем сделал нас зваными благодаря воде, а благодаря крови — избранными. Эти два крещения Он источает из раны пронзенного бока, поскольку веровавшие в Его кровь омылись водою, а омывшиеся водою пили Его кровь. Это и есть крещение, которое заменяет даже не принятую купель и возвращает утерянную.

17. Право крещения

17. Чтобы закончить обсуждение предмета, остается упомянуть еще о правилах совершения и принятия крещения. Право совершения принадлежит первосвященнику, то есть епископу. Затем идут пресвитеры и диаконы, — однако, не без воли епископа, чтобы сохранялось уважение к Церкви, при соблюдении которого сохраняется и мир. Впрочем, это право дано также мирянам. Ибо что одинаково приемлется, то одинаково может быть и дано. Если нет епископов или хотя бы пресвитеров и диаконов, зовут учеников. Слово Господа не должно быть сокрыто ни от кого. Поэтому и крещение, такое же достояние Божье, могут совершать все. Но у мирян скромность и самообладание должны быть много больше (ибо правом крестить обладают преимущественно вышестоящие), чтобы они не присваивали себе священные обязанности епископа. Ревность к епископскому служению есть мать расколов. Все позволительно, — сказал святейший апостол, — но не все полезно (1 Кор. 6:12). Достаточно, следовательно, чтобы ты пользовался правом крещения при необходимости, если к этому побуждают обстоятельства места, времени или лиц. Ибо настойчивая решительность спешащего на помощь допустима тогда, когда обстоятельства особенно опасны и мучительны. Иначе спаситель станет повинен в гибели человека, если опоздает предложить то, что мог бы свободно сделать. Но дерзость женщины, присвоившей себе право учить, во всяком случае не смеет покуситься на право крестить, если только не явится новый зверь, подобный прежнему [45], — чтобы как один упразднил крещение, так другой своей властью стал его совершать. А если некоторые, основываясь на сочинении, ошибочно приписанном Павлу, приводят пример Феклы в доказательство того, что женщины могут учить и крестить, то пусть знают, что пресвитер из Азии, который сочинил это писание [ [46] ], словно вознамерившись увеличить авторитет Павла своим трудом, будучи уличен, сознался, что сделал это из любви к Павлу, и был лишен места. Но может ли оказаться вероятным, чтобы тот, кто определенно не разрешил женщине учиться, дал ей власть учить и крестить? Пусть молчат, — сказал он, — спрашивают дома у своих мужей! (ср. 1 Кор. 14:34–35).

18. Возраст крещения

18. Впрочем те, чьей обязанностью является крещение, знают, что его не следует совершать необдуманно. Всякому просящему у тебя дай! (Лук. 6:30)относится специально к милостыне. Скорее следует принять во внимание следующее: Не давайте святого псам и не мечите бисер перед свиньями! (Матф. 7:6) и: Рук с легкостью не возлагай, чтобы не стать участником чужих грехов! (1 Тим. 5:22). Если Филипп так поспешно крестил евнуха, то вспомним, что здесь было явлено неприкрытое одобрение Господа. Дух предписал Филиппу направиться именно этим путем  [47] . Да и сам встреченный евнух не был человеком праздным, который ни с того, ни с сего возжелал креститься, но, погруженный в Священное Писание, направлялся на молитву в храм. Ему надлежало быть обретенным для Бога; а сверх того Бог послал ему апостола, которому опять же Дух приказал приблизиться к колеснице евнуха. Писание вовремя поддерживает его веру, он принимает ободрение Филиппа, Господь является, вера не медлит, вода не заставляет себя ждать, апостол, совершив свою работу, исчезает  [48] . — «Но и Павел в действительности был крещен быстро». — Верно. Ибо Симон, хозяин дома, в котором он гостил, быстро понял, что Павлу определено быть сосудом избранным  [49] . Божественное внимание предпосылает свои знамения, а всякая «просьба» о крещении может обманывать и быть обманутой. Поэтому, учитывая особенности, характер и даже возраст каждой личности (persona), полезнее помедлить с крещением, особенно маленьких детей. Зачем же, если в этом нет такой уж необходимости, подвергать опасности крестных родителей, которые и сами могут не выполнить своих обещаний, будучи смертными, или могут быть обмануты проявлением дурных наклонностей своих восприемников? Между тем Господь сказал: Не возбраняйте им приходить ко мне! (Матф. 19:14). Значит, пусть приходят, когда повзрослеют. Пусть приходят, когда учатся, когда будут научены, куда идти. Пусть станут христианами, когда смогли познать Христа. Что спешить невинному возрасту за отпущением грехов? В мирских делах поступают осторожнее. Как же доверять небесные дела тому, кому не доверены еще земные? Пусть они научатся просить спасения, чтобы явно было видно, что Ты дал просящему  [50] . Не меньше причин отложить крещение и для безбрачных, подверженных еще искушениям: и для взрослых девиц и для безмужних вдов, пока они или не вступят в брак, или не укрепятся в воздержании. Если бы осознали всю вескость крещения, то скорее опасались бы поспешности, чем промедления: непорочная вера не тревожится за свое спасение.

19. День крещения

19. Наиболее подходящим днем для крещения является праздник Пасхи, когда и Страсти Господни, во имя которых мы крестимся, уже исполнились. И без натяжки можно истолковать как знамение, когда Господь, намереваясь совершить последнюю Пасху и послав учеников для приготовления к ней, сказал: Встретите человека, разносящего воду (Марк. 14:13), показав тем самым нужное для празднования Пасхи место. Затем, приятнейшим временем для устроения крещения является Пятидесятница  [51] , когда и Воскресение Господа было явлено ученикам, и была возвещена благодать Святого Духа, и заложена надежда на пришествие Господа. Ибо тогда по вознесении Его на небеса ангелы сказали апостолам, что Он придет таким же образом, как и взошел на небеса (Деян. 1:11), непременно в Пятидесятницу. Но и Иеремия, говоря: И соберу их с концов земли в праздничный день (31:8), — имеет в виду день Пасхи и Пятидесятницы, которые одни и есть собственно праздничные дни. Впрочем, всякий день есть день Господень; всякий час, всякое время удобно для крещения: если в отношении торжественности и есть различие, то для благодати это не имеет значения.

20. Обряд крещения

20. Тем, кто собирается креститься, нужно к этому приготовиться частыми молитвами, постом, коленопреклонениями, бдением и исповеданием всех прошлых своих грехов, чтобы выразить тем самым суть крещения Иоаннова. Сказано: Крестились, признаваясь в своих грехах (Матф. 3:6). Нам следует радоваться, если ныне мы открыто признаемся в своих несправедливых и постыдных делах. Ведь, смиряя плоть и дух, мы одновременно платим за прежние искушения и возводим укрепления против грядущих. Сказано: Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение (26:41). А искушаемы они были потому, я думаю, что предались сну и оставили взятого под стражу Господа. И даже тот, кто с Ним остался и обнажил меч, также отрекся трижды  [52] , Впрочем, этому предшествовало речение, что никто не обретет Царства Небесного без искушения  [53] . Самого Господа, когда Он после крещения постился сорок дней, тотчас постигли искушения. «Следовательно, и нам, — скажет кто–нибудь, — нужно после крещения больше поститься». А что же этому мешает, кроме необходимости радоваться и благодарить за спасение? Но Господь, насколько я могу судить, иносказательно обратил на Израиль его собственные упреки. Ибо народ, перешедший море и приведенный в пустыню, в течение сорока лет кормился там Божественной пищей, но тем не менее больше думал о желудке и чревоугодии, чем о Боге  [54] . А Господь, удалившись после крещения в пустыню и проведя там в посте сорок дней, показал после этого, что не хлебом Божьим живет человек, но словом Божьим, и что искушения, связанные с пресыщенностью и неумеренностью желудка, устраняются воздержанием  [55] . Итак, благословенны вы, кого ожидает благодать Божья, когда выходите из этой священнейшей купели нового рождения и впервые молитвенно простираете руки вместе с братьями у Матери Церкви; просите у Отца, просите у Господа, чтобы и вам даны были сокровища благодати, уделены дары. Ищите, — говорит Он, — и дано вам будет (Матф. 7:7). Ибо вы искали и нашли. Вы стучали, и открылось вам (ср. 8). Умоляю только, чтобы, когда вы просите, помянули вы и грешного Тертуллиана.

О молитве

Перевод: Н.Шабурова

1. Дух Божий, Слово Божье, Ум Божий, Слово ума, Ум слова и Дух их обоих — Господь наш Иисус Христос установил для новых учеников Нового Завета новую форму молитвы. Ибо надлежало и в этом случае новое вино влить в новые мехи и пришить но–вую заплату к новой одежде (ср. Матф. 9:16—17). А то, что было раньше, либо отменено, как обрезание, либо восполнено, как прочий закон, либо исполнено, как пророчества, либо усовершенствовано, как сама вера. Новая благодать Божья преобразила все плотское в духовное, когда дано было свыше истребившее всю прежнюю ветхость Евангелие, в котором Господь наш Иисус Христос явлен был как Дух Божий, и Слово Божье, и Ум Божий, — как Дух, которым Он был силен, — как Слово, которым учил, — как Ум, через который явился. Так же и молитва, установленная Христом, состоит из трех: из слова, через которое она изрекается; из духа, благодаря которому она столь могущественна; из мысли, которой она учит.

Научил и Иоанн учеников своих молиться, но все Иоанново было приуготовлением ко Христу, покуда с Его возрастанием, — как и предрекал тот же Иоанн: Ему возрастание, а себе умаление (ср. Иоан. 3:30), — все дело Предтечи с Самим Духом не перешло к Господу. Потому и не сохранилось, в каких словах Иоанн научил молиться, ибо земное должно прекратиться небесным.

Сущий от земли, — сказано, — земное глаголет, а приходящий с небес что видит, то и говорит (31). А что из относящегося к Господу Христу не является небесным? Так же небесно и наставление в молитве.

Оценим же, благословенные, Его небесную мудрость (sophia) и прежде всего Его наставление молиться тайно, которым Он и требовал от человека веры, чтобы тот не сомневался, что зрение и слух всемогущего Бога и под покровом, и в укрытии присутствуют, и желал скромности веры, чтобы человек Тому Единому принес свое поклонение, Который, как он верует, все слышит и все видит. Мудрость следующего наставления также касается веры и скромности веры, если мы полагаем, что небольшим количеством слов следует обращаться к Господу, Который, как мы уверены, по Собственному почину печется о Своих. Наконец, эта краткость, которая приводит к третьей ступени мудрости, поддерживается всей сутью великих и благих разъяснений: насколько кратка словами, настолько обширна смыслами. Ибо она содержит не только свойства, присущие молитве—поклонение Богу или просьбу человека, — но почти все слово Господа, напоминание всего учения, так что поистине в молитве заключается краткое содержание всего Евангелия.

2. Она начинается со свидетельства о Боге и о заслугах веры, ибо мы и Бога просим, и исповедуем веру, заслугой которой является такая молитва, когда говорим: «Отец, Который на небесах».

Написано: Тем, которые уверовали в Него, дал им власть, чтобы назывались сынами Божьими (Иоан.  1:12). Впрочем, Господь весьма часто именовал нашим Отцом Бога и даже предписал, чтобы мы никого не называли Отцом на земле, а лишь Того, Которого имеем на небесах (Матф. 23:9). Поэтому, молясь так, мы исполняем заповедь. Блаженны те, кто познают Отца. Вот почему укоряется Израиль, о чем Дух свидетельствует небом и землею, говоря: Сыновей родил, а они Меня не познали (ср. Ис. 1:2—3). Мы же, напротив, говоря «Отец», тем самым именуем Бога. Это наименование выражает и наше почтение, и Его власть. В Отце призывается и Сын. Я, — говорит Он, — и Отец — одно (Иоан. 10:30). Не останется без внимания и наша мать — Церковь. Ибо в Сыне и Отце узнается мать, а в ней явно имя и Отца, и Сына. Так, во едином роде, или во едином Имени мы чтим и Бога, и верных Ему, и заповедь вспоминаем, и порицаем забывших Отца.

3. Наименование Бога «Отцом» никому не было открыто. Даже Моисей, спросивший об имени, услышал другое имя [56]. Нам оно открыто в Сыне. Ведь Кто такой Сын? Он—новое Имя Отца. Я пришел, — говорит Он, — во Имя Отца (Иоан. 5:43). И снова: Отец, прославь Имя Твое (42:28). И яснее: Имя Твое Я явил людям (17:6). О нем, следовательно, мы просим: «Да святится». Это не значит, что людям приличествует желать Богу добра, — как будто есть еще кто–то, от кого может исходить благожелание Ему, или Он терпел бы недостаток, если бы мы не выражали благожела–ния. Однако каждому подобает, конечно, восхвалять Бога во всяком месте и во всякое время, всегда должным образом помня о Его благодеяниях. Но и это совершается в силу благословения. Впрочем, когда Имя Божье не было само по себе свято и не святилось, если само освящает других? К Кому стоящие вокруг ангелы не перестают взывать: Свят, Свят, Свят! (Ис. 6:3; Откр. 4:8)

Поэтому и мы, взыскующие (если окажемся достойными) сообщества ангелов, да научимся уже здесь этому гласу небесному и чину грядущего прославления. Это относится и к Славе Божьей. А что до нашей просьбы, то говоря: «Да святится Имя Твое», — мы молим, чтобы Оно святилось в нас, пребывающих в Нем, а вместе с тем святилось и в других, которых еще ожидает благодать Божья, — дабы мы повиновались и этой заповеди, молясь за всех, также и за врагов наших (ср. Матф. 5:44). Поэтому мы не пользуемся выражением «Да святится в нас», и говорим: «Да святится во всех».

4. Следуя той же молитве, прибавляем: «Да будет воля Твоя на небе и на земле», — не в том смысле, чтобы кто–нибудь противодействовал осуществлению воли Божьей, и мы желали бы Ему исполнения Его воли, но мы просим, чтобы во всем осуществлялась воля Его. Ведь согласно образному пониманию плоти и духа, мы—небо и земля. Впрочем, и при буквальном понимании смысл просьбы остается тем же: чтобы в нас осуществлялась воля Божья на земле для того, чтобы, конечно, она могла осуществляться и на небе. Но чего Бог желает, как не того, чтобы мы поступали сообразно Его учению? Мы просим, следовательно, чтобы Он внушил нам сущность и свойство Его воли, чтобы мы были спасены и на небе, и на земле, ибо вершиной Его воли является спасение тех, кого Он усыновил. Есть и такая воля Божья, которую Господь осуществил, проповедуя, действуя, страдая. Ведь если Сам Он изрек, что Он творит не Свою волю, но волю Отца (ср. Иоан. 6:38), тогда, без сомнения, то, что Он делал, являлось волей Отца, к чему теперь и мы по Его примеру призываем, — проповедовать, совершать и терпеть до самой смерти. Чтобы мы могли исполнить это, необходима воля Божья. Кроме того, говоря: «Да будет воля Твоя», — мы тем самым, конечно, желаем себе добра, ибо в воле Божьей нет ничего дурного, — даже когда нечто определяется ею сообразно заслугам каждого. Значит уже этими словами мы побуждаем себя к терпению. И Господь, ввиду приближения страдания, пожелал показать немощь плоти уже в Своей плоти. Отец, — сказал Он, — пронеси чашу сию, и опомнившись: Не Моя воля, но Твоя да будет (Лук. 22:42). Он Сам был волей и силой Отца и, однако, для доказательства необходимости терпения предал Себя воле Отца.

5. «Да приидет Царство Твое», — относится к тому же, что и: «Да будет воля Твоя» — то есть к нам. Ибо когда же Тот не был Царем, в руке Которого сердце всех царей (Притч. 21:1)? Но чего бы мы себе ни желали, к Нему обращаем наше чаяние и Ему приписываем то, чего от Него ожидаем. И если осуществление Царства Господнего стоит в связи с волею Божьей и нашим неопределенным состоянием, то как же иные желают прозябания в веке сем, когда Царство Божье, о пришествии которого мы молимся, направляется к исполнению века? Мы желаем поскорее царствовать, а не подольше рабствовать. И если бы в молитве не было заповедано просить о пришествии Царства, мы сами собой издали бы этот глас, спеша к свершению нашего упования. Вопиют к Господу упрекающие души мучеников под жертвенником: Доколе не мстишь, Господи, за нашу кровь насильникам на земле (Откр. 6:10)?

Ибо отмщение за них безусловно стоит в связи с окончанием века. Воистину да придет, как можно скорее, Господи, Царство Твое, чаяние христиан, смятение язычников, ликование ангелов, ради которого мы страдаем, — нет, лучше сказать: за которое мы молимся.

6. Однако Божественная мудрость столь искусно установила порядок молитвы, что после небесного, то есть после Имени Божьего, воли Божьей и Царства Божьего, она дает место прошению и о земных нуждах. Ибо и Господь изрек: Ищите прежде Царства, и тогда вам и это приложится (Матф. 6:33). Впрочем, слова «Хлеб наш насущный дай нам на каждый день» мы должны понимать скорее духовно. Ибо Христос есть наш хлеб, так как Христос—жизнь и хлеб жизни. Я, — говорит Он, — хлеб жизни (Иоан. 6:35), и немного выше: Хлеб есть Слово Бога Живого, Которое сходит с небес (33), а поскольку Тело Его подается в хлебе, Он прибавляет: Сие есть Тело Мое (Матф. 26:26; Лук. 22:19). Итак, прося о хлебе насущном, мы испрашиваем постоянного пребывания во Христе и неотделимости от Тела Его. Но поскольку это выражение может быть истолковано плотским образом, оно должно сопрягаться с благоговением и духовным учением. Ибо Христос заповедует просить о хлебе, который только верующим необходим, а прочего язычники ищут (ср. Матф. 6:32). То же самое Он и примерами внушает, и притчами растолковывает, когда говорит: Неужели отец отнимет хлеб у детей и даст псам? (ср. 15:26). Также: Неужели сыну, просящему хлеба, даст камень? (7:9). Он показывает, таким образом, чего от отца ожидают дети. Да и тот, стучавший в ночи, просил хлеба (ср. Лук. 11:5). И справедливо Он добавляет: Дай нам на каждый день, так как предпослал: Не думайте о том, что вам есть завтра (ср. Матф. 6:11;34). Это Он изъяснил и в притче о том человеке, который при обилии уродившихся плодов помышлял о расширении житниц и о долгом благополучии, но в ту же ночь умер [57].

7. Отсюда следовало, чтобы, отметив Божью щедрость, мы просили о Его милосердии, ибо что пользы в пище, если мы предаемся ей, поистине, как бык на заклание? Господь ведал, что только Он один без греха. Поэтому и учит нас просить: «Оставь нам долги наши». Просьба о милости есть полное признание вины, ибо кто просит о милосердии, тот сознает грехи. Тем самым показывается, что покаяние угодно Богу, ибо Он более желает его, нежели смерти грешника (ср. Иезек. 33:11). Долг же в Писании есть обозначение греха: он точно так же подлежит суду, и с него спрашивается, и не избежит он справедливого взыскания, пока не отдаст взыскиваемого. Да и тому рабу Господь простил долг. Ведь именно таков смысл всей притчи. Ибо то, что раб, отпущенный господином, не щадит таким же образом своего должника, а вследствие этого, приведенный к господину, предается истязателю до тех пор, пока не выплатит последний квадрант, то есть наималейший долг (ср. Матф. 5:25—26), — это означает, что и мы должны исповедовать прощение грехов нашим должникам. Так же и в других местах, как и в этой молитве: Отпустите, — сказал Он, — и отпустится вам (Лук. 6:37). И когда Петр вопрошал, до семи ли раз нужно отпускать брату, Он сказал ему: Даже до семидесяти по семь раз (Матф. 18:21—22), чтобы, таким образом, усовершенствовать закон, по которому — согласно Книге Бытия — за Каина отмстится семь раз, за Ламеха же семьдесят раз по семь (ср. Быт. 4:24).

8. Для полноты столь простой молитвы Он присовокупил, дабы мы молились не только о прощении грехов, но и о полном их отвержении: «Не введи нас во искушение», то есть не допусти нас претерпеть от того, кто искушает. Впрочем, да не возникнет мысли, что Господь искушает, — как будто Он не знает веры каждого или радуется падению. И неверность, и злоба принадлежат дьяволу. Ведь и Аврааму Он повелел принести сына в жертву не для искушения, а для испытания, чтобы через него явить пример Своей заповеди, которую собирался впоследствии дать: и близкие не дороже Бога [58]. И Сам, искушаемый дьяволом, указал покровителя и творца искушения [59]. Это Он подтвердил и впоследствии, говоря: Молитесь, чтобы не впасть в искушение (Лук. 22:46). А находились в искушении оставить Господа те, которые более предавались сну, нежели молитве. Этому соответствует и заключение, разъясняющее, что означает: «Не введи нас во искушение», — именно: «Но избави нас от лукавого».

9. К этим кратким, немногим словам сколь много примыкает изречений пророков, евангелистов, апостолов, бесед Господа, притч, примеров, заповедей! Сколько раскрывается здесь обязанностей! Почитание Бога— в Отце; свидетельствование веры — в Имени; приношение послушания — в воле; напоминание надежды— в Царстве; прошение жизни — в хлебе; исповедание грехов — в мольбе о прощении; беспокойство перед искушением — в просьбе о защите. Что удивительного? Только один Бог мог научить, как Он желает, чтобы Ему молились. Следовательно, Им Самим установлено служение молитвы, и она, одушевленная Его Духом уже тогда, когда исходила из Божественных уст, по Его постановлению, восходит на небо, передавая Отцу то, чему научил Сын.

10. Поскольку, однако, Господь есть Промыслитель человеческих нужд, Он, после сообщения учения о молитве, специально указывает: Просите и получите (Матф. 7:7; Лук. 11:9), и так как существуют просьбы, соответствующие обстоятельствам каждого, мы, положив в основание установленную и обычную молитву, обретаем право добавить желания, превосходящие обычные прошения, — помня, однако, о заповедях.

11. Чтобы мы не оказались далеко и от заповедей, и от Божьего слуха, память о заповедях прокладывает молитвам путь к небу; из них главнейшая та, чтобы мы не прежде приступали к алтарю Божьему, чем разрешили разделяющий нас с братьями какой–нибудь раздор или обиду [60]. И как можно приступать к миру Божьему— без мира? К прощению долгов — с их сохранением? Каким образом умилостивит Отца гневающийся на брата, когда всякий гнев нам изначально воспрещен? Ведь и Иосиф, отпуская братьев с тем, чтобы они привели отца, говорит: И не гневайтесь в пути (Быт. 45:24). Он, надо думать, наставлял нас, ибо и в других местах наше учение называется «путем». Поэтому, стоя на пути молитвы, да не приступим к Отцу с гневом. И Господь, возвышая Закон, ясно приравнивает гнев на брата к убийству. Он воспрещает отплачивать даже дурным словом [61]; если же необходимо гневаться, то не далее захождения солнца, как наставляет апостол (ср. Эфес. 4:26). В самом деле, разве не безрассудно или день проводить без молитвы, медля идти навстречу брату, или разрушить молитву, упорствуя во гневе?

12. Не от гнева только, но от всякого вообще смятения душевного должно быть свободно молитвенное настроение, проникнутое тем же духом, каков Тот Дух, к Которому она устремляется. Ибо не может быть познан дух оскверненный — Святым Духом, как не познается печальный — радостным, стесненный — свободным. Никто не воспринимает противоположного себе, а всякий допускает только родственное себе.

13. Далее, какой смысл приступать к молитве хотя и с омытыми руками, но с нечистым духом, когда и самим рукам необходимо духовное очищение, чтобы они воздевались чистыми от лжи, убийства, жестокости, колдовства, идолослужения и прочих скверн, которые, зачавшись в духе, совершаются делами рук? Вот истинное очищение, а не то, о котором многие суеверно заботятся, приступая к воде при всякой молитве, хотя бы даже после омовения всего тела. Когда я осведомлялся точно и доискивался причины, то узнал, что это воспоминание об умывании рук Пилатом при предательстве Господа. Но мы Господа чтим, а не предаем, и конечно же, нам не надо следовать примеру предателя, а потому не надо умывать рук. Разве что следует отмыть, по совести, некоторую нечистоту человеческого общения, а в остальном достаточно чисты руки, которые мы со всем телом однажды омыли во Христе.

14. Пусть Израиль ежедневно омывает все члены, однако никогда он не будет чистым. Без сомнения, его руки всегда нечисты и навеки обагрены кровью пророков и Самого Господа. И поэтому не осмеливаются они воздевать руки свои к Господу, сознавая наследственную вину отцов, — дабы не восклицал Исайя [62] и не отвращался Христос. Мы же не только воздеваем их, но и распростираем, подражая страсти Господа, и, молясь, исповедуем Христа.

15. Но так как мы коснулись одного из видов пустой обрядности, то, вероятно, не покажется излишним отметить и прочее, за что, по справедливости, суета должна быть обличаема, ибо это совершают, не утверждаясь на авторитете какой–нибудь Господней или апостольской заповеди. Следует считать, что это относится не к религии, а к суеверию Подражательное, притворное и скорее смешное, нежели связанное с разумным служением, оно хотя бы потому должно быть устранено, что уподобляет нас язычникам. Таков обычай некоторых творить молитву, сняв плащ, ибо подобным образом приступают язычники к идолам. Во всяком случае, если бы нужно было так поступать, апостолы, учившие о способе молитвы, разъяснили бы это. Разве только кто–то полагает, что Павел оставил у Карпа свой плащ именно при совершении молитвы [63]. Выходит, Бог не слышит одетых в плащ, — а ведь Он услышал трех святых, молящихся в пещи вавилонского царя в своих шароварах и тиарах [64].

16. Точно так же не вижу смысла в обычае некоторых людей, совершив молитву, садиться, — если только этого не пожелают дети. Если бы тот Герма, сочинение которого обычно называют «Пастырь», по окончании молитвы не сидел бы на ложе, а делал что–нибудь иное, неужели мы тоже требовали бы соблюдать это? Конечно, нет. Ибо в данном случае только по ходу повествования, а не в целях поучения сказано: «Когда я помолился и воссел на ложе» [65]. А иначе выходило бы, что молиться можно только там, где имеется ложе. Мало того, против Писания поступил бы тот, кто сидел бы в кресле или на скамейке. Далее, так как подобным образом поступают язычники, — садятся, помолившись своим истуканам (sigillaria), — уже потому у нас заслуживает порицания то, что совершается перед идолами. К этому присоединяется еще и грех нечестия, который должны бы понимать и язычники, будь они разумны. Ибо нечестиво сидеть перед взором того, кого больше всего уважаешь и чтишь; и насколько же нечестиво делать это в присутствии Бога Живого, когда еще и ангел молитвы стоит. Может, еще укорим Бога за то, что молитва нас утомила?

17. Молясь со смирением и уничижением, мы лучше вверим Богу мольбы наши, — не воздевая рук как можно выше, а воздевая их умеренно и благоговейно; и взор наш не должен быть дерзостно устремлен вверх. Ибо тот мытарь, который не только в мольбе, но и в самом внешнем виде явил смирение и уничижение, отошел более праведным, чем надменный фарисей [66]. Нужно, чтобы голос звучал приглушенно. А иначе какая гортань потребовалась бы, если бы нас слышали за силу звука? Бог ведь слышит не голос, а сердце, и его же наблюдает. Демон Пифийского оракула изрекает: «И немого понимаю, и молчащего слышу» [67]. Уши ли Господни ожидают звуков? Как же тогда молитва Ионы из самого чрева кита, из внутренностей столь великого зверя, из самих глубин, через великое протяжение моря, могла взойти на небо? Достигают ли те, кто громко молится, большего, чем беспокойства ближних? Или лучше: разглашая свои прошения, не добиваются ли они тем столь же мало, как если бы молились на площади?

18. Распространился уже и другой обычай. Постящиеся, по окончании молитвы с братьями, воздерживаются от поцелуя мира, который является знаком окончания молитвы. Но когда же более должен обнаружиться мир с братьями, как не тогда, когда молитва сильнее восходит и поэтому участвующие в нашей молитве могут с ее помощью передать брату от полноты своего мира? Какая молитва при отречении от святого поцелуя может быть непорочной? Кому, исполняющему служение Господа, препятствует мир? Каково жертвоприношение, от которого возвращаются без мира? Какова бы ни была молитва, она не может отменить соблюдения заповеди, которой предписано нам скрывать наш пост [68]. А ведь по отказу от поцелуя узнают, что мы постимся. Но если и есть какое–то основание отказаться от поцелуя, все же (чтобы не провиниться в нарушении указанной заповеди) лучше, пожалуй, воздержаться от него дома, где нельзя скрыть своего поста. Но в любом другом месте, где можно скрыть его, нужно помнить о заповеди: так ты удовлетворишь и требование учения, и домашний обычай. А в день Пасхи, когда пост есть общая и как бы общественная религиозная обязанность, мы по праву воздерживаемся от поцелуя, нисколько не заботясь скрывать то, что совершаем вместе со многими.

19. Равным образом многие не считают нужным в дни постов (stationum diebus) присутствовать при молитве Св. Даров, ибо по принятии Тела Господня пост был бы нарушен. Так что же, Евхаристия освобождает от должного служения Богу или же, напротив, более привязывает к Богу? Не будет ли более торжественным твой пост, если ты станешь у алтаря Божьего? Если ты примешь Тело Господне и сохранишь Его, тогда будет соблюдено то и другое: и участие в священнодействии, и исполнение обязанности. Если пост получил свое наименование от воинского примера (ибо мы являемся и воинством Божьим) [69], то ведь никакая радость или печаль, случающаяся в воинских лагерях, не нарушает солдатской службы. Ибо радость сделает исполнение дисциплины более приятным, а печаль — более рачительным.

20. Разнообразие обычая побуждает нас, людей, не занимающих никакого положения, дерзостно рассуждать вслед за святым апостолом об одеянии женщин, а не дерзостно мы можем рассуждать, только следуя апостолу. Ведь о скромности одеяния и украшения есть прямое наставление Петра, воспрещающего теми же словами (ибо и тем же Духом), что и Павел, и роскошь одежд, и надменность золота, и соблазнительное убранство волос [70].

21. Но следует рассмотреть то, что в церквях соблюдается по случаю, как нечто не установленное твердо, а именно: должны девы носить покрывало или нет [71]. Дозволение девам не покрывать головы опирается, видимо, на то, что апостол прямо повелел носить покрывало не девам, а женам, разумея, якобы, не пол — иначе он говорил бы о «женщинах» (feminae), — но известное его состояние, так как говорит о «женах» (mulieres). Говоря о «женщинах», он имел бы в виду пол и всякую без исключения женскую особу. Однако называя одно только состояние пола, он тем самым молчаливо исключает другое. Ведь мог же он, говоря, специально назвать и дев, или сказать о «женщинах» вообще.

22. Сторонники этого мнения должны поразмыслить о значении самого слова. Что означает «жена» с первых же строк Священных Писаний? Уже там они обнаружат, что это обозначение пола, а не его состояния. Ведь Еву, еще не знавшую мужа, Бог называет «женою» и «женщиною»: «женщина» обозначает пол в целом, «жена» — особое его состояние. Стало быть, Ева, тогда еще не замужняя, именуется «женою» и, значит, это наименование есть общее и для девы. Неудивительно, если апостол, водимый тем же Духом, что и все Божественное Писание, а равно и Книга Бытия, пользуется тем же словом «жена», которое, по примеру незамужней Евы, прилагает и к деве. И остальное лишь согласуется с этим. Ведь тем самым, что апостол не назвал дев, — как и в другом месте, где учит о браке, — он достаточно показывает, что речь идет о всякой жене и обо всем поле, и не делает различия между женой и девой, ибо последнюю вообще не называет [72]. А ведь в другом месте он не забывает указать различие, — там, разумеется, где оно требуется (а различает, обозначая то и другое состояние особыми словами) [73]; и если не делает различия и не называет того и другого состояния, значит, не желает в этом случае усматривать никакого различия. Что еще? В греческом языке, на котором писал апостол, принято говорить скорее «жена», нежели «женщина», то есть γυνή, а не θήλεια. Следовательно, если это слово часто используется для наименования пола и в переводе означает «женщина», то он, говоря γυνή, имел в виду пол. А этот пол включает и деву. Но и само речение ясно. Сказано: Всякая жена, молящаяся и пророчествующая (\ Кор. 11:5). Что означает «всякая жена», как не жена любого звания и состояния? Никого из женщин он не исключает, говоря «всякая», равно как никто из мужчин не освобождается от непокрытия своей головы, ибо сказано также: всякий муж (4). Следовательно, как и в мужском поле, обозначаемом словом «муж», воспрещается покрываться даже холостым, так же и в женском поле, именуемом словом «жена», предписывается покрываться и деве. В том и другом поле младший возраст равно следует дисциплине старшего, и если бы не носили покрывала девы женского пола, то покрывались бы девственники мужского пола, которые прямо не упомянуты. Если «женщина» и «дева» означает разное, то различались бы также «муж» и «холостяк». Без сомнения, из–за ангелов, — говорит апостол, — следует покрываться (10), ибо ангелы из–за дочерей человеческих отпали от Бога. Кто же будет утверждать, что одни только «жены», то есть уже замужние и лишенные девства, разжигают похоть, и отрицать, что и девы блистают красотой и находят почитателей? Напротив, посмотрим, — не одни ли девы вызывают вожделение, ибо Писание говорит о дочерях человеческих (Быт. 6:2; 4), тогда как оно могло назвать жен человеческих, или, безразлично, женщин. Говоря: И брали себе в жены (там же), — оно указывает, что берутся в жены те, которые ими не были. Тех же, которые были замужем, он назвал иначе. А свободными от супружества бывают как вследствие вдовства, так и девства. Наименовав пол в целом «дочерьми», Писание в родовое понятие включает и виды.

Равным образом, когда апостол говорит, что сама природа, наделившая жен волосами вместо покрова и украшения, учит (ср 1 Кор. 11:14—15), чтобы женщины употребляли покрывало, неужели он не предписывает и девам такое же одеяние и такое же украшение головы? Если жене позорно быть обритою (6), то и деве. Следовательно, от тех, чьи головы имеют одинаковые свойства, требуется и одинаковый внешний вид головы; то же самое относится и к тем девам, которых защищает их отроческий возраст, — ибо с самого начала речь идет о «женщине» вообще. Так, наконец, поступает Израиль. А если бы он и не соблюдал этого, то наш закон — более широкий и полный — сделал такое добавление. Следовательно, накидывающий покрывало и на дев оправдывается. Только возраст, не знающий еще своего пола, пользуется преимуществом простоты. Ибо когда познание коснулось Евы и Адама, они тотчас же прикрыли то, что познали.

Несомненно, что те, для кого отрочество уже прошло, должны исполнять обязанности природные и нравственные, налагаемые возрастом. Ибо и по телосложению, и по обязанностям они причисляются уже к женам. Та, которую можно окутать свадебным покрывалом, с тех пор уже не дева, ибо возраст обручил ее мужу, то есть времени. Но иная посвятила себя Богу. Она уже и прическу после этого изменяет, и во всем внешнем виде уподобляется женам. Да сохранит же она всю серьезность и все целомудрие девы. Что она ради Бога утаила, то пусть совершенно скроет. Важно для нас, чтобы содеянное благодатью Божьей мы вверяли знанию единого Бога. Да не будем вознаграждены от людей тем. что уповаем получить только от Бога. Для чего ты обнажаешь перед Богом то, что перед людьми закрываешь? Или на площади ты будешь стыдливее, чем в церкви? Если есть благодать Божья и ты принял, что хвалишься, — говорит апостол, — как будто ты не принял? (1 Кор. 4:7). Для чего осуждаешь других, выставляя себя напоказ? Или своим прославлением ты побуждаешь других к добру? Но ведь и сама ты, если хвалишься, рискуешь потерять все, и других подвергаешь той же опасности. Легко исторгается то, что принимается под действием тщеславия. Носи покрывало, дева, если ты дева, ибо иначе ты должна стыдиться. Если ты дева, не желай сносить на себе многочисленные взоры. Пусть никто не дивится твоему виду, пусть никто не чувствует твоего обмана. Хорошо, если выдаешь себя за замужнюю, покрывая главу. Ты нисколько не кажешься лгущей, ибо сочеталась со Христом, Ему вверила свою плоть. Поступай сообразно учению твоего Супруга.

Если чужим супругам Он повелевает покрывать голову, то чем более — Своим. Но не вздумай нарушать повеление наставника. Многие приносят в жертву чужой привычке свое благоразумие и постоянство. Пусть они не понуждаются носить покрывало, однако добровольно покрывающих себя тем более не следует удерживать. Я допускаю, что те, кто не может отрицать, что они — девы, тешатся тщеславием в ущерб своей совести перед Богом. Но о тех, которые именуются обрученными, могу, в меру своего авторитета, твердо говорить и свидетельствовать, что они должны носить покрывало с того дня, как впервые затрепетали перед мужем, — при поцелуе или рукопожатии. Ибо у таких все подготовлено к обручению: и возраст — зрелостью, и плоть—годами, и дух—знанием, и стыдливость — опытом поцелуя, и надежда — ожиданием, и ум — волей. Достаточным примером является Ревекка, которая, как только показался жених, наложила покрывало, поняв, что она должна быть обручена ему [74].

23. И о соблюдении коленопреклонения при молитве возникает разногласие из–за тех немногих, которые в субботу воздерживаются от согбения своих колен. Так как это отступление упорно защищается в церквях, то да подаст Господь Свою благодать, чтобы они или оставили это обыкновение, или следовали своему мнению, не вводя в соблазн других. Мы же (как для нас установлено) в один лишь день Господня Воскресения должны воздерживаться не только от этого, но и от всякого рода беспокойства и обязанности, отлагая–будничные дела, чтобы не дать места дьяволу. Так же поступаем и во время Пятидесятницы, которая отличается той же торжественностью настроения. Как бы то ни было, кто усомнится ежедневно преклониться перед Богом, по крайней мере, при первой молитве, которой встречаем день? В пост же и в бдении никакая молитва не может быть совершаема без коленопреклонения и прочих обрядов, выражающих смирение. Ибо мы не только молимся, но и просим о помиловании, и воздаем Господу Богу нашему. О временах молитвы ничего иного не предписано, кроме как молиться во всякое время и во всяком месте.

24. Но как же во всяком месте, когда нам воспрещается молиться прилюдно (ср. Матф. 6:5)? Во всяком месте, — говорит апостол (1 Тим. 2:8), — которое предоставит благоприятный случай или необходимость. Ибо не может быть сочтено нарушением заповеди совершенное апостолами, которые в темнице молились и воспевали Бога, и стражи это слышали, или Павлом, совершившим на корабле перед всеми Евхаристию [75].

25. Что же касается времени молитвы, то не будет излишним внешнее соблюдение известных часов — тех, разумею, общеизвестных часов, которые обозначают промежутки дня: третий, шестой, девятый, которые и в Писании указаны как самые важные. Прежде всего, Дух Святой сошел на собравшихся учеников в час третий. Петр в тот день, когда усмотрел в некоем сосуде видение общения, в час шестой взошел на верх дома для молитвы.

Он же с Иоанном в час девятый восходил в церковь, когда возвратил здоровье паралитику [76] Хотя они действовали просто, без всякого намерения дать правило для исполнения. однако хорошо будет установить некое предварительное правило, которое упрочивает побуждение к молитве, и по временам, как некий закон, исторгает нас от будничных дел для выполнения этой обязанности. Это, как читаем, было соблюдаемо и Даниилом, сообразно, конечно, обычаям Израиля, — именно, чтобы мы молились ежедневно не менее трех раз [77], будучи должниками Трех — Отца, Сына и Святого Духа. Исключаются, понятно, обычные молитвы, которые без какого–либо увещания нам надлежит творить при наступлении дня и ночи. Но верующим подобает и пищу принимать, и омовение совершать не прежде, чем будет предпослана молитва. Ибо сначала освежение и питание духа, а не плоти, и прежде небесное, а не земное.

26. Брата, пришедшего в твой дом, не отпусти без молитвы (ты видел, — говорит, — брата, видел Господа твоего) [78], — в особенности пришельца, который может оказаться ангелом [79]. Но и сам, принятый братьями, не предпочитай телесного освежения духовному. Ибо тотчас же будет судиться вера твоя. И как скажешь, согласно заповеданному: Мир дому сему (Матф. 10:12; Лук. 10:5), если находящимся в доме не воздаешь взаимного мира?

27. Более усердные в молении имеют обыкновение присоединять к молитвам «Аллилуйя» и псалмы таким образом, чтобы на их заключительные слова отвечали присутствующие. Бесспорно, прекрасным установлением является все то, что служит восхвалению и прославлению Бога, чтобы принести Богу совершенную молитву как наилучшую жертву.

28. Это и есть та духовная жертва, которая упразднила прежние жертвоприношения. Что Мне, — сказано, — множество жертв ваших? Исполнен всесожжении овечьих, и тука агнцев; и крови волов и козлов не желаю. Ибо кто требовал этого из рук ваших (Ис. 1:11–12)? Значит тому, чего Бог желал бы, научит Евангелие. Настанет час, — сказано, — когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине (Иоан. 4:23). Ибо Бог Дух есть (2 Кор. 3:17), и, следовательно, Он ищет подобных поклонников. Мы— истинные поклонники и истинные жрецы, которые, молясь духом, в духе приносим молитву Богу, как подобающую и прияятную Ему жертву, которую Он, конечно, искал и которую для Себя предвидел Эту жертву, от всего сердца посвященную, верой упитанную, истиной очищенную, невинностью сохраненную, непорочностью чистую, любовью увенчанную, со множеством добрых дел, псалмами и гимнами, мы должны возносить на алтарь Божий, и все нам будет даровано от Бога.

29. Ибо что отвергнет в молитве, исходящей от духа и истины, Бог, Который требует такой молитвы? Мы читаем, слышим и узнаем множество свидетельств ее действенности. Хотя ветхозаветная молитва избавляла и от огня, и от зверей, и от голода, она, однако, получила свой вид не от Христа Насколько же действеннее молитва христиан! Она не призывает ангела, низводящего росу среди пламени, не заграждает уста львов, не приносит голодным деревенской еды, не устраняет чувство страдания ниспосланной благодатью, но научает терпению страждущих, терпящих, скорбящих, умножает благодать добродетелью, дабы вера знала, что она получает от Бога, разумея и то, что она претерпевает во Имя Божье. Молитва некогда испрашивала наказания, обращала в бегство полки врагов, удерживала благодатный дождь. Ныне же молитва праведная отвращает всякий гнев Божий, печется о врагах и молится за гонителей. Удивительно ли, что она в силах источать воды небесные, если могла и огонь низвести? Одна только молитва оборяет Бога. Но Христос желал, чтобы она не творила никакого зла. Он сообщил ей всю силу производить добро. Поэтому молитва не знает ничего другого, как призывать души усопших даже с пути смерти, слабых — восстанавливать, больных—исцелять, одержимых — очищать, запоры темницы — отверзать, узы невинных — разрывать. Она же искупает грехи, отстраняет искушения, прекращает гонения, утешает малодушных, услаждает великодушных, путеводит странствующих, утишает волны, обессиливает разбойников, питает нищих, руководит богатыми, поднимает павших, поддерживает падающих и укрепляет стоящих. Молитва — оплот веры, наш щит и меч против подстерегающего повсюду врага.

Итак, да не ходим никогда безоружными. Днем будем помнить о бдении, а ночью о бодрствовании. С оружием веры да сохраним знамя нашего Водителя, будем в молитвах ожидать трубы ангельской! Ибо молятся и все ангелы, молится все творение, молятся домашние и дикие животные, и преклоняют колени, и, выходя из своих стойл и логовищ, не напрасно взирают на небо, подавая по–своему голос. Да и птицы, поднявшись утром, устремляются к небу, распростирают вместо рук крылья, наподобие креста, и восклицают нечто, что кажется молитвою. Но к чему еще говорить об обязанности молиться? Молился и Сам Господь, с Которым да пребудет Слава и Сила во веки веков.

О плаще

Текст по изданию: Тертуллиан. О плаще. Пер. с лат. А.Я.Тыжова. Составление, сопроводительные статьи, комментарии Ю.С.Довженко. СПб.: Алетейя, 2000. 216 с.

Нумерация страниц по этому изданию. Номер страницы следует после текста на ней

I 1. Мужи карфагеняне, вечные властители Африки, знатные своей древностью, счастливые своей новизной! Я радуюсь, что вы столь процветаете во времена, когда имеется приятная возможность обращать внимание на одежду. Ибо это — досуг мира и благополучия. Благо снисходит от властей и от небес. Однако и у вас вид туники некогда был иным. По крайней мере, как гласит молва о вашем пристрастии к ткани, выбору цвета и длины одежды, туники не опускались ниже голени, не доходили бесстыдно до колен и не были узки в плечах и руках. Не было в обычае и разделять складки поясом; напротив, они своей квадратной симметрией отлично сидели на мужах. Верхней же одеждой был плащ–паллий; и сам четырехугольный, отведенный назад с обеих сторон, он покоился на плечах, стянутый на шее укусом пряжки.

I 2. Подобным образом одевается сегодня жречество вашего Эскулапа. Так в самое недавнее время //63// одевалась и община–сестра, а если взять какое–либо иное место в Африке — Тир. Но когда повернулась урна с вековыми жребиями, и Бог стал более благоволить к римлянам, то община–сестра, скороспелая в своем стремлении ко всему римскому, по собственному почину поспешила преобразиться, дабы уже самим своим обликом поприветствовать приплывшего Сципиона. А вам, после благодеяния, данного взамен нанесенной несправедливости, — вам, у которых была отнята старческая слабость, а отнюдь не слава, — после всех непристойностей Гракха и насильственных издевательств Лепида, после троекратных алтарей Помпея и долгих промедлений Цезаря, когда Статилий Тавр воздвиг стены, а Сентий Сатурнин произнес торжественную речь, когда согласие принесло радость, была поднесена тога. О, сколь долгий путь совершила она от пеласгов к лидийцам, а от лидийцев к римлянам, чтобы карфагеняне смогли одеваться с плеча куда более высокого народа!

I 3. С тех пор вы вешаете на себя удлиненную тунику, как того требует мода, и попираете изобилие стройного плаща дощатым соединением; но если даже прежде всего вас одевает условность, достоинство или прихоть времени, все–таки паллий, и не помня о том, вы называете своей одеждой. Я не удивляюсь этому по причине предшествующего доказательства. Ведь и барана, не того, которого Лаберий называет «гнуторогим, шерстокожим и носящим мошонку», но осадную машину с бревном, которая крушит, воюя, городские стены и которую еще никто не приводил в движение до тех пор, пока тот са//64// мый Карфаген, а «был он богат и в битвах бесстрашен», не построил ее первым из всех, как качели для висячего натиска, заимствовав силу оружия от ярости животного, защищающего себя головой. Однако, когда подходили к концу времена отечества, и уже римский таран дерзал крушить свои некогда стены, тотчас изумились ему карфагеняне как новому иноземному изобретению. Поистине,

«Могут все изменить бесконечно долгие сроки!». Вот и плащ точно также не признают своим.

II 1. Поговорим теперь о другом, чтобы пуниец не краснел и не страдал среди римлян. Разумееется, изменять свой облик есть привычная обязанность всей природы. Соблюдает ее и этот мир; мир, который мы населяем. Пусть увидит Анаксимандр, если считает, что миры множественны, пусть увидит где угодно кто–либо другой вплоть до Меропов, как Силен наполняет своей болтовней уши Мидаса, пригодные для еще больших басен. Но и тот мир, который признает Платон, отображением коего является, якобы, наш мир, даже он неизбежно также изменяется. Ведь, если мир будет состоять из различных субстанций и свойств, он окажется устроен по образу здешнего мира. Поистине, нет мира, отличного от этого. Противоположные начала в одном являются противоположными благодаря изменению, а чреда изменений примиряет в едином союзе раздор противоположностей. Таким будет всякий мир, который соединен в одно тело противоположностями и //65// поддерживает гармоничность своей организации непрестанной полосой изменений.

II 2. Действительно, — и это видно даже с завязанными или вообще «гомеровскими» глазами, — все отмеренное нам является переменчивым. День и ночь попеременно сменяют друг друга. Солнце изменяется в своих годичных положениях, а луна — в месячных ритмах. Разнообразное сочетание созвездий временами что–то отвергает, а временами вновь вызывает к жизни. Ширь неба то блещет своей открытостью, то грязна от туч; то хлещут дожди, то обрушиваются какие–либо осадки с дождями, отсюда возникает влажность и — вновь сухая погода. Так и в море есть пресловутая «надежность», пока оно «честное» от спокойствия ровно меняющихся ветров и умеренное от штиля, но и оно внезапно становится беспокойным от сильного ветра. Если же ты обратишь внимание на то, что и земля любит по временам облачаться в покровы, то, чего доброго, помня ее зеленой, станешь отрицать, что это та же самая земля, когда видишь ее золотисто–желтой, а вскоре узреешь и белой. Также и прочие ее украшения разве не возникают путем изменения одно из одного, а другое из другого? Хребты гор сбегают вниз, и кипят жилы источников, и русла рек засыпаются землей.

II 3. Изменился некогда и весь мир, со всех сторон окруженный водами. До сих пор по горам странствуют простые и витые раковины, стремящиеся доказать Платону, что даже кручи гор были покрыты волнами. Но, выплыв из вод, мир снова изменился в своем облике, став другим и оставшись тем же самым. //66// И ныне в отдельных местах меняется его вид: когда разрушается земная твердь; когда меж островов уже нет никакого Делоса, а Самос — пески, и Сивилла не лжива; когда в Атлантическом океане ищут землю, равную Ливии или Азии; когда берег Италии, некогда перехваченный посредине ударами Адриатического и Тирренского моря, образует в качестве оконечности Сицилию; когда все это место разлома, обращая вспять своими ущельями бурное схождение морских вод, вспитало новое зло моря, которое не выбрасывает, а пожирает обломки кораблей.

II 4. И твердь земная страдает от небес, либо по собственным причинам. Посмотри на Палестину! Там, где река Иордан является владыкой границ — огромное запустение, и осиротелое царство, и бесплодное поле. А прежде здесь были города, многочисленные народы, и славилась почва. Но поскольку цензором выступает Бог, а нечестивость заслужила огненные дожди — только до тех пор был Содом, и нет уже никакой Гоморры, и все впоследствии стало прахом, а лежащее поблизости море, равно как и суша, живет смертью. Вот из такого рода тучи и в Этрурии были сожжены древние Вольсинии, а чтобы Кампания больше уповала на свои горы, у нее были отняты Помпеи. Однако, не дай Бог такого! О, если бы и Азия уже могла не бояться оседания почвы! О, если бы и Африка смогла однажды насытить пропасть, искупленная потерей одного военного лагеря! Немало и других подобных бедствий привело в движение и обновило облик мира. //67//

II 5. Войнам также было позволено чрезвычайно многое в этом обновлении. Но перечислять грустные события не менее неприятно, нежели чреду Царств: сколько уж раз и сами они переменились, начиная от Нина, потомка Бела, если, конечно, Нин правил первым, как то утверждают невежественные предшественники. Перо почти не имеет обыкновения заходить у вас дальше: вероятно, лишь от ассирийцев открываются для вас века истории. Мы же, кто читает божественную историю, владеем знанием мира от самого его рождения.

II 6. Но я хочу говорить о радостных вещах, ибо и они подвержены изменениям. Если что–то размыло море, выжгли небеса, увела вниз земля, истребил меч — все это, как бы взятое в долг, возвращается в другом месте. Ибо и в начале земля была пустынна и свободна от людей на большом пространстве, и если где–нибудь занимало место какое–то племя, оно было единственным для самого себя. Итак, род человеческий, если только ты подразумеваешь в одних местах большое число людей, а в других незначительное, позаботился о том, чтобы все обрабатывалось, пропалывалось и исследовалось, так что затем, словно из пахотных борозд и посадок, стали взрастать по всему свету народы от народов и города от городов. Перелетели на другие места вереницы изобиловавших своей численностью племен. Скифы производят в изобилии персов, в Африку изрыгаются финикийцы, фригийцы порождают римлян, в Египет выводится семя халдеев, а когда оно оттуда исходит — это уже племя иудеев. Так, равным образом, и потомки //68// Геркулеса под предводительством Темена продвигаются вперед, захватывая Пелопоннес; так и ионийцы, спутники Нелея, застраивают Азию новыми городами; так и коринфяне во главе с Архием закладывают Сиракузы.

II 7. Но к чему уже древность, когда наши ристалища перед нами. Насколько изменился мир в этом веке! Сколько городов или вывела, или возвеличила, или возвратила тройная доблесть нынешней власти! А в то время как Бог благоприятствовал стольким Августам, сколько было проведено переписей населения, сколько народов вновь обрели чистоту, сколько сословий обрели достоинство, сколько варваров было отражено! Земля действительно стала обработанной усадьбой этой империи, когда с корнем выдрана всякая волчанка вражды, вырваны артишок и ежевика коварной дружбы, и прекрасен мир над яблоневым садом Алкиноя и розами Мидаса. Итак, хваля меняющуюся вселенную, что придираешься ты к человеку?

III. 1. И животные меняют облик в соответствии со сменой своего одеяния. Хотя бы и у павлина одеждой, и притом из числа дорогих, служит перо более багряного цвета, чем любой пурпур в том месте, где цветет его шея, с большей примесью золота, чем в любой обшивке там, где сверкает спина, и свободнее всякой сирмы там, где лежит его хвост — перо многоцветное и пестрое, никогда не бывающее одинаковым, всегда иное, хотя и когда иное — всегда то же //69// самое, и столько раз, наконец, ожидающее изменений, сколько раз оно будет приведено в движение.

III 2. Хотя и после павлина, но следует упомянуть и змею. Ведь и она изменяет то, что получила по жребию — кожу и век. Лишь только она почувствует старость, как забивается в тесное место и, одновременно входя в нору и тотчас от самого порога выходя из кожи, обновленная, разворачивает свои кольца. Вместе с чешуей же отбрасываются и годы. Гиена, если ты обратишь внимание, в течение года имеет один пол, становясь поочередно то самцом, то самкой. Обхожу молчанием оленя, поскольку и он является хозяином своего возраста. Съев змею, он возвращает себе с помощью ее яда юность.

III 3. Существует и «четырехногая, медленноходная, в поле живущая, малого роста, с бугристой спиной». Ты думаешь о черепахе Пакувия? Речь здесь не о ней. Принимает этот стих и другое животное из весьма незначительных, однако имя его величественно. Если ты услышишь о хамелеоне, не зная о нем прежде, то, верно, в страхе подумаешь, что это нечто значительное, вроде льва. Но когда встретишь его в винограднике, почти целиком помещающегося под виноградным листом, тотчас усмехнешься смелости греческого названия, поскольку в теле его нет даже сока, каковой в большом количестве подобает иметь мелким тварям. Хамелеон живет своей кожей. Голова у него выходит непосредственно из спины, поскольку отсутствует шея. У хамелеона сильно отступающие //70// назад, но выпуклые для кругового обзора глаза, даже зрачки вращаются. Вялый, бессильный, он едва держит свое тело над землей. Стоя неподвижно, замышляет движение и ведет тело вперед. Свой шаг он более демонстрирует, нежели совершает. Он постоянно голоден, но не слабеет. Кормится, разинув рот, и, раздуваясь как мех, пережевывает свою жвачку. Пища у него от ветра. Однако и хамелеон может изменять себя как никто другой. Хотя собственный цвет у него и один, когда к нему что–либо приближается, он, подстраиваясь, заливается тем же самым цветом. Это свойство, которое обычно называется «играть своей кожей», дано одному хамелеону.

III 4. Многое следовало сказать, чтобы, предварительно подготовившись, добраться до человека. Его вы также застаете в начале — наг и гол стоял он перед своим Создателем–гончаром. Лишь после человек овладел, — что было ему еще не позволено — мудростью, оказавшейся, таким образом, похищенной. Тогда же, спеша, покрывает он то, что еще не было подвержено стыду в новом теле, фиговыми листьями. И вот, с того времени, как Бог за совершенное преступление изгоняет его из места происхождения, человек, одетый в шкуру, отдается миру и металлу.

III 5. Но это — вещи тайные, и не всем дело их знать. Давайте поговорим теперь о вашем, — о том, что рассказывают египтяне, излагает Александр и читает африканец, — о времени Осириса, когда к тому приходит из Ливии богатый овцами Аммон. Итак, как утверждается, Меркурий, прикоснувшись к барану и восхитившись его мягкостью, ободрал //71// с него шкуру и, пока, продолжая тянуть шерсть, испытывал, что ему подсказывает легкость этой материи, он вытащил нить и соткал ее наподобие веревки, которую некогда сам же свил из полос лыка. Но вы предпочли разделение шерсти и устройство ткацкого станка Минервы, хотя мастерство Арахны куда более изысканно.

Ш. 6. Теперь о материи. Я веду речь не о милетских, сельгийских или альтинских овцах, и не о тех овцах, одаренных от природы цветом, которыми славен Тарент или Бетика, поскольку одевают людей и растения, и зеленый цвет льна после вымачивания становится белым как снег. Но было бы недостаточно только «сажать» и «сеять» тунику, если бы не удалось удить одежду как рыбу. Ведь и из моря происходит шерсть, где ее снабжают ворсом раковины, роскошные своей мшистой шерстистостью. Отнюдь не является тайной, что существует и гусеница–шелкопряд, которая лучше, чем пауки, плетет свои сети; разжижая, она растягивает по воздуху нити, а затем, поедая их, выпускает впоследствии из своего чрева. Поэтому, если ты умертвишь ее, будешь вить нить из пряжи.

III 7. Итак, разум выявил столь многочисленные способы изготовления тканей, во–первых, чтобы одеть человека, как того требует необходимость; а затем, чтобы украсить и даже придать пышность там, где этого требует тщеславие. Тем самым он сделал известными различные виды одежды. Часть из них служит одеянием отдельных народов и не является общей для других, часть же повсюду полезна для //72// всех, как этот вот плащ, хотя в большей степени и греческий, но по языку уже принадлежащий Лацию. Вместе с названием в употребление вошла и одежда. И даже тот, кто считал, что грекам не место в городе, — сам Катон, изучивший их литературу а язык уже старцем, — освободив на некоторое время плечо от своего судоговорения, был тем не менее благосклонен к грекам за их манеру одеваться в паллий.

IV. 1. Отчего же ныне