Book: Раб великого султана



Раб великого султана

Мика Валтари

Раб великого султана


Раб великого султана

Книга первая

ПИЛИГРИМ

Раб великого султана

1

Приняв окончательное решение, человек обретает душевный покой «перестает терзаться сомнениями. Когда мы с моим братом Антти покинули Рим и весь христианский мир, отправившись в паломничество в Святую землю, и я ощутил под ногами дощатую палубу корабля, а свежий ветер заставил забыть о трупном запахе зачумленного Вечного Города, я сразу почувствовал себя лучше.

Венецианский посол господин Вернье, вместе с которым мы выехали из Рима и отправились в Венецию, опекал нас – впрочем, за весьма высокую плату, а также охранял и помогал, чем мог. За дополнительное вознаграждение он вручил мне в знак своего доверия охранную грамоту с печатью нотариуса. Нотариус этот записал в документе мое финское имя, Микаэль Карваялка, в искаженном виде – Мигуэль Карваял, что дало позже повод утверждать, будто я происхожу из Испании, хотя господин Вернье по моей настоятельной просьбе особо отметил, что я принадлежу ко двору законного датского государя Христиана II и оказал синьории важные услуги во время разграбления Рима в году 1527-м.

С такой бумагой в руках мы могли не бояться властей республики святого Марка и имели право, как свободные люди, селиться, где нам нравится, и ехать, куда пожелаем, – за исключением, естественно, императорских земель, путь в которые закрыла война. Но от этих краев мы и сами предпочитали держаться подальше, ибо, спасая свои души, бежали недавно из-под знамен императора.

Когда вольный, как птица небесная, стоял я на огромной площади дивного города Венеции, казалось мне, что вышел я из смрадной могилы и воскрес к новой жизни. Окончательно оправившись от тяжкого недуга, полной грудью вдыхал я веющий с моря свежий летний ветер. Душа моя ликовала, радуясь жизни, а глаза жадно впитывали все то, что творилось вокруг. С любопытством взирал я на толпы людей в пестрых одеждах и головных уборах. По площади сновали турки, евреи, негры, мавры и представители других народов, не говоря уже о бесчисленных беженцах со всех концов Италии, пытавшихся укрыться от войны в благословенной республике венецианской. Мне чудилось, что замер я у врат сказочного Востока, и меня охватило непреодолимое желание увидеть чужеземные расы и народы, страны и порты, из которых во множестве возвращались в город корабли под стягами святого Марка, гордо развевающимися на высоких мачтах.

Скоро я понял, что жизни человеческой не хватит на то, чтобы обозреть все чудеса и сокровища Венеции. Я с удовольствием задержался бы в этом городе – хотя бы для того, чтобы помолиться в его бесчисленных храмах. Но Венеция была также полна самых богомерзких соблазнов, и потому я с поспешностью принялся искать корабль, отправляющийся в Святую землю. И вскоре я встретил в порту кривоносого человека, который, узнав о наших достойных всяческих похвал намерениях, возрадовался и сообщил, что мы прибыли в Венецию как раз вовремя. Ибо скоро целый караван судов под охраной венецианских галер должен отправиться на Кипр, и к этому каравану, несомненно, присоединится также корабль паломников.

– Сейчас для такого плавания – самое благоприятное время года, – заверил меня кривоносый. – Попутный ветер – и никаких штормов. Тяжелые галеры со множеством пушек на борту будут охранять торговые суда от пиратов, которые постоянно нападают на одинокие парусники. В наше безбожное и смутное время лишь немногие отправляются в Святую землю, так что на корабле паломников не будет ни тесноты, ни давки. За вполне умеренную плату вас будут кормить сытно и разнообразно; никто не мешает паломникам взять с собой и собственные запасы еды и вина. Посредники в Святой земле помогут вам добраться с побережья до Иерусалима, а охранная грамота, которую можно купить у турецкого посланника в Венеции, обеспечит пилигримам полную неприкосновенность.

Я спросил у него, сколько, по его мнению, может стоить такое путешествие. Тогда он пристально посмотрел на меня, его синие губы задрожали, на глазах выступили слезы – и внезапно он протянул мне руку со словами:

– Господин Микаэль де Карваял, вы мне доверяете?

И когда я, взволнованный его умоляющим тоном, ответил, что считаю его честнейшим и достойнейшим человеком, он горячо поблагодарил меня и сказал:

– Лишь по милости Божьей встретили вы меня, господин Микаэль! Ибо, откровенно говоря, в нашем прекрасном городе полно бандитов и мошенников, которые не остановятся ни перед чем – только бы обмануть легковерного чужеземца! Я же – человек благочестивый, и величайшее мое желание – самому совершить когда-нибудь паломничество к Гробу Господню. Но поскольку из-за бедности моей это невозможно, я решил посвятить жизнь свою тому, чтобы помочь другим, более счастливым, чем я, добраться до святых мест, где Господь наш Иисус Христос проповедовал, принял муки, умер и воскрес.

Тут кривоносый залился горючими слезами, и душу мою охватило сострадание к нему. Он же быстро отер лицо, честно посмотрел мне в глаза и сказал:

– Я возьму за свои труды лишь один дукат. И с этой минуты вам не надо больше ни о чем беспокоиться.

Нисколько не сомневаясь в этом человеке, я дал ему монету и после многочисленных заверений в том, что все будет сделано к полному нашему удовольствию, распростился с моим кривоносым другом.

Мы с Антти мечтали о путешествии, строили планы и в нетерпеливом ожидании отъезда бродили по Венеции, словно в волшебном сне; но вот однажды после полудня к нам примчался, запыхавшись, наш кривоносый знакомый и закричал, чтобы мы со всех ног бежали на корабль, поскольку караван уже завтра выйдет в море. И мы, второпях собрав свои пожитки, поспешили на судно, которое стояло на якоре в порту. Правда, рядом с большими торговыми кораблями оно казалось весьма жалким, но наш друг очень доходчиво объяснил нам, что зато это суденышко предназначено исключительно для паломников и не берет никакого другого груза. Рябой капитан чрезвычайно учтиво принял нас в каюте, пол которой устилал восточный ковер, протертый множеством ног почти до дыр. Капитан запросил с каждого из нас по восемнадцать золотых дукатов, заверяя, что лишь из уважения к нашему кривоносому другу готов удовольствоваться столь скромной платой за проезд.

Боцман показал нам логово в трюме – пол здесь был выстлан чистой соломой – и предложил напиться вволю скверного вина, целый бочонок которого бесплатно поставили пассажирам в честь скорого отплытия. Пара старых фонарей едва освещала помещение, и потому, хоть нас и встретил тут дикий гвалт, мы не смогли толком разглядеть своих будущих спутников.

Наш друг с кривым носом вышел из капитанской каюты, чтобы проститься с нами. Он сердечно нас обнял, проливая потоки слез, и пожелал нам счастливого пути.

– Господин де Карваял! – проговорил этот человек. – Самым прекрасным днем в моей жизни станет тот, когда я увижу вас, вернувшихся из дальних странствий целыми и невредимыми, и когда придет весна, я буду с волнением встречать каждый корабль – в надежде узреть ваши радостные лица. Сейчас же, зная, сколько опасностей вас подстерегает в этом путешествии, снова заклинаю вас: не связывайтесь с неизвестными людьми, как бы они вас ни обхаживали. Все портовые города мира кишмя кишат авантюристами без чести и совести, и Святая земля отнюдь не является в этом смысле исключением. Если же вы столкнетесь с какими-нибудь мерзкими кознями неверных, помните, что главное – сказать: «Бисмиллах! Иррахман! Иррахим!» С помощью этих священных арабских слов вы наверняка заручитесь их благосклонностью.

Горько плача, кривоносый еще раз расцеловал меня в обе щеки, после чего, звеня кошелем, перелез через прогнивший борт корабля и спрыгнул в свою лодку. Но я не хочу больше говорить об этом бессердечном негодяе, мне тошно даже вспоминать о нем! Ибо едва свежий утренний ветер наполнил залатанные паруса нашего суденышка и оно, треща по всем швам, вышло в море, вспенивая воду за кормой, как нам стало ясно, что нас обманули самым подлым образом. И еще не исчезли из вида зеленые от патины купола венецианских храмов, как мне пришлось взглянуть горькой правде в глаза.

Наше маленькое суденышко, будто тонущий гроб, тяжело покачивалось на волнах в хвосте длинной цепочки торговых кораблей и все больше отставало от каравана – а сопровождающая парусники военная галера посылала нам разные сигналы, требуя, чтобы мы поспешили. Команда нашей посудины состояла из грязных оборванцев, которые были ко всему прочему еще и воришками: в первый же вечер я заметил, что часть моих вещей пропала, ибо, не ожидая ничего дурного, я оставил свои пожитки без присмотра. А из разговоров с паломниками выяснилось, что я заплатил за место на этом суденышке бешеные деньги, половину которых, несомненно, положил себе в карман посредник – наш кривоносый знакомый. Ведь среди нас было и несколько бедняков, которые устроились на палубе и ночевали под открытым небом; каждому из них путешествие обошлось меньше, чем в дукат.

На носу корабля лежал мужчина, тело которого сотрясалось от постоянных судорог. Вокруг пояса у этого человека была обмотана железная цепь, а на ногах звенели тяжелые кандалы. Какой-то старик с горящими глазами и жидкой бороденкой ползал по палубе на коленях, клянясь, что таким же образом доберется от берегов Святой земли до Иерусалима. Сей же старец разбудил нас как-то ночью жуткими криками – и твердил потом, что видел, как белые ангелы летали, трепеща крыльями, над нашим кораблем, а затем уселись на реях, чтобы отдохнуть.

Рябой капитан оказался неплохим мореходом. Мы ни разу не оторвались от каравана, и каждый вечер, когда на небосклоне вспыхивали звезды, перед нашими глазами постепенно появлялись огоньки фонарей, мерцавших на мачтах других судов, которые уже спустили на ночь паруса или встали на якорь в какой-нибудь тихой бухте. А когда мы начинали волноваться из-за того, что караван ушел слишком далеко вперед, капитан с готовностью предлагал нам сесть за весла, утверждая, что нам очень полезно размять кости. Несколько раз нам и правда пришлось помочь команде грести, хотя из почти пятидесяти паломников лишь дюжина была способна удержать весла в руках. Ибо мужчины были в основном больными и калеками, а женщин ведь трудно заставить грести. Они жили своей собственной жизнью, проводя дни в молитвах, пении и пересудах – и занимаясь при этом разным рукоделием.

Но была среди них одна молодая девица, которая сразу же возбудила мое любопытство. И своим одеянием, и гордой осанкой она резко отличалась от всех остальных. Шелковое платье этой девушки было украшено вставками из серебряной парчи и жемчугами; были у оной особы и драгоценности, так что я премного удивлялся, как она попала в столь жалкое общество. Ее охраняла чрезмерно тучная служанка. Но самым поразительным было то, что на лицо незнакомки всегда была опущена вуаль, скрывавшая даже ее глаза. Сперва я решил, что она носит вуаль, лишь заботясь о своей внешности и защищая кожу от палящего солнца, но вскоре выяснил, что девушка не снимает вуали даже по вечерам, после заката. Но вуаль эта была так прозрачна, что было видно: лицо у девушки – правильное и вовсе не уродливое, как я подумал сначала. Подобно солнцу, лучи которого просвечивали сквозь легкое облачко, пленительно сияла ее юная красота за невесомым тюлем вуали. И я никак не мог взять в толк, какой же тяжкий грех вынудил эту девушку совершать паломничество и закрывать вот так свое лицо.

И вот однажды вечером, сразу же после захода солнца, я увидел незнакомку, в одиночестве стоящую у борта корабля. Она вглядывалась в пламенеющее пурпуром море – и я, не сумев побороть искушение, подошел к ней. При моем приближении она быстро отвернулась и опустила на лицо вуаль, так что я успел заметить лишь нежную округлость ее щек. Ее волосы светлыми локонами ниспадали на плечи из-под изящного чепчика, и когда я смотрел на нее, то ощущал дрожь в коленях и чувствовал, что меня тянет к ней, как магнитом.

Я остановился на приличном расстоянии и тоже залюбовался багрянцем заката, бледнеющим над морем. Но я все время ощущал ее близость, и когда через минуту она чуть повернулась ко мне, словно ожидая, что я заговорю, я собрался с духом и, призвав на помощь все свое мужество, сказал:

– Судьба свела нас на этом корабле – и стремимся мы к одной цели. Все мы равны перед Богом, все одинаково жаждем искупить грехи наши, и потому, госпожа, не гневайтесь на меня за то, что я заговорил с вами. Мне хочется побеседовать с кем-нибудь, кто был бы одних лет со мной и не походил бы на этих недужных старцев.

– Вы помешали мне молиться, господин де Карваял, – с упреком промолвила она.

Однако четки, которые она перебирала своими тонкими пальцами, исчезли в складках платья, и она повернулась ко мне, словно готова была вступить со мной в беседу. Я возликовал, поняв, что этой женщине известно мое имя. Стало быть, она мной интересуется! Но в смирении своем я ничего не хотел скрывать от нее.

– Не называйте меня так, госпожа, ибо я не принадлежу к дворянскому роду. На моем собственном языке мое имя звучит как Карваялка – и унаследовал я его от своей приемной матери, которая уже давно скончалась. Она дала мне его из жалости, ведь я не знал даже имени своего отца. Но не презирайте меня за это, ибо грубый плащ паломника, который я ношу, является доказательством самых благородных моих намерений. Да и сам я не последний бедняк и не Полный неуч, поскольку учился во многих славных университетах. Но не хочу бахвалиться своими заслугами и буду счастлив, если ты согласишься называть меня просто Микаэлем Пилигримом.

– Что ж, пусть так и будет, – ласково ответила она. – Но и ты тоже, господин мой, зови меня только Джулией и никогда не спрашивай ни о моей семье, ни об имени моего отца, ни даже о тех краях, откуда я родом, ибо такие разговоры лишь пробуждают во мне горькие и печальные воспоминания.

– Джулия, – тут же с любопытством осведомился я, – почему ты прячешь свое лицо под вуалью, хотя твой нежный голос и золотые волосы явно говорят о твоей красоте? Ты хочешь лишь помешать нам, мужчинам, любоваться тобой, ибо человек слаб и соблазн может быстро сбить его с пути истинного?

Услышав столь нескромный вопрос, Джулия тяжело вздохнула, словно я жестоко ранил ее, и, повернувшись ко мне спиной, в отчаянии разрыдалась.

Глубоко потрясенный, я бормотал тысячи извинений и заверял ее, что готов умереть – только бы она не расстраивалась и не огорчалась.

Наконец она отерла под вуалью пальчиками слезы с глаз, снова посмотрела на меня и проговорила:

– Микаэль Пилигрим, по той же самой причине, по которой одни нашивают себе на плащи кресты, другие носят вериги, я тоже дала обет, поклявшись, что во время паломничества к святым местам не покажу лица ни одному чужому человеку. Так что никогда не проси меня предстать перед тобой без вуали, ибо это желание лишь сделает еще более ужасным то проклятие, которое по воле Господа Бога лежит на мне с самого рождения.

Джулия произнесла эти слова столь серьезно, что, взволнованный до глубины души, я схватил ее руку, горячо поцеловал нежные пальчики и свято пообещал никогда не склонять девушку к нарушению обета. Потом я спросил, не согласится ли она с соблюдением всех приличий выпить со мной чашу сладкого вина, бочонок которого я взял с собой в дорогу. Стыдливо поколебавшись, Джулия приняла мое предложение, но пожелала, чтобы ее служанка составила нам компанию – во избежание злословия на корабле. И вот мы пили из моего серебряного стаканчика, а когда передавали его друг другу, я чувствовал легкое прикосновение ее руки, и каждый раз по телу моему пробегала сладостная дрожь. Джулия со своей стороны угостила меня лакомствами, по турецкому обычаю завернутыми в шелк. Она хотела дать их попробовать и Раэлю, но тот вел в трюме весьма успешную войну с бесчисленными полчищами корабельных крыс и ему некогда было рассиживаться с нами. Вместо него к нам присоединился Антти, завязавший к моей радости оживленный разговор со служанкой Джулии.

Вскоре беседа стала совсем непринужденной, и дуэнья Джулии, Джованна, поддавшись на уговоры Антти, рассказала несколько фривольных историй о священниках и монахах, но Джулия вовсе не рассердилась на нее; она лишь заливалась серебристым смехом и не однажды клала во мраке свою теплую ладонь то мне на руку, то на колено. Так мы долго сидели в ночи, а вокруг вздыхало темное море, и над нашими головами возносился во всем своем великолепии осыпанный серебряной звездной пылью небосклон.

Антти вовсю использовал новое знакомство, засадив дуэнью Джованну латать нашу одежду и убедив женщин объединить наши съестные припасы. Болтливая дуэнья немедленно получила в свое распоряжение судовой камбуз и стала готовить нам собственные обеды и ужины, иначе все мы быстро захворали бы от скверной корабельной пищи. Но через какое-то время Антти начал серьезно присматриваться ко мне и наконец решил меня предостеречь.



– Микаэль, – сказал он, – оба мы ищем спасения души, каждый – на свой лад, и я вовсе не считаю, что с меня надо брать пример: ведь я человек простой – и куда глупее тебя, о чем ты, впрочем, напоминаешь мне даже слишком часто. Но что мы знаем об этой Джулии и ее спутнице? Те речи, которые ведет дуэнья, услышишь скорее от содержательницы притона, чем от порядочной женщины, а Джулия скрывает свое лицо с таким подозрительным упорством, что об этом уже начинают болтать даже матросы. Если бы эти женщины были богаты и занимали хоть какое-то положение в обществе, они, разумеется, не путешествовали бы вместе с нами на этой убогой посудине. Так будь же начеку, Микаэль: как бы тебе не обнаружить однажды под вуалью кривого носа!

Резкие слова брата сильно задели меня, ибо я не желал больше слышать о кривых носах, полагая, что венецианская история давно забыта и похоронена. И я сурово отчитал Антти за его подозрительность, заметив, что, хоть он, несомненно, прекрасно знаком с речами содержательниц притонов, но ему, видимо, все же не хватает воспитания и образования для того, чтобы понять, кого следует называть утонченной благородной дамой.

Назавтра мы добрались до завоеванной теперь турками южной оконечности Морей, и коварные морские течения, а также стоящая в этих краях погода вынудили наш караван зайти в спасительный порт острова Цериго, который защищала венецианская крепость. В ожидании попутного ветра мы встали там на якорь. Но сопровождавшая нас военная галера тут же снова вышла в море и пустилась в погоню за парой подозрительных судов, паруса которых внезапно показались на горизонте. Ведь в этих водах, где всегда было полно богатой добычи, вечно рыскали далматинские и африканские пираты. Множество лодок, в которых сидели продавцы свежего мяса, хлеба и фруктов, шныряло вокруг нашего корабля, а капитан послал на остров своих людей, чтобы они привезли в шлюпке бочку пресной воды, поскольку наша посудина не могла причалить к берегу, пока ее хозяин не уплатит портовой пошлины.

Брат Жан, фанатичный монах, который оказался нашим спутником в паломничестве ко Гробу Господню, заявил, что над островом Цериго тяготеет проклятие. Именно здесь, по словам Жана, родилась когда-то одна из почитаемых древними греками богинь. Рябой капитан подтвердил это и добавил, что на острове еще можно увидеть руины дворца несчастного спартанского царя Менелая, жена которого Елена унаследовала свою гибельную красоту от богини, родившейся из морской пены возле этого острова. Забыв о супружеской верности, Елена убежала потом с прекрасным юношей, что стало причиной ужасной троянской войны. Из рассказа капитана мы поняли, что богиней, которая вышла из моря на берег, была Афродита, а остров этот греки когда-то называли Киферой[1]. Но я никак не мог взять в толк, почему прекраснейшая из богинь выбрала для того, чтобы впервые ступить на землю, именно этот бесплодный, скалистый и неприветливый остров.

И меня охватило жгучее желание отправиться на берег и осмотреть это древнее, овеянное старинными легендами место, чтобы проверить, существует ли какая-нибудь реальная основа у греческих мифов. А когда я рассказал Джулии все, что сумел вспомнить о рождении Афродиты, о золотом яблоке раздора и о роковой любви Елены и Париса, не составило ни малейшего труда уговорить девушку побродить со мной по острову. Любопытство, охватившее ее, было, пожалуй, даже сильнее, чем моя жажда познания.

Я велел матросам доставить нас в шлюпке на берег, купил корзину снеди – теплого хлеба, вяленого мяса, фиг и козьего сыра, а потом какой-то пастух жестами показал нам дорогу на вершину холма, где находились развалины древнего города. Мы зашагали вдоль быстрого ручья, пока не дошли до места, где он разливался в спокойное озерцо и где в стародавние времена было построено множество купален. Я насчитал их около десятка, и хотя их стены уже были изъедены временем и в трещинах каменной кладки зеленела трава, купальни эти все еще вполне можно было использовать по назначению. После десятидневного плавания на корабле и прогулки под палящим солнцем они являли собой для нас весьма отрадную и пленительную картину. Так что мы с Антти тут же погрузились в воду и оттерли свои тела от грязи мягким песком, а обе дамы тоже разделись за кустами и вымылись в другом бассейне. Я слышал, как Джулия плескалась в воде, весело смеясь от удовольствия.

Когда мы позавтракали после купания, Антти заявил, что хочет спать, а Джованна, уныло взглянув на крутой склон, густо поросший пиниями, принялась жаловаться на усталость и опухшие ноги.

Так что мы оставили моего брата и дуэнью отдыхать, а сами вновь двинулись в путь, к вершине холма.

После изнурительного подъема мы оказались на самом верху и увидели там две круглые мраморные колонны, капители которых лежали на земле, полускрытые травой и песком. Сзади, за ними, находилось множество других полуразрушенных четырехгранных колонн и руины портала какого-то святилища. В центре, на мраморном пьедестале, стояла мраморная же статуя богини в человеческий рост. Величественно-прекрасная, взирала она на нас слепыми очами, а тело ее прикрывал лишь тонкий греческий хитон.

При виде этой скульптуры меня вдруг охватило страшное волнение. Мне показалось, что мы перенеслись в далекое прошлое, в языческий золотой век, когда люди не ведали еще ни мучительных сомнений, ни иссушающих душу грехов. Я знаю, что должен был бежать от этого безбожного очарования, что просто обязан был бежать. И тем не менее не сделал этого. Не убежал… Быстрее, чем я могу это описать, оба мы упали на нагретую солнцем траву, и я сжал Джулию в объятиях, пылко умоляя показать мне лицо, чтобы отныне ничто больше не стояло между нами. Я отважился на это, ибо чувствовал: Джулия никогда не пошла бы со мной без всяких колебаний в это безлюдное место, если бы в глубине души не хотела того же, что и я. И сейчас она не уклонялась ни от рук моих, ни от губ, но когда я попытался силой сорвать с нее вуаль, девушка в отчаянии вцепилась мне в запястья, страстно заклиная не совершать этого нечестивого поступка.

– Микаэль, друг мой, мой любимый, послушайся меня! – просила она. – Я молода, и живем мы только раз. Но я не могу открыть лица, ибо это разлучит нас. Почему ты не хочешь любить меня, не видя моих черт, если я готова с радостью излить на тебя всю свою нежность?

Но мне было этого мало. Ее сопротивление лишь подстегнуло меня – и я силой сорвал вуаль, открыв лицо Джулии. Она обмякла в моих объятиях, и ее золотые локоны струились по моим плечам, а веки крепко зажмуренных глаз окаймляли темные ресницы. В лице ее не было ни малейшего изъяна: губы – как вишни, а кожа – как атлас, и ласки мои заставили вспыхнуть нежные щеки Джулии горячим румянцем. Я не мог понять, почему она так упорно прятала от меня свои черты. Но она все еще не поднимала век и закрывала глаза руками, не отвечая на мои поцелуи.

Ах, если бы только я остановился на этом! Но я страстно умолял ее открыть глаза. Она отрицательно замотала головой – и вся радость и веселье, которыми еще недавно лучилась Джулия, исчезли без следа. Как мертвая лежала девушка в моих объятиях, и даже самые смелые ласки не могли оживить ее. И вот, охваченный тревогой, я опустил ее на траву, убеждая и заклиная посмотреть мне в глаза и увидеть, как безумно я ее желаю.

Наконец она проговорила глухим голосом:

– Что ж… Пусть между нами все будет кончено, Микаэль Пилигрим, и пусть это будет последней моей попыткой найти любовь. Я ничуть не удивляюсь, что понравилась тебе: я ведь – единственная молодая женщина на корабле, отважившаяся пуститься в это мучительное плавание, ты же – единственный приятный мужчина среди всех этих ужасных людей. Но когда путешествие наше кончится, ты быстро забудешь меня. Хочу надеяться, что и мне это удастся сделать столь же легко… Ради Бога, Микаэль, не смотри мне в глаза – у меня дурные глаза, любимый…

Разумеется, я знал, что бывают люди, которые, не желая никому зла, могут тем не менее сглазить и человека, и животное. Так меня учили, и много рассказов, особенно в Италии, подтверждают справедливость этих воззрений. Мой наставник, доктор Парацельс [2], тоже верил, что дурной глаз может погубить даже плодовое дерево. Но именно на основании таких вот наговоров жену мою Барбару сожгли на костре в немецком епископском городе, хотя она была почти невинна, и в отчаянии я отмел тогда как предрассудки и проявления людской злобы все те доказательства, которые во множестве собрали гонители несчастной женщины. Таким образом я стал в глубине души склоняться к ереси…

И еще я не в силах был поверить, что прекрасное лицо Джулии может быть обезображено дурными глазами, и потому, услышав ее слова, рассмеялся. Возможно, смех этот был немного принужденным, но я поклялся, что не боюсь ее взгляда, и в конце концов она, сильно закусив губу, отвела руки от лица. Светлые и прозрачные, как вода в ручье, посмотрели ее испуганные очи в мои глаза. И тут кровь застыла у меня в жилах, а сердце замерло в груди, ибо когда мне открылась правда, я воззрился на Джулию, столь же онемевший и потрясенный, как и она сама.

Глаза ее были сияющими и прекрасными, но тем не менее делали лицо зловещим, стоило человеку приглядеться к ним поближе. Ведь они были совершенно разными! Левый глаз – голубой, как море, а правый – карий, как орех. Никогда еще не видел я ничего подобного, хотя и учился в знаменитых университетах. Никогда ни о чем таком не слышал – и напрасно пытался найти естественное объяснение этому удивительному явлению.

Долго смотрели мы так друг на друга; я невольно отпрянул от Джулии и сел чуть дальше, не отрывая взгляда от этих глаз. Наконец и она села и прикрыла обнаженную грудь. Я весь похолодел, и по спине у меня забегали мурашки, когда я подумал о том, под какой же несчастливой звездой я родился и какие злые силы определили мою судьбу, если единственная женщина, которую я любил, была сожжена на костре, когда же сердце мое во второй раз потянулось к прелестной девушке, то оказалось, что и она проклята Богом и должна прятать свое лицо, чтобы не пугать других людей. Какое-то проклятие тяготело над моей жизнью, а может, во мне самом была заключена какая-то неведомая сила, привлекавшая ко мне то, что люди считают колдовством. Я вспомнил, что Джулия с первой же минуты притягивала меня, как магнитом, и уже не мог поверить, будто лишь наша молодость бросила нас друг другу в объятия; нет, в глубине моей души зародились подозрения, что в нашей встрече было что-то пугающее и таинственное.

Джулия теперь сидела, опустив голову и теребя тонкими пальцами травинку. Но вот девушка поднялась на ноги и холодно проговорила:

– Что ж, Микаэль, ты настоял на своем – и, похоже, теперь нам самое время возвращаться.

И она пошла прочь, гордо выпрямившись и высоко неся свою прекрасную голову. Я вскочил и быстро побежал за Джулией. Не глядя на меня, она сказала еще более суровым тоном:

– Господин Карваял, я полагаюсь на вашу честь и надеюсь, что вы не выдадите моей тайны этим темным людям на корабле. Я ничуть не дорожу жизнью, и возможно, для моих близких было бы гораздо лучше, если бы я умерла или вовсе не появилась на свет. Но я мечтаю добраться до Святой земли, если уж отправилась в этот дальний путь. И потому мне совсем не хочется, чтобы суеверные моряки швырнули меня за борт и утопили в море.

Тяжело дыша, я схватил девушку за руку и, развернув лицом к себе, воскликнул:

– Джулия! Не думай, что моя любовь к тебе угасла в тот миг, когда я увидел твои глаза. Это неправда! Наоборот, едва заглянув тебе в очи, я почувствовал, что мы самой судьбой предназначены друг для друга, ибо я тоже не такой, как все остальные, хоть внешне и не отмечен знаками, которые бы отличали меня от ближних.

Но она насмешливо расхохоталась и произнесла:

– Ты – благородный и любезный человек, Микаэль, раз решил меня утешить. Но мне не нужно лживых слов, ибо глаза твои весьма красноречиво поведали мне, какой ужас я тебе, внушаю. Давай же вернемся на корабль – и забудь обо мне, словно мы с тобой никогда не встречались. Это – самый лучший выход, а также – лучший способ, каким ты можешь проявить свое доброе расположение ко мне.

Горькие слова Джулии согрели мое сердце, и я устыдился собственных мыслей. Чтобы доказать и самому себе, и ей, что между нами ничего не изменилось, я прижал ее к груди, крепко обнял и страстно поцеловал. Но она была права, ибо я не ощущал уже такого сладостного трепета, как раньше. Но, возможно, нежность моя была сейчас наполнена куда более глубоким смыслом, чем несколько минут назад: ведь теперь я обнимал Джулию, видя в ней лишь беззащитное создание, такое же, каким был я сам; и желал я только одного: утешить ее, бесконечно одинокую среди людей. Наверное, Джулия все это поняла – и вдруг потеряла самообладание. Уткнувшись лицом мне в грудь, она тихо заплакала.

Чтобы привыкнуть к ее странной красоте, я, когда мы немного успокоились, попросил Джулию снова поднять вуаль и без страха спуститься со мной с холма, и чем дольше вглядывался я в ее лицо и удивительные глаза, тем яснее осознавал, что, несмотря на мое отвращение, меня влечет к Джулии какая-то таинственная сила, словно рядом со мной идут две разные женщины и, касаясь одной из них, я дотрагиваюсь до обеих. Тогда я еще не понимал, что ее дурные глаза уже погубили мою душу.

У купален мы нашли Антти и Джованну. Оба они крепко спали. Солнце уже садилось, и потому мы поспешили в порт и дали знать капитану, чтобы он прислал за нами шлюпку.

В сумерках военная галера вернулась, так и не настигнув ни одного пиратского судна, но нам пришлось ждать еще два дня и две ночи, прежде чем задул наконец попутный юго-западный ветер и кораблям подали с галеры сигнал быстро выходить из порта и поднимать паруса. Эти двое суток я провел в спасительных размышлениях.

Я устыдился себялюбия и излишней самоуверенности, которыми было проникнуто раньше мое поведение на корабле, и начал дружески беседовать со своими убогими спутниками, одаряя их хлебом и разными снадобьями, купленными на нашем суденышке, и пытаясь, насколько возможно, поддержать этих людей в их горестях и печалях. Даже по ночам я не мог сомкнуть глаз и все размышлял о своей жизни и Джулии, ибо с тех пор, как я увидел ее очи, пламя в душе моей угасло, и ища забвения, я старался больше думать о ближних, чем о себе самом.

2

Но раскаяние мое запоздало. На следующий день после того, как мы покинули остров Цериго, ветер резко усилился, по морю побежали огромные волны, и под вечер небо затянули тяжелые грозовые тучи. Наше суденышко трещало по всем швам и давало куда большую течь, чем обычно, так что все паломники, способные держаться на ногах, должны были по очереди откачивать воду помпами. К жуткому скрипу взлетающего на волнах корабля и оглушительному хлопанию парусов примешивались жалобные стоны людей, страдающих от морской болезни. Не буду скрывать, что и сам я, оцепенев от ужаса, дрожал всем телом, каждую минуту ожидая, что посудина наша пойдет ко дну. Но корабль, хоть изрядно подгнивший и источенный червями, был правильно построен и крепко сшит венецианскими мастерами, и когда наконец забрезжил рассвет, оказалось, что ураган не сорвал парусов, не сломал мачт и вообще не причинил судну никакого вреда. Но капитан счел нашу радость преждевременной и, грозно прикрикнув на нас, немедленно посадил всех за весла, поскольку мы оторвались от каравана и находились совершенно одни в бескрайнем море. Нигде не было видно ни корабля, ни островка, и капитан пытался с помощью гребцов сменить курс, чтобы подойти поближе к берегу и догнать последние суда каравана.

В полдень ветер немного ослабел, но нашу посудину все еще швыряло по волнам разбушевавшегося моря. Когда видимость улучшилась, матросы внезапно обнаружили на горизонте какой-то парус и, взволнованно размахивая руками, принялись звать капитана. Тот, не желая встречаться с неизвестным судном, велел немедленно сменить курс. Мы налегли на весла, и от страха силы наши удвоились. Но было уже слишком поздно: не только мы разглядели этот корабль с низким парусом, но и оттуда давно заметили наши высокие мачты. Судно с поразительной скоростью приближалось к нам и маневрировало так, чтобы помешать нашему бегству. Поняв это, наш капитан разразился бранью и проклятиями, посылая к черту всех алчных венецианских судовладельцев, права и законы республики святого Марка и даже высокочтимую синьорию.

– Встреча с этим кораблем не предвещает ничего хорошего, – прокричал он в конце концов. – И если в сердцах ваших есть хоть капля отваги, то беритесь за оружие – и будем сражаться плечом к плечу. А женщины и калеки пусть спрячутся в трюме.

У меня свело живот от страха, когда я услышал эти слова и увидел стройные очертания преследующего нас корабля; подгоняемый множеством весел, он стремительно мчался к нам в бурунах белой пены. Вскоре я заметил на носу чужого судна два клуба дыма, и рядом с нами в воду плюхнулось пушечное ядро, подняв фонтан брызг, а другое ядро пробило наш парус, прежде чем ветер донес грохот выстрелов до наших ушей.



– По-моему, сражение уже проиграно, – проговорил Антти. – Ведь у нас – не больше пятнадцати человек, способных держать в руках оружие. По всем правилам военного искусства столь маленький отряд не должен раздражать гораздо более сильного противника, оказывая ему бессмысленное сопротивление, а обязан, наоборот, сдаться – и обеспечить себе таким образом самые выгодные условия капитуляции. Я вынужден, правда, признать, что мне совершенно неизвестны правила ведения войны на море, но на суше обычно поступают именно так.

Но рябой капитан ответил:

– Нам остается надеяться лишь на Бога – и на то, что военная галера находится где-то неподалеку и уже разыскивает нас. Я командую кораблем, на мачте которого развевается венецианский флаг со львом, и с пиратствующими неверными могу разговаривать лишь с оружием в руках. И если бы я сдал негодяям это судно без боя, то покрыл бы себя величайшим позором и высокочтимая синьория достала бы меня из-под земли, чтобы торжественно вздернуть на мачте. Если же я буду храбро сражаться и не паду в бою, то синьория выкупит меня из рабства. А если я погибну в схватке с неверными, то имею все основания полагать, что душа моя, покинув бренное тело и очистившись от всех грехов, отправится прямиком в рай.

А брат Жан размахивал медным распятием и кричал голосом, осипшим от страха:

– Тот, кто падет в битве с приверженцами лжепророка, заслужит мученический венец и окажется в Царствии небесном. Так будем же сражаться с мужеством и отвагой во имя Господа нашего Иисуса Христа!

Антти с сомнением почесал в затылке и засунул руку в дуло единственной на корабле позеленелой от времени бронзовой пушки, но не обнаружил там ничего, кроме старых птичьих гнезд и крысиного помета. Капитан выбросил из своей каюты связку заржавленных мечей, которые со звоном упали на палубу, а матросы с явной неохотой потянулись к железным баграм. Капитан принес из каюты еще и большой мушкет, а я попытался зарядить его, поскольку умел обращаться с таким оружием; но порох был сырым…

Пиратский корабль был уже так близко, что мы могли разглядеть зеленые и алые флажки, развевающиеся на верхушках мачт, и внушающие ужас огромные тюрбаны, которые красовались на головах у неверных. Негодяи были вооружены до зубов, и блеск острых клинков слепил нас.

Грянуло множество выстрелов. Двое наших, обливаясь кровью, упали на палубу, а третий с криком схватился за кисть руки. В следующий миг на нас обрушилась туча стрел – и многие из них достигли цели. Брат Жан при виде крови и раненых впал в экстаз и принялся скакать по палубе, дико вопя, что все мы станем мучениками, а другие паломники последовали его примеру, размахивая оружием и распевая псалмы дрожащими и срывающимися от страха голосами. Тогда Антти вытащил меня из-под града стрел, и мы укрылись в каюте капитана, который тоже присоединился к нам и, непрерывно крестясь, сказал:

– Пусть Пречистая Дева и все святые помилуют мою бедную душу, а Иисус Христос простит мне все грехи. Я узнал это судно по флажкам, оно – с острова Джерба[3], а командует кораблем корсар по имени Драгут[4], безжалостно истребляющий христиан. Давайте же дорого продадим свои жизни, ибо пробил наш последний час.

Но какая бы то ни была, схватка с закаленными в морских сражениях пиратами означала лишь бессмысленное кровопролитие: их гребцы по команде убрали весла, и пиратский корабль, с разгона скользнув по волнам, встал с нами борт о борт. Замелькали абордажные крючья, и не успел я вымолвить «Господи, спаси нас!», как обе посудины с треском стукнулись друг о друга и наше судно было привязано к корсару бесчисленными канатами и цепями. Как человек чести капитан ринулся с мечом в руке на пиратов, но тут же рухнул с раскроенным черепом, не успев даже ранить ни одного из нападавших. Увидев это, команда немедленно побросала багры и пики и подняла руки в знак капитуляции. В мгновение ока были перебиты последние паломники, еще размахивающие оружием, и нашим кораблем полностью овладели пираты. Так что мы не покрыли себя бессмертной славой в этом неравном бою…

Антти сказал мне:

– Пришел наш последний час, и я не хочу больше пятнать свои руки кровью ближних. По правилам военного искусства благородные мужи сопротивляются врагу до тех пор, пока существует хоть малейшая возможность спасения. – С этими словами он отшвырнул меч, но тут же добавил, точно стыдясь своего поступка: – И тебе не советую бороться с теми, кто явно сильнее нас. Лучше примем смерть от рук неверных как смиренные христиане.

Брат Жан до последней минуты пытался со своим медным распятием яростно наскакивать на пиратов, но они даже не дали себе труда убить монаха. Один из них просто вырвал у него распятие и совершенно спокойно швырнул святыню в море. Это привело брата Жана в такое неистовство, что он с пеной на губах бросился на негодяя, царапаясь и кусаясь, пока не получил пинка в живот и не грохнулся на палубу, где начал извиваться, громко воя от боли. Мы с Антти не сопротивлялись, когда нас подтолкнули к кучке других пленников. Пираты разбежались по всему кораблю и полезли в каюты и трюмы через все двери, люки и отверстия. Легкая победа привела неверных в прекрасное настроение, и потому сначала они были не слишком суровы с нами. И лишь когда пираты к своему великому разочарованию поняли, что на корабле нет никаких ценных грузов, а есть только кучка бедных паломников, неверные принялись грозить нам кулаками и проклинать нас на всех языках мира. Я с удивлением заметил, что корсары не были ни африканцами, ни турками. Хотя они и носили тюрбаны, но были в большинстве своем итальянцами или испанцами.

Эти жестокие люди избивали нас, плевали нам в лица и срывали с нас одежды, так что вскоре лишь жалкие лохмотья прикрывали нашу наготу. Пираты отобрали у нас кошели и проворными пальцами ощупали наши вещи, ища зашитые в складках материи монеты и драгоценности. Но я в тот момент уже не думал о потерянных деньгах; меня волновала лишь собственная жизнь. Найденные дорогие вещицы и монеты разбойники бросали на разложенный на палубе парус. Туда же полетели лучшие из наших нарядов – и случилось все это в мгновение ока.

Когда нас уже обобрали до нитки, на корабль наш ступил темнокожий мужчина в большом тюрбане, украшенном султаном из роскошных перьев. Шелковый халат этого человека был весь расшит серебром, а в руке мужчина сжимал ятаган, на рукояти которого горели драгоценные камни. Завидев смуглокожего, наши раздетые и разутые матросы начали с горячностью колотить себя в грудь и напрягать мускулы, но он в надменности своей даже не взглянул в сторону пленных моряков. Пираты показали ему жалкую добычу, захваченную на корабле, а когда смуглокожий выразил кивком свое согласие, они забегали среди нас, ощупывая наши мышцы, осматривая зубы и быстро и деловито оттаскивая в сторону слабых и больных. Это встревожило меня еще больше, и я спросил, что все это значит. Матросы объяснили мне, что пираты оставляют в живых только тех, кто может грести или годится для какой-нибудь другой тяжелой работы, а всех прочих убивают, и нам надо молиться, чтобы они отнеслись к нам милостиво.

И тут меня охватил такой страх, что язык у меня отнялся и я не мог больше вымолвить ни слова. В этот миг на палубу вывалилось несколько пиратов. Они волокли вырывающуюся Джулию. Негодяи смеялись и радостно галдели, ибо Джулия нежно прижимала к груди моего песика Раэля, который рычал и скалил на них зубы, так что пираты весьма и весьма изумлялись, как такая маленькая собачка может быть столь храброй и злой.

Увидев и учуяв кровь, Раэль разъярился еще больше; к тому же он беспокоился обо мне – и потому начал так рваться у Джулии из рук, что ей пришлось выпустить его. Тогда он помчался прямо ко мне и принялся лизать мне пальцы, чтобы показать, как он рад, что нашел меня – и что я жив.

Предводитель неверных в нетерпении взмахнул рукой – и смех и веселый гвалт мгновенно смолкли, словно смуглокожий отсек все звуки своим ятаганом. Воцарилась гробовая тишина. Капитан приказал, чтобы Джулию подвели к нему. Он сорвал с ее лица вуаль и сначала взглянул на пленницу весьма благосклонно. Но увидев ее глаза, он отшатнулся и вскрикнул от удивления. А его люди в испуге выставили перед собой пальцы, как рога, чтобы уберечься от дурного глаза.

Матросы с нашего корабля тоже позабыли о своей беде и, сгрудившись возле охраняющих их пиратов, принялись размахивать кулаками и вопить:

– Эту женщину надо бросить в море! Это из-за ее дурных глаз погибло наше судно!

Из этих слов я понял, что они давно догадывались о тайне Джулии.

Но ярость моряков лишь помогла Джулии, ибо, чтобы выказать им свое презрение, предводитель неверных знаком повелел своим людям отвести девушку в круглый шатер, который стоял на корме пиратского корабля. Я почувствовал огромное облегчение, хотя сразу понял, что в плену у неверных Джулию ждут лишь насилие и рабство.

Надменный капитан еще раз нетерпеливо взмахнул своей смуглой рукой. Тогда, выступив из толпы, перед ним замер огромный, черный, как уголь, невольник, обнаженный до пояса, с кривой турецкой саблей в руке. Капитан кивком указал ему на стариков и больных, которые уже упали на колени, и повернулся к ним спиной, с презрением глядя на нас, пленников, еще не осмотренных пиратами. Когда чернокожий палач приблизился к своим жертвам, паломники в ужасе закричали, но он, не обращая внимания на мольбы и стоны, принялся легко и ловко сносить несчастным головы резкими взмахами своего ятагана.

Когда я увидел, как по палубе катятся отрубленные головы и потоком льется кровь, меня покинули все силы, и я рухнул на колени, крепко прижав к себе Раэля. Антти, широко расставив ноги, стоял передо мной. Но неверные, с уважением ощупав его мускулы, одобрительно заулыбались, похлопали его по плечу и велели отойти в сторону. Так я лишился всякой поддержки, а поскольку все время прятался за спинами других, то оказался в ряду пленников последним. Неверные грубо схватили меня за ноги и принялись мять пальцами мышцы, презрительно морщась. Ведь я все еще был очень худ после болезни и как человек ученый не мог, разумеется, тягаться силами с закаленными моряками. И вот предводитель пиратов пренебрежительно махнул рукой; один из его людей тут же поставил меня на колени, чтобы негр мог обезглавить меня, как других несчастных.

Увидев, что творится, Антти спокойно шагнул вперед, и никто почему-то даже не попытался ему помешать. Огромный негр на миг остановился, чтобы отереть пот со лба, а когда поднял ятаган, собираясь отрубить мне голову, Антти схватил гиганта, поднял в воздух и швырнул извивающегося великана за борт. Не выпуская из рук сабли, негр с плеском упал в воду.

Все это произошло столь неожиданно и так всех ошеломило, что даже пираты на минуту замерли, вытаращив глаза и разинув рты. Но потом их надменный капитан громко расхохотался, а корсары начали одобрительно хлопать себя по бедрам, и никто не поднял руки на Антти. Но он был мрачен. Казалось, что лицо его высечено из камня.

Глядя на меня своими круглыми серыми глазами, Антти проговорил:

– Я совсем не хочу, чтобы эти люди смилостивились надо мной, Микаэль. Лучше умрем вместе – как вместе жили и боролись с превратностями жестокой судьбы. Может, Всевышний отпустит нам наши грехи, ибо помыслы наши были чисты, когда отправились мы в это паломничество ко Гробу Господню. Не будем терять надежды, ведь только она одна у нас и осталась!

Решив умереть вместе со мной, брат мой поступил благородно и отважно. От волнения в глазах у меня стояли слезы, когда я вскричал:

– Антти, Антти, ты действительно лучший брат на свете, но слова твои неразумны. Теперь я вижу, что ты еще более наивен, чем я думал. Не веди себя, как последний дурак! Живи – и будь счастлив, я же стану молиться на небесах, чтобы в неволе у неверных не было тебе слишком тяжко.

Но хоть и говорил я такие слова, сам в это время трясся от страха и в душе моей клокотали совсем иные чувства. Еще ни разу в жизни небеса не казались мне столь далекими, и я готов был променять свое место в заоблачных высях на заплесневелую корку хлеба – лишь бы жевать ее на этом свете!

Тем временем ужасный негр успел взобраться на борт. С великана ручьями текла вода, а свою кривую саблю он держал в зубах. Едва очутившись на твердой палубе, он взял ятаган в руку, заревел, как разъяренный бык, и, дико вращая глазами, ринулся на Антти. Гигант несомненно убил бы моего брата, если бы предводитель пиратов не бросил короткого приказа, услышав который корсары кинулись Антти на помощь – и негру пришлось опустить свой ятаган. Великан трясся от бессильного гнева; чтобы дать своей злобе хоть какой-то выход, негр взмахнул саблей, собираясь снести мне голову. И в этот самый жуткий миг моей жизни я вспомнил слова, которым научил меня в Венеции человек с кривым носом. В отчаянии я прокаркал, как ворон:

– Бисмиллах! Иррахман! Иррахим!

Крик мой прозвучал столь впечатляюще, что изумленный палач опустил ятаган. Сам я не видел в происходящем ничего смешного, но мерзкие пираты снова расхохотались, а их капитан приблизился ко мне, благосклонно оглядел меня и произнес что-то по-арабски. Я смог лишь мотнуть головой, но мой песик оказался умнее меня: виляя хвостиком, он подбежал к капитану, вежливо встал на задние лапки и принялся умоляюще смотреть то на корсара, то на меня. И тогда сей гордый муж наклонился, взял Раэля на руки и начал ласково почесывать ему за ушами.

Пираты все еще смеялись, но капитан посерьезнел и заставил их замолчать, воскликнув:

– Аллах акбар! – Затем он повернулся ко мне и на ломаном итальянском языке спросил: – Почему ты взываешь к Аллаху, милосерднейшему из милосердных? Разве ты мусульманин?

– Что такое – мусульманин? – удивился я.

– Мусульманин – это человек, покорный воле Божьей, – ответил пират.

– Так разве и я не могу покориться воле Всевышнего? – проговорил я.

Капитан милостиво взглянул на меня, погладил Коран, который держал в руке, и сказал:

– Аллах велик, и безмерна доброта Его, так что если ты наденешь тюрбан и перейдешь в истинную веру, я сохраню тебе жизнь, хотя как пленник, захваченный в бою, ты станешь моим рабом; так повелел Пророк, да будет благословенно имя Его.

В ответ на это я смог лишь повторить:

– Да будет благословенно имя Его! – так велико было мое облегчение, когда я понял, что и дальше буду дышать полной грудью, видеть небо и есть хлеб.

Но брат Жан, который тем временем пришел в себя, вцепился мне в горло и принялся осыпать меня страшными проклятиями и молотить кулаком, вопя, что я – жалкий отступник и мерзкий предатель, оказавшийся хуже ползучего гада и обреченный теперь на вечные муки, ибо ради того, чтобы подло спасти свою поганую жизнь, совершил самый ужасный грех – чудовищный и неискупимый.

Злой монах еще долго выкрикивал ругательства и оскорбления, призывая Господа обрушить на мою голову самые страшные кары, но наконец Драгуту – а именно он и был предводителем пиратов – все это надоело. Он погладил Коран и щелкнул пальцами. И тогда негр с радостью поднял саблю и одним махом отсек брату Жану голову. Она скатилась на доски – и полуоткрытые уста ее все еще, казалось, продолжали извергать проклятия. Не слишком-то благочестивой была эта смерть… Однако я ни минуты не сомневаюсь в том, что по вере своей брат Жан заслужил мученический венец. Во всяком случае я почувствовал огромное облегчение, когда ятаган палача оборвал вопли и брань монаха, ибо зловещие пророчества брата Жана заставили меня затрепетать от ужаса, напомнив о каре небесной.

Но, убив монаха, безжалостный негр не остановился; он выместил свой гнев на последних несчастных паломниках, прикончив их с такой быстротой, что одна голова не успевала упасть на палубу, как вслед за ней уже летела другая. А Драгут не удостоил эту жуткую казнь и взгляда. Держа на руках моего песика, он повернулся к негру спиной. Я старался быть к предводителю пиратов как можно ближе, но Антти покачал головой и спросил:

– Ты действительно хочешь перейти в веру Пророка, Микаэль? Ты хорошо это обдумал?

Но я уже был сыт по горло бранью брата Жана и не желал, чтобы еще и Антти начал поучать меня. И я холодно ответил:

– В Святом Писании сказано: в доме Моем – много покоев. И даже святой апостол Петр отрекся от своего Господина и Учителя, прежде чем трижды прокричал петух. Не воображай, что мы мудрее святого Петра. Лучше покорно прими нашу общую судьбу и надень тюрбан!

Но Антти набожно перекрестился и сказал:

– Упаси меня Господь отречься от нашей христианской веры и начать поклоняться лжепророку. И уж во всяком случае я не признаю Аллаха так, как ты, вслепую. Сперва я хочу посмотреть, в какую такую кашу мы влезаем.

Его упрямство разозлило меня, но я не мог больше спорить с Антти, поскольку Драгут начал подгонять своих людей. А когда те перетащили с нашего корабля на свой небогатую добычу, Драгут повернулся ко мне и, по-прежнему говоря по-итальянски, заявил:

– Все в руках Аллаха. Это Он предопределяет заранее все, чему суждено быть, и негоже мне противиться воле Его. Если я выведу одного из неверных на путь истинный – и заблудший признает: нет Бога кроме Аллаха, и Могамет – Пророк Его, то зачтется мне сие благочестивое деяние. Я сам – имам[5] на своем корабле, так что с охотой и терпением отвечу на все твои вопросы.

Низко поклонившись и коснувшись рукой лба, как делали это люди Драгута, я сказал:

– Стою перед тобой нагой, как младенец, только что появившийся на свет. Давно уже лишился я отечества, а теперь потерял также все свое имущество и свою христианскую веру. И нет больше в этом мире ничего, что я мог бы назвать своим. Так что считай меня в вопросах религии едва родившимся ребенком, я же буду стараться понять все как можно лучше и проникнуться духом новой веры.

Драгут ответил мне на это:

– Слова твои искренни и мудры – и да зачтутся они тебе в заслугу пред всемогущим Аллахом. Но ты должен понять, что закон Пророка никого не позволяет обращать в нашу веру силой или обманом. Так желаешь ли ты по своей собственной воле, без всякого принуждения, от чистого сердца отречься от поклонения идолам и картинкам и признать, что нет Бога кроме Аллаха, и Магомет – Пророк Его?

Услышав такое, я с изумлением воскликнул:

– Речи твои мне непонятны! Как христианин я вовсе не поклоняюсь идолам и картинкам!

Драгут разгневался и ответил:

– Горе вам, евреям и христианам! Вам было ниспослано Писание, но вы по-прежнему пребываете во тьме! Христиане совершают страшный грех, молясь в своих храмах перед статуями и картинами, – ведь смертным не дозволено создавать изображения Всевышнего! Следующим огромным заблуждением и даже святотатством является утверждение, что у Бога есть сын. Более того, в своем ослеплении христиане представляют себе Божество в образе Троицы. У них, как у пьяных, двоится и троится в глазах! Впрочем, в этом нет ничего удивительного: ведь христианские священники во время службы пьют вино – а закон Пророка запрещает всякое употребление вина!

Услышав это, Антти вскочил, уставился на Драгута широко раскрытыми глазами и воскликнул:

– Это, безусловно, какое-то знамение или ниспосланный свыше знак! Все самые ужасные грехи и мерзости я совершил, когда был пьян, как свинья. Теперь я уже не сомневаюсь, что Господь в непостижимой мудрости своей решил сделать меня рабом приверженца Пророка, чтобы я навсегда избавился от пагубного пристрастия к вину! Меня не волнуют споры о триединой сущности Божества, ибо, честно говоря, мне всегда трудно было это понять, и я лишь изо всех сил старался верить, что слова священников – истинная правда. Но если мусульмане поклоняются Богу доброму и милосердному и если ваш Пророк сумел заставить вас пить исключительно чистую воду, то, пожалуй, и впрямь стоит всерьез задуматься о тех преимуществах, которые есть в вашей вере.

Капитан Драгут страшно обрадовался и вскричал:

– Значит, ты тоже хотел бы по собственной воле и без всякого принуждения надеть тюрбан и покориться воле Аллаха?

Антти перекрестился и сказал:

– Будь, что будет! Если это великий грех – то прости мне, Господи, неразумие мое! Почему бы мне не смириться с такой же судьбой, какая постигла брата моего Микаэля, который куда умнее и ученее меня?

А капитан Драгут на это ответил:

– Аллах добр, и велико Его милосердие, если идем мы по пути, предначертанному Им. Распахнет Он перед вами врата райских садов, где журчат прозрачные ручьи. Даст вам в пищу благоуханные плоды, и поднесут их вам прекрасные девы. Но безгранично терпелив лишь Всевышний, у меня же полно дел и некогда мне обращать невольников на путь истинный. А потому быстро повторяйте за мной то, что я буду говорить, и тогда станете мусульманами.

И мы повторили, как могли, арабские слова, которые произнес Драгут:

– Нет Бога кроме Аллаха, и Магомет – Пророк Его!

Потом капитан прочел нам первую суру Корана и объяснил, что без нее ни один договор, ни одно соглашение и ни одна сделка между мусульманами не имеет законной силы. А потом Драгут сказал:

– Наденьте на головы свои тюрбаны – и с этой минуты вы находитесь под защитой Аллаха. Но истинными мусульманами вы станете только тогда, когда выучите арабский язык и познаете Коран. Богоугодным делом является также обрезание, и каждый правоверный мусульманин должен пройти через этот обряд. Окончательно укрепившись в вере, вы, несомненно, с радостью согласитесь подвергнуться этой болезненной операции, дабы доказать, что сердца ваши и впрямь принадлежат Аллаху. Иначе же все поймут, что вера ваша не слишком велика, и это отнюдь не пойдет вам на пользу.

Антти резко перебил Драгута:

– Об обрезании раньше не было и речи, так что я должен серьезно обдумать этот шаг.

Но я быстро заставил брата замолчать, опасаясь, что он разозлит надменного капитана, и шепнул Антти на ухо:

– Из двух зол разумные люди выбирают меньшее. Каким бы отвратительным ни было это обрезание, оно в любом случае приемлемее, чем отсечение головы. Не будем забывать и о том, что все угодные Господу мужи в Библии были обрезанными – начиная с Авраама и кончая святым апостолом Павлом.

Антти признал, что это никогда не приходило ему в голову.

– Но, – продолжал он, – моя мужская сущность противится тому, чтобы калечили столь важную часть моего тела, и боюсь, что после такой операции я не смогу взглянуть в глаза ни одной приличной женщине, не сгорая со стыда.

Тем временем корабль наш начал погружаться в воду, и пираты кинулись отцеплять абордажные крючья, чтобы отплыть на безопасное расстояние от воронки. И мы перебрались на узкое судно мусульман, где было очень тесно, ибо люди, создававшие этот парусник, думали лишь о его быстроходности и боеспособности. Четырех оставшихся в живых матросов тут же приковали к веслам, нам же Драгут позволил находиться рядом с ним, когда, скрестив ноги, уселся на суконной подушке перед шатром. Чувствуя благосклонность капитана, я осмелел настолько, что отважился спросить, какая судьба нас ожидает.

– Разве я могу это знать? – спокойно ответил он. – Судьбы людские предначертаны Аллахом, и час нашей смерти предопределен заранее так же, как и час рождения. Ты слишком хил, чтобы сделать из тебя гребца, и слишком стар, чтобы превратить тебя в евнуха, – вон какая у тебя густая борода… Скорее всего, я продам тебя на невольничьем рынке в Джербы тому, кто больше заплатит. Но это не должно тебя огорчать: любой мусульманин, купив тебя, с радостью поможет тебе постичь Коран и направит на путь истинный, дабы приумножить таким образом счет своих добрых дел. А вот брат твой – могучий мужчина, и я видел немногих людей, которые были бы сильнее его. И потому я с удовольствием взял бы его в свою команду.

Антти серьезно произнес:

– Благородный капитан, не разлучай нас с братом, ибо он слаб и беззащитен – и быстро погибнет без меня, как ягненок в пасти волка. Лучше продай нас обоих вместе, как пару воробьев в одной корзинке; ведь, честно говоря, я совсем не разбираюсь в том, как надлежит сражаться на море, хотя и обладаю неплохими познаниями в военном деле на суше. Нет у меня и особой охоты драться с моими христианскими братьями – тем более теперь, когда я увидел, сколь безжалостно ты их убиваешь.

Капитан Драгут насупился и гневно вскричал:

– Не говори мне о жестокости, ибо изничтожение гяуров – дело, угодное Аллаху, а христиане обращаются с правоверными, попавшими к ним в руки, куда более ужасно! Как кровожадные звери, убивают они всех мусульман – невзирая на пол и возраст, я же поступаю так лишь по необходимости, стараясь щадить тех, кого можно превратить в невольников или в гребцов.

Пытаясь смягчить его гнев, я поспешил перевести разговор на другую тему и спросил:

– Благородный капитан! Насколько я понял, ты служишь великому султану? Так как же ты можешь нападать на венецианские корабли, если уже много лет Блистательная Порта и Венеция пребывают в мире, как меня заверяли, когда я собирался в паломничество ко Гробу Господню.

– Тебе предстоит еще много узнать, – ответил капитан Драгут, – и у меня не хватает терпения, чтобы быть твоим учителем, ибо Аллах предназначил меня для иных дел. Османский султан повелевает столь многими землями и народами, что я даже не могу все их перечислить. Но еще больше стран, городов и островов, которые как вассалы платят ему дань и находятся под его защитой. Как калиф[6] султан наш – солнце, озаряющее светом своим всех мусульман – кроме краснобородых отступников-персов, да падет на их головы проклятие Аллаха. Как владыка Мекки и калиф – возвышается султан над правоверными подобно папе в христианском мире, и как папа восседает на престоле в Риме, так султан царствует в Стамбуле, который христиане называют Константинополем. Таким образом, султан – господин обеих частей света и тень Аллаха на земле. Но я не знаю, в какой мере я служу ему и выполняю его приказы. Ибо сам я подчиняюсь исключительно владыке острова Джерба, еврею Синану, он же в свою очередь является подданным знаменитого Хайр-эд-Дина, которого христианские мореходы путают с его погибшим братом Баба Арусом и, дрожа от ужаса, зовут Барбароссой. Этот Баба Арус завоевал во времена султана Селима Алжир[7], и султан послал ему на помощь две боевые галеры с янычарами.

– Так ты – подданный султана? – снова спросил я его, ибо явно известные ему имена ничего мне не говорили.

Он же мне ответил:

– Не раздражай меня слишком трудными вопросами, ибо господин мой, еврей Синан, обязан платить дань султану Туниса, однако имя Сулеймана каждую пятницу повторяется в мечетях, находящихся во всех землях, принадлежащих Хайр-эд-Дину. После смерти своего брата Хайр-эд-Дин потерял Алжир[8], и испанцы надежно укрепились теперь на острове Пеньон[9], который прикрывает вход в гавань этого города. В общем, Блистательная Порта далеко, а мы сражаемся на море со всеми христианами без исключения. И султан нам этого не запрещает, ибо если бы он это сделал, у нас с ним возникли бы раздоры, и мы, видимо, перестали бы упоминать его имя в своих молитвах.

Драгут в нетерпении поднялся и оглядел бескрайнее море. Рабы так налегали на весла, что судно трещало по всем швам и с шумом рассекало носом воду: мы по-прежнему гнались за караваном. Но солнце уже клонилось к западу, море успокоилось, и на горизонте не видно было ни одного паруса.

Драгут выругался и вскричал:

– Куда подевались остальные мои корабли?! Неужто злые демоны моря ослепили мои глаза, когда меч мой жаждет крови гяуров?!

Он кинул на нас горящий взгляд, и я решил, что самым разумным будет не попадаться больше капитану на глаза и поскорее спрятаться в трюме, среди ящиков и тюков. Когда багровое солнце исчезло за горизонтом, Драгут успокоился и повелел собрать команду на вечернюю молитву. На палубе воцарилась тишина, паруса опали, гребцы сложили весла. Драгут омыл морской водой ноги, руки и лицо, а отступники-итальянцы, равно как и большинство невольников-гребцов, последовали его примеру и, как могли, совершили омовение. Затем Драгут приказал расстелить перед своим шатром коврик, воткнул в палубу копье с той стороны, где находилась Мекка, и, как имам, начал звучным голосом произносить слова молитвы. Левой рукой капитан обхватил запястье правой, упал на колени, склонил голову и коснулся лбом ковра. Драгут сделал это несколько раз, а пираты повторяли его движения – насколько им позволяла теснота и в той мере, как понимали они арабские слова молитвы.

Загадочные слова странно звучали в ушах моих, и я почувствовал себя жалким, беззащитным, одиноким и затерянным в этом тихом бескрайнем море. Я прижался лбом к шершавым доскам палубы, но даже в глубине души не отваживался молиться Господу так, как учили меня в детстве. Но не мог я еще и взывать к этому Богу арабов, африканцев и турок, который – как они утверждали – добр и милосерд к тем, кто поклоняется Ему.

Наступившая вскоре ночь была, несомненно, самой тяжелой в моей жизни. После всех тревог и волнений, выпавших на мою долю, я не мог сомкнуть глаз и лежал без сна до рассвета, слушая, как у самого моего уха плещутся о борт корабля волны, и глядя на серебряные звезды, усеявшие небосклон. Чудовищные проклятия брата Жана все еще гремели у меня в голове. Я тихонько повторял их про себя, ибо не забыл ни одного; ужас навсегда запечатлел их в моем сердце.

Еще утром этого дня я был богат, радовался жизни и упивался ниспосланным мне Господом счастьем. Теперь же стал я беднейшим из бедных, жалким пленником, прикрывающим тело убогими лохмотьями, рабом, которого хозяин мог связать и отправить, куда пожелает. Потерял я и Джулию – и мне не хотелось даже думать о том, что происходит сейчас в шатре Драгута, но боль этой утраты разрывала мне сердце.

Однако все это было мелочью по сравнению с тем, что я отступился от своей христианской веры и отказался избрать мученическую смерть, которую с такой покорностью приняли другие паломники. Первый раз в жизни, будучи двадцати пяти лет от роду и благополучно избежав до этого множества опасностей, я был поставлен перед необходимостью сделать решающий и безусловный выбор, который не давал мне никакой возможности выйти сухим из воды. И я сделал свой выбор, и самым позорным было то, что совершил я это без малейших колебаний и со всей поспешностью, на какую только был способен мой язык.

Разумеется, я проявил слишком много прыти и в тот миг, когда избежал смерти от меча, который уже щекотал мне шею, почувствовал одно лишь только безмерное и блаженное облегчение. И тем ужаснее были мои муки в ночной тиши, когда заглянул я в одиночестве в глубину своей души.

Долго лежал я той ночью без сна и вел бесплодную борьбу с самим собой. Утешил меня в страданиях лишь мой песик, мохнатое тельце которого я вдруг почувствовал рядом с собой, когда он попытался залезть мне на руки. Во мраке ночи он перегрыз ремень, которым капитан Драгут привязал его к шатру, и бросился искать меня, а найдя, тихонько лизнул в ухо, уткнулся мордочкой мне в щеку, тут же уютно свернулся калачиком и глубоко и удовлетворенно вздохнул. Тогда и я издал глубокий вздох – и быстро заснул, слыша сквозь дрему мирное сопение прижавшегося ко мне пса и наслаждаясь покоем забытья.

3

Когда наступило утро, мне показалось, что меня разбудило воронье карканье, но это был лишь мусульманин, который, как и накануне вечером, взобрался на мачту и сзывал оттуда правоверных на молитву.

Большинство спавших поднялось на ноги. Люди потягивались, зевали, а потом к моему изумлению принялись совершать такую же церемонию омовения, как и вчера вечером. И когда я спросил одного из отступников, что, собственно, происходит, он приветливо объяснил мне, что молитва важнее сна. Однако Антти грузно повернулся на другой бок, протер заспанные глаза и заявил, что учение Пророка – весьма обременительная штука, если ни на суше, ни на море нет от него человеку ни минуты покоя. Такого же мнения придерживался, видимо, и капитан Драгут; он вышел из шатра в прескверном настроении и рыкнул на муэдзина[10], приказывая тому немедленно слезть с мачты.

– Коран не требует, чтобы те, кто находится в пути или подвергается опасности, молились в предписанное время, – спокойно добавил капитан. – И я как имам имею право по собственному усмотрению сократить или даже вовсе отменить намаз. Аллах ведь добр и милосерд и разрешает нам в трудные минуты отступать от закона Пророка. Это значит, что сейчас мы должны чуть умерить свое благочестие и увеличить вместо этого счет своих добрых дел, изничтожая неверных.

Он распорядился поднять паруса и взяться за весла, а громкие удары бича вскоре дали знать, что прикованных к веслам невольников как следует наказали за слишком долгий сон. Даже Антти и мне не позволили болтаться без дела, а велели выскрести палубу. Когда Драгут бывал в плохом настроении, он находил тяжкую и грязную работу для каждого человека на судне.

Целый день мы рыскали по морю, пока не заметили вдалеке парус, похожий на наш. Приблизившись к нему, мы увидели корабль, борта которого были изрешечены пушечными ядрами. Паруса судна висели, как драные тряпки, и уже издали слышались стоны раненых. Поравнявшись с пиратским кораблем, мы убедились, что он побывал в серьезной переделке. Гребцы едва дышали, а из команды лишь половина еще могла держать в руках оружие. Капитан погиб, и теперь судном командовал один из отступников. Посерев от страха, он прикоснулся рукой ко лбу и низко склонился перед Драгутом, а потом доложил ему о случившемся.

Выяснилось, что после того, как шторм разметал в разные стороны парусник Драгута и еще пару его кораблей, те два нашли друг друга и вместе напали на торговое судно из нашего каравана. Но грохот пушек защищающегося корабля донесся до венецианской галеры, и та быстро прибыла к месту сражения. Одно из пиратских судов, не успевшее вовремя отцепиться от «купца», было раздавлено, очутившись между галерой и торговым кораблем.

– А ты? – с обманчивой мягкостью спросил отступника Драгут. – Что ты сделал, чтобы помочь второму кораблю?

– Господин мой! – честно ответил отступник. – Я велел отцепить абордажные крючья и отплыть от «купца» настолько быстро, насколько это можно сделать на веслах. Лишь по милости Аллаха, а также благодаря своему самообладанию сумел я спасти хотя бы один из твоих кораблей, ибо галера преследовала нас и обстреливала из всех своих ужасных пушек. Посмотри, в каком мы все состоянии, и суди сам, легко ли нам пришлось. Мы спасались бегством не потому, что убоялись битвы, а для того, чтобы разыскать тебя и спросить, как нам теперь лучше поступить.

Драгут не был дураком. Он сделал хорошую мину при плохой игре и проглотил горькую пилюлю. Повторив несколько раз «Аллах акбар», капитан обнял отступника и ласково заговорил с ним, хваля за самоотверженность, хотя было видно, как хочется Драгуту выбросить этого человека пинком за борт. Но вместо этого капитан щедро одарил его, да и команде приказал раздать изрядное количество серебра. Потом Драгут велел взять курс на остров Джерба, а сам скрылся в шатре и не показывался оттуда двое суток, пренебрегая даже молитвами.

Команда тоже впала в уныние, несомненно, страшась того, что ожидало ее по возвращении на остров. Ведь пираты потеряли один корабль, а другой был серьезно поврежден – добыча же и слова доброго не стоила. А вскоре корсары должны были предстать перед евреем Синаном, властителем Джербы, и доложить ему о своих подвигах…

Снедаемый тоской Драгут выгнал Джулию из шатра, и у меня появилась возможность поговорить с ней. Я со страхом спросил:

– Ну как ты, Джулия? Он не сделал тебе ничего плохого?

Она же, не заботясь больше о том, чтобы закрывать лицо, откинула вуаль и, с изумлением взглянув на меня, ответила:

– Что плохого он мог мне сделать, если с нами уже случилось самое ужасное?

Я подумал, что она притворяется дурочкой; немного раздосадованный этим, я крепко стиснул ее пальцы и настойчиво спросил:

– Скажи, этот мерзкий Драгут приближался к тебе?

Но она оттолкнула мою руку и проговорила:

– Нет, он только удостоверился, что я – девица, и вовсе ко мне не подходил. Наоборот, он оставил меня в покое и вел себя со мной так, как это делал бы любой благородный капитан; он даже делил со мной свои трапезы.

Я поверил ей лишь наполовину и еще раз спросил ее:

– Скажи, ты не обманываешь меня? Он тебя не коснулся?

Джулия разрыдалась и ответила:

– Я готова была вонзить себе в грудь стилет… Во всяком случае, мне казалось, что я это сделаю, когда меня волокли в шатер Драгута. События того утра совершенно ошеломили меня… Но капитан рассеял мои опасения и никоим образом не желал потом меня коснуться, хотя он – мужчина видный и одевается очень богато. И я поняла, что из-за моих глаз никто не хочет приближаться ко мне и что даже неверным они внушают ужас, хотя, покинув христианские земли, я надеялась обрести покой и избавиться от того проклятия, которое лежит на мне без всякой моей вины.

Я немного успокоился, узнав, что с Джулией не случилось ничего плохого, но слова ее задели меня, и я принялся осыпать ее горькими упреками:

– Джулия, Джулия! Что я должен думать о тебе, если ты плачешь и причитаешь из-за того, что этот безжалостный человек пощадил твою честь?

Она вырвала из моих пальцев свою руку, чтобы утереть слезы, и воскликнула, гневно сверкая глазами:

– Как и все мужчины, ты глупее, чем кажешься, Микаэль, и совершенно не понимаешь женщин. Если бы Драгут дотронулся до меня, я вонзила бы себе в грудь кинжал, ибо как честная девушка не могу представить себе ничего более ужасного, чем грубое насилие язычника. Но плачу я не поэтому – а потому, что он вовсе не обращал на меня внимания и сразу принялся бормотать свои молитвы. А ведь все утверждают в один голос, что нет для неверных большего счастья, чем бесчестить женщин – невзирая на возраст и положение невинных жертв. И стало быть, благородное поведение Драгута я могу объяснить лишь тем, что он испугался моих глаз, и его отвращение глубоко ранит меня, исторгая из глаз моих потоки слез. Выходит, я совсем никому не нужна – даже язычнику!

По речам Джулии я понял, что от пережитого страха и того ужаса, который она испытала, попав в неволю, девушка почти обезумела – и до сих пор еще не вполне пришла в себя. И потому я не знал, что ей сказать. Утешил ее, как мог, уверяя, что уж я-то во всяком случае считаю ее молодой, желанной и сказочно прекрасной. И в эту минуту меня ничуть не отталкивали ее удивительные глаза разных цветов, и я весьма сожалел, что во время прогулки по острову Цериго по собственной глупости отверг Джулию. Она же постепенно успокоилась, смягчилась и в конце концов промолвила с надеждой:

– Капитан Драгут рассчитывает получить за меня хорошие деньги на невольничьем рынке Джербы – и сказал мне, что именно поэтому сберег мою честь. Но боюсь, он говорил так лишь для того, чтобы выглядеть благородным и хорошо воспитанным человеком. Ибо если бы я действительно понравилась ему, он оставил бы меня у себя.

Ее неразумные слова рассердили меня – и просто в бешенство привела мысль о том, что я могу потерять Джулию и никогда больше ее не увидеть. А ведь я был так близок к тому, чтобы завоевать ее, если бы не заколебался на миг на острове Цериго. И я сказал:

– Сомневаюсь, что капитан говорил так из вежливости, ибо он не способен думать ни о чем, кроме моря и оружия. Ему нужны деньги на оснащение нового корабля, и он не может позволить себе оставить тебя в своем шатре. И он, конечно же, получит за тебя хорошую цену. Но когда я думаю о том, что тебя продадут тому, кто выложит больше, мне хочется кусать локти и рвать на себе волосы.

– Неужели ты действительно любишь меня, Микаэль? – удивленно спросила она и, смягчившись, нежно коснулась рукой моей щеки.

Ее глаза двух цветов мерцали столь пленительно, что я не понимал, как мог когда-то их бояться. Тут уж и я разразился бессильными слезами и сказал:

– Не сомневаюсь, что за тебя заплатят кучу денег – ибо разве может человек не полюбить тебя? Но, Джулия, Джулия, во всем мире богаты лишь старцы, у юношей же нет ничего, кроме пылких сердец и пустых кошельков. И тебя наверняка купит какой-нибудь отвратительный старик. Я не могу простить себе, что не сорвал вовремя цветок твоей девственности! Тогда у нас были бы по крайней мере общие воспоминания, если уж теперь нам не суждено быть вместе!

Когда произнес я эти слова, Джулия посмотрела на меня с безмерным изумлением и промолвила:

– Однако ты самонадеян, Микаэль! Жестоко ошибаешься, если думаешь, что я позволила бы тебе на Цериго покуситься на мою честь. Не отрицаю, что твои ласки сделали меня слабой, но есть большая разница между благопристойными нежностями и потерей чести. Если бы ты и впрямь решился на что-то такое, я выцарапала бы тебе глаза!

Услышав это, я вынужден был признать, что женская логика для меня непостижима.

– Зачем же ты в таком случае пошла со мной в то уединенное место? – удивленно спросил я. – Почему так разгневалась, когда, увидев твои глаза, я испытал скорее чувства брата, чем любовника?

Она чуть покачала головой, вздохнула и сказала:

– Я могла бы объяснять тебе это до Судного дня, но ты бы все равно ничего не понял. Естественно, я не случайно позволила тебе откинуть вуаль с моего лица и намеренно отвечала на твои ласки, что, впрочем, не составило для меня никакого труда, ибо ты и правда нравился мне. И поэтому я всей душой надеялась, что ты все-таки хотя бы попробуешь овладеть мной даже после того, как увидишь мои глаза. И, возможно, тебе бы это удалось, поскольку место было безлюдным, а ты гораздо сильнее меня. Но ты даже не попытался, Микаэль, и я никогда тебе этого не прощу! Очень надеюсь, что ты еще будешь чудовищно страдать из-за меня!

Джулия с любопытством наблюдала за мной, явно наслаждаясь моими слезами. А потом продолжила:

– Самое горячее мое желание и самая заветная мечта – это чтобы на острове Джерба за меня заплатили побольше денег: после всех оскорблений и унижений, которых было предостаточно в моей жизни, это было бы для меня самой большой радостью. Ты бы тогда увидел, как другие высыпают груду золота за то, что ты мог бы получить задаром. И надеюсь, что это надолго заняло бы твои мысли!

Джулия опустила на лицо вуаль и ушла, оставив меня наедине с моими раздумьями. Несмотря на сумбур, царивший у меня в голове, я понял, что ничего не знаю о Джулии. Несколько минут назад передо мной стояла совсем другая женщина, ничуть не похожая на ту, что разговаривала со мной раньше так благовоспитанно и скромно.

4

На следующий день мы прибыли в порт Джербы, и никто на корабле не забыл в то утро о намазе[11]. Драгут вышел на палубу, чтобы произнести звучным голосом слова молитв, а вся команда вторила ему. Матросы нарядились в самые яркие свои одежды. И тут я узнал, что мусульмане избегают синего цвета, считая его христианским, и желтого, приписываемого евреям. Мы с Антти тоже получили по куску чистой ткани, чтобы обернуть головы тюрбанами. И не имея больше никакой возможности позаботиться о своей наружности, я решил выкупать своего песика, что и сделал, расчесав потом пальцами его густую шерстку.

Плоский песчаный остров, раскинувшийся под ясной синевой небес и выжженный палящим солнцем, показался мне не слишком привлекательным. Когда мы подплыли к морскому маяку, расположенному на башне у входа в порт, Драгут велел выстрелить всего лишь из легкого орудия – в знак того, что на сей раз корсарам особо нечем гордиться. Одиночному залпу вторило такое унылое эхо, что Драгут помрачнел еще больше и стиснул челюсти, заскрежетав зубами. Так мы вошли в порт, откуда я увидел низкий купол мечети и белый минарет, множество глинобитных домиков и дворец еврея Синана; дворец этот, окруженный стенами, высился на зеленом холме. Однако сам Синан не выехал в окружении свиты встречать нас, что наверняка бы сделал, если бы мы прибыли под грохот салюта и с победными знаменами, развевающимися на мачтах. На берегу нас ждала лишь толпа оборванцев, а порт походил на огромную раскаленную печь, куда мы нырнули из морской свежести и прохлады.

Несмотря на пестрые одежды и сияющее оружие, мы являли собой весьма скромную группку, когда двинулись из порта по извилистой ослиной тропе к обиталищу еврея Синана. Впереди шагал негр с ятаганом, неся на плече мешок с головами паломников-христиан. Следом со связанными за спинами руками шла четверка моряков, которых сочли пригодными для того, чтобы сидеть за веслами на галере. Антти и я плелись с веревками на шеях, хотя и приняли мусульманство – и потому нас не полагалось ни связывать, ни бить. Не зная ни о рабстве, ни о законах Пророка, за нами в счастливом неведении трусил мой песик; он сосредоточенно принюхивался, чтобы освоиться с новыми запахами, которыми и впрямь изобиловало это жалкое пиратское гнездо. За Раэлем двигались невольники-гребцы, несшие добычу, которую разложили во множество мешочков и ящичков, чтобы она выглядела богаче. А замыкал шествие сам капитан Драгут, окруженный своими людьми, которые старались, как могли, издавать радостные клики.

За нашей процессией наблюдали столпившиеся на улочках жители городка, которые вежливо приветствовали корсаров и благодарили Аллаха за их возвращение. Лишь купцы, стоявшие на порогах своих лавок, презрительно показывали на нас пальцами. Джулия, облачившаяся в свой лучший наряд и закрывшая лицо вуалью, ехала на ослике прямо вслед за Драгутом. Ее охраняла четверка вооруженных мужчин, сжимавших в руках добытые в бою сабли.

Ворота дворца распахнулись перед нами настежь. По обеим сторонам от них мы увидели несколько высохших на солнце человеческих голов, насаженных на крючья, вделанные в стену. На просторном дворе в центре зеленой лужайки находился каменный бассейн. Рабы и пленники, дремавшие в тени, неторопливо поднялись на ноги, глядя на нас заспанными глазами. Драгут приказал своим людям отнести добычу в дом еврея Синана и велел им потом ждать у источника. Так что мы с Антти остались с ними у бассейна, а Джулия спрыгнула с ослика и присоединилась к нам. Никому не было до нас никакого дела, и люди Драгута, проявив во имя Аллаха милосердие, развязали пленных моряков и разрешили им напиться воды из источника. Я тоже утолил жажду. С облицованной камнем стенки бассейна свисала на тонкой цепочке медная чарка прелестной формы, которой пользовались все по очереди. Вода была чистой и холодной, и я не мог надивиться ее великолепному вкусу, пока мне не растолковали, что Коран велит, дабы во всех исламских землях людям, истомленным жаждой, всегда и везде был открыт доступ к свежей воде.

Еврей Синан явно не торопился нас увидеть, и корсары терпеливо ждали, сидя на земле, но удивленный Антти проговорил:

– Обычаи войны на море, похоже, очень отличаются от того, с чем я сталкивался на суше, а, может, Пророк, которому поклоняются эти люди, действительно очень могуществен. Ведь если бы это были христиане – испанцы или немцы, они уже давно развели бы костер и жарили бы на нем свинью или быка. На двор выкатили бы бочки пива, и из рук в руки переходили бы жбаны с вином. Звучали бы оскорбления и проклятия – и солдаты вышибали бы друг другу зубы. А их товарищи играли бы в кости, и тут и там в тени стен валялись бы ратники, сжимающие в объятиях распутных девок.

Антти еще не кончил говорить, когда перед ним появился мрачный негр капитана Драгута. Рядом с чернокожим стоял один из отступников-итальянцев и переводил его слова:

– Негр Муссуф гневается на тебя за то, что ты предательски напал на него сзади и швырнул в море. На корабле он не мог отомстить тебе за этот подлый поступок, ибо Пророк запрещает правоверным ссориться и биться между собой в военных походах. Но теперь Муссуф горит желанием рассчитаться с тобой.

Не веря своим ушам, Антти спросил:

– Неужели этот ничтожный негр действительно осмелился затеять ссору со мной – человеком мягким и покладистым?! Да я ведь и мухи не обижу, если меня не разозлить! В общем, скажи ему, что я слишком силен, чтобы с ним драться, и разрешаю ему уйти с миром.

Тут негр принялся подпрыгивать, вращать глазами и поносить Антти на своем непонятном языке. Муссуф сбросил халат, стал колотить себя в грудь кулаками, как в барабан, потом расправил плечи и заиграл мускулами.

Но Антти все еще колебался; чтобы показать негру свою невероятную силу, он встал с жернова, на котором сидел, и обеими руками поднял его высоко над головой. Когда люди Драгута увидели это, многие из них собрались вокруг Антти, и на их глазах он швырнул жернов вниз – аж земля загудела.

Негр в свою очередь тоже наклонился и с огромным трудом оторвал жернов от земли, но как ни пыхтел, так и не сумел поднять его над головой. Ноги у Муссуфа затряслись, и он выронил жернов, который, падая, раздробил бы Антти стопы, если бы тот быстро не отскочил в сторону. Не утратив спокойствия духа, брат мой лишь мягко укорил негра, тот, однако, принялся еще более свирепо вращать глазами и размахивать руками, а итальянец сказал:

– Берегись, ибо Муссуф грозит перекинуть тебя через стену. Но если ты вступишь с ним в честный бой, он обещает не быть слишком жестоким.

Антти схватился за голову и вскричал:

– Один из нас троих рехнулся! Но я уже достаточно предостерегал его. Сам будет виноват, когда получит как следует!

Он сбросил кафтан, который ему дали на корабле, чтобы прикрыть спину от палящего солнца, и шагнул к негру. Не знаю даже, как это случилось, ибо передо мной мелькали лишь руки и ноги, но я и опомниться не успел, как из этого клубка вылетел Антти и, пронесшись по воздуху, с жутким шумом грохнулся на спину. Совершенно оглушенный, он растянулся на земле, удивленно хлопая глазами. Негр расхохотался от всей души, сверкая белыми зубами, и в смехе его совсем не слышалось злобы, хотя Муссуфу и удалось уложить Антти в пыль двора в считанные секунды.

Встревожившись, я подбежал к брату, но тот слегка оттолкнул меня и спросил, где он и что случилось? Я решил, что Антти притворяется и что он нарочно позволил негру победить, чтобы понравиться ему. Но Антти ощупал свою шею, руки и ноги и сказал:

– Эта какая-то случайность! Чтоб я сдох – не могу понять, как это вышло, что я сижу на земле, а этот чернокожий стоит на ногах и скалит зубы. – Антти поднялся, кровь бросилась ему в лицо, и, взревев, как медведь, он ринулся на негра, вцепился в него мертвой хваткой, и в течение нескольких секунд слышался лишь ужасающий хруст костей. Но вскоре, словно по мановению волшебной палочки, Антти вновь взлетел в воздух. Картина эта так потрясла меня, что я по привычке перекрестился. Антти же с трудом поднялся с земли и, еле держась на ногах, сказал мне:

– Отвернись, Микаэль, и не глазей на меня! Я уже и сам не понимаю, что со мной творится! Похоже, я наткнулся на самого дьявола! Но Бог троицу любит, и если мне только удастся как следует ухватить этого черта, я уже не стану заботиться о том, чтобы не переломать ему костей!

С яростными проклятиями Антти так стремительно бросился на негра, что только пыль поднялась столбом. Но Муссуф без видимых усилий схватил моего брата за руку и за ногу и принялся быстро вращать вокруг себя. А когда негр наконец разжал пальцы, Антти грохнулся оземь и покатился по двору в клубах пыли. Подбежав к брату, я увидел, что плечи и спина у него исцарапаны о камни, а из носа хлещет кровь.

– Спокойно, Микаэль, спокойно, – проговорил он, тяжело дыша. Лицо его было мрачным. – Не волнуйся, я наверняка обошелся с ним чрезмерно мягко и был слишком неосторожным, вот и стал жертвой его обезьяньих шуточек. Это вовсе не честный бой; только что он явно дал мне подножку и лишь таким образом победил меня.

Антти наверняка снова кинулся бы на негра, если бы отступник-итальянец не подошел к моему брату и не сказал бы спокойно:

– Ну хватит! Не надо злиться из-за этой забавы! Муссуф тоже больше не гневается на тебя. И вовсе не нужно стыдиться того, что Муссуф тебя победил – он ведь знаменитый борец! Три раза подряд он положил тебя на лопатки, так что как честный человек ты должен признать свое поражение. Он же со своей стороны охотно подтвердит, что не встречал еще мужчины сильнее тебя, хотя до него самого тебе еще далеко.

Однако Антти не желал слушать никаких уговоров. Глаза его налились кровью, он оттолкнул итальянца в сторону и снова ринулся бы на негра, если бы в этот миг в дверях дворца не появился Драгут и сухо не приказал немедленно, кончать эти игры. И Антти, которому пришлось подавить свою ярость, отер кровь с лица и прикрыл исцарапанную спину, а Муссуф, как петух выпятив грудь, отошел и присоединился к кучке отступников, чтобы принять их поздравления.

Мне было жалко Антти, и я попытался утешить брата, сказав, что это конечно же, скверная еда и морское путешествие так сильно ослабили его. Но на долгие разговоры времени не было, ибо Драгут резко повелел нам войти во дворец, желая показать нас своему господину; еврею Синану. Нас провели через все здание, во внутренний дворик, окруженный прохладными галереями и засаженный разными плодовыми деревьями. Журчал там и фонтан, так что после пыли и вони внешнего двора мы словно вдруг попали в райские кущи. Возле одной из колонн на большой подушке сидел еврей Синан в тюрбане, украшенном султаном из перьев, одноглазый, с редкой бородкой и орлиным носом. Синан был еще не слишком стар, а его худое лицо свидетельствовало о том, что человек этот был воином, хотя сейчас и наслаждался праздностью, спокойно сидя на суконной подушке.

Сначала он оглядел четырех пленных моряков, но они не слишком его заинтересовали, и он молча велел им отойти, презрительно шевельнув большим пальцем. Потом Синан уставился на Антти и на меня и спросил по-итальянски:

– Стало быть, во имя Аллаха всемилостивейшего и милосердного вы приняли ислам. Что ж, вы избрали правильный путь, и если будете тверды в своей вере, вам это зачтется, и вы попадете в райские сады, где журчат холодные ручьи. Но, – продолжал он со зловещей усмешкой, – здесь, на земле, вы – рабы и не надейтесь, что закон Пророка как-то сможет облегчить вам жизнь. Останетесь невольниками до тех пор, пока это угодно Аллаху, а если попытаетесь бежать, то вас четвертуют и повесят куски ваших тел на крючьях у ворот.

– Мы вовсе не собираемся бежать, – поспешно отозвался я, – наоборот, как истинные мусульмане мы решили с покорностью принять все, что ниспошлет нам Бог. Что касается меня, то я надеюсь обучиться вашему языку и проникнуть в суть Корана, как и всего того, что связано с моей новой верой. Ибо во многих землях уже собирал я крупицы познания и хочу все глубже погружаться в неведомое. Брат же мой – человек простой, и с него хватит самых необходимых молитв и поклонов.

Еврей Синан покачал головой и проговорил:

– Тебя никто не спрашивает, и, похоже, ты не осознаешь своего положения, пока палка не размягчит твоих пяток. Но ради Аллаха, Бога единого, и Магомета, Пророка Его, да будет благословенно имя Его, я хочу явить терпение и потому задаю теперь тебе вопрос: что ты умеешь делать и как мог бы служить своему господину?

Я торопливо ответил:

– С твоего позволения, господин мой, повелитель Джербы, я – лекарь. И когда я выучу арабский и разберусь в снадобьях, которые применяют в этих краях, охотно стану пользовать недужных к выгоде моего хозяина. Не хвалясь могу сказать, что знаю много целебных средств и способов врачевания, которые наверняка тут неизвестны.

Когда Синан это услышал, глаза его заблестели, и, поглаживая бороду, повелитель Джербы спросил:

– Так ты и правда не собираешься бежать и хочешь стать мусульманином?

Я ответил:

– Испытай меня, господин мой, – и тебе вовсе не нужно пугать меня четвертованием, ибо за то, что отрекся я от своей веры и надел тюрбан, меня ждет еще более страшная смерть, попади я в руки христиан. Ведь человек, отступившийся от Христа и принявший ислам, не может надеяться на помилование ни в одной христианской стране. Пусть хоть это будет тебе самым твердым ручательством, если уж ты не хочешь верить моему слову.

Еврей Синан задумчиво посмотрел на Антти и велел ему снять плащ. А увидев на его теле огромные синяки, осведомился, кто это с ним так жестоко обошелся.

Антти ответил:

– Никто меня не бил, высокородный господин. По собственной воле и лишь шутки ради я решил помериться силами с негром Муссуфом – и мы вполне дружески размялись во дворе перед дворцом.

– Бисмиллах. Иррахман. Иррахим! – благочестиво воскликнул еврей Синан. – Это отличная мысль! Если этого быка хорошо обучить – и он не окажется слишком неповоротливым и глупым, то сможет как борец приносить своему хозяину большие деньги! Скажи-ка мне, что для человека важнее всего?

– Добрая и сытная пища, – не задумываясь, ответил Антти. – И если милосердный Бог пошлет мне господина, который станет хорошо кормить меня, я буду верно служить ему и исполнять все его приказы.

Синан вздохнул, почесал в затылке и промолвил:

– Он действительно глуп, как и говорил его брат. Не знает даже того, что для человека важнее всего молитвы и вера в Бога. Ну а скажи-ка, сколько будет семь раз по восемь?

– Двадцать пять, – заявил Антти, смело глядя на него своими круглыми серыми глазами. – Но не задавай мне слишком трудных вопросов, ибо я слаб в счете и у меня сразу заходит ум за разум.

Синан принялся вырывать волосы из бороды, в отчаянии взывая к Аллаху и понося Драгута.

– Ты что, решил поиздеваться надо мной, приведя сюда этого дурака?! Он же разорит хозяина своим обжорством, да и глупость его может причинить немало вреда. Так что лучше всего поскорее продать его – хоть за горсть медяков, если найдется идиот, который захочет его купить.

И все же Антти явно забавлял Синапа, поскольку властелин острова снова спросил:

– А скажи мне, далек ли путь с земли до неба?

Антти просиял и воскликнул:

– Благодарю тебя, господин мой, что ограничиваешься ты простыми и легкими вопросами! На этот последний нетрудно ответить, ибо чтобы попасть с земли на небо, требуется не больше времени, чем на то, чтобы шевельнуть пальцем.

Синан снова начал вырывать волосы из бороды и кричать:

– Что означают твои слова? Ты смеешься надо мной, тупой осел?

Но Антти посмотрел на него с покорностью во взгляде и проговорил:

– Разве осмелюсь я смеяться над тобой, господин мой и повелитель, если тебе достаточно подать знак, шевельнув пальцем, и ятаган снесет мне голову с плеч? Именно потому я и сказал, что один человек попадет с земли на небо с той же быстротой, с какой другой поднимет палец. Но говоря это, я имел в виду лишь себя, но уж никак не тебя. Твой путь на небеса, разумеется, гораздо длиннее моего, о да, думаю, он бесконечно долог.

Эти слова заставили еврея Синана расхохотаться. Он прекратил расспрашивать Антти и обратил внимание на моего песика.

– А эта собака? – осведомился повелитель Джербы.

Почувствовав на себе его взгляд, Раэль принялся вилять хвостом и встал на задние лапки, чем весьма изумил Синана.

– Аллах! – воскликнул он. – Отнесите этого пса в гарем? Если он понравится моим женам, я подарю его им.

Но когда маленький морщинистый евнух пришел, чтобы забрать Раэля, песик зарычал и оскалил зубы; лишь по моему приказу потрусил он за евнухом, который манил Раэля сочной бараньей косточкой. Песик попрощался со мной взглядом, полным горького упрека, и я не смог сдержать взволнованных слез.

Из-за этого волнения я даже не ощутил слишком сильной боли, когда еврей Синан приказал Джулии подойти ближе и поднять с лица вуаль. Капитан Драгут, забеспокоившись, быстро произнес:

– К чему начинать с лица? Оставь самое приятное напоследок и полюбуйся сперва другими ее прелестями. Тогда ты убедишься, что я говорил правду. Она прекрасна, как луна, груди ее подобны розам, а живот – серебряной чаше, колени же ее словно выточены из слоновой кости.

Чтобы объяснять, почему я понимал все, что они говорили, я должен срезу заметить, что этих африканских разбойников объединяла лишь общая религия. Попали же они сюда со всех Концов света и говорили на самых разных языках. Еврей Синан на самом деле происходил из Смирны, а капитан Драгут родился в бедной турецкой семье в Анатолии, люди же их были в основном итальянцами, сардинцами и провансальцами, бежавшими из Испании маврами и отступниками-португальцами. И объяснялись они все на особом наречии, дикой мешанине множества языков; назывался этот говор «лингва франка», то есть франкский язык, ибо всех христиан именовали здесь франками. Я еще на корабле научился понимать этот всеобщий язык, ибо просил разъяснить мне значение каждого слова. Поскольку же я всегда с удивительной легкостью и гораздо быстрее, чем другие, овладевал чужими языками, то без особого труда постиг и этот странный говор.

Услышав слова Драгута, Синан подозрительно посмотрел на капитана и промолвил:

– Но если она прекрасна, как луна, то отчего же ты советуешь мне оставить ее лицо напоследок? Я вижу по твоим глазам, что что-то тут не так, и хочу разобраться в этом деле до конца!

Синан погладил тонкими пальцами бороду и приказал Джулии сбросить платье. Чуть поколебавшись, она послушалась и обнажила все, кроме лица, так и оставшегося закрытым вуалью. Синан велел ей повернуться, обозрел ее спереди и сзади и в конце концов заявил с неодобрением:

– Она слишком худа! Возможно, она смогла бы воспламенить какого-нибудь юнца, но зрелому мужу нужна более широкая и мягкая подушка, чем молодому человеку, тело которого еще так упруго и гибко, что он с легкостью может улечься и на узкую доску.

– О всемилостивейший и милосердный Аллах! – вскричал капитан Драгут с потемневшим от гнева лицом. – Ты называешь эту девушку узкой доской?! Ты говоришь так по скупости и зломыслию, чтобы снизить цену, а стало быть, ты решил поторговаться за эту красавицу! Но ты еще не видел всего!

Поглаживая бороду, еврей Синан примирительно сказал:

– Не злись понапрасну, Драгут! Я охотно признаю, что из этой девушки можно сделать настоящую гурию[12], если как следует подкормить ее кукурузой. Но об этом пусть заботится тот, кто ее купит. Меня же она не интересует.

И тут Джулия потеряла самообладание. Сорвав с лица вуаль и затопав ногами, она завопила, вся красная от гнева:

– Ты – злобный человек, Синан, и я не желаю больше сносить твоей наглости! Посмотри мне в глаза, если осмелишься, и увидишь такое, чего не видел еще ни разу в жизни!

Синан подался вперед и заглянул Джулии в глаза. Он так вытаращил свое единственное око, что оно едва не вылезло из орбиты. У Синана отвисла челюсть, и показались гнилые черные зубы. Он долго рассматривал Джулию, а потом в ужасе закрыл лицо руками и воскликнул охрипшим голосом:

– Это упырь, ведьма или джинн? А может, это сон наяву? У нее же глаза разного цвета, один – голубой и зловещий, а другой – карий и лживый!

Драгут был явно разочарован, но продолжал защищаться, упрямо заявив:

– Ты не ошибся, Синан! Разве я не говорил тебе, что привез сокровище, доселе невиданное? Одно ее око подобно сапфиру, другое – топазу, а зубы – словно бесценные жемчужины.

– И ты называешь это сокровищем?! – заорал Синан, не веря своим ушам. – Теперь меня уже не удивляет, что ты потерял один из своих превосходных кораблей. У этой женщины – дурные глаза, и я трепещу при одной мысли о тех несчастьях, которые ты можешь навлечь на мой дом, приведя ее сюда! О Аллах, теперь мне придется потратить несколько кувшинов розовой воды, чтобы вымыть после ее ухода полы и арки дверей! И ты еще говоришь, что она – сокровище! Умнее всего ты поступил бы, если бы приказал удушить ее и бросил бы ее тело на съедение диким зверям.

Потеряв всякую надежду, Драгут, дрожа от волнения, решительно произнес:

– Ну что ж! Я повелю выколоть ей один глаз, и она перестанет пугать людей, хотя сомневаюсь, что получу хорошую цену за одноглазую женщину. Но я готов понести убытки в наказание за собственную глупость.

Моя тревога за Джулию превратилась в настоящий ужас, но тут меня словно осенило. Я смело шагнул вперед и, спросив дозволения, сказал:

– Бисмиллах! Иррахман! Иррахим! Я часто слышал, что все свершается по воле Аллаха и заранее предопределено. Так почему же ты столь упорно противишься воде Всевышнего, если совершенно ясно, что Он желал, чтобы капитан Драгут привел сегодня нас троих к тебе? Вместо того, чтобы выкалывать ей глаз, ты должен искать тайный смысл ее появления здесь.

Мои слова произвели на Синана огромное впечатление. Он долго поглаживал редкую бороденку, погрузившись в размышления. Но ответить мне Синан не счел нужным: это было ниже его достоинства. Однако, подумав, он повелел принести священную книгу, Коран. Это был тяжеленный том, искусно изукрашенный золотом и серебром. Коран водрузили на эбеновую подставку, и Синан мог без труда переворачивать страницы книги, по-турецки сидя на подушке. Низко склонив голову, он благочестиво пробормотал несколько сур и изрек:

– Я подчинюсь повелениям священной книги.

Он взял длинную и тонкую золотую палочку, вручил ее Джулии и проговорил:

– Хоть ты и неверная, возьми эту золотую палочку и всунь ее между страницами Корана, а я прочту суру, на которую она укажет. Эта сура и решит твою судьбу и судьбы твоих друзей. Я клятвенно обещаю это и беру вас в свидетели того, что намерение мое неизменно и что я подчиняюсь воле всемогущего Аллаха.

Джулия взяла острую палочку так, словно хотела вонзить ее в Синана, но выслушала его речь до конца и наугад сунула палочку меж страниц книги. Тогда Синан с благоговением открыл Коран и, прочитав суру, на которую указывал конец палочки, изумленно произнёс:

– Аллах воистину велик, и неисповедимы пути Его. Это шестая сура; она называется «Аланам», или «Скот», что вполне понятно, ибо кто же есть рабы, как не скот. Палочка указала на семьдесят первый стих, который гласит:

«Скажи им: так будете ли поклоняться божествам, которые не могут ни повредить вам, ни помочь? Или подобно тем, кто обольщен Шайтаном, вернетесь к прежнему, один раз узревши свет? Если такие попытаются увлечь и тебя на стезю заблуждения, ответь им: Вера Бога нашего – истинная, заповедано нам принять ислам, это – религия Бога всемогущего».

Синан выглядел глубоко потрясенным и смотрел по очереди то на меня, то на Джулию, то на Антти.

Драгут тоже очень удивился и произнес:

– Аллах воистину велик, и я не ошибся, приведя эту девушку к тебе в дом!

Не знаю, действительно ли еврея Синана так уж обрадовал приговор Корана, но властитель Джербы изрек:

– Беру назад все то, что говорил недавно в неразумии своем, и пусть будет так, словно, ничего не было сказано. Кто я такой, чтобы ставить под сомнение волю Аллаха, хотя и правда не знаю, что мне делать с этими рабами. Нет, я их, конечно, куплю, Драгут, но по сходной цене, ибо я и впрямь не могу себе позволить бросать деньги на ветер. Так что дам тебе за них тридцать шесть дукатов и коня, которого посылал за тобой. Это – хорошая плата за столь жалких людишек!

Но Драгут разозлился и закричал:

– Будь ты проклят, еврей Синан, ибо пытаешься подло обмануть меня! Девушка почти не тронута, сероглазый франк – редкостный силач, а третий носит то же имя, что и архангел, властвующий над мраком ночи и светом дня. Кроме того, человек этот – искусный лекарь, да еще знает все языки франков, а также латынь. Даже если бы ты дал мне за этих рабов в десять раз больше, я все равно остался бы в убытке. Нет, я никогда не пойду на такую сделку, будь ты мне хоть другом, хоть родным отцом.

Тут в свою очередь разгневался Синан.

– Мозги твои иссушило солнце! Только что ты готов был убить эту женщину или в лучшем случае выколоть ей один глаз, а теперь превозносишь до небес ее прелести, чтобы обобрать меня, бедного, до нитки. Если не согласишься принять мое честное и достойное предложение, то тебе лучше продать этих рабов на рынке. И я готов заплатить там самую большую сумму, какую только назовут на торгах, если ты поклянешься мне на Коране, что не подошлешь на рынок подкупленных людей, которые станут взвинчивать цену.

Драгут помрачнел и пробурчал в ответ:

– Ты говоришь так, словно я не знаю, что никто на торгах не посмеет предложить за невольников больше, чем ты. Вдобавок ты, конечно же, станешь поносить этих рабов, сбивая Цену. Но Коран указал нам их подлинную стоимость – и я покоряюсь, хоть сам и теряю на этом. Ведь ты прочел семьдесят первый стих шестой суры? Значит, всего это будет семьдесят семь золотых дукатов, и я согласен отдать тебе рабов за эту сумму – или ты желаешь, чтобы мы сложили все численные значения букв этого стиха?

– Даже ученые люди не пошли бы на такое! Это лишь напрасная трата времени! Но в том стихе, который я прочел, не было ни слова о золоте! – еще пытался торговаться Синан.

Но кончилось тем, что он отсчитал Драгуту семьдесят семь дукатов, отправил Джулию в гарем, а нам велел убраться с его глаз.

Мы вернулись на внешний двор, куда слуги вынесли для людей Драгута огромные блюда с бараниной и жаренным в жиру рисом. В соответствии с рангом и положением корсары сидели теперь на корточках вокруг блюд и брали с них куски мяса, а из риса делали шарики, которые и отправляли в рот. За спинами пиратов толпились рабы и пленники, голодными взглядами провожавшие каждый кусок, исчезавший с блюда. Эта картина произвела на меня угнетающее впечатление, но когда мы подошли поближе, негр Муссуф сразу подвинулся и освободил нам место рядом с собой, а потом дружески протянул Антти великолепный кусок баранины, с которого соблазнительно капал жир. Так меж нами воцарилось согласие.

Еда исчезала с блюда с такой быстротой, что мне трудно было угнаться за остальными, особенно когда все заметили отменный аппетит Антти и начали косо поглядывать на нас, бормоча имя Аллаха. А когда блюдо опустело, один из отступников язвительно заявил, что мы – вовсе не правоверные мусульмане, ибо едим, сидя на земле, и подносим пищу ко рту обеими руками. Еще немного, и Антти полез бы в драку, но я успокоил его, а потом, обратившись ко всем другим, объяснил, что мы лишь недавно ступили на путь истинный, и попросил, чтобы они научили нас, как подобает себя вести, а также рассказали, каковы обычаи добрых мусульман. Антти же, заморивший червячка и совершенно обнаглевший, повернулся к дворцу и закричал, чтобы нам принесли побольше еды.

Синан, несомненно, велел тайно наблюдать за нами и, несмотря ни на что, похоже, был к нам милостив, ибо на крик Антти во двор вышел морщинистый евнух и тут же приказал слугам вновь наполнить блюда. А я попросил Антти вести себя тихо, пока мы не узнаем здешних обычаев. Корсары с удовольствием принялись поучать нас, наперебой объясняя, что перед трапезой непременно надлежит омыть руки и возблагодарить Аллаха, за едой же следует сидеть, скрестив ноги и касаясь земли лишь левой ягодицей. Пищу можно брать только правой рукой, подхватывая кусочек с блюда тремя пальцами – средним, указательным и большим. Ножом во время еды не пользуются, подаваемые яства уже надлежащим образом порезаны. Негоже также засовывать в рот больше, чем там умещается, а пропитанный жиром рис надо, умяв в руке, превратить в маленький шарик и отправить в рот целиком, а не засовывать рис в глотку горстями, словно это какая-нибудь каша. И еще хорошо воспитанный человек не зыркает на своих сотрапезников, а смотрит прямо перед собой, довольствуясь тем, что ему досталось.

Когда наша трапеза подходила к концу, нам объяснили, что ни один правоверный мусульманин не подъедает всего подчистую. Всегда следует милосердно оставить что-нибудь нищим и убогим. Вот и сейчас на блюде осталось много отличных кусков мяса и изрядное количество риса; все это отдали рабам, которые молниеносно опустошили блюдо, устроив из-за пищи яростную драку: хоть они и были христианами, но относились друг к другу явно не по-христиански.

Объяснения мусульман дали мне богатую пищу для размышлений: я думая о терпимости их религии. Они рассказали мне также о рамадане, месяце поста, и о паломничестве в Мекку, которое каждый правоверный мусульманин обязан совершить хотя бы раз в жизни. Однако если по бедности своей или по какой-нибудь другой причине он не может отправиться к святым местам, то это не считается грехом. Еще я расспросил их о том, как же обстоит дело с питьем вина. Тут все начали тяжко вздыхать и ответили:

– В Коране сказано: «Правоверные! Вино, азартные игры, изваяния и гадания измыслены мерзостным Шайтаном. Отриньте же их от себя, дабы не стать людьми подлыми и двуличными».

Другие же говорили:

– В Коране написано и такое: «А будут спрашивать тебя о вине и азартных играх, так скажи, что разорительны они чаще и пагубны, чем полезны».

Евнух, который, стоя за нашими спинами, прислушивался к разговору, не выдержал и вмешался:

– У вина есть немало достоинств, и много поэтов, особенно персидских, воспевало его прекрасные свойства. Ведь персидский язык – это язык поэтов, так же как арабский – язык Пророка, да будет благословенно имя Его. По-турецки же тявкают только псы в больших городах. Восхваляя вино, поэты придали ему символическое значение, видя в нем символ истинной веры. Но и без такого символического толкования вино очень полезно для здоровья. Оно вымывает камни из почек, укрепляет кишечник, дарует утешение в печалях и делает человека благородным и щедрым. Оно облегчает пищеварение, поддерживает силу и крепость тела, излечивает боли в суставах, изгоняет вредные жидкости и веселит сердце. Кроме того, вино способствует хорошему очищению кишечника, устраняет дурные запахи, благодаря ему на щеках расцветают розы и долго не седеют волосы. Если бы Аллах в мудрости своей не запретил правоверным пить вино, на свете не было бы, безусловно, ничего прекраснее!

Услышав этот хвалебный гимн вину, Антти с сомнением посмотрел на евнуха и спросил:

– Ты издеваешься надо мной или просто хочешь меня позлить, кастрат?! Я надел тюрбан только для того, чтобы избежать проклятого пьянства. Ведь вино лишает человека рассудка, заставляет швырять деньгами и подхватывать дурные болезни, оно одурманивает настолько, что человек начинает видеть чудовищ, которых и на свете-то нет! Пусть Аллах хранит меня от соблазна еще хоть раз в жизни глотнуть этой сатанинской мочи!

Антти встал, подошел к фонтану и быстро выпил несколько кубков свежей воды – так что я даже испугался, как бы мой брат не лопнул.

Евнух тем временем присел возле меня на корточки и сказал:

– Я – евнух Марджан, во имя Аллаха всемилостивейшего и милосердного. Я слышал твои вопросы, и были они правильны. Ибо прежде всего хотел ты знать, что запрещено и чего не следует тебе делать, чтобы продвигаться вперед по пути истинному. Но Аллах вовсе не желает делать приверженцев своих рабами, жизнь их – слишком тяжелой. Совершай лишь в предписанное время намаз, подавай нищим, сколько сможешь, а в остальном положись на Аллаха, ибо безгранично милосердие Его. Вот так коротка и проста – если только движим ты добрыми намерениями – наука Пророка, да будет благословенно имя Его. Всю жизнь можешь ты изучать Коран и многомудрые сочинения о правах и обязанностях людей, о том, что полезно и что необходимо, но вряд ли станешь ты в конце концов намного умнее…

Я со вниманием слушал слова евнуха, понимая, что он хочет просветить меня. Но тут вмешался Антти:

– Если так, то признаю, что наука Пророка, да будет благословенно имя Его, – наука весьма мудрая и напоминает широкий плащ, который не стесняет движений того, кто его носит. Но я не верю тому, что ты говоришь, хоть мне и известно, что кастраты бывают часто очень умными людьми, ибо, отрешившись от плотских страстей, могут размышлять над самыми сложными и запутанными вещами.

– Так почему же ты мне не веришь? – с любопытством спросил Марджан.

Антти ответил:

– Я не могу тебе поверить, ибо священники, монахи и прочие люди духовного звания до сих пор всегда запрещали все, что доставляло мне наибольшее наслаждение: все, что радует глаз, погружает в негу тело, скрашивает жизнь. С детства мне вбивали в голову: чем от большего я откажусь, тем лучшим христианином стану. И еще мне вечно твердили, что путь в рай узок и тернист, все же широкие и накатанные дороги ведут прямиком в ад.

Евнух Марджан улыбнулся, и все его морщинистое лицо осветилось. Потом он проговорил:

– Много есть дел, угодных Богу, так много, что всех и не упомнишь, и все же можно обойтись и без них. Старики говорят, что даже тот, кто не совершил ни одного доброго поступка, может попасть в рай, если на Страшном суде положится на милосердие Аллаха.

Услышав это, Антти очень удивился и сказал:

– Наука Аллаха, похоже, и вправду добра и милосердна, и жизнь по законам вашей веры не доставит особых трудностей простому человеку вроде меня. Всего-то и дел – не пить вина и не есть свинины! И если бы не видел я своими глазами, как во славу ислама бросают в мешок с солью отрубленные головы, то, возможно, позволил бы обмануть себя и поверил бы, что это – самая лучшая религия на свете. Но учение, которое велит убивать невинных людей только за то, что они исповедуют другую веру, не может быть милосердным, ибо нельзя обратить человека на путь истинный, отсекая ему голову.

Меня же очень удивило, для чего Марджан прилагает столько усилий, пытаясь представить нам свою религию в самом выгодном свете. И я спросил:

– Я ничуть не сомневаюсь в правдивости твоих слов, но чего ты, собственно, хочешь? Скажи нам, чего ты от нас ждешь?

Тут он, точно в великом изумлении, воздел руки к небу и промолвил:

– Да чего же я могу хотеть? Я ведь только бедный евнух. Мне повелели узнать, что творится в ваших душах, и обучить тебя арабскому языку, если ты окажешься достаточно смышленым. Муссуф же будет заниматься с твоим братом и постарается превратить его в отменного борца, ибо господин мой пока не знает, к какому еще делу можно приставить этого франкского силача.

В этот миг в дверях дворца появились Синан и Драгут, и гвалт на дворе мгновенно стих Синан обратился к пиратам и одарил их почетными одеждами, а также деньгами. Так закончился этот день, и евнух, Марджан, отведя нас на задворки, показал нам помещение, где спали рабы и стражники Синана и где мы могли прилечь и отдохнуть.

5

Евнух Марджан обучал меня арабскому языку, показывал странные буквы и объяснял, как они пишутся на бумаге. Учебником нам служил Коран: Марджан читал мне вслух целые суры и требовал, чтобы я пытался читать их сам. Антти евнух нашел другого наставника, поскольку Муссуф ушел с Драгутом в море.

А еще мне вернули моего песика, и я не знаю, кому это доставило большую радость – ему или мне. Благодаря этому я мог как-то сносить жизнь в неволе, да и вообще жаловаться мне было не на что. Но с каждым днем я все острее ощущал, что за мной тайно наблюдают и запоминают малейший мой поступок. И я стал задумываться: какая же судьба меня ожидает? Ведь еврей Синан, безусловно, был не из тех, кто проявляет благодушие без задней мысли.

Однажды, когда я мыл полы в бане, ко мне внезапно подошла Джулия и презрительно бросила:

– Раб делает работу раба.

Я так обрадовался, увидев ее, что не показал, насколько уязвили меня ее слова, и воскликнул:

– Джулия, Джулия! Ну как тебе здесь живется? Не обижают ли тебя? И могу ли я тебе чем-нибудь помочь?

Она ответила:

– Скобли пол и не смей поднимать на меня глаза, ибо я – благородная дама, и мне нет нужды работать; я только лакомлюсь лепестками роз, вываренными в меду, да ем вкусную кукурузу, так что уже – как видишь – немножко растолстела.

Охваченный жгучей ревностью, я спросил:

– Неужели Синан обнаружил склонность к тебе? И не томительно ли тянется время, которое проводишь ты в праздности, каковая есть мать всех пороков? О, Джулия, не хотел бы я, чтобы ты впала в грех!

Джулия подняла вуаль, рассеянно дотронулась до щеки и сказала:

– У меня есть все основания считать, что господин мой ко мне благосклонен, ибо он часто зовет меня, к себе и велит мне смотреть на блюдо, полное песка, а также чертить пальцем линии на этом песке. Но страсть, что питает Синан ко мне, он пока скрывает, чтобы не огорчать своих жен, которые ревниво следят за ним и охраняют таким образом мою честь.

– О Аллах! – в изумлении вскричал я. – Зачем Синану нужно, чтобы ты чертила пальцем линии на песке?

– А я откуда знаю? – честно ответила Джулия. – Но ему это явно нравится. А может, это лишь предлог, чтобы послать за мной и любоваться моей красотой? Ведь я же прекрасна, как луна, а очи мои – словно разноцветные драгоценные камни.

И в тот же миг у меня за спиной раздалось хихиканье. Еврей Синай отодвинул занавеску и шагнул вперед, ибо, даже зажав рот ладонью, он не мог больше удержаться от смеха. За Синаном семенил евнух: Марджан, озабоченно потирая руки. Я решил, что пробил мой последний час: ведь я осмелился говорить с Джулией, а она открыла передо мной лицо, что мусульмане считают за великий грех. И охватил меня страх, но, желая защитить Джулию, я сказал:

– Господин мой, покарай меня, Ибо в том, что случилось, нет ее вины. Это я первый заговорил с ней. Но мы не сделали ничего плохого, лишь превозносили твою мудрость и доброту.

Еврей Синан расхохотался еще громче, показывая свои гнилые зубы. А потом изрек:

– Я своими ушами слышал, как ты восхвалял меня. Так поднимись же из грязи, Микаэль, и ничего не бойся. Ты же сам уверял меня, что ты – лекарь, а стало быть, нет греха в том, что рабыня открыла перед тобой лицо. Но покончим с этой пустой болтовней. Следуй за мной, ибо пришло нам время поговорить серьезно. Я хочу показать тебя твоему будущему господину, которого ты должен слушаться.

Услышав эти слова, я оцепенел в тревоге и, не задумываясь, вскричал:

– Лучше накажи меня, господин мой, но только не отсылай от себя! Ибо жестокая судьба научила меня, что в жизни все всегда меняется лишь к худшему!

Но Синан удалился, не обратив внимания на мой вопль отчаяния, а Марджан произнес:

– Не забывай, что ты – раб. Твой господин уже подарил тебя новому хозяину. Его зовут Абу эль-Касим, и он – торговец благовониями из Алжира, да будет город сей проклят Аллахом.

Сердце мое в испуге подпрыгнуло, и ощутил я великую боль. Но евнух Марджан велел поторопиться, и мне пришлось послушаться его, так что я поспешил за Синаном, чтобы увидеть своего нового хозяина.

Покорно опустив глаза, вошел я в покои Синана. Тот милостиво обратился ко мне, приказав сесть. Я поднял глаза и оцепенел от изумления: напротив меня на пуховой подушке расположился маленький, похожий на обезьяну мужчина в драном халате. Выглядел этот человек весьма подозрительно, и когда он посмотрел на меня своими обезьяньими глазками, я почувствовал, что ничего хорошего меня не ждет. И я бросил умоляющий взгляд на еврея Синана, но тот с усмешкой заявил:

– Это – твой новый господин, Абу эль-Касим. Он – человек бедный и едва сводит концы с концами, торгуя дешевыми благовониями, которые выдает за дорогую амбру, разбавляя розовое масло и продавая женщинам за гроши дрянную тушь для ресниц. Но он обещал каждый день в Алжире посылать тебя в медресе при мечети, чтобы ты внимал там словам великих мудрецов и быстро освоил таким образом язык, а также узнал три основы ислама – законы, обычаи и истинное учение.

Я не осмелился возражать ему, поскольку он уже принял решение. И я лишь покорно склонил голову.

Абу эль-Касим с сомнением смотрел на меня, часто моргая. Потом он произнес:

– Мне сказали, что ты – лекарь и хорошо знаешь христианские снадобья?

И когда я кивнул головой, он продолжил:

– Во имя Аллаха всемилостивейшего и милосердного! Чтобы спастись от подлых наветов злых людей, мне пришлось пуститься в трудное и опасное путешествие, во время которого у меня заболел желудок. Ты можешь исцелить меня?

На лице его появилась такая неприятная улыбка и выглядел он столь отталкивающе, что у меня не было ни малейшего желания осматривать его и лечить его недуги. Но долг вынуждал меня оказать ему помощь. И я попросил:

– Покажи мне язык! Испражнялся ли ты сегодня – и как? Дай мне посчитать твой пульс и ощупать живот, и я скажу, какое снадобье тебе нужно.

Абу эль-Касим все еще держался руками за живот.

– Вижу, ты разбираешься в своем деле, – промолвил он. – Верю в это и ничуть не сомневаюсь в твоих талантах. Но лучшее лекарство для моего желудка – это доброе вино, и употребление его не будет считаться грехом, если я выпью по совету врача и исключительно для здоровья.

Я внимательно посмотрел на него, спрашивая себя в душе, не хотел ли он просто испытать меня. Но тут и еврей Синан схватился руками за живот и застонал.

– О, проклятый Абу эль-Касим, ты принес в мой дом заразную болезнь, ибо и я чувствую ужасные рези! Внутренности мои сжигает адский огонь, и только то чудодейственное снадобье, о котором ты говорил, может умерить мои страдания. У меня, слава Аллаху, есть тут случайно кувшин вина, который подарил мне когда-то один капитан. Я не мог оскорбить его, отказавшись принять подарок. И я спрятал этот кувшин, чтобы не вводить никого во искушение. Но тебе, Микаэль, мы доверяем. Так что сломай печать, попробуй вино, понюхай его и скажи, может ли оно излечить наши недуги. И тогда мы не совершим греха, пригубив этот напиток. К тому же мы сделаем это тайно, в четырех стенах моих покоев, и никто об этом никогда не узнает.

Оба лицемера умоляюще смотрели на меня, словно я был их господином, а не рабом. Что мне оставалось делать? Я сломал печать и наполнил вином три богато изукрашенные чарки, которые протянул мне еврей Синан.

Но не качество вина волновало его. Он хотел лишь убедиться, что оно не отравлено. И еще он хотел, чтобы я стал их сообщником и потому не смог бы потом на них донести. Что ж, Синану не пришлось меня долго упрашивать. Я жадно припал губами к чарке с темным, сладким напитком, аромат которого восхитительно щекотал ноздри. Затем я проговорил:

– Пейте – и по Милости Аллаха излечитесь от ваших недугов, сердца же ваши да возвеселятся!

Оба поспешно последовали моему совету, с наслаждением вдохнув запах вина и похвалив напиток с таким знанием дела, что не приходилось сомневаться: люди эти явно не впервые нарушали запрет Пророка.

Когда мы снова наполнили чарки, Абу эль-Касим промолвил:

– Вино развязывает языки и велит говорить правду, хотя правда далеко не всегда приносит человеку пользу. Короче: скажи мне, хочешь ли ты сидеть в школе при мечети у ног лучших учителей и внимать их мудрым речам?

Хмель ударил мне в голову, я расхрабрился и ответил:

– О, шайтан, зачем ты задаешь мне столь бессмысленные вопросы? Ты же знаешь, что я раб и должен исполнять твои повеления!

Он же на это произнес:

– Никакая наука никогда не бывает лишней. Мне сказали, что ты разбираешься в военном искусстве христиан, но не посвящен в тайны их властителей, что сам ты побывал в армии, говоришь на многих христианских языках, и вообще, познания твои куда обширнее, чем можно было бы ожидать от человека твоих лет. Даже сам евнух Марджан весьма тому изумлялся.

Я молча попивал вино, и щеки мои горели, ибо не ожидал я таких речей от этого оборванца. Он же спросил меня:

– Как ты относишься к тому, чтобы не только изготовлять отдельные благовония и тратить время на ненужные занятия в мечети, но еще и служить величайшему властителю в мире?

Я с горечью ответил:

– Я уже наслужился ему вдоволь – и лишь неблагодарность была мне наградой, так что я сыт императором по горло. Он даже хотел послать меня за море, кишащее чудовищами, чтобы там под предводительством бывшего пастуха я добывал для него новые земли.

Абу эль-Касим с живостью воскликнул:

– О, это что-то новенькое! Но я толкую сейчас вовсе не об императоре неверных, который владеет землями немецкими и испанскими. Я говорю о великом султане Сулеймане, который щедро и справедливо вознаграждает своих слуг.

– Да будет благословенно имя его, – добавил еврей Синан. – Султан взял неприступные христианские твердыни, Белград и Родос, покорил Венгрию и, как и было предсказано, подчиняет себе все христианские народы. Блистательная Порта – пристанище для всех властителей. Султан делает богатых бедными, а бедных – богатыми, ни на кого не накладывает непосильного бремени, и в землях его живут люди без боязни, в согласия и братской любви.

– Думаю, это грезы, навеянные вином, – вздохнул я, – и боюсь, что разум твой уже замутился. Сомневаюсь, могу ли я тебе позволить выпить еще вина. Ты предаешься мечтам о царстве, которое может возникнуть лишь на небесах, но уж никак не на земле.

Абу эль-Касим живо поддержал Синана, сказав:

– Это – вовсе не речи пьяного человека. В стране султана Сулеймана справедливость воистину неподкупна, судьи, вынося приговоры, опираются лишь на законы и не видят никаких различий между богатыми и бедными. Там никого не принуждают отрекаться от своей веры; более того, христиане и евреи пользуются такими же правами, как и мусульмане. Греческий патриарх, например, часто имеет ранг визиря[13] и занимает высокий пост в Диване[14]. Недаром в Великую Порту бегут из всех стран недовольные, преследуемые и те, с кем обошлись несправедливо. И все они находят здесь приют. Да будет же благословен султан Сулейман, солнце народов, повелитель обеих частей света.

Синан горячо подхватил песни Абу эль-Касима в честь великого султана, а я смотрел на них обоих, пребывая в глубоком убеждении, что вижу перед собой людей совершенно пьяных, ибо не мог поверить и половине их слов. Но Синан разложил большую карту и показал мне берега Испании, Италии и Греции, а также находящееся по другую сторону моря побережье Африки. Потом он ткнул пальцем в остров Джербу и в Тунисский султанат, в город Алжир и в остров Джерджели, где Хайр-эд-Дин собирал свой флот. А потом Синан сказал:

– Род Хафсидов владея этими берегами триста лет, и время их могущества, тянувшееся слишком Долго, сейчас подходит к концу. Султан Мухаммед из династии Хафсидов, сладкоречивый старец, правящий в Тунисе, связан союзом с проклятым императором христиан. Род Мухаммеда владел также Алжиром, пока великий Хайр-эд-Дин со своими братьями не изгнал его оттуда и не принял покровительства Блистательной Порты. Но вероломные Хафсиды обратились за помощью к императору, и оба брата Хайр-эд-Дина пали в боях с испанцами и берберами, а Алжир вновь перешел под власть Хафсидов. В благодарность за поддержку они позволили испанцам построить у входа в порт мощную крепость, которая теперь доставляет нам массу неприятностей во время наших морских вылазок против неверных. Таким образом кровожадные Хафсиды превратились во врагов султана и перестали упоминать его имя в пятничных молитвах в мечетях. Заключив же союз с неверными н позволив испанцам укрепиться в порту Алжира, Селим бен-Хафс истощил терпение Аллаха, с которым Тот в безграничной милости своей прощал его грехи.

– В христианских странах говорят, – заметил я, – что король Франции заключил союз с султаном, чтобы противостоять императору. Как же это может быть, что великий султан взял в союзники неверного, и должен ли, по-твоему, этот союз тоже считаться позорным?

Гость и хозяин быстро переглянулись, и еврей Синан ответил:

– Мы ничего не знаем об этом, но султан Сулейман, разумеется, может оказать поддержку королю Франции, если тот покорнейше попросит его о помощи. Ибо такие союзы заключаются с самыми добрыми намерениями – чтобы подорвать могущество императора, властители же Туниса и Алжира, наоборот, ищут у Неверных поддержки, чтобы воевать против Хайр-эд-Дина и султана, а это совсем другое дело!

– Но не хотите же вы, чтобы я отправился голыми руками завоевывать Алжир для султана, которого даже не знаю?

Оба расхохотались, радостно хлопая друг друга по плечам. Лица моих собеседников раскраснелись от вина, и хозяин с гостем принялись наперебой кричать:

– Этот хаким – великий хаким, и его соколиные очи видят даже то, что скрыто от глаз простых людей. Именно этого мы и хотим от тебя, именно это тебе и поручаем. Ты должен прибыть в Алжир и голыми руками завоевать его для султана, а также объявить властителем этого города великого Хайр-эд-Дина, чтобы тот мог изгнать испанцев и установить на истерзанных берегах Африки прочный мир. И тогда испанцы уже не смогут мешать нашим столь угодным Аллаху морским вылазкам.

– Если я, по-вашему, хаким – лекарь, то решительно запрещаю вам продолжать пить вино, ибо разум ваш совершенно замутился. Разве Алжир – не громадный и мощный город, окруженный неприступными стенами?

– Именно так! – воскликнули они хором. – Алжир – самый прекрасный город на берегах этого лазурного моря! Алжир – сверкающий бриллиант, который предводитель наш Хайр-эд-Дин мечтает прикрепить к полумесяцу, сияющему на тюрбане Сулеймана, и снискать тем милость великого султана. В Алжире находятся великолепный дворец и дивная мечеть[15], с которой могут соперничать лишь мечети Каира. А охраняет город испанская крепость, возведенная на острове Пеньон; она прикрывает все подходы к порту и очень мешает нашим кораблям!

Я стащил с головы тюрбан, принялся рвать на себе волосы и кричать:

– Какое проклятие тяготеет надо мной?! Почему я всегда должен натыкаться на безумцев, которые либо насмехаются надо мной, либо требуют от меня невозможного?!

Но Абу эль-Касим успокоил меня и сказал:

– Наоборот, перед тобой открывается возможность совершить великие дела, которые тебе зачтутся!

А еврей Синан добавил:

– Мы, в поте лица зарабатывающие в море хлеб насущный, слабы и беспомощны поодиночке. Ибо слишком грозные тучи собираются над этим благословенным морем, самая же страшная из всех наползает с запада, из Испании. И мы должны объединить наши силы и заложить основы нашего морского могущества, а также заручиться поддержкой султана Сулеймана и добиться того, чтобы он провозгласил Хайр-эд-Дина бейлербеем Алжира. И тогда мы пошлем ему почетный халат и бунчук. Такова суть дела. Но только сначала нам надо заполучить город Алжир, чтобы построить там арсенал и иметь надежные тылы во время наших морских походов.

Вот так пираты посвятили меня в свои тайные планы. И люди эти вовсе не ошибались в своих расчетах, ибо в душе я вынужден был признать, что лучшего момента для осуществления своих замыслов корсары выбрать не могли. Император вел ожесточенную войну с королем Франции, римским папой и Венецией. Вдобавок он распылял свои силы, легкомысленно посылая бесценные суда к берегам новых заморских земель, так что пираты вполне могли в это время создать собственное государство, если бы только сумели захватить Алжир и превратить этот порт в свой надежный оплот на море. Лично я не испытывал ни малейшей симпатии к императору, хотя и помогал ему завоевать Рим. Но рисковать головой ради победы Хайр-эд-Дина мне совершенно не хотелось. И потому, чувствуя глубокое отвращение к планам Синана и Абу эль-Касима, я сказал:

– Так снарядите же флот, храбро атакуйте врага, как подобает настоящим мужчинам, и завоюйте султану Алжир! Момент сейчас для этого самый благоприятный, и я ничуть не сомневаюсь, что султан с превеликим удовольствием одарит вас почетными халатами, а может, и бунчуками.

Они снова начали кричать, перебивая один другого:

– Нет, нет, так действовать нельзя, жители Алжира должны сами свергнуть своего султана и провозгласить Хайр-эд-Дина властелином города. Иначе же все кончится бессмысленным кровопролитием, а мы будем лишь напрасно биться головой о стену и опозоримся на весь свет! Ибо мы не настолько сильны, чтобы взять Алжир без долгой осады, да вдобавок тылам нашим будут угрожать враждующие с нами племена берберов. Все это известно нам слишком хорошо, поскольку однажды мы уже предпринимали такую попытку.

А Абу эль-Касим добавил:

– Ты отправишься со мной в Алжир, где я держу лавку, в которой продаю алжирским женщинам помады, туши и благовония. Там с моей помощью ты быстро прославишься среди правоверных как искусный врачеватель. Не сомневаюсь, что тебе будет сопутствовать удача – судя по тому, с какой легкостью ты излечил нас сегодня от наших недугов. Кроме того, ты будешь, учиться в медресе, и мы сделаем тебе обрезание, чтобы снискать доверие твоих наставников. Твой же брат будет зарабатывать себе на хлеб, участвуя в состязаниях борцов на базарной площади. И если он и впрямь так силен, как нам кажется, то скоро прославится, и слухи о нем дойдут до султана Селима из рода Хафсидов. И тогда сей кровавый тиран призовет твоего брата к себе, чтобы самолично оценить его искусство. И наконец, девица-христианка, глаза которой подобны разноцветным драгоценным камням, станет смотреть на песок, чертить на нем пальцем линии и предсказывать разные нужные и полезные вещи.

Не веря своим ушам, я воскликнул:

– Значит ли это, что ты не собираешься разлучать меня с братом и что мы возьмем с собой и Джулию? И мне не надо будет расставаться с моим псом?

Еврей Синан согласно закивал и, подобрев от вина, ответил:

– Так велела мне поступить священная книга. И если нам повезет, то тебя ждут новые дела, по сравнению с которыми это первое поручение – лишь легкое испытание твоей верности.

Я язвительно расхохотался, а потом проговорил:

– Твои последние слова вовсе не вдохновили меня на то, чтобы осуществлять ваши замыслы. Ведь даже если мне это удастся, то ты станешь поручать мне новые и еще более трудные задания. Так я буду голыми руками таскать для других каштаны из огня, пока сам не сгорю дотла. Да и что ты знаешь о моей верности? А может, прибыв в Алжир, я сразу отправлюсь к султану Селиму и выдам ему все ваши планы?

Синан окаменел и, сверля меня своим единственным глазом, сказал:

– Пленник, возможно, это и доставило бы тебе недолгую радость. Но горе, которое быстро придет ей на смену, будет куда больше, ибо рано или поздно ты окажешься в руках у Хайр-эд-Дина, и он повелит выпотрошить тебя живьем и поджарить на медленном огне.

Но Абу эль-Касим примирительно поднял руку и промолвил:

– Не гневайся, Синан! Это мое дело – читать в душах людских, и я уверяю тебя, что Микаэль меня не предаст. И если когда-нибудь, въезжая в Алжир, ты увидишь мою голову, выставленную на городской стене, не обвиняй Микаэля в измене. И не спрашивай, откуда я это знаю, ибо я не смогу тебе этого объяснить. И мне неизвестно, понимает ли сам Микаэль, отчего это так.

Его слова потрясли меня – и я подумал, что до сих пор ни разу в жизни никто не имел причин доверять мне, хотя намерения мои всегда были самыми благородными.

– Я всего лишь раб, – отозвался я, – но если Абу эль-Касим считает меня человеком, достойным доверия, то я постараюсь преданно служить ему. Ответьте мне еще только на один вопрос. Может ли раб сам иметь раба?

Вопрос мой очень удивил их, но Синан мне тут же ответил:

– Разумеется, раб может иметь рабов, если занимает высокое положение. Но и рабы раба являются собственностью его господина.

Ответ этот чрезвычайно меня обрадовал, и я сказал:

– На все воля Божья, и если суждено мне погибнуть, храня верность господину моему, значит, это предначертано свыше – и ничего тут не поделаешь. Не слишком меня заботит и награда, которую получу я за свои труды, но надежда скрашивает и облегчает жизнь. Так прояви же благородство, Синан, господин мой, прояви же щедрость и великодушие – обещай отдать, мне рабыню твою Джулию, если сумею я исполнить твое поручение, в чем, впрочем, сильно сомневаюсь.

Синан погладил тонкими пальцами бороду и проговорил:

– Пленник, да кто ты такой, что осмеливаешься ставить мне условия?

– Я вовсе не ставлю тебе никаких условий, – удивленно возразил я. – И посулы твои не прибавят ни капли к верности моей и усердию. И я даже не убежден, что это пойдет мне на пользу; хорошенько подумав, я, скорее, опасаюсь, что это, наоборот, принесет мне только вред. Но, несмотря ни на что, я покорнейше прошу тебя подарить мне Джулию. Обещай мне это!

Синан погрустнел, перевернул пустой кувшин вверх дном и сказал:

– Я готов разрыдаться от собственной щедрости! Ведь девица эта – действительно несравненное сокровище. Она уже даже немножко растолстела с тех пор, как ее стали каждый день кормить кукурузой. И вскоре живот ее будет подобен наимягчайшей подушке, груди – овечке, что вот-вот родит близнецов, а пупок – золотой чаше. И все это обещаю я тебе в великой доброте и щедрости своей. Тебе, Микаэль, дорогой мой невольник! В тот день, когда Хайр-эд-Дин войдет как победитель в распахнутые ворота Алжира, девушка станет твоей, клянусь в том при свидетелях – и пусть утащит меня шайтан, если отступлюсь я от своего слеша!

От переполнявших его чувств он прослезился и крепко обнял меня, а потом и Абу эль-Касим прижал меня к груди. Затем Синан отбросил ногой бесценный ковер, ухватился за железное кольцо, вделанное в одну из мраморных плит пола, и с огромным трудом поднял ее, открыв маленький тайничок. Забыв о собственном достоинстве, Синан распластался на полу, как червяк, и вытащил из тайничка новый кувшин вина.

Что было потом, я помню слабо. Знаю только, что, когда мы проснулись на следующее утро, я лежал, сжимая зубами пятку Абу эль-Касима, а рукой – бороду Синана, и пробуждение это, должен заметить, было не слишком приятным.

Но еврей Синан быстро высвободил бороду из моих пальцев и отвел нас в баню, держась руками за голову и взывая к Аллаху. В бане я постепенно пришел в себя, а после массажа почувствовал себя настолько довольным жизнью, что почти поверил, будто события вчерашнего дня были всего лишь дурным сном. Но вскоре Синан вернул меня с небес на землю, напомнив, что пора собираться в путь.

В сумерках Абу эль-Касим привел нас на маленькое суденышко, которое ожидало его в порту. С нами была и Джулия, скрывшая лицо под вуалью и слишком гордая, чтобы перемолвиться с нами хоть словом. Дождавшись попутного ночного ветра, мы вскоре вышли в море – и Абу эль-Касим покинул Джербу так же тихо и незаметно, как и появился на этом острове.

Я со страхом вглядывался в темноту и осторожно ощупывал свою шею. Никогда еще не казалась она мне такой тонкой, и я с тоской думал о тех опасностях, в пучину которых – вопреки всем самым лучшим моим намерениям – вновь бросила меня моя злая судьба.

Книга вторая

ОСВОБОДИТЕЛЬ ПРИДЕТ С МОРЯ

Раб великого султана

1

Мы взяли курс на Алжир, однако прямо в порт не пошли, ибо Абу эль-Касим предупредил нас, что испанцы из крепости обычно задерживают и досматривают суда. Потому мы и сошли на берег довольно далеко от порта, и вскоре оказалось, что не одни мы пробираемся с товарами в город кружным путем. В тихой бухточке мы наткнулись на множество мелких суденышек, владельцы которых громко возмущались и на чем свет стоит ругали Селима бен-Хафса и испанцев, мешающих честным купцам вести свои дела.

С судов на берег сводили христианских пленников со связанными за спиной руками, выгружали пиратскую добычу – завернутые в циновки тюки, где вместо клейма таможни виднелись бурые пятна крови. При виде этих явных следов насилия мое сердце сжалось от боли.

Абу эль-Касим устроил нас на ночлег в бедной крестьянской лачуге, темнокожий и молчаливый хозяин которой был его доверенным лицом. Утром Абу эль-Касим нанял осла, навьючил его двумя огромными корзинами и велел Джулии сесть верхом. Потом принялся долго и настойчиво уговаривать берберов провезти среди их поклажи и его товары. Берберы наконец согласились и погрузили на ослов, лошадей и верблюдов часть доставленных на нашем корабле тюков и кувшинов. Никогда в жизни не приходилось мне видеть человека более достойного презрения, чем Абу эль-Касим, который, заламывая руки, рвал на себе грязное платье и умолял чернокожих погонщиков пожалеть его, несчастного бедняка, и спасти товары от алчного и хитрого Селима бен-Хафса.

Все это, разумеется, было сплошным притворством, ибо поближе к городу Абу эль-Касим стал поучать меня:

– Дела наши слишком опасны, сын мой Микаэль, чтобы заниматься ими долго. Слишком скрытничать тоже не стоит – мести тогда не избежать. А вот шум и крики, наоборот, не помешают. Лучше сносить оскорбления и ругань, чем лишиться головы. Потому-то я и произвожу столько шума, и многие в Алжире знают меня, а дети бегут за мной, высмеивал и показывая пальцами. Сколько раз меня наказывали за всякие штучки и бездарные попытки обмануть, одурачить сборщиков пошлин султана Селима бен-Хафса. Теперь они снова меня поймают, это точно, и к всеобщей радости конфискуют часть моих товаров. Но так уж заведено и таков порядок вещей, и с этим надо смириться. Зато самые лучшие и дорогие товары, как всегда, попадут в мою лавку – ведь я не дурак и отлично знаю правила игры. Было бы неплохо, если бы твой брат, такой сильный и дородный мужчина, оплевал меня. Кто после этого станет уважать человека, над которым издеваются его собственные рабы?

Шагая рядом с Абу эль-Касимом, я все время смотрел по сторонам, любуясь и восхищаясь красотами окрестностей Алжира. Вокруг города раскинулись роскошные сады с множеством фруктовых деревьев, а на горных склонах виднелись бесчисленные мельницы – явное свидетельство благополучия Алжира. Сбегая по склону прямо к голубому морю, город в кольце мощных крепостных стен и глубокого рва сиял на солнце ослепительной белизной. На самой вершине холма стены образовывали треугольник, в одном из углов которого высилась круглая сторожевая башня, господствовавшая над городом и портом.

У восточных городских ворот царила невероятная толчея. Стражники, ловко орудуя палками, пропускали в город крестьян, задерживая всех чужаков, чтобы проверить их товары. Абу эль-Касим приказал нам следовать за ним, не отставая ни на шаг, прикрыл лицо полой халата и, шепча суры из Корана, попытался проскользнуть в ворота. Однако стражники тут же заметили его, безжалостно схватили, дернули за полу и открыли его лицо. Никогда я не видел человека более удивленного и смущенного грубым поведением стражи, чем Абу эль-Касим в этот момент.

Он проклинал день, когда впервые увидел свет Божий, и громко вопил:

– Лучше бы мне не родиться! Почему вы столь безжалостно преследуете меня, несчастного бедняка, что беднее самого бедного нищего? Из-за вас я вскоре потеряю веру в милосердие всемогущего Аллаха!

Стражники, смеясь, воскликнули:

– Да это же наш старый знакомый, Абу эль-Касим! А ну-ка показывай свои товары и плати пошлину, не то потеряешь все – ты об этом прекрасно знаешь! – показывай все, что привез!

Тыкая пальцем в Антти и показывая на меня и Джулию, восседавшую на осле, Абу эль-Касим, горько рыдая и причитая, ответил:

– Разве не видите, бессердечные люди, что везу я лишь этих двух петухов и одну курочку!

Но стражникам было не до шуток – в воротах напирала толпа, все прибывавшие в город крестьяне ругались, кричали и проклинали вечную толчею и жуткие беспорядки при въезде в город. Таможенникам ничего не оставалось, как провести нас в караульное помещение. Подталкиваемый Абу эль-Касимом, я резко развернулся и закатил ему звонкую оплеуху, громко восклицая:

– Как ты обращаешься со своим бесценным ученым рабом, паршивый недоумок!

Абу эль-Касим поднял руку, словно собираясь ударить меня, но я угрожающе глянул на него, и он опустил руку, весь сник и стал жалобно причитать:

– Вот до чего дошло! Даже мой собственный раб осмеливается кричать на меня. Видно, Аллах покинул меня, послав в наказание за грехи такого слугу.

Вскоре Абу эль-Касим предстал перед начальником таможни и без малейшей запинки перечислил товары, за которые готов был заплатить пошлину и которые писарь тщательно занес в свою толстую книгу. После этого Абу эль-Касим заявил:

– Как вы сами знаете, я человек кристально честный и никогда в жизни никого не обманывал. Клянусь, что больше мне вам предъявить нечего, а в знак уважения примите три эти золотые монеты – последнее, что у меня есть…

Начальник и писарь остались довольны, с улыбкой принимая золото, и тут я понял, что в городе, где чиновники так открыто берут взятки, о порядке и речи быть не может.

Тем временем Абу эль-Касим направился к выходу и, переступая порог, вдруг выронил из широкого рукава большой, величиной с кулак, кусок амбры. Все караульное помещение сразу же заполнил чудесный аромат.

Лицо Абу эль-Касима посерело, и даже я сразу поверил в охвативший его ужас, когда торговец, заикаясь, пробормотал:

– Клянусь тебе, Гассан, я и вправду совсем забыл об этом кусочке амбры – да еще и о полуслепом верблюде, который следует за нами с корзиной зерна. В зерне я спрятал три кувшина отменного вина, да простит мне Аллах этот обман! Но я прошу тебя, позволь верблюду войти в город и загляни вечером ко мне, чтобы спокойно поговорить о делах, как подобает истинным друзьям. Шайтан нашептал мне на ухо, и я купил этих презренных рабов, потому и лишился последних денег. В залог моих честных намерений прими пока этот кусочек амбры, и пусть Аллах отблагодарит тебя за доброту и снисходительность.

Начальник таможни презрительно улыбнулся, однако согласился принять приглашение Абу эль-Касима и даже вернул ему амбру, заявляя, что аромат благовония испортил воздух в караульном помещении.

Оказавшись наконец на узенькой улочке, Абу эль-Касим проворно вскарабкался на плечи Антти, сжал ногами шею своего раба и громко воскликнул:

– Посторонитесь, дайте дорогу благодетелю бедняков Абу эль-Касиму, возвратившемуся из путешествия, которое благословил Аллах!

Несчастному Антти пришлось тащить на спине орущего во все горло Абу эль-Касима, что, разумеется, привлекало к нам всеобщее внимание, и вскоре вслед за нами уже бежала ватага весело галдящих ребятишек, а сквозь оконные решетки множество любопытных глаз провожало нас до самого порта, где находилось жилище нашего хозяина.

Видавшая виды глиняная развалюха, гордо именуемая домом, и лавка с полусгнившими и оттого источавшими жуткую вонь продуктами были наглухо заколочены. Расположившись во внутреннем дворике дома, полоумный глухонемой раб сторожил владения Абу эль-Касима. Взволнованно жестикулируя, непонятно мыча и беспрестанно целуя край грязного халата хозяина, раб пытался поведать обо всем, что происходило, пока Абу эль-Касима не было в городе. Я же все удивлялся, каким это образом Абу эль-Касиму удалось снискать столь глубокую и искреннюю любовь и преданность раба, у которого не было даже имени, ибо он не мог слышать окликов, призывавших его. И почему, несмотря на неловкость калеки, который постоянно разбивал посуду и готовил отвратительную пищу, Абу эль-Касим относился к нему приветливо и ласково. Заметив мое удивление, хозяин объяснил:

– Лучшего слуги мне не найти. Наши дела не терпят лишних ушей, а он ничего не слышит, к тому же он еще и немой, поэтому не проболтается, увидев что-нибудь необычное, странное или даже подозрительное.

Джулия, переступив порог убогого жилища и обнаружив внутри глиняный пол и две крохотные, кое-как обставленные комнатки, не смогла скрыть горького разочарования и стала громко причитать, отбросив с лица вуаль, а вместе с ней и свою гордость. Абу эль-Касим попытался утешить красавицу, нежно обнимая ее за плечи, а глухонемой раб, напуганный плачем и отчаянным выражением лица девушки, бросился перед ней на колени, касаясь лбом грязного земляного пола. Джулия пнула красной туфелькой раба в лицо, резко дернула плечом, сбрасывая руку Абу эль-Касима, и воскликнула:

– Продай меня на невольничьем рынке любому, кто захочет купить меня, но не прикасайся ко мне, ибо не вынесу я такого обращения, если же ты попытаешься лишить меня чести, я перережу тебе горло.

Абу эль-Касим возвел руки к небу, но глаза его хитро блестели, когда он отвечал:

– О свет моих очей, госпожа сердца моего, почему ты столь безжалостна ко мне? Кажется, я поступил опрометчиво, покупая тебя у еврея Синана. Но ты произвела на меня большое впечатление своей красотой и разноцветными глазами. Однако, как мне сейчас думается, Синан обманул меня, превознося твой покладистый характер и заверяя, что ты умеешь предсказывать будущее, чертя линии пальцем на песке.

Джулия ошарашенно уставилась на него, забыв о причитаниях, и промолвила:

– Он и в самом деле учил меня чертить линии пальцем на песке и говорить, что мне там видится. Однако Синан ни словом не обмолвился о ворожбе и предсказаниях.

Тут Абу эль-Касим посмотрел на нее внимательно и решительно заявил:

– Ну что ж, пусть будет так. И для меня ты тоже будешь чертить линии пальцем на песке, моя принцесса, и говорить, что видишь, ибо ты прекраснее и нежнее луны, а речь твоя слаще меда.

Он шагнул за порог дальней комнаты, жестом приглашая нас следовать за ним, и вскоре мы оказались в большом и темном, заставленном всяким хламом чулане. Освобождая проход, Абу сдвигал в стороны огромные жбаны с зерном и объемистые тюки, а когда откатил из-под стены несколько тяжелых бочек, перед нами вдруг возникла узкая дверь. Абу эль-Касим повернул ключ в замке, открыл дверь, и мы очутились в обширной комнате, стены и пол которой покрывали бесценные ковры, а изысканное и роскошное убранство дополняли медные и латунные кувшины, украшенные искусной резьбой, и, всякая другая дорогая домашняя утварь. Хозяин дома раздвинул шторы на противоположной от входа стене, открывая нашему взору кованую железную дверь-решетку, ведущую в альков, где стояло широкое удобное ложе, а рядом с ним – пюпитр с раскрытым Кораном. Из множества складок своего платья Абу эль-Касим извлек еще один ключ, открыл решетчатую дверь и, проходя в альков, зажег небольшую кучку мирры, голубоватый благоухающий дымок которой вскоре заполнил помещение. Тем временем хозяин подошел к окованному железом сундуку и достал из него большие отрезы прекрасного бархата и парчи, серебряную посуду и несколько золотых кубков и чаш. Только теперь я догадался, что таким образом Абу эль-Касим пытается польстить самолюбию Джулии.

И в самом деле, Джулию мгновенно покинуло дурное настроение, и девушка с улыбкой заявила, что в этом алькове она, скорее всего, могла бы чувствовать себя уютно, ибо давно уже привыкла обходиться малым и отсутствие многих необходимых вещей ее больше не волнует.

– Дай мне этот ключ, – протягивая руку, требовательным тоном приказала она Абу эль-Касиму, – чтобы я могла закрыть дверь, когда мне захочется побыть одной. Я никому не позволю мешать мне, когда я одеваюсь или размышляю, портить мне настроение или же будить среди ночи, и ты, Абу эль-Касим, глубоко заблуждаешься, если считаешь, что я разрешу тебе делить со мною ложе.

Хозяин дома сделал вид, что ничего не слышит, поплевал на помутневшую поверхность золотой чаши и принялся усердно тереть ее краем своего платья, пока чаша не засияла прежним блеском. Потом он подал знак глухонемому слуге, а когда тот принёс свежей воды, Абу эль-Касим добавил в нее настойку из душистых трав, и прохладный напиток приобрел восхитительный освежающий вкус. Когда все утолили жажду, Абу предложил нам сесть на роскошные мягкие подушки, принес большой медный таз и, собственноручно насыпав в него мелкого песка, обратился к девушке:

– Не сердись на своего слугу, жестокая Джулия! С тех пор, как Синан рассказал мне о твоем непревзойденном искусстве, я терпеливо ждал подходящей минуты и теперь прошу тебя, взгляни на песок своими чудесными глазами, коснись его пальцем и скажи, что открылось твоему всевидящему взору.

Ароматный дымок благовоний ласкал мое обоняние, крепкий напиток приятно согревал меня, и, сидя по-турецки на мягкой подушке, я вдруг ощутил странную сонливость. Даже мой песик, уткнувшись носом в передние лапы, тихонько вздыхал и посапывал в полумраке комнаты, в каждом углу которой тускло блестели серебряные и золотые предметы небывалой красоты. Джулия, видимо, тоже почувствовала приятную истому, ибо больше не противилась просьбам Абу эль-Касима и наклонилась над тазом, рассеянно чертя пальцем на песке непонятные линии. Вдруг она заговорила:

– Вижу дороги, города и бескрайнее море. И вижу трех мужей. Первый из них – тощий и безобразный, как обезьяна. Второй – крепкий и сильный, как крепостная башня, но головка у него крохотная, как голубиное яйцо. А третий – похож на козла с маленькими, очень маленькими, но острыми рожками.

Поначалу я думал, что Джулия говорит все это, чтобы посмеяться над нами, однако голос ее постепенно приобретал какое-то странное, неземное звучание, девушка всматривалась в песок, как зачарованная, а ее пальцы, непроизвольно двигаясь, чертили на песке линии и фигуры, Абу эль-Касим медленно раскачивал чашу с благоухающей миррой и тихо шептал:

– Далила, Далила, по-христиански Джулия, говори, что видишь на песке?

Гладкий лоб Джулии внезапно избороздили глубокие морщины, девушка застонала, и из уст ее послышался чужой, хриплый голос;

– Песок багровеет от крови. Вижу кипящий котел и людей в нем: воинов, корабли и знамена. Вижу тюрбан, падающий с мертвой головы с отвисшей челюстью. Вижу множество судов, которые в грохоте пушечных залпов заходят в порт.

– Освободитель приближается с моря, – тихо произнес Абу эль-Касим. Он еще несколько раз повторил эти слова, а потом заявил тоном, не терпящим возражений: – Это очень важно, Далила. Ты видишь захватчика на троне, богохульника, который напрочь забыл все заветы Аллаха. Но ты видишь также, как тюрбан катится с его мертвой головы, и видишь освободителя, который придет с моря, прежде чем созреют фиги.

Джулия быстро чертила пальцем на песке непонятные фигуры, а чужой голос, говорящий ее устами, набирал силу. Теперь девушка громко и издевательски восклицала:

– О Абу эль-Касим, человек в обличье ишака! Зачем окровавленными стопами топчешь ты тысячи троп, ежели лишь одна из них ведет к твоей цели? Ты – как рыба в сетях Бога, чем больше трепещешь, тем крепче затягиваются твои путы. Твоя судьба – всего лишь отражение в воде, спокойная поверхность которой вскоре всколыхнется под рукой играющего ребенка. Зачем ты обманываешь себя, зная, что не будет тебе покоя, сколько бы раз ты ни бежал от самого себя и сколько бы раз ни менял свое обличье?

Абу эль-Касим ошалело огляделся по сторонам и, не в силах сдержать отчаяния и испуга, громко закричал:

– О Аллах! Устами этой женщины говорит злой дух, и воистину у нее дурной глаз!

Несмотря на сопротивление Джулии, он вырвал у нее из рук таз с песком, в который она вцепилась мертвой хваткой. Затуманенные глаза сверкали на бледном лице красавицы, как два разноцветных драгоценных камня, и девушка все еще пребывала в дивном плену странных видений, пока Абу эль-Касим не встряхнул ее за плечи и не повернул несколько раз голову Джулии вправо и влево. Только тогда взгляд девушки стал более осмысленным, она внезапно вскочила с места, закатила Абу эль-Касиму звонкую пощечину и оказала:

– Никогда больше не прикасайся ко мне, грязная обезьяна, и не пытайся воспользоваться моей беззащитностью, когда я сплю с открытыми глазами. Со мной часто так происходит, когда я черчу пальцем линии на песке, да и раньше такое со мной случалось, если я долго всматривалась в собственное отражение в воде или же заглядывала в глубокий колодец. От этого странного сна я испытываю удовольствие, более того – мне кажется, что я наконец освободилась от своего проклятия. В это время я запрещаю тебе приставать ко мне со своей грязной похотью, ибо тогда я очень устаю и мне необходимо отдохнуть.

И она вытолкала нас из алькова.

2

Абу эль-Касим дал нам несколько старых циновок и велел найти себе в доме удобное место для ночлега, и, пока мы устраивались, сам он отправился в город по делам. Времени у нас было достаточно, чтобы осмотреть его жалкое жилище, а когда мы закончили знакомиться с владениями Абу эль-Касима, глухонемой слуга принес солому для наших тюфяков и с большим рвением принялся прислуживать нам. Вечером он сварил кашу и отрезал от бараньей туши несколько крохотных кусочков мяса, чтобы зажарить их на вертеле. Заметив эти приготовления к ужину, Антти грустно покачал головой, мягко отстранил глухонемого слугу, развел в очаге приличный огонь, подвесил над ярко вспыхнувшим пламенем громадный котел и положил в него все мясо и жир, которые нашел в доме. Несчастный раб в отчаянии хватался за голову и носился вокруг повара, пытаясь спасти хоть немного хвороста и кизяка, которые мой брат щедро подбрасывал в огонь, готовя для нас ужин, а когда Антти отхватил половину от случайно найденной в чулане бараньей туши и принялся заполнять котел мясом, слуга, рыдая, повис у него на руке. Однако Антти продолжал заниматься своим делом, не обращая на раба ни малейшего внимания.

Внезапно со двора послышался собачий лай, и, выскочив из дома во двор, я увидел моего песика Раэля, со всех ног удиравшего от двух черных разъяренных кур, которые гнались за ним, кудахтали и клевали его куда попало. Песик, жалобно скуля, прижался к моим ногам, и только тогда я заметил, что у него из израненного носа капает кровь. Я страшно рассердился – ибо Раэль был существом спокойным и безобидным и никогда не трогал домашних птиц, – схватил палку и бросился на черных разбойниц, в чем храбро помогал мне мой Раэль. Антти, весело покрикивая, подбадривал нас, пока нам не удалось наконец загнать кур в угол двора и свернуть им там шеи.

Шум и крики привлекли к нам внимание соседей, и на улице вскоре собралась изрядная толпа зевак. Тем временем Антти схватил умерщвленных кур и бросил их глухонемому слуге, приказав ощипать, почистить и сварить сих птиц. Несчастный раб сходил с ума от горя и отчаяния, обильно поливая слезами черные перья кур, но покорно выполнил приказ. Я жалел беднягу, хотя считал, что чем скорее он привыкнет к новым порядкам в доме, тем лучше для него.

Уже смеркалось, когда Абу эль-Касим наконец вернулся из города. В тот же миг с вершины минарета прозвучал хриплый голос муэдзина, призывающий правоверных к молитве. Абу эль-Касим быстро окунул пальцы в чашу с водой, стряхнул несколько капель на свои ступни, запястья и лицо, проворно развернул и расстелил на полу коврик и приступил к молитве. Я тоже опустился на колени и стал отбивать поклоны, касаться лбом пола и точно подражать нашему хозяину.

После молитвы Абу эль-Касим жадно втянул носом запах еды и сказал:

– Да благословит Аллах эту пищу! Приступим к трапезе!

Мы сели в круг на полу, а вскоре к нам присоединилась и Джулия, позевывая и сладко потягиваясь. Увидев котел, который притащил Антти, Абу эль-Касим снова вдохнул запах еды, скривился, словно надкусив кислое яблоко, и с негодованием заметил:

– Я не собираюсь кормить всех нищих в нашем квартале, а мы – не отряд голодных янычар, чтобы за один присест проглотить все это. Кто повинен в этой непростительной ошибке? Впрочем, сегодня, в первый вечер после нашего возвращения домой, мне не хочется ругать и бранить вас, однако предупреждаю: впредь такого расточительства не потерплю!

Он первым протянул руку к котлу и проворно вытащил оттуда куриную ножку. Несказанное удивление изобразилось на его лице, когда он, дуя на кончики пальцев, чтобы не обжечься, внимательно рассматривал кусочек птицы.

– Воистину Аллах велик, – в конце концов промолвил Абу эль-Касим. – Он и сотворил это чудо. Кусок баранины обернулся в котле куриной ножкой.

Глухонемой раб отчаянно замахал руками, замычал и показал пальцем на меня, Антти и мою собаку, которая сидела рядом со мной, смиренно дожидаясь остатков пищи. Слуга хватался за голову, рвал на себе волосы, а потом упал на колени и посыпал голову горстью земли. Только теперь Абу эль-Касим понял, в чем дело, и, мгновенно лишившись аппетита, горько разрыдался.

– Да обрушится на ваши головы проклятие Аллаха! – в сердцах воскликнул он. – В вас вселился шайтан, раз вы осмелились лишить жизни моих курочек, Мирму и Фатиму. А ведь я довольствовался по утрам куском хлеба и одним вареным яичком, ибо всем известно, что обильная и жирная пища лишь расслабляет человека и пробуждает в его теле порочные страсти. О мой курочки, мои любимые птички! Вы несли прекрасные коричневые яички! Сколь безвременно и жестоко оборвались ваши жизни, дорогие мои Мирма и Фатима!

Слезы потоками текли по щекам Абу эль-Касима, обильно смачивая его реденькую бородку, и Антти почувствовал себя виноватым. Ведь он вовсе не хотел огорчать нашего хозяина.

Но я не испытывал неловкости, а, наоборот, разозлился не на шутку.

– Никогда больше не проклинай нас, Абу эль-Касим, – резко высказал я свое негодование. – Во всем виноваты твои хищные куры – они набросились на моего Раэля, который и мухи не обидит, и чуть не заклевали его до смерти, – поэтому я сам свернул им шеи. Если тебе не нравится наш ужин, можешь не есть! Никто тебя не заставляет!

Отирая слезы со своей козлиной бородки, Абу эль-Касим повздыхал еще немного, но, увидев, что котел стремительно пустеет, забыл о горе и поспешно потянулся за мясом. Наевшись до отвала, торговец с довольным видом похлопал себя по животу и сказал:

– Никогда не ел ничего более вкусного в своем собственном доме. Но если вы будете ежедневно устраивать такие пиры, то за месяц пустите меня по миру, да, да, я непременно стану нищим!

Тут неожиданно вмешался Антти.

– Какой прок от слуг, – вкрадчиво произнес он, – тощих, как скелеты, и побирающихся на улицах? Лучше сразу договоримся: ты даешь нам в день полбарана и мешок крупы; мы будем довольны, и тебе – никаких забот.

Абу эль-Касим тут же схватился за голову и запричитал, но вскоре успокоился и, в задумчивости теребя свою бороденку, в конце концов согласился на наше предложение. Был уже поздний вечер, все мы очень, устали и с радостью отправились спать.

Ночь прошла спокойно, а утром, сразу после молитвы, хозяин пригласил нас прогуляться по городу, показать нам удивительные улицы и дома и полюбоваться красотами Алжира.

Богатый город теснился в кольце мощных крепостных стен, а расположенные на вершине холма переулки оказались столь узкими, что два человека с трудом могли там разминуться. В Алжире жили представители почти всех народов христианского и мусульманского миров, встречались также евреи и греки. Иногда в толпе попадались на глаза и дикие жители пустыни – наездники, прятавшие лица в складки обширных темных бурнусов.

Город славился прекрасными зданиями, окруженными великолепными оградами, имелись тут и общественные бани, доступные для всех, независимо от вероисповедания, цвета кожи и состояния посетителей, к тому же услуги в этих банях были очень дешевы. На вершине холма располагалась крепость Селима бен-Хафса со множеством строений, виднеющихся из-за каменкой стены. По обеим сторонам главных ворот на железных крючьях висели отрубленные человеческие головы и прочие части тел. Но вид разлагающихся на солнце человеческих останков уже давно не привлекал ничьих взоров, зато по-настоящему красивой и достойной всяческого внимания была огромная мечеть с несколькими минаретами, воздвигнутая недалеко от голубого, сияющего солнечными бликами моря. Вход в порт охраняла мощная испанская крепость, стоявшая на острове Пеньон, а вооруженные до зубов испанцы свободно ходили по портовым кварталам; эти люди надменно вышагивали среди мусульман и бесцеремонно расталкивали прохожих, прокладывая себе путь в толпе. Многие мусульмане возмущались, громко выражая свое негодование, ибо согласно Корану правоверным не следует уступать дорогу гяуру, а нужно, наоборот, столкнуть его в придорожную канаву или по крайней мере пнуть на ходу – словом, любым способом помешать пройти мимо.

Во время нашей прогулки нетрудно было заметить, что весь город состоит из кварталов, в каждом из которых проживают люди преимущественно одной профессии. Наш дом находился неподалеку от улицы торговцев пряностями, лекарствами и благовониями, в квартале людей уважаемых и состоятельных, о чем свидетельствовали толпы нищих и калек, целыми днями торчавших тут в ожидании милостыни.

Абу эль-Касим, кроме множества приветствий и благословений, получил свои кувшины и тюки, которые еще вчера прибыли в город вместе с поклажей крестьян и берберов и теперь были надежно спрятаны у его знакомых купцов. Так как приближалось время полуденной молитвы, наш хозяин велел нам поскорее отнести тюки домой, а потом повел нас в великую мечеть. Во дворе святыни мы увидели великолепный мраморный бассейн с прохладной проточной водой. Как повелевает Пророк, мы совершили положенное омовение, после чего, сняв у порога сандалии, прошли в храм. Мраморные полы были устланы бесценными коврами, с высоких сводов на медных и серебряных цепях свисали бесчисленные светильники, а разноцветные колонны поддерживали высокий свод центрального купола. Мы что-то невнятно бормотали, старательно подражая жестам и движениям муллы[16], опускались вслед за ним на колени и касались лбами священных книг. После молитвы Абу эль-Касим повел нас в медресе, школу при мечети, где ученики под руководством седобородых наставников усердно изучали Коран и постигали премудрости науки о традициях предков, а также о правах и обязанностях человека. Абу эль-Касим представил нас древнему седобородому старцу, восседавшему на подушке, предназначенной для учителей, и заявил:

– Уважаемый Ибрагим бен-Адам эль-Маусили! Во имя Милосердного и Всепрощающего прошу тебя, позаботься о двух этих рабах, ибо они обрели веру и желают идти истинным путем.

С тех пор каждый день после обеда мы посещали школу для новообращенных, где постигали арабский язык и знакомились с основами ислама – семью его столпами, корнями и ветвями. И даже по пятницам не полагалось нам отдыхать, ибо мусульмане, хотя и собираются в этот день на молитвы, оставляя все свои дела, не считают пятницу днем праздности. По их мнению, еврейский и христианский обычаи не работать в праздничные дни – это явное язычество, ибо неверные ошибочно считают, будто Бог, сотворив твердь земную, на седьмой день отдыхал после праведных трудов. Впрочем, мусульмане признают, что Бог создал землю, однако, будучи всемогущим, сделал это без всяких усилий. Поэтому даже мысль о том, что Бог мог нуждаться в отдыхе, является святотатственной.

Старый учитель Ибрагим бен-Адам вскоре заметил мою неподдельную тягу к знаниям, истинным кладезем которых является Коран. Старик по-настоящему привязался ко мне, помогая изучать священную книгу, и я часто задерживался у него до позднего вечера, несмотря на то, что другие ученики уже давно отправились по домам. Благодаря своему терпеливому наставнику я начал понимать, что в исламе – вероучении, изложенном в Коране, – существует множество противоречивых течений, которые легко оспорить.

Впрочем, я вынужден был признать, что эти проблемы мусульманского вероучения не лишили меня спокойствия духа, ибо я прекрасно сознавал, что изучаю Коран и ислам с холодной решимостью постичь новую науку, утоляя таким образом свою вечную жажду знаний. Вскоре мне стало ясно, что догматические споры, лицемерие, нарушение постов, ханжество и бессмысленное поигрывание четками не являются исключительным достоянием христиан – они в равной мере присущи и мусульманам.

Жизнь в Алжире текла размеренно и довольно спокойно. Я помогал Абу эль-Касиму в его делах, готовил микстуры и благовония, краски для лица и туши для ресниц, средства для ухода за волосами, используя индиго и хну, которые женским волосам возвращают былую красоту. Из твердо скатанных листочков индиго мы получали краску, которой женщины красили брови в темно-синий цвет, а однажды Абу эль-Касим рассказал мне, что багдадские модницы даже сбривают брови, данные им Аллахом, и для красоты рисуют кисточкой на их месте темно-синие дуги.

Однако самыми ценными из всех ингредиентов Абу эль-Касим считал листья хны, которые ему приходилось закупать в Марокко, где их собирали три раза в год. Мусульманские женщины, независимо от возраста, заваривали хну кипятком, получая зеленую кашицу, которой затем ежедневно протирали лица, чтобы освежать и омолаживать кожу. Из листьев хны получали также краску для ногтей, ладоней и ступней. Абу эль-Касим научил меня добавлять в хну лимонный сок и квасцы, благодаря чему через сутки зеленая кашица приобретала красно-желтый цвет и становилась пригодной для окрашивания ногтей. Краска была устойчивой – держалась целых семь дней. Добавляя в суспензии розовую воду и фиалковую эссенцию, Абу эль-Касим разливал полученные смеси в баночки и флаконы, придумывал для них разные названия и назначал им цену по более или менее звучному наименованию. И надо сказать, что прибыль от продажи этих изделий была весьма высокой. Случалось, что и тщеславные мужчины наведывались в лавку Абу эль-Касима, покупая краску для бород, а светловолосые женщины, подражая венецианской моде, стремились выкраситься хной в огненно-рыжий цвет.

Свои лучшие суспензии и снадобья Абу эль-Касим готовил собственноручно. Он утверждал, что по рецепту, известному лишь ему одному, он может изготовить мазь, способную любой женщине, даже последней блуднице, побывавшей во всех африканских портах, вернуть давно утраченную девственность. В качестве дешевой амбры он продавал смесь морской пенки, черной смолы, белого воска, мускатного ореха и алоэ. Я часто порицал его за то, что он бессовестно обманывает своих клиентов; он же пристально глядел на меня своими блестящими обезьяньими глазками и серьезно отвечал:

– Не упрекай меня в нечестности, Микаэль эль-Хаким. Неужели ты не понимаешь, что люди покупают у меня нечто большее, чем простые мази, бальзамы и всяческие краски? Ведь я торгую мечтой, в которой бедняки нуждаются куда больше, чем люди богатые и счастливые. Стареющим женщинам я предлагаю молодость и уверенность в себе, беднякам продаю дешевую амбру, аромат которой позволяет им почувствовать себя богачами, ибо им никогда не отличить благоухание настоящей амбры от запаха моей. Не упрекай меня за то, что я продаю людям иллюзии, веру в которые сам давно утратил.

Впрочем, вполне возможно, что его бальзамы и краски и вправду помогали людям стать счастливыми. В общем, не мне судить, правильно ли поступал Абу эль-Касим, ибо не мне решать, что человеку во благо – несчастье в реальной жизни или же счастье во лжи.

Во всяком случае, я не отказывался помогать Абу эль-Касиму в его работе, а наоборот, старался изо всех сил – и мне было даже приятно, когда он стал называть меня хакимом – то есть врачевателем. Да, да, я вынужден признать, что это мне льстило. А дело в том, что, пытаясь подобрать мне арабское имя, Абу эль-Касим выписал все буквы моего христианского имени «Mikhael» и составил из них новое имя – эль-Хаким. Удивленный неожиданным результатом своего эксперимента, Абу воскликнул:

– Да разве это не счастливое предзнаменование? В свое время ты, Микаэль-архангел, помог еврею Синану, заставив его обратиться за советом к священной книге. Теперь же эль-Хаким, врачеватель, поможет мне, и это принесет счастье нам обоим.

3

Впервые я увидел султана Селима бен-Хафса в пятницу. Он выехал из своей укрепленной касбы[17] на вершине холма, чтобы принять участие в полуденной молитве в великой мечети на берегу моря, и теперь, восседая на великолепном жеребце, спускался вниз по крутой узенькой улочке. Его сопровождали рабы в пышных дорогих одеждах, а позади шествовали лучники с луками наготове, настороженно озираясь по сторонам, подозрительно обводя взглядами плоские крыши близлежащих домов и внимательно всматриваясь в забранные решетками окна.

На площади у мечети султан, брезгливо морщась, бросил толпе нищих кошель четырехугольных серебряных монет и, не оглядываясь назад, вошел в храм. Лениво прочитав молитвы и таким образом исполнив свой долг имама, султан занял свое место на троне и, устроившись поудобнее, задремал, даже не пытаясь сделать вид, что внемлет словам Корана.

Благодаря тому, что владыка сидел на троне, возвышаясь над остальными правоверными, я имел возможность понаблюдать за ним и изучить его лицо. Он был человеком средних лет и крайне неприятной наружности – с явными следами разврата и пресыщения, с полуоткрытым слюнявым ртом и слипшейся от благоуханных помад бородой. Лицо его лоснилось от притираний, а налитые кровью глаза тупо глядели из-под набрякших век. Это лицо было мертво – так же мертво, как и рот, и я согласился с Абу эль-Касимом, который утверждал, что султан пристрастился к опиуму.

Вернувшись в касбу в сопровождении толпы зевак, Селим бен-Хафс приказал казнить двух бедолаг прямо у ворот дворца и высечь нескольких юношей, привязав их к колоннам здания. Юношей били плетьми до крови, а султан с отвисшей губой безучастно взирал на жестокую казнь. Тогда я понял, что если и в самом деле, как утверждали многие, Хафсиды правили Алжиром три столетия, то они задержались на престоле на век дольше, чем надо.

С каждым днем узнавая все больше и больше о городе, в котором мне довелось жить, я вскоре полюбил и Алжир, и улицу, где стоял наш дом, и острый запах пряностей, пропитавший воздух нашего квартала, и людей, которые всегда относились ко мне доброжелательно и дружелюбно. Этот чужой город с его удивительными ароматами, яркими красками, причудливыми решетками и оградами, роскошными садами, пестрой крикливой толпой и множеством судов в порту казался мне сказочно красивым.

И жили мы неплохо, ежедневно питаясь жирным бараньим пловом, к тому же Абу эль-Касим довольно часто подзывал меня к себе и, грустно вздыхая, развязывал свой кошель. Достав оттуда несколько четырехугольных серебряных монет, Абу отправлял меня на базар за жирненькими белыми куропатками, которых Джулия готовила для, нас с пряной подливой.

Красавица со временем смирилась со своей участью. Девушка больше не жаловалась на тяготы повседневной жизни и не требовала себе в помощь рабыню или прислугу, ибо наконец поняла, в чем состоит ее собственная выгода. Абу эль-Касим жалел ее и утешал, как мог, часто брал с собой на базар и покупал ей там прекрасные серебряные браслеты, которые потом так восхитительно звенели на запястьях и щиколотках Джулии. К моему великому огорчению прекрасные светлые локоны Джулии стали огненно-рыжими, ногти и ладони, а также ступни и щиколотки – оранжевыми, брови же и веки – синими, как у алжирских женщин.

Однако надо отдать Джулии должное: ей вскоре надоело безропотно смотреть на бездарное хозяйство Абу эль-Касима, и она наконец взялась за дело – заставила торговца починить крышу, привести в порядок стены и полы, словом, принялась облагораживать наш повседневный быт в меру своих сил и способностей. Ей даже удалось упросить хозяина построить в саду крытый бассейн и провести в наш двор воду из городского водопровода. В общем, она потребовала, чтобы господин наш обеспечил нам такую же жизнь, какую давно вели наши соседи, и Абу эль-Касим в отчаянии выдергивал последние волоски из своей козлиной бородки, заламывал руки и выскакивал на улицу, хватая за руки прохожих и умоляя их помочь ему справиться с жестокосердной ведьмой, которая непременно погубит его.

Как правило, раз в неделю Абу эль-Касим взбирался на плечи Антти и приказывал нести себя на базарную площадь. Там он громогласно вызывал всех желающих на поединок с непобедимым Антаром. Он нарек Антти именем великого героя арабских сказок и во всеуслышание превозносил его необыкновенную силу и ловкость в борьбе, и многие останавливались на площади, с любопытством ожидая обещанного зрелища. Абу эль-Касим раздевал Антти, оставляя на нем лишь короткие кожаные штаны, натирал его тело оливковым маслом и с гордостью демонстрировал рельефные мышцы своего атлета.

В затененной части площади, а также под колоннадой мечети всегда отдыхали борцы, в любой момент готовые вступить в схватку. У каждого из них был опекун или хозяин, который содержал борца и принимал ставки от зрителей.

Опекунами или хозяевами этих силачей чаще всего становились бездельники и лентяи – сыновья состоятельных купцов и судовладельцев, предки которых в свое время нажились и разбогатели на морском разбое. Однако с тех пор, как Селим бен-Хафс, опасаясь вторжения войск великого султана, заключил союз с испанцами, промышлять морским разбоем стало опасно и невыгодно. Молодые люди вдруг почувствовали себя никому не нужными. Все дни напролет проводили они в банях, по ночам же тайно пьянствовали в обществе танцовщиц и распутных женщин. Только жестокости боя и вид крови еще могли возбуждать и доставлять удовольствие пресыщенным наслаждениями мужчинам, поэтому и покровительствовали они борцам. Те же были в большинстве своем людьми грубыми и жестокими и нередко, проигрывая в поединке, в дикой злобе вонзали зубы в ухо противника, стараясь откусить сопернику мочку.

Поэтому Антти следовало быть начеку, и Абу эль-Касим предусмотрительно велел ему обрить голову наголо, чтобы противник не мог схватить его за волосы.

Когда я впервые оказался с Антти на базарной площади и увидел прославленных борцов – полуголых, потных, готовых к бою, – то испугался не на шутку. Любой из этих огромных и сильных мужчин, поигрывающих мощными мускулами, которые перекатывались под гладкой, лоснящейся от масла кожей, мог, ткнув меня пальцем в грудь, запросто переломать мне все кости.

Но Абу эль-Касим, не обращая на них внимания, орал и визжал, как обезьяна:

– Кто из вас осмелится вступить в бой с непобедимым Антаром? Его тело – крепче каменной стены крепостной башни и сильнее слона, ноги же – стройнее колонн мечети. Он вырос среди неверных, в далекой северной стране, где лед, сковывающий зимой землю, закалил его и превратил в настоящего богатыря.

Наделав много шума, Абу эль-Касим слез наконец с широких плеч Антти и, призывая в свидетели своей щедрости самого Аллаха, расстелил на земле старый платок, а затем бросил на него четырехугольную серебряную монету – награду победителю. Скупость хозяина Антти вызвала взрыв хохота, люди принялись насмехаться над Абу эль-Касимом и даже дерзить ему, однако любопытные подходили и бросали монеты на тряпку; вскоре перед торговцем выросла небольшая кучка серебра, в которой кое-где поблескивали мелкие золотые монетки.

Борцы критически поглядывали то на кучку денег, то на Антти, которого совсем не знали; потом они о чем-то пошептались, и один из них предложил моему брату легкую борьбу.

Легким называли поединок, во время которого атлеты вели борьбу по определенным правилам и сознательно не наносили друг другу серьезных увечий. В тяжелой же борьбе, напротив, все средства были хороши, и нередко борцы теряли в таком поединке глаз или ухо. Неудивительно, что на такие поединки профессионалы шли неохотно.

Антти и его противник сцепились так, что хрустнули суставы, и тут Антти неожиданно резким броском через плечо – приемом, которому обучил его негр Муссуф, – швырнул соперника наземь.

Зрители, все более распаляясь и подбадривая борцов, бросали монеты на платок, так что вскоре к Антти подошел второй противник, а потом и третий – и каждого из них мой брат с легкостью побеждал. И только четвертый борец наконец справился с немного уставшим Антти.

Абу эль-Касим страшно заголосил, запричитал, словно потерял целое состояние, тогда как на самом деле проиграл лишь одну-единственную серебряную монетку, которую сам же и пожертвовал, чтобы привлечь внимание борцов, и которая в конечном счете досталась одному из них в награду за победу.

Пока наш хозяин кричал и разрывал на себе одежды, Антти отошел в сторону, сел, прикрыв голые плечи цветным покрывалом, и стал внимательно наблюдать за следующими боями, учась новым приемам и хитростям, ибо борцы, разгоряченные изрядной суммой денег, продолжали поединки. В итоге победителем стал некий Искандер, огромный мужчина с мощной грудью и широченными плечами. Антти с уважением поглядывал на него и в конце концов заявил, что со временем, когда освоит все приемы мусульманской борьбы, Искандер будет для него достойным противником.

Поражение не слишком огорчило Антти; напротив, оно сослужило ему хорошую службу, ибо теперь борцы охотно приняли Антти в свои ряды, а Искандер подарил ему четыре серебряные монеты из своего выигрыша – по давно заведенному обычаю победитель делился наградой с участниками боев.

Однако по-настоящему крупные суммы, не шедшие ни в какое сравнение с кучкой монет, лежавшей на грязном платке Абу эль-Касима, постоянно переходили из рук в руки в возбужденной толпе. Зрители делали свои ставки как на победителей в отдельных поединках, так и на героя всех боев.

Схватки проводились по правилам, заранее установленным борцами и их опекунами: было известно, кто с кем и когда вступит в единоборство. Такая система обеспечивала всем участникам боев одинаковые условия и равные шансы на победу, однако окончательный результат трудно было предвидеть – победителем мог стать кто угодно, победа могла быть и случайной, поэтому неискушенные игроки, не знакомые с правилами борьбы и в азарте делавшие высокие ставки, запросто могли ошибиться и нередко проигрывали немалые суммы.

Со временем и Антти привлек к себе внимание игроков и опекунов. Настал в конце концов и его черед получить награду, собранную зрителями на старом платке Абу эль-Касима. Радость нашего хозяина была беспредельной. Он подпрыгивал, обнимал Антти, вис у него на шее и вдруг поцеловал моего брата прямо в губы. Возмущенный Антти вскрикнул, плюнул и толкнул своего хозяина в толпу зрителей, которые разразились оглушительным хохотом. Но это не испортило настроения Абу эль-Касиму. Он, до слез умиляясь собственной щедрости, тут же с рыданиями отсчитал и раздал беднякам причитающуюся им по обычаю часть выигрыша, остальные же деньги, завязав в узелок, сунул за пазуху, размышляя вслух о том, где ему взять железный сундучок, чтобы надежно спрятать свои сокровища.

Выигрыш, разумеется, не шел ни в какое сравнение с действительным состоянием Абу эль-Касима, однако наш хозяин с большим искусством играл роль бедняка, которому внезапно повезло, и потешал публику, изображая человека, до смерти напуганного одной мыслью о том, что его ждет при встрече с султанским чиновником – сборщиком налогов.

И вот, не прошло и нескольких дней, как в нашу дверь постучался тучный мужчина, страдающий одышкой. Тяжело опираясь на палку, которая красноречиво свидетельствовала о его должности, мужчина алчным взором окинул все углы маленькой комнатки. На голове гостя красовался огромный тюрбан. Завидев этот великолепный головной убор, Абу эль-Касим весь сник и, нервно потирая руки, тихонько промолвил:

– О, уважаемый сборщик податей нашего владыки, благородный Али бен-Исмаил, скажи, почему ты преследуешь меня? Не прошло и трех месяцев с тех пор, как ты посетил сей дом, а ведь тебе прекрасно известно, что я человек бедный!

Абу эль-Касим проворно подскочил к чиновнику, чтобы вежливо поддержать Али бен-Исмаила под руку, я же поспешил к нему с другой стороны, и вдвоем мы усадили сборщика податей повелителя нашего Селима на самую большую в доме подушку.

– Абу эль-Касим! – важно промолвил толстяк. – Владыка Алжира и моря, повелитель неисчислимых племен кочевников и прочих народов, тень Аллаха на земле и владетель этого города, словом – султан Селим бен-Хафс изволил обратить на тебя свой пристальный взор.

Помолчав немного, чиновник заговорил снова:

– Ты разбогател, провел к себе во двор воду, обновил крышу и комнаты в доме. У тебя видели дорогие ковры и даже серебряную посуду, пользоваться которой запрещает Коран. Ты недавно приобрел трех рабов. Один из них – прекрасный борец и зарабатывает для тебя приличные деньги; рабыня, говорят, прелестная молодая женщина с глазами разных цветов, которые видят на песке столь странные вещи, что даже обитательницы султанского гарема стали посещать общественные бани, только бы встретиться с ней и узнать, какое будущее она им предскажет, чертя пальцем на песке непонятные линии и фигуры. Третий твой раб – знахарь, и искусство его приносит тебе целое состояние; по-моему, это он и есть, вон тот, что пялит на меня глаза и очень похож на старого козла. А еще говорят, что люди приходят к тебе издалека за дешевой амброй, которой ты торгуешь – и таким образом наживаешься, обманывая клиентов, ибо продаешь беднякам подделку вместо настоящих благовоний.

Абу эль-Касим, живо протестуя, тряс годовой и размахивал руками, пока чиновник не остановил его, ударив палкой по лбу. Потом толстяк гневно заявил:

– Мне много раз говорили о твоих плутнях, но я не придавал значения всяким сплетням и наветам, ибо я человек добродушный, к тому же из-за своей тучности не люблю выходить на улицу в такую жару. Однако враги мои уже нашептали о тебе султану Селиму бен-Хафсу, и теперь владыка Алжира с недоверием взирает на меня, так что мы с тобой оказались в сложном положении. До сих пор я довольствовался десятью золотыми монетами и защищал тебя от гнева султана, ты же обманул меня, и мой господин велел получить с тебя дополнительный налог в размере тысячи золотых. Да, именно столько он и требует с тебя взыскать. Напрасно я клялся и убеждал султана в том, что ты всего лишь глупый шут, и легче заставить старую кошку принести приплод, чем выжать из Абу эль-Касима целую тысячу золотых.

– Тысячу золотых, – простонал Абу эль-Касим; сорвав с головы тюрбан, стал раздирать на себе одежды и, полуголый, принялся скакать и бегать по своей лавке, расшвыривая во все стороны жбаны и корзины. – Тысячу золотых! О Аллах! Столько не стоит даже вся эта улица, и Аллах, видимо, лишил Селима бен-Хафса остатков разума, раз султан думает, что у меня есть такие деньги. За всю жизнь не собрать мне и десятой части!

– Я не ослышался? Ты сказал «десятой части»? – прервал его искрение удивленный сборщик налогов. – Ты и в самом деле имел в виду сто золотых? Воистину Аллах велик, и я совершенно случайно нашел для моего господина курицу, несущую золотые яйца. Я бы ни за что не поверил, если бы лично не убедился в правдивости слухов. Я же собирался лишь пошутить над тобой, хотя твои доходы и вправду возросли, что и привлекло мое внимание.

Абу эль-Касим застыл на месте, выпучив глаза, и вдруг, словно очнувшись, тихо проговорил:

– Так вот оно что! Значит, ты просто собирался пошутить надо мной, сборщик налогов Али! – В обезьяньих глазках Абу эль-Касима вспыхнули злые огоньки. – Раз так, не забывай: я могу подарить твоей жене такое притирание для лица и такую райскую мазь, что ты, лишь прикоснувшись к своей женщине, почувствуешь нестерпимые рези в желудке и вскоре сдохнешь, как бешеный пес, с пеной на губах.

На лице сборщика налогов Али бен-Исмаила вдруг выступили крупные капли пота, глаза толстяка округлились, и он испуганно пропищал:

– Не принимай близко к сердцу мою шутку, дорогой Абу! Ты ведь знаешь, что я обязан проверять всякие слухи, и мне действительно велено тщательно изучить твои дела, ибо Селим бен-Хафс, да благословит Аллах нашего владыку, нуждается в деньгах, дабы пополнить свой гарем. Зачем нам с тобой вести бессмысленные споры? Давай лучше обсудим размер дополнительного налога, ибо тебе самому невыгодно, чтобы я потерял место сборщика податей и на должность эту приняли человека тощего, которого тебе еще только придется откармливать.

Весть о том, что в городе говорят о его растущем богатстве, поначалу не на шутку встревожила Абу эль-Касима, но, поразмыслив, он вскоре успокоился и сказал:

– Пусть проклятие падет на голову Селима бен-Хафса. У него в гареме и так уже тридцать мальчиков и не меньше женщин. Неужели я, бедный человек, должен оплачивать его распутство? Я видел странный сон – и хотя признаю, что не особенно верю в сны, но тот никак не идет у меня из головы. А снилось мне, что с моря приходит освободитель и что связанных сборщиков налогов ведут по улицам и на каждом углу до крови избивают палками…

На этот раз по перепуганному лицу толстощекого сборщика налогов градом покатился пот, и Али бен-Исмаил поднял вверх палец, веля Абу эль-Касиму замолчать.

– Такие сны очень опасны, – предостерегающе промолвил Али бен-Исмаил, – хотя, разумеется, спящий человек не виноват в том, что ему сниться, и не может отвечать за свои видения. Однако в городе царит беспокойство, и я не понимаю, что происходит, ибо многие, оказывается, видят такие же сны. Но ты, Абу, внемли моему совету и не ори во всеуслышание о том, что тебе грезилось в ночной тиши.

После долгих торгов сборщик налогов удовлетворился пятьюдесятью золотыми и, уходя, посоветовал:

– Знаю, что эта сумма для тебя огромна, поэтому собери разные монеты, да только серебряные, вместе с ними положи серебряную посуду и даже серебряные браслеты и украшения твоей рабыни, все это отнеси в сокровищницу и попроси взвесить, чтобы все узнали, как сборщик налогов обобрал тебя до нитки.

Это был лучший совет, какой за последнее время довелось услышать Абу эль-Касиму. Он немедленно собрал серебряные монеты, серебряную посуду и украшения на сумму в пятьдесят золотых и вслед за Али отправился в город.

Сборщик налогов, тяжело дыша и обливаясь потом, шагал первым, грузно опираясь на палку – символ своей должности. За ним, с узелком за спиной, почти голый, лишь в грязном тюрбане и рваной набедренной повязке, семенил Абу эль-Касим, вызывая всеобщее удивление. На этот раз ему и не надо было притворяться, пятьдесят золотых – сумма огромная, даже для нашего хозяина. Поэтому и вид его, и поведение красноречиво свидетельствовали о том, что его полностью ограбили. И никто в этом не усомнился.

Не успел муэдзин призвать правоверных к вечерней молитве, как Абу эль-Касим, весьма довольный собой, вернулся домой. Он совершил омовение, предписанное ритуалом, облачился в чистые одежды, прочитал молитву, а затем проговорил:

– Мои пятьдесят золотых встанут владыке Алжира поперек горла! Весь город ропщет и проклинает алчность Селима бен-Хафса, и допоздна будут сегодня гореть светильники в домах состоятельных горожан, ибо люди станут прятать свои сокровища в тайники под полами. А все из-за того, что писарь в сокровищнице пожалел меня, увидев, что даже украшения своей рабыни вынужден отдать я ненавистному султану.

И все же сборщику налогов удалось-таки получить с Абу эль-Касима пятьдесят золотых, и наши соседи сочли это истинным чудом. Вскоре после этого мой седобородый учитель в медресе подозвал меня к себе и заявил:

– Я хвалил тебя за прилежание, и сам муфтий[18] изъявил желание повидать тебя.

Большей чести я и ожидать не мог, ибо муфтий был самым ученым и самым прославленным знатоком Корана из всех учителей в медресе. Кроме того, муфтий имел право давать разъяснения по любому вопросу на основании адата[19]. Этот человек удостоился милости и расположения владыки Алжира, ибо умел использовать свои знания Корана и Сунны[20] для благополучного разъяснения султану весьма неприятных ему дел.

По сравнению с муфтием мой учитель был всего лишь бедняком, единственным богатством которого было то, что он знал Коран наизусть. Это давало старику право обучать новообращенных в истинную веру.

Муфтий сидел в крохотной, комнатке, заваленной книгами, за небольшим пюпитром с письменными приборами. Под рукой у муфтия стояли кубок с водой и чаша с финиками, которые он время от времени неспешно отправлял в рот, запивая свежей водой. Я сразу догадался, что ученый муж пожелал видеть меня в минуту своего отдыха, и приветствовал муфтия с большим уважением, а когда он обратился ко мне с вопросами о долге правоверных, о чем четко сказано в Коране, я отвечал бегло и правильно, довольный, что экзамен оказался для меня не слишком трудным. Но когда я замолчал, муфтий неожиданно открыл прищуренные глаза, выплюнул на пол, прямо мне под ноги, финиковую косточку и гневно заявил:

– Повторяешь святые слова, словно попугай, и смеешь говорить о рае, будучи необрезанным…

Я страшно испугался, ибо все еще колебался, надеясь избежать обрезания, хотя многие отступники соглашались на это сразу, лишь бы поскорее забыть о неприятной операции.

Напугав меня, довольный собой муфтий продолжил:

– Но ты всего лишь раб, а за рабов отвечает хозяин. Говорят, что Абу эль-Касим – человек весьма богатый, он еще и господин христианской невольницы, у которой глаза двух разных цветов, почему она и видит будущее на песке. Женщины из гарема бегают к ней в городские бани, не в силах совладать со своим любопытством, и одаривают ее, лишь бы она погадала им на песке. Это правда? Отвечай!

– Уважаемый, мудрейший муфтий, – пролепетал я, – пусть милосердный Аллах убережет меня от искушения подглядывать за женщинами в бане!

Муфтий рассердился и закричал:

– Не пытайся скрыть от меня истину, ибо многие говорили мне об этой рабыне, а я и в самом деле не знаю – от Аллаха ли ее дар или же от злого духа, вселившегося в нее. А может быть, она такая же обманщица, как и ее господин? В любом случае, в этом надо разобраться, не то Абу эль-Касиму придется запереть свою рабыню в темницу.

Несмотря на то, что сердце все еще бешено колотилось у меня в груди, я не мог не думать об Абу эль-Касиме и об алчности ученого муфтия – и мне наконец-то открылась правда. Мое уважение к ученому мужу исчезло, я вскинул голову и промолвил:

– Возможно, мой господин и в самом деле запамятовал об этом важнейшем деле, но я думаю, он не откажется пожертвовать в дар мечети сумму, достойную его положения, когда получит разъяснение по адату вопроса, касающегося его невольницы-ворожеи. Однако я должен вам сказать, уважаемый муфтий, что мой господин очень беден, ибо сборщик налогов обобрал его до нитки, так что теперь вряд ли он сможет пожертвовать больше нескольких золотых.

Когда я понял, сколько безжалостных обманщиков живет на этом свете, слезы возмущения потоками хлынули из моих глаз, и я не стал больше сдерживать горьких рыданий. Муфтий жестом велел мне замолчать и заявил:

– Чтобы дать разъяснение по адату, я должен увидеть эту рабыню, но сюда ей приходить нельзя, дабы избежать сплетен и грязных домыслов. В пятницу, после вечернего намаза, я сам приду в дом твоего господина, и пусть он примет меня, как обычного гостя, без приличествующих моему сану почестей. Мой визит следует сохранить в тайне. Я закрою лицо полой халата, а бороду засуну за пояс, чтобы никто не узнал меня. Предупреди об этом Абу эль-Касима. Возможно, я довольствуюсь пятьюдесятью золотыми.

Его слова привели меня в замешательство, ибо я уже успел узнать и даже привык к тому, что люди на Востоке никогда не высказывают прямо своих мыслей. Однако, выслушав рассказ о моей беседе с муфтием, Абу эль-Касим, как ни странно, искренне обрадовался и сказал:

– Все складывается лучше, чем можно было ожидать. Еврей Синан и в самом деле нашел в Коране хороший совет и выбрал отличную наживку для моих крючков. За радостную весть, которую ты принес мне, я дарю тебе, Микаэль эль-Хаким, новый тюрбан и новое шелковое платье.

Я очень обрадовался, но и удивился.

– Значит, ты рад, что этот алчный старый муфтий заберет твои деньги? – спросил я.

А Абу эль-Касим ответил мне:

– Неудивительно, что муфтий хочет денег, ведь он всего лишь человек. Но его любопытство так же велико, как и его алчность. Он сгорает от желания увидеть Далилу, но чем человек умнее, тем он осторожнее. Потому-то ему и необходимо самому проверить, откуда ветер дует, чтобы вовремя спасти собственную шкуру.

В пятницу Абу эль-Касим велел Джулии приготовить белых куропаток под пряным соусом – да не жалеть перца, гвоздики и мускатного ореха. Сам же Абу купил у пекаря пирожных, облитых сладкой глазурью, положил сладости и фрукты в большую чашу, а свежую охлажденную воду сдобрил настойкой из возбуждающих трав. Но прежде всего он объяснил Джулии, что ей следует говорить, и предостерег, чтобы она ни в коем случае не впадала в обычный транс и не видела на песке чего не надо.

Муфтий пришел сразу после вечернего намаза и, пряча лицо в складках своих одежд, постучал палкой в дверь. Переступив порог дома, он с явным удовольствием вдохнул аппетитные запахи, вытащил из-за пояса свою бороду, расчесал ее пальцами и с упреком промолвил:

– Даже самая вкусная пища не заменит молитвы, к тому же мне не хочется причинять тебе лишних хлопот, Абу эль-Касим. Для меня достаточно нескольких фиников да глотка свежей воды.

Но в конце концов он все же позволил уговорить себя и отведал нашего угощения. Ел муфтий медленно, смакуя каждый кусок, пока все блюда не опустели. Абу эль-Касим, радушно улыбаясь, лично прислуживал гостю. После ужина наш хозяин вручил муфтию шелковый мешочек, украшенный изящной вышивкой.

– В этом мешочке, – низко кланяясь, почтительным тоном произнес торговец, – двадцать золотых. Не обессудь и прими их в дар от меня. И поверь – это все, что у меня осталось. Однако обещаю, что не забуду пожертвовать в дар мечети сумму более значительную, как только мои дела наладятся и я соберу достаточно денег. Как тебе известно, я купил рабыню и нуждаюсь в твоем совете и фетве[21], чтобы не нарушить наших законов. У нее глаза разного цвета, к тому же она видит странные вещи, чертя пальцем линии на песке.

Муфтий благосклонно кивнул, взвесил на ладони мешочек и сунул его за пазуху. Тем временем Абу эль-Касим привел за руку Джулию, откинул вуаль и поднес светильник к лицу красавицы, чтобы муфтий получше разглядел ее глаза.

– Аллах велик! – в испуге воскликнул муфтий. – Я никогда не видел ничего подобного! Но Творец всемогущ, а утверждая, что Он не может дать человеку глаза разного цвета, если такова воля Его, я усомнился бы в Его всесилии!

Не считаясь с расходами, Абу эль-Касим бросил на раскаленные угли кусочек настоящей амбры, а потом до краев наполнил большую медную чашу мелким белым песком и велел своей рабыне чертить пальцем линии на этом песке. Джулия сразу же впала в странное оцепенение и начала вещать замогильным голосом.

– Вижу вскипающее море, из моря поднимается знамя Пророка, – говорила она. – Воистину, знамя Пророка поднимается из волн, освободитель приближается с моря.

– Но ведь знамя Пророка хранится в серале[22] великого султана из рода Османов и поднимается лишь во время войн с гяурами. Впервые слышу, чтобы знамя очутилось в море! – удивлялся муфтий.

Не обращая на него внимания, Джулия продолжала:

– Из моря выходит десять ослов в серебряных уздечках с серебряными колокольчиками. Следом появляются из волн десять верблюдов; все они – под золотыми седлами, и все несут тяжелую поклажу – дары для тебя, благородный муфтий. Я вижу множество судов с богатой добычей. Все они стремятся в порт, и часть сокровищ предназначена для тебя и твоей мечети. Морские охотники делают щедрые пожертвования, строят восхитительные фонтаны и величественные мечети. Вижу, как владыка морей открывает новые медресе и создает при них лечебницы, давая на их содержание много денег, а проповедники под его покровительством никогда и ни в чем не испытают нужды. Но прежде, о муфтий, прольется кровь!

Муфтий, до сих пор внимавший ее словам, внезапно прервал Джулию:

– Кровь? Ты в самом деле щадишь кровь, глупая женщина? В таком случае, полагаю, твоими устами вещает злой дух!

– Прольется кровь! Я вижу кровь, – не сдавалась Джулия, – совсем небольшую черную лужицу запекшейся крови, которая не пачкает твоих одежд, а остается лишь на подошвах твоих сандалий, но ты меняешь обувь, бросая старую в жаркое пламя. А твои новые туфли из красного, благоухающего сафьяна украшены драгоценными камнями, и нет человека более знаменитого и ученого, чем ты, муфтий, ибо имя твое гремит над морями, а знамя Пророка защищает тебя от злобы неверных.

Глухо застонав, Джулия закрыла глаза руками. Муфтий же погладил бороду и так ответил на льстивое предсказание:

– Это очень странные видения, и, кажется, в них не стоит уж слишком верить. А может, эти предсказания говорят о тебе, Абу эль-Касим, перекликаясь с твоими собственными снами, и не имеют к моему будущему никакого отношения. Даже не знаю, что обо всем этом и думать… Бедный продавец благовоний не отдает за простой совет двадцать золотых. Хватить хитрить, давай говорить начистоту. Прикажи рабам покинуть комнату. Пусть оставят нас одних. Нам надо потолковать с глазу на глаз, призвав в свидетели одного Аллаха.

Абу эль-Касим немедленно велел нам удалиться и, плотно затворив за нами дверь, приказал Антти сторожить у входа, чтобы никто не помешал его беседе с муфтием.

Ученый муфтий оставался в нашем доме до глубокой ночи, а когда наконец ушел, прикрыв лицо полой халата и засунув бороду за пояс, Абу эль-Касим отправил Джулию спать, меня же позвал к себе и, бросив еще один кусочек амбры на тлеющие уголья, заговорил:

– Наконец-то мои замыслы приобретают реальные очертания! Можешь не волноваться – муфтий нас не выдаст. Он, разумеется, не собирается лезть на рожон, дав Джулии официальное разрешение предсказывать будущее, – это слишком опасно для почтенного старца, – но он обещал не вмешиваться в ее дела, так что Джулия может спокойно заниматься ворожбой в бане.

Таким-то образом Абу эль-Касим, дергая за разные ниточки, неспешно плел сеть, д которой должен был со временем запутаться Селим бен-Хафс. Однако я никак не мог успокоиться. Меня серьезно взволновали угрозы муфтия насчет обрезания, и, не выдержав, я спросил Абу эль-Касима, нельзя ли нам с Антти избежать этой ужасной операции. Ехидно улыбаясь, хозяин ответил:

– Не понимаю, почему ты так переживаешь из-за такой мелочи, Микаэль эль-Хаким. Обрезание поможет тебе снискать уважение всех правоверных. В этот радостный день ты проедешь по городу на белом осле, получишь много подарков и все будут радоваться твоему окончательному обращению в истинную веру.

Я резко ответил, что меня вовсе не прельщает прогулка по городу на белом осле и что я не собираюсь выставлять себя на всеобщее посмешище; к тому же, невзначай заметил я, операция может повредить здоровью Антти, который явно становится лучшим борцом на базарной площади, я же без Антти никогда не соглашусь на обрезание, ибо мы братья и когда-нибудь вместе войдем во врата рая.

Однако Абу эль-Касима нелегко было провести, и он тут же согласился, не вдаваясь в споры:

– Хорошо, хорошо! Всему свое время. Я человек терпеливый и дождусь, когда твой брат Антти – и в самом деле отличный борец – оправдает наконец мои надежды.

4

Надежды Абу эль-Касима в самом деле вскоре оправдались. Несколько дней спустя, когда он, как обычно, отправился на базар, а борцы собрались обсудить очередность боев, на площади появился рослый чернокожий атлет. Он пришел в сопровождении вооруженной охраны и сразу же стал вызывать борцов на бой, колотя себя кулаками в грудь.

– Искандер! Искандер! – орал негр. – Выходи, я хочу оборвать тебе уши! А потом сражусь с Антаром, о котором так много говорят. Я вызываю вас на бой!

Борцы забеспокоились, о чем-то пошептались и решили предостеречь Антти:

– Негр – сильнейший борец Селима бен-Хафса. Не зли его, позволь победить себя, пусть берет награду и уходит отсюда. Если ты одолеешь его, тебя заставят бороться с атлетами султана. Возможно, ты победишь многих, но в конце концов наступит день, когда тебе свернут шею.

Однако Антти ничуть не испугался и весело ответил:

– Вот это соперник по мне! Иди, Искандер, и позволь ему победить себя, однако сразу не сдавайся, пусть негр узнает, почем фунт лиха. Кажется, ваша вера не слишком глубока, раз вы не понимаете, что все в этом мире вершится по воле Аллаха. И если такова воля Его, сегодня здесь, на базаре, состоится мой последний бой. Потом я буду сражаться только в присутствии султана и его сановников.

Слова Антти произвели неожиданное впечатление – опекуны и хозяева борцов пришли в невероятное возбуждение, все засуетились и начали бросать на рваный платок Абу эль-Касима серебро и золото. Стражники, образовав круг, оттеснили зрителей и случайных зевак, а лоснящийся от оливкового масла борец султана Селима, подпрыгивая в центре круга, стал вызывать на поединок всех подряд. Искандер, заклиная его именем Аллаха придерживаться правил боя, вступил в круг, но только они сошлись, как Искандер, пролетев по воздуху, грохнулся оземь, подняв тучи пыли. Лежа, борец принялся со стонами ощупывать свои руки и ноги, проверяя, нет ли переломов или других серьезных увечий. После Искандера вызов чернокожего силача приняло еще несколько борцов, и всех их атлет султана победил без особого труда. Однако легкая усталость и одышка заставили великана задуматься; почувствовав подвох, он прокричал:

– Так где же ваш знаменитый Антар? Я пришел сюда, чтобы схватиться с ним, и не собираюсь торчать на этой площади весь день – мне давно пора быть в бане и отдыхать.

Не обращая внимания на предостережения борцов, Антти сразу же вступил в круг. Впрочем, негр, видимо, все же немного опасался моего брата, ибо проверял силу, ловкость и выносливость Антти, долго кружа и не приближаясь к нему, а потом внезапно ринулся вперед, пытаясь, как бык, изо всех сил ударить противника головой в живот и вышибить из него дух. Но Антти ловко увернулся, схватил негра за талию и броском через плечо подкинул его высоко вверх. Борец султана взвыл от ярости. Он отчаянно замахал в воздухе руками, он все же сумел приземлиться на ноги – сказались его большой опыт и тренированность. И тогда Антти, пользуясь удобным случаем, сделал подножку, и негр растянулся в пыли. Антти тут же навалился на соперника, стиснул ему горло, прижал голову к земле и проговорил вызывающим тоном:

– Так кто из нас двоих глотает пыль?

По площади вдруг прокатился крик ужаса – разъяренный негр схватил Антти за ногу и вонзил ему зубы в икру. От неожиданности и резкой боли Антти ослабил захват, и негр выскользнул из-под своего противника.

Оба, кувыркаясь и катаясь по земле, пытались взять верх друг над другом, к тому же жестокий негр не упускал случая использовать любой недозволенный прием, лишь бы одолеть соперника. Ни один из них не придерживался больше никаких правил честной борьбы, и в конце концов, истекая кровью, с разбитыми лицами и разодранными чуть ли не в клочья ушами, борцы ослабили хватку и прервали бой. Негр явно устал; он опустил руки, выплюнул сгусток крови и, сделав над собой усилие, попытался улыбнуться. Странная гримаса исказила его темное лицо, и он неохотно признал:

– Ты по праву заслужил свою славу, Антар, и даже немного разбираешься в борьбе без правил, которую вы называете тяжелой. Но мне нельзя сознательно подвергать себя опасности в отсутствие моего господина, султана Селима бен-Хафса, поэтому вызываю тебя на бой завтра, перед лицом владыки Алжира, и не сомневаюсь, что тот из нас, кто переживет поединок, получит достойную награду.

Негр украдкой огляделся по сторонам, смущенно отирая кровь с ушей и губ и стараясь выиграть время, чтобы прийти в себя. Но из толпы вдруг послышались громкие, грубые выкрики, и ненависть людей к Селиму бен-Хафсу вылилась в проклятия, оскорбления и жуткую брань, которыми зеваки осыпали коварного борца султана.

Даже Антти, тяжело дыша, воскликнул:

– Ты укусил меня, грязная свинья, и завтра у меня распухнет нога! Да я не удивлюсь, если заболею бешенством от твоего ядовитого укуса! Но завтра и ты испытаешь остроту моих зубов, и уверяю тебя, челюсти мои могут дробить кости.

Как только чернокожий атлет в сопровождении своих телохранителей удалился восвояси, Абу эль-Касим разразился воплями и стенаниями, разодрал на себе одежды и вырвал полбороды, проклиная тот день, когда появился на свет. Торговец ругал Антти, колотил его палкой по голове и орал, что мой брат своим ослиным упрямством обратил в прах все надежды своего господина на мизерные доходы. Ибо какой прок от калеки, неспособного даже носить дрова, – а именно таким и станет Антти, если завтра проиграет бой. В случае же победы Абу эль-Касим навсегда потеряет своего раба – султан без зазрения совести купит Антти, даже не спрашивая мнения несчастного Абу.

Борцы, искренне радуясь победе Антти, набросились на Абу эль-Касима, назвали его жестоким и несправедливым сквалыгой, вырвали у него из рук палку и торжественно проводили нас домой. Там я смог наконец осмотреть брата, промыть глубокую и болезненную рану на ноге, отереть кровь с лица и смазать целебным снадобьем синяки и царапины. Дружеское отношение борцов к Антти смягчило гнев нашего хозяина, он успокоился, и его негодование как рукой сняло. Он, видимо, решил уповать на милосердие Аллаха, ибо неожиданно улыбнулся, велел зажарить барана, сварить котел каши и пригласил борцов отведать нашего угощения.

После ужина, когда муэдзин призвал на закате правоверных к вечерней молитве, борцы совершили омовение, отбили поклоны, и каждый атлет прочитал два, три, а то и десять строк из Корана, желая Антти успеха. После этого борцы сказали:

– Аллах велик и милосерд, однако даже Ему легче помочь человеку, который уповает не только на помощь Божью, но и на собственные силы.

И люди эти оставались у нас до глубокой ночи, обучая Антти всем секретам и приемам боя, какие только были им известны. Меня же позвал к себе Абу эль-Касим и заявил:

– Такова воля Аллаха, и, похоже, это единственная возможность для тебя запросто проникнуть в касбу Селима бен-Хафса, не вызывая подозрений. Осмотрись там хорошенько, попытайся познакомиться с нужными людьми. Я дам тебе немного серебра и золота, упрячь деньги к себе в пояс. Если же случайно уронишь монету, ни в коем случае не поднимай ее, ибо негоже скряжничать во дворце султана.

В полночь Абу эль-Касим проводил борцов, и все мы отправились спать. Вскоре Антти уже храпел так, что тряслись стены. Мы не стали будить его на рассвете, перед утренней молитвой – Абу эль-Касим совершил намаз от имени моего брата. Только когда он сам проснулся, мы отвели его в баню, потом хорошенько размяли ему все тело, обрили голову, чтобы противник не мог вцепиться Антти в волосы, и натерли его лучшим маслом, какое нашлось в доме Абу эль-Касима.

В полдень борцы с базарной площади, все как один, явились к нам. Они наделали много шума, когда, по очереди сажая Антти к себе на плечи, несли его по крутой улочке на вершину холма, к касбе султана Селима бен-Хафса. Атлеты не разрешили Антти идти, чтобы поберечь больную ногу до поединка.

Галдящая, стоголосая толпа, благословляя и желая всяческих благ, провожала нас до места казней у главных ворот крепости, однако вид многочисленные, вооруженных до зубов стражников и человеческих останков, висящих на крючьях, напомнил людям о неотложных делах, и притихшие зеваки быстро рассеялись, спеша в город по важным делам. Довольно большая группа любителей всех видов борьбы все же прошла за нами во внешний двор касбы. В воротах стражники тщательно обыскали нас, заставили снять халаты и ощупали даже швы и складки нашей одежды; во дворец непросто было пронести даже самый маленький нож.

С окруженного казармами и кухонными постройками внешнего двора мы прошли во двор внутренний; в воротах нас снова обыскали стражники. Дальше нам идти запретили. Мы оказались перед каменной стеной с прекрасной кованой калиткой-решеткой, сквозь которую виднелся фонтан, бивший на террасе, и множество вечнозеленых деревьев. В самом же дворе, куда нас только что впустили, был бассейн с прохладной водой, а под навесом, который поддерживали тонкие стройные колонны, возвышался трон султана, заваленный мягкими бархатными подушками. Вокруг трона плотным кольцом стояли стражники, они же указывали гостям их места.

Небольшую арену заблаговременно посыпали толстым слоем песка, чтобы борец, упав на голову, не свернул себе шею. Однако песок, делая падение более безопасным, сковывал движения, мешая соперникам быстро перемещаться по арене и увертываться от ударов, так что в конечном счете в поединке побеждала грубая сила, а не искусство борцов.

Огромная толпа придворных, евнухов, мамлюков, негров и накрашенных мальчиков вскоре заполнила двор. Все они занимали места перед зрителями, прибывшими из города. В забранных решетками окнах за султанским троном появились женские головки с лицами, закрытыми чадрами.

Внезапно в каменной стене распахнулась калитка-решетка, и по ступенькам нетвердым шагом спустился во двор Селим бен-Хафс в окружении своих ближайших сотрапезников. На отекшем лице султана, лоснившемся от всяческих притираний, лежала печать вечной скуки и скверного настроения; под глазами у Селима были мешки от чрезмерного употребления опия – и выглядел этот человек ужасно. Он смотрел по сторонам с полуоткрытым ртом, а его нижняя губа отвисла и дрожала сильнее, чем обычно.

Двое придворных борцов со злобными лицами немедленно вышли на арену и закружились в схватке, поднимая тучи пыли. Оба противника избегали наносить друг другу увечья, и бой скорее походил на балаганное представление, чем на настоящий поединок. Такая игра быстро наскучила Селиму бен-Хафсу, и, всерьез разозлившись, он приказал борцам немедленно покинуть арену и наградил их должностью носильщиков дров, что, насколько я понял, скорее обрадовало, чем огорчило атлетов.

Бои продолжались, а я тем временем бродил среди зрителей, постоянно переходя с места на место, словно раздумывая, где бы мне устроиться поудобнее. Таким образом я беспрепятственно обошел весь двор, заглянул во все окна, и никто даже не попытался меня остановить. В конце концов я прошмыгнул во дворец, пробежался по пустым залам, ибо все ушли смотреть состязания борцов, и даже спустился в подвалы; и только на кухне я наткнулся на одного юного поваренка. Удивленный моим неожиданным появлением, он спросил, что мне тут надо. И я ответил ему:

– Я – брат знаменитого борца Антара, такой же раб, как и ты, а здесь ищу отхожее место, ибо очень волнуюсь за моего возлюбленного брата, которому предстоит жестокая схватка со знаменитым атлетом султана Селима бен-Хафса.

Мальчик посочувствовал мне и провел в отхожее место для прислуги, а потом мы долго по-дружески болтали с поваренком, и он остался доволен нашей встречей, тем более, что я отблагодарил его за любезность двумя серебряными монетами. Поваренок был страшно доволен и на радостях показал мне большую дворцовую кухню, а также поведал, сколько изысканных блюд готовят здесь ежедневно для султана, каким образом доставляют их в залы и сколько раз снимают пробы, пока кушанья не окажутся наконец на столе владыки Алжира.

Я стал расспрашивать его о жизни женщин в гареме. Джулия, встречавшаяся с этими особами в городской бане, рассказывала нам о них вечерами. Поваренок же с хитрой улыбочкой заявил:

– Наш господин презирает своих жен и пренебрегает ими, предоставляя им слишком много свободы. Женщинам он предпочитает мальчиков. За пару серебряных монет – может, у тебя случайно еще осталось серебро? – я готов открыть тебе великую тайну, которая, конечно же, будет тебе интересна, ибо человек ты любознательный.

Тут я, словно невзначай, уронил на пол блестящую золотую монету и, сделав вид, что не заметил пропажи, не оборачиваясь, двинулся дальше. Мальчишка, быстро оглядевшись по сторонам, поднял с пола золотой и провел меня по узеньким ступенькам в тесный коридор, в конце которого виднелась дверь, окованная железом.

– И вовсе это никакая не тайна, – неожиданно выпалил поваренок. – Дверь эта открывается часто и совершенно бесшумно, пропуская тех, кто не хочет появляться у больших золотых ворот, ведущих в гарем. Когда ночной гость уходит, все рабы и слуги поворачиваются к двери спиной, чтобы не видеть, кто же покидает покои султанских жен; а тот, кто спешит внутрь, ослепляет любопытные глаза челяди блеском золота и серебра.

Со двора донесся звон колокольчиков, и мы поторопились занять места среди зрителей, чтобы не пропустить самого интересного боя. Но все это время меня не покидало беспокойство. Мне – как некогда в доме еврея Синана – казалось, будто чьи-то невидимые глаза неотрывно следят за каждым моим шагом. Поскорее протолкавшись к Абу эль-Касиму, я буквально прилип к нему и застыл, не шевелясь и внимательно наблюдая за поединком. Я пытался таким образом доказать любопытным глазам, что единственной целью моих прогулок по дворцу Селима были поиски отхожего места.

В круг, очерченный для боя, вступили Антти и чернокожий борец султана. Нежный перезвон серебряных колокольчиков оповестил о начале поединка. Оба соперника приветствовали Селима бен-Хафса, но тот ответил лишь вялым взмахом руки, приказывая начинать борьбу. В тот же миг негр бросился на Антти и, пригнув голову, подхватил с арены горсть песка, чтобы швырнуть его в лицо противнику и ослепить его, но Антти удалось вовремя отвернуться и закрыть глаза. И вот уже борцы сцепились, захрустели кости, каждый пытался опрокинуть соперника или по крайней мере ослабить его захват.

В честной борьбе, ведущейся по правилам, Антти явно превосходил противника, и негр сразу понял, что моего брата ему не победить. Чернокожий атлет внезапно наклонился и вонзил зубы сопернику в плечо, после чего попытался укусить Антти за ухо. Однако на этот раз Антти знал, чего ему ожидать. Разозлившись, он поступил точно так же, и негр взвыл от боли, что привело Селима бен-Хафса в безумный восторг.

Несмотря на превосходство Антти, бой шел с переменным успехом – ведь негр был опытным борцом и использовал все новые приемы и хитрости. Но мой брат все же превосходил противника и силой, и ловкостью; и недаром занимались с Антти весь вечер друзья – борцы с базарной площади. В пылу азарта зрители повышали ставки, предчувствуя победу Антти. Султан Селим все больше мрачнел, пока наконец не разразился грубой бранью, на чем свет стоит проклиная своего атлета.

Понимая, что ведет борьбу не на жизнь, а на смерть, негр применял все более коварные приемы, пытался пальцем выбить Антти глаз или ударить ногой в низ живота, сам же извивался, как уж, не давая прижать себя к земле, когда брат мой бросал его на обе лопатки. По правилам борьбы султанский атлет уже несколько раз должен был признать свое поражение. Но негр не сдавался. Он каждый раз вскакивал на ноги и снова бросался на Антти, как безумный, с глазами налитыми кровью, с пеной у рта, пытаясь схватить противника за горло и задушить его. В конце концов ему удалось-таки вонзить Антти палец в глаз. Мой брат громко закричал от страшной боли, но в тот же миг послышался сухой хруст, и сломанная рука негра беспомощно повисла. А в следующее мгновение Антти вжал лицо чернокожего силача в песок арены.

Антти решил, что поединок окончен, однако Селим бен-Хафс, злясь на своего борца, потерпевшего позорное поражение на глазах у стольких зрителей, подал знак, приказывая продолжать бой. И тогда, не обращая внимания на страшную боль в сломанном предплечье, негр обхватил здоровой рукой ноги Антти, опрокинул его и попытался вонзить зубы в глотку противника. Антти мощным рывком дернул голову негра назад и свернул тому шею. В воцарившейся тишине хруст позвонков показался всем невероятно громким, зрители вздрогнули, а Селим бен-Хафс разразился жутким смехом и объявил Антти победителем.

Выигравшему поединок со смертью преподнесли платок с деньгами и кошель от самого султана, а Абу эль-Касима наградили почетным халатом в благодарность за то удовольствие, которое доставил султану этот бой. Тело негра унесли, а когда зрители стали медленно расходиться, к нам приблизились слуги султана с приказом без промедления явиться во дворец.

Мы не знали, что еще потребует от нас султан, но владыка Алжира без всяких предисловий прямо обратился к Абу эль-Касиму.

– Сколько стоит твой раб? – без обиняков спросил Селим бен-Хафс.

Когда же Абу эль-Касим горько разрыдался и, как обычно, стал раздирать на себе одежды и вырывать клоки волос из бороды, умоляя смилостивиться над бедным человеком, султан, заткнув уши пальцами, именем Аллаха запретил нашему хозяину причитать и еще раз повторил свой вопрос:

– Сколько ты хочешь за своего раба?

Не обращая больше внимания на жалобы Абу эль-Касима, султан сделал знак слуге, и тот выразительно взмахнул гибкой тростниковой палкой, мягко опустив ее на свою раскрытую ладонь.

Абу эль-Касим медленно снял с себя почетный халат – подарок султана – разорвал в клочья свою старую одежду и, призывая в свидетели Аллаха, заверил владыку Алжира, что лучшего борца, чем Антар, нет на всем белом свете, ибо люди, столь богато одаренные природой, рождаются раз в сто лет. Но султан не собирался больше слушать Абу эль-Касима и, зевнув, сказал:

– Завтра утром приведешь его ко мне во дворец! Аллах велик и милосерд, и пусть Он отблагодарит тебя.

Подбежали слуги и через решетчатую калитку в крепостной стене понесли султана в дворцовый парк.

Двор опустел, и мы тоже собрались уходить, когда ко мне вдруг подошла пожилая женщина, сунула в руки грязный сверток и прошептала:

– Меня зовут Фатима, и евнухи меня хорошо знают. Если назовешь мое имя, они найдут меня, но прошу тебя, непременно отблагодари их за услугу. Когда останешься один, загляни в этот сверток, а письмо, которое в нем найдешь, прочитай тому, кому оно предназначено.

Я схватил сверток, сунул его за пазуху и поспешил за Антти и Абу эль-Касимом. Вместе мы вернулись домой, на улицу торговцев пряностями и благовониями, где борцы и соседи давно ждали нас, чтобы поздравить Антти, ибо слух о его победе молниеносно облетел весь город. Засыпав Антти подарками, все горячо благодарили его за то, что он отстоял честь борцов с базарной площади и прославил квартал торговцев пряностями и благовониями, и Абу эль-Касиму пришлось угощать всю эту ораву, что он и сделал с весьма кислой миной, а потом поскорее вытолкал всех на улицу, наглухо затворив за последним гостем дверь. Я немедленно занялся ранами, ссадинами и синяками Антти и только потом вспомнил о грязноватом свертке. Развернув грязную тряпицу, я не смог сдержать возгласа удивления, увидев прекрасный расшитый мешочек, а в нем – шесть золотых монет и небольшой листок бумаги. На бумаге изящным женским почерком была начертана арабская поэма, славящая достоинства великолепного Антти. К поэме прилагалось письмо, которое прочитал нам Абу эль-Касим.

– Письмо – от женщины, а не от знаменитого поэта, – ехидно сообщил он. – И намерения ее предельно ясны. Я не буду читать вам послание с самого начала – оно предназначено Антти, а он человек наивный, и слова лести лишь подольют масла в огонь его тщеславия, что вовсе нежелательно. А вот дальше она пишет: «Не пренебрегай женщиной, которая, страдая от великой любви к тебе, чувствует себя больной и беспомощной. В знак своей искренности я посылаю тебе шесть золотых монет. Этого хватит, чтобы расплатиться с посыльным, который известит тебя о месте и времени нашей встречи».

Не впервые Антти получал от женщины заверения в нежных чувствах и намеки на благосклонность. Но стихи пробудили в нем приятные надежды, и он не слишком грустил, когда на следующий день Абу эль-Касим отвел его во дворец Селима бен-Хафса.

После этого мы не виделись с братом несколько дней; он не появлялся даже в медресе, и я стал беспокоиться за него. Мой песик Раэль тоже сильно тосковал по Антти и постоянно обнюхивал его постель.

Только неделю спустя Антти неожиданно возник на нашем пороге, пинком распахнув дверь и с громким пением ввалившись в дом. Брат мой вел себя так, словно опять напился, и я с грустью подумал, что он совсем забыл о своих обещаниях никогда больше не брать в рот ни капли вина. На Антти были широченные шаровары и халат из самой тонкой ткани, какую мне только доводилось видеть, голову моего брата украшал высокий войлочный колпак воина, а на расшитом серебром поясе висела в серебряных ножнах кривая турецкая сабля. Антти сделал вид, будто не узнает нас, и спросил:

– Что это за лачуга, и кто вы такие, несчастные люди, в поте лица зарабатывающие свой хлеб насущный? Почему вы не падаете ниц и не целуете землю у моих ног? Разве не видите, с кем имеете дело?

От Антти исходил острый запах мускуса, и я совершенно не узнавал своего брата. Даже Раэль, испугавшись, с опаской обнюхал его сапоги красного сафьяна. Наш же хозяин, набожно возведя руки к небу, торжественно промолвил:

– Аллах велик! Ты, наверное, принес подарки от Селима бен-Хафса, которому я отдал тебя в рабы, разве не так, Антар?

Забыв поздороваться, Антти ответил торговцу:

– Не говори мне про эту грязную свинью! У него куриные мозги, а память и того хуже. Уже много лет он пренебрегает своими женами, и несчастные женщины горько сетуют на свою ужасную судьбу и с нетерпением ждут прихода освободителя. Султан не прислал тебе, Абу эль-Касим, никаких подарков, ибо давно забыл про тебя. Впрочем, с тех пор, как я облачился в одежды воина, Селим не узнает и меня, что вовсе неудивительно, если учесть, сколько опия он потребляет ежедневно. Этот человек давно спутал явь со сном. А вот я всегда поделюсь с друзьями всем, что у меня есть. Возьми этот мешочек, Абу эль-Касим, в знак нашей дружбы.

И прямо в руки Абу эль-Касима упал туго набитый кошель, метко брошенный Антти. Хозяин вздрогнул от неожиданности, но Антти уже обнимал меня и гладил Раэля, не протестуя, когда собака принялась облизывать своим влажным языком его лицо и уши. Когда брат обнял меня, прижимая к груди, я и в самом деле почувствовал запах вина. В отчаянии я вскричал:

– Антти, Антти! Да неужели ты так быстро позабыл свои клятвенные обещания никогда не притрагиваться к вину и нарушил запрет Пророка?

Брат взглянул на меня блестящими глазами и ответил:

– Пока на моем поясе висит сабля воина, запреты Корана меня не касаются. Коран запрещает пьяным совершать намаз с другими правоверными. Но проклят тот, кто утверждает, будто пьянеет без вина. Меня убедила в этом одна образованная и очень снисходительная ко мне женщина, которой я полностью доверяю. Она же и предложила мне попробовать вина, чтобы в ее обществе я смог преодолеть свою врожденную стыдливость. Так что всякие запреты – просто вздор, друг мой. И ты, Абу эль-Касим, поскорее неси сюда свое лучшее вино. И не вздумай прятать его от меня, ведь я прекрасно знаю, что ты хранишь в своих бесчисленных кувшинах.

Антти отмахивался от моих протестов и не обращал внимания на предостережения. Удача и успех вскружили ему голову, и он позабыл даже о самых неприятных своих приключениях. Брат очень огорчил меня – и чтобы развеять собственную печаль, мне тоже пришлось взяться за бокал. Когда же Абу эль-Касим увидел, сколь быстро иссякает вино в кувшине, он наглухо запер дверь, вернулся к нам, наполнил свой кубок и сказал:

– Раз моему бесценному вину суждено бесследно исчезнуть в ваших глотках, пусть и мне доставит оно радость – и мне не так горько будет думать о своих убытках. А так как мы сидим тут одни, в четырех стенах, пьем тайно, за плотно закрытыми дверями, без свидетелей, – то и в грехе нас обвинить нельзя.

Крепкое вино быстро подняло торговцу настроение, да и мне стало легче, и больше я не волновался за Антти, а наоборот, заинтересовался его приключениями во дворце султана. Брата моего не пришлось долго упрашивать, и вот что он нам поведал:

– Когда Абу эль-Касим ушел, оставив меня одного во дворце султана Селима бен-Хафса, меня охватило настоящее отчаяние и я почувствовал себя птенцом, выпавшим из гнезда. Никого не интересовало ни мое имя, ни имена моих родителей. Никто не пригласил меня к столу. Однако вскоре прокралась ко мне старуха по имени Фатима и стала утешать меня. Потом она тихонько сообщила, что любящие глаза сочувственно наблюдают за мной из зарешеченного окна и мне нечего бояться. Вечером она явилась за мной и провела через окованную железом дверь, которая бесшумно распахнулась перед нами. Мы очутились в небольшой комнате, застланной бесценными коврами. В воздухе были разлиты волшебные ароматы. Старуха внезапно исчезла, и я остался один.

Шло время, ничего не происходило, я утомился и проголодался и все чаще поглядывал на широкое, удобное ложе в глубине комнаты. В конце концов усталость взяла свое, я растянулся на постели и сразу уснул. Когда же я пробудился, мягкий свет благоуханных лампад рассеивал мрак, а рядом со мной сидела женщина, лицо которой было скрыто под тонкой вуалью. Вздыхая, незнакомка гладила мою руку своими пухленькими пальчиками. Она что-то говорила на непонятном мне языке, но вскоре перешла на язык франков, известный всем жителям Алжира. Чтобы наша беседа доставила больше удовольствия нам обоим, я откинул с лица женщины вуаль, чему красавица, надо сказать, не слишком противилась. Да, должен признать – женщина была прелестна, вполне в моем вкусе, хоть и не такая уж молоденькая. Двери комнаты вдруг приоткрылись, и вошла Фатима. Тихо и проворно она поставила перед нами блюда с роскошными яствами. Теперь, вспоминая эти лакомства, я все сильнее ощущаю голод, и мне кажется, что я умру, если немедленно не съем большого куска жареной баранины с кашей.

Я поспешил угостить брата, и вид любимых блюд привел Антти в восторг. Он издал радостный крик, а утолив голод, продолжил:

– Насытившись, я хотел отблагодарить незнакомку за радушный прием и нежно взял ее ладонь в свои руки. Женщина глубоко и печально вздохнула, и я тоже вздохнул, подражая ей и понимая, что таков придворный обычай. Слыша наши вздохи, Фатима сжалилась над нами и принесла кувшин вина и бокалы. Затем благородная дама читала мне вслух суры из Корана, переводя и объясняя премудрости лучше самого ученого толкователя священной книги, так что вскоре все мои опасения рассеялись, и я выпил немного вина. Рядом с этой красавицей я немножко робел, потому и надеялся, что глоток вина поможет мне преодолеть врожденную стыдливость. О том, что произошло потом, рассказывать не стоит. Скажу лишь, что вскоре мы нашли массу точек соприкосновения. Соблюдая предписания Корана, мы не раз поднимались с ложа, чтобы помыться и умастить свои тела благовониями, и все продолжалось до тех пор, пока бедняжка Фатима вконец не лишилась терпения, ибо всю ночь она не смыкала глаз, бегая туда-сюда по крутой лестнице с ведрами воды. Только на рассвете, когда в последний раз пропели петухи, Фатима принесла одежду, которая сейчас на мне, и вывела меня из комнатки. Благородная дама провожала меня улыбкой и благословениями. В складках нового халата я обнаружил кошель с золотыми монетами, который моя дама пополняла каждый раз, когда мы вставали умываться. Две монеты из этого кошеля я подарил верной Фатиме, столь беззаветно прислуживавшей нам всю ночь.

Вечером, после первого дня, проведенного в султанской казарме, только успел я свернуть молитвенный коврик, как появилась Фатима и ласково пригласила меня на новую встречу в уже знакомую комнатку. Упоительная ночь, как и прежняя, показалась мне слишком короткой, а наутро моя возлюбленная, как и в прошлый раз, подарила мне снова мешочек с золотом. Таким образом, я богател прямо на глазах. Фатима, уставшая ночи напролет таскать для нас ведра с водой, на следующий вечер попросила меня отправиться прямо в султанскую баню. Сгибаясь под тяжестью дров, я беспрепятственно миновал Райский сад, а благородные евнухи указывали мне путь. В теплой бане, где вдоволь оказалось и еды, и питья, мы провели незабываемую ночь. Наутро же моя возлюбленная, возведя руки к небу и возблагодарив Аллаха, проговорила:

– Аллах велик! Но моя лучшая и преданнейшая подруга не верит, когда я рассказываю ей о тебе. Позволь, дорогой Антар, – именно так она обращалась ко мне, – пригласить мою недоверчивую приятельницу сюда, в баню, на нашу встречу следующей ночью.

– Антти! – вскричал я, потрясенный до глубины души. – Твои слова пугают меня, и, по правде говоря, я даже не знаю, что мне думать о твоем поведении. Мало того, что ты утешаешь зрелую женщину, которая томится в одиночестве и каждый раз вознаграждает тебя за твое сочувствие, так вы еще вздумали вовлечь в этот разврат и ее приятельницу. Это уж слишком!

– Я так ей и сказал! – с жаром воскликнул Антти. – Однако набожная дама прочла мне наизусть строки из Корана, которые подтверждали правоту ее слов. Она ссылалась на священную традицию, перечисляла все доказательства и называла имена великих людей, которые утверждали то же самое. В конце концов голова у меня пошла кругом, и я вынужден был поверить красавице. Кроме всего прочего, она – женщина образованная, а я – темный человек и не смею сомневаться в правдивости ее слов.

– О всемогущий Аллах! – вскричал Абу эль-Касим, возведя руки к небу.

Антти же, покраснев от смущения, продолжал:

– Итак, на следующий вечер на нашу встречу в бане моя дама явилась со своей подругой. И увидев ту, другую, я больше не жалел о своей уступчивости, ибо она была, если можно так выразиться, еще более неистова, чем Амина. И, как мне кажется, обе они остались довольны. Приятельница Амины, тоже женщина воспитанная и чуткая по натуре, точно так же, деликатно и ненавязчиво, наполняла мой кошель золотыми монетами каждый раз, когда мы отправлялись умываться. На всякий случай я для удобства оставил мешочек на виду, на мраморной скамье, и не обманулся в своих ожиданиях. Однако… однако…

Антти вдруг глубоко вздохнул, застонал, но вскоре возобновил свой рассказ:

– Однако я никак не мог предвидеть, что следующим вечером заигрывать и кокетничать со мной будут уже три женщины – одна прекраснее и страстнее другой. Как вы сами понимаете, мне стоило немалого труда удовлетворить все их желания и ни одну не обидеть, нечаянно увлекшись или уделив больше внимания другой. Поэтому, когда на следующую ночь все три явились ко мне в баню, ведя за руку четвертую, скромно прячущую лицо под вуалью, подружку, я не на шутку рассердился и заявил, что в конце концов всему на свете есть предел.

– Ты правильно поступил, – испуганно заметил Абу эль-Касим. – Всему есть предел… Нельзя же так, в самом деле… Знаешь, я всерьез обеспокоен твоей судьбой.

Однако Антти не позволил ему вмешиваться и перебивать себя и, осушив очередной бокал вина, вернулся к своему рассказу:

– На рассвете, когда петухи в последний раз прокричали под окнами султанского дворца, Амина проговорила: «У тебя четыре благочестивые жены, Антар, и ты не пренебрег ни одной из них, соблюдая и выполняя все предписания Корана. Именно так истинный мусульманин и должен вести себя со своими женщинами. Однако мой месяц подходит к концу и наступают дни, когда я не смогу исполнять свой долг, но не желаю, чтобы кто-нибудь другой пользовался моими правами. Поэтому иди с миром, великолепный Антар, и помни, что я беззаветно люблю тебя. Ешь, пей и набирайся сил, чтобы быть готовым к встрече, когда я снова призову тебя». Итак, я свободен, и я с вами, и вам не следует слишком бранить меня, даже если и согрешил я невзначай.

Я настолько оторопел от его рассказа, что лишился дара речи. Тем временем Абу эль-Касим пересчитал монеты, запер тугой кошель в окованный железом сундук и тщательно проверил замок. Наконец я немного пришел в себя и, с трудом сдерживая возмущение, пробормотал:

– Значит, вот до чего я дожил! Вот как вознаградил ты меня за то, что я долгие годы внушал тебе понятия о чести и добродетели! Стоило мне отвернуться, как ты тут же погрузился в пучину греха, да такого, что искушенные в распутстве жители Содома и Гоморры позеленели бы от зависти, слушая твой рассказ.

Я трясся от ярости и готов был поколотить Антти, но больше всего меня злило то, что ему без малейшего труда удалось соблазнить четырех благородных дам и в награду за свои услуги получить целый мешочек золота, тогда как я не смог привлечь внимания ни одной благовоспитанной женщины, которая бы нуждалась в моей дружбе – пусть даже бесплатно.

Но Антти, ни о чем не беспокоясь, встал и ушел, бросив нас на произвол судьбы. Его широченные шаровары раздувал весенний ветер, и Абу эль-Касим долго провожал моего брата взглядом, качая своей обезьяньей головкой и приговаривая:

– Он страшно наивен и безрассудно смел, этот наш силач, и мог бы быть нам полезен. Однако я не решусь даже намекнуть ему о наших планах, ибо женщины из гарема мигом выведают у него любую тайну. А время у нас на исходе, Микаэль эль-Хаким, уже дуют весенние ветры, и освободитель приближается с моря. И нам следует думать о вещах более важных, чем цвет и красота женских глаз. Мы должны голыми руками захватить Алжир, как обещали еврею Синану.

5

На следующий день Абу эль-Касим пригласил к себе нескольких богатых купцов, оказав им поистине королевский прием, потом велел Джулии чертить пальцем линии на песке и говорить, что открывается ее провидческому взору. А когда гости услышали слова Джулии, они стали вырывать клоки волос из своих бород, причитать и голосить:

– Пусть бы знамя Пророка и в самом деле взвилось над морской пучиной, освобождая нас от алчного Селима бен-Хафса. Все лучше, чем терпеть издевательства жестокого властителя Алжира, который даже самых состоятельных людей вынуждает скрывать свои богатства и тем самым нарушать предписания Корана и совершать грех. Однако воины Селима бен-Хафса вооружены острыми мечами, а его палачи – крепкими пеньковыми веревками с петлями на конце.

Абу эль-Касим тоже вырывал волосы из своей бороды и говорил:

– Я такой же купец, как вы, и мне часто приходится уезжать из нашего города по делам. Во время путешествий я часто узнаю о вещах, о которых не ведают самые богатые и могущественные люди. Осенью говорили, что великий Хайр-эд-Дин снаряжает флот, призывает под свои знамена военачальников и собирает пушки, чтобы вернуть Алжир под власть Блистательной Порты до того, как поспеют фиги. Потому-то я и обеспокоен всерьез вашей судьбой, ибо вы богаче меня и вам есть что терять. Сопротивляться Хайр-эд-Дину бессмысленно, ибо сокрушит он любую преграду на своем пути, и для вас борьба с этим человеком, возможно, кончится плачевно. И я думаю: стоит ли ставить под удар свое дело – торговлю, лавки, дома, да и все свое состояние, – ради благополучия проклятых Хафсидов?

Купцы ответили:

– Надо тайно известить Хайр-эд-Дина, что мы не станем противиться его приходу, а наоборот, встретим его с пальмовой ветвью в руках, пусть только прогонит из города воинов Селима бен-Хафса и отсечет голову владыке Алжира.

Однако Абу эль-Касим лишь покачал головой, слыша эти их слова, и печально изрек:

– Да хранит меня Аллах от подобных речей! Разве можно обещать то, в чем мы сами не уверены? Впрочем, великий Хайр-эд-Дин вряд ли поверит столь сомнительным обещаниям. Говорят, он желает вступить в город, не проливая крови. Вы должны открыть перед ним городские ворота и преподнести на золотом блюде голову Селима бен-Хафса. Кроме этого, вам необходимо в великой мечети провозгласить Хайр-эд-Дина владыкой Алжира и таким образом загладить вину за старую измену. Он же обещает изгнать испанцев и разрушить их крепость у входа в порт. И я уверен – Хайр-эд-Дин сумеет достойно отблагодарить тех, кто расчистит ему путь к алжирскому престолу.

Купцы хором воскликнули:

– О горе, горе нам! Слова твои слишком опасны! Ибо как же нам голыми руками победить Селима бен-Хафса и тысячу его воинов, вооруженных мечами и пушками? Видимо, тебя сильно мучили кошмары в ночь полнолуния, и ты видел все это в недобром сне!

На это Абу эль-Касим ответил:

– Вы совершенно правы. Именно во сне видел я десятерых хитрых мужей, которые собрали десять тысяч золотых монет и передали эти деньги надежному человеку. А потом Гассан, начальник стражи, охраняющей восточные ворота, закрыл глаза на то, что в город прибыл караван верблюдов, доставивший в Алжир оружие в корзинах с зерном, купцы же спрятали привезенные мечи и пики в своих домах. И еще я видел, как десять храбрых мужей говорили с десятью другими, те же в свою очередь беседовали с третьим… И никого из них не предали, ибо всего лишь десятеро знали имена друг друга и имя начальника одного из отрядов городской стражи. В моем сне все происходило очень быстро, сам удивляюсь, как это я все запомнил – но успел заметить оружие, спрятанное в песке на берегу моря, и многочисленные военные корабли, ожидающие лишь сигнала, чтобы бросить якорь и высадить войска. Воины прошли в город через открытые ворота. В моем сне все происходило гладко и слаженно, но я тут ни при чем – ведь никто не может отвечать за свои сны.

Купцы затыкали уши пальцами, чтобы не слышать опасных слов, но многие все же уловили, сколько денег потребуется на покупку оружия, и теперь остолбенело взирали на Абу эль-Касима. Наконец старший из них, задумчиво поглаживая бороду, промолвил:

– Получи мы пусть даже тайное одобрение наших планов, мы могли бы обсудить это дело, несмотря на то, что Хафсиды правили нами целых триста лет. Муфтий мог бы благословить наши действия, а потом отправиться в паломничество; думаю, в случае неудачи Хайр-эд-Дин не откажется обеспечить этому ученому мужу спокойную старость. Я даже готов поговорить с муфтием об этом, ибо сам я уже дряхл и немощен и ничего больше не ожидаю от жизни, потому-то и боюсь меньше вас всех. Так что остается лишь подыскать надежного человека, которому мы сможем доверить столь большую сумму денег.

– Он – перед вами, – прямо заявил Абу эль-Касим, приведя купцов в неподдельное изумление.

Сперва многие не хотели согласиться, однако мой хозяин сумел их убедить, клянясь именем Аллаха, Кораном и собственной бородой, что рискует жизнью и всем своим мизерным состоянием лишь ради свободы Алжира, для себя ничего не требуя, и в конце концов вынудил купцов довериться ему.

Вечером, когда стало смеркаться, к нашим дверям доставили тяжелый железный сундук с десятью кожаными мешками, в каждом из которых находилось по десять мешочков поменьше, содержащих по сто золотых монет. Когда с превеликим трудом мы втащили сундук в дом и отослали Джулию спать, Абу эль-Касим плотно затворил ставни и проверил замки на дверях, а потом пересчитал деньги. В сундуке было ровно десять тысяч золотых монет, и Абу эль-Касим, от великой радости не удержавшись на ногах, рухнул на эту кучу золота и, посыпая дождем монет голову и плечи, воскликнул:

– Микаэль эль-Хаким! Ты когда-нибудь видел, чтобы нищий купался в золоте?!

Я и вправду в жизни не видел такой кучи денег, поэтому поспешно сказал:

– Дорогой мой господин и повелитель, надо поскорее сложить деньги в мешочки, нанять выносливого верблюда и бежать из города, пока не поздно.

Но Абу эль-Касим ответил:

– Не вводи меня в искушение, Микаэль эль-Хаким, мне и так трудно устоять перед соблазном, ибо я чувствую, что много на этом деле мне не заработать. Оружие Хайр-эд-Дина, правда, уже находится поблизости, но взяточнику Гассану придется немало заплатить, чтобы он пропустил поклажу в город. Подкуп воинов Селима бен-Хафса тоже обойдется в кругленькую сумму, так что вряд ли стоит рассчитывать на большее, чем половина этих денег. Да и то – слава Аллаху.

Все шло по заранее намеченному плану. В караван-сарае остановились незнакомцы с исхудалыми лицами и горящими глазами, то и дело бессознательно пытавшиеся нащупать рукояти мечей – хотя оружие у приезжих отобрали. Перепуганные бедные торговцы и ремесленники тяжко вздыхали бессонными ночами, ибо по тайному повелению муфтия именно на складах и в чуланах этих скромных горожан хранились пики и ятаганы. Муфтий же поскорее отправился в паломничество, и сопровождал ученого мужа старший из купцов, которого сподвиг на это путешествие вещий сон.

Уже зацвели фруктовые деревья, и больше не надо было отапливать дом кизяком и хворостом. Со дня встречи с купцами страх не покидал меня, и я бродил по дому сам не свой, но Абу эль-Касим успокаивал меня:

– Ах, Микаэль эль-Хаким, ты же должен понимать, что опасность придает жизни особый вкус, как острые пряности – блюдам. Человек так быстро устает от удобств и обыденности существования, что лишь нависшая над ним смертельная угроза способна пробудить в нем жажду жизни, ибо только в таких условиях он может наконец по-настоящему радоваться пище и сну, а также наслаждаться каждым мгновением, отпущенным ему Аллахом на этой земле.

Возможно, торговец говорил все это, чтобы посмеяться надо мной, потому что все ночи напролет я стонал во сне, а страх полностью лишил меня аппетита. Но как только задули теплые весенние ветры, напоенные чудесным благоуханием цветущих плодовых деревьев, я стал находить утешение в мыслях о том, что после падения жестокого деспота Селима бен-Хафса все обездоленные и нищие в Алжире обретут свободу. И со все возрастающей надеждой я ждал того дня, когда Джулия станет моей рабыней.

Однажды, работая теплым весенним днем на улице около лавки, я вдруг увидел юношу, который явно направлялся к нашему дому. На молодом человеке были лишь короткая туника и шелковый пояс с бахромой и прикрепленными к ней серебряными колокольчиками. На шелковых лентах, завязанных под коленями, звенели такие же колокольчики, а на груди сходились передние лапы львиной шкуры, небрежно наброшенной на плечи. На эту роскошную шкуру волнами ниспадали великолепные локоны молодого человека, который приближался ко мне с непокрытой головой. В руке у него я заметил раскрытую книгу, оправленную в мягкий сафьян; проходя по улице, юноша время от времени замедлял шаг, заглядывал в книгу – и погружался в чтение, не обращая ни малейшего внимания на происходящее вокруг. Каждый его шаг сопровождался нежным перезвоном серебряных колокольчиков.

Казалось, более красивого юноши я не видел никогда в жизни. Его мягкие кудри и черная бородка блестели, как шелк. Когда он подошел поближе и я рассмотрел, сколь прекрасно его лицо и благородна осанка, я страшно позавидовал незнакомцу. Он же остановился передо мной и промолвил по-арабски:

– Мне сказали, что торговец благовониями, Абу эль-Касим, живет в этом доме. Если ты, случайно, его сын, то Аллах воистину милостив к нему.

Я был одет в старое грязное платье, а мои ладони покрывал толстый слой мази, которую я только что приготовил, поэтому, чувствуя себя униженным, я пробормотал:

– Это лавка Абу эль-Касима, я же – всего лишь его раб, и зовут меня Микаэль эль-Хаким. Я не могу пригласить тебя, ибо моего господина нет дома.

Незнакомец взглянул на меня своими лучистыми глазами и воскликнул:

– Так ты и есть Микаэль эль-Хаким? Я много слышал о тебе!

Недоверчиво глядя на него, я спросил, что ему угодно. Он же ответил мне:

– Я – человек, Принадлежащий к братству странствующих дервишей. Наше братство называют также сектой Суфи [23] или молящими о любви. Мое имя – Мустафа бен-Накир, и я – не низкого рода, хотя сам зову себя ангелом смерти. Я путешествую из страны в страну, из города в город, а по пути читаю сочинения персидских поэтов, дабы возрадовалось сердце мое.

Он открыл книгу и приятным голосом прочитал несколько звучных персидских строк, что доставило мне истинное удовольствие. Юноша понравился мне с первого взгляда, и, несмотря на отсутствие Абу эль-Касима, я пригласил дервиша в дом, он же согласился без лишних уговоров, а войдя внутрь, с таким любопытством огляделся вокруг, что я на всякий случай быстро упрятал подальше глиняный горшочек с мелкими монетами, которыми обычно отсчитывал сдачу нашим покупателям. Потом я предложил молодому человеку скромное угощение, а когда юноша утолил голод, я спросил о вере, которую он исповедует. И Мустафа бен-Накир рассказал мне о себе и своих странствиях.

– Родился я в Стамбуле, на границе двух миров, в прекрасном городе, который христиане зовут Константинополем. Мой отец был богатым купцом, а мать – рабыней-гречанкой. Арабский мудрец обучал меня законам и открыл мне премудрости Корана, а персидский поэт – тайны стихосложения. В семнадцать лет на меня снизошло озарение, и учеба в самом знаменитом медресе, где я изучал формы и постигал сущность молитв и смысл сур Корана, показалась мне пустой тратой времени. Я вступил в братство Суфи, чтобы петь и танцевать на улицах городов под нежный перезвон серебряных колокольчиков. А когда пение и пляски надоедали нам, мы отправлялись в путешествие по другим странам, чтобы познать обычаи и традиции чужих народов. Я побывал в Багдаде, Иерусалиме и Каире и никогда не жалел о том порыве, который заставил меня отказаться от роскоши и неги ради познания опасностей и трудностей жизни. Я живу в нужде и питаюсь подаянием, но до сих пор никогда не голодал. И я доволен жизнью, ибо потребности мои весьма скромны.

Его слова привели меня в восторг, ибо вера его показалась мне чем-то совершенно новым, хотя в глубине души я подозревал, что мудрецы-имамы не признают ее. Я хотел побольше узнать об основах этой веры, и тогда юноша взглянул на меня своими лучистыми ангельскими глазами и объяснил:

– Полная свобода – вот суть моей веры, и она не признает над собой ни законов, ни запретов, ни ограничений; исповедуя ее, члены братства Суфи подвластны лишь велениям собственного сердца. Потому-то я и ношу с собой все, что мне принадлежит, и всегда могу пуститься в странствие с караваном, если понравится мне убаюкивающий шаг одного из верблюдов, или же, ведомый полетом птицы, отправиться в пустыню, чтобы в тишине и одиночестве предаться размышлениям, или вдруг, поддавшись порыву внезапного желания, взойти на палубу корабля, поднимающего паруса, и уплыть в неизведанные края. Бывает, что из-за тонкой оконной решетки поманит меня белая рука и бросит цветок к моим ногам – и без малейших колебаний я спешу на этот зов.

Много интересного рассказал мне Мустафа бен-Накир и о своей вере, и о секте дервишей. Иногда он замолкал, словно вслушиваясь в отзвук собственных слов, и тогда мне казалось, что нет на свете ничего более важного, чем наша беседа в этот полуденный час. Занятые разговором, мы ничего не замечали, и неожиданно появившийся Абу эль-Касим застал нас врасплох. Увидев увешанного колокольчиками странного незнакомца со шкурой льва на плечах, хозяин мой удивился, а обнаружив, что я угощаю молодого человека обедом, вознегодовал.

– Что здесь происходит, Микаэль эль-Хаким?! – не на шутку разозлившись, в ярости вскричал Абу эль-Касим. – Как смеешь ты бездельничать, когда все вокруг трудятся? Будь я покрепче, тебе бы не избежать моей палки!

Мустафа бен-Накир встал и, коснувшись ладонью лба и пола, вежливо приветствовал хозяина дома, а затем, к моему великому удивлению, промолвил:

– Говорят, освободитель придет с моря, когда наступит полнолуние. По знаку сигнальных огней его люди сойдут с кораблей на берег и под покровом ночи подберутся к стенам города, чтобы затем, когда прокричат первые петухи, проникнуть внутрь через открытые ворота.

– Бисмиллах… и все прочее, – поспешно ответил Абу эль-Касим. – Почему ты сразу не сказал мне об этом? Недалеко от султанского дворца, на склоне холма в двух полуразрушенных лачугах я давно подготовил сухие дрова и кизяк, чтобы разжечь огонь. Когда стражники наконец хватятся и кинутся тушить пожары, наши смельчаки войдут в касбу. Таким образом мы убьем сразу двух зайцев. А ты что об этом думаешь, прекрасный юноша?

Удивленно взглянув на Абу эль-Касима, Мустафа ответил:

– Я передал тебе известие, и больше мне здесь делать нечего. Теперь я пойду дальше, следуя голосу собственного сердца, и буду делать все, что захочу. Храни тебя Аллах! Я же поищу более гостеприимный дом, где к тому же понимают толк в поэзии.

Юноша шагнул к двери, но Абу эль-Касим положил ему руку на плечо и попросил:

– Не покидай нас, добрый вестник. Мы благодарны тебе, но нуждаемся в совете, ибо нам предстоят великие и трудные дела и нам придется нелегко, несмотря на то, что Аллах покарал Селима бен-Хафса слепотой.

– Аллах, о Аллах! – набожно произнес Мустафа. – Все в этом мире вершится по воле Его, и Он выбирает время свершений. И нам Он указывает удачный момент. Ведь сейчас армия короля Франции, во много раз превосходящая силы испанцев, осаждает в Неаполе войска испанского императора[24]. Императорский флот разбит, а Дориа[25], состоящий на службе у французского короля, перекрыл все подступы к неаполитанскому порту. Так что у испанского императора возникла теперь масса новых забот – поважнее помощи Алжиру. Так считают многие.

Не веря собственным ушам, я в изумлении воскликнул:

– Да разве это возможно?! Ведь нет еще и года, как я сам принимал участие во взятии Рима, завоевывая Вечный Город для императора, а вся Италия уже покорилась ему…

Однако Абу эль-Касим жестом приказал мне молчать и тихо произнес:

– Доверимся освободителю. Видимо, у него есть веские причины ускорить ход событий. Послезавтра – полнолуние. Помолись, Микаэль, и да поможет тебе Аллах исполнить возложенную на тебя миссию.

Изумленный его словами, я робко спросил:

– Разве я не выполняю наилучшим образом своих обязанностей, разве когда-нибудь ослушался тебя? Чего же еще требуешь ты от меня, господин мой Абу?

Абу эль-Касим равнодушно взглянул на меня и ответил:

– Послезавтра, когда прокричат первые петухи, мы должны поднести освободителю голову Селима бен-Хафса на золотом блюде. Теперь нам следует подумать, как все это сделать. Значит, так: ты принесешь мне голову Селима бен-Хафса, я же позабочусь о том, чтобы достать лучшее в городе золотое блюдо.

Сердце мое вдруг сжалось от страха, я почувствовал странную пустоту в груди, к горлу подступил ком, я весь похолодел, и, несмотря на жару, меня стало знобить. Я напрасно пытался унять дрожь, не мог также произнести ни слова, будто внезапно онемел.

С сочувствием глядя на меня, Мустафа бен-Накир посоветовал:

– Выпей воды, Микаэль эль-Хаким, и тебе сразу полегчает. И не бойся, ибо убийство это, как говорится, – не грех. Напротив, отсекая голову Селиму бен-Хафсу, ты совершишь богоугодный поступок. И не так уж это сложно, если нож будет достаточно острым и не застрянет в шейных позвонках.

Мне некуда было укрыться от их беспощадных пронзительных взглядов, и я стал пятиться назад, пока не уперся спиной в стену. Мой страх разозлил Абу эль-Касима, и он принялся ругать меня:

– Значит, ты не доверяешь мне, Микаэль? Я терпеливо плел сеть, чтобы помочь тебе справиться с твоим делом. Во дворце живет твой брат Антар, на которого ты всегда можешь положиться, рассчитывая и на его помощь. Старший над евнухами – давно подкуплен. Далила пойдет с тобой, чтобы, чертя пальцем линии на песке, предсказывать будущее, а Селим бен-Хафс, которого еще вечером напоят крепким отваром из трав, собранных на знаменитом острове Крит, погрузится в глубокий сон. Разве этого мало?

Мустафа бен-Накир коснулся ладонью моего плеча и ободряюще прошептал:

– Микаэль эль-Хаким! Ты мне очень понравился, и я пойду с тобой, чтобы поддержать тебя и помочь советом в трудную минуту, но прежде всего – проследить и позаботиться о том, чтобы ты исполнил свою миссию, причем – хорошо и вовремя. Так что ничего не бойся, ибо камень может упасть и размозжить тебе голову здесь точно так же, как и в Райском саду во дворце Селима.

Не успел я опомниться и прийти в себя, как Абу эль-Касим, настороженно прислушиваясь, воскликнул:

– О Аллах! А это что такое?!

Я вздрогнул и прислушался к звукам далеких выстрелов. А потом мы втроем, не раздумывая, выскочили на улицу, где уже собрались соседи. Толкаясь, галдя и беспокойно озираясь по сторонам, они тоже прислушивались к грохоту пальбы. Ни у кого не возникло никаких сомнений – стреляли на вершине холма, во дворце Селима бен-Хафса. Ветер доносил до нас отзвуки выстрелов, лязг оружия и крики людей. Внезапно раздался орудийный выстрел, и этому выстрелу, словно эхо, ответил пушечный залп в испанской крепости на острове Пеньон у входа в порт.

– Аллах велик! – бормотал Абу эль-Касим, с трудом сдерживая рыдания. – Все пропало!

В городе началась паника, люди бестолково метались по улицам, купцы закрывали лавки и запирали двери домов. Только Мустафа бен-Накир сохранял спокойствие. Он с улыбкой рассматривал свои холеные руки и полировал блестящие ногти, а потом бесстрастно заметил:

– Аллах велик и всемогущ, и все вершится по воле Его. Однако пора взглянуть, что же там происходит!

Мы побежали по узкой крутой улочке, ведущей в касбу. На небольшой площади у ворот крепости, где обычно совершались казни, собралась толпа встревоженных жителей города. Никто не знал, что случилось, да и спросить было не у кого, ибо у ворот не оказалось ни одного стражника и лишь на стене крепости около орудия суетилось несколько солдат, размахивающих горящими факелами и готовых в любой момент поджечь фитили и произвести выстрел. Только крики и свирепый вид этих солдат удерживали толпу на некотором расстоянии от касбы.

Из-за стен все еще доносились крики солдат – не то радостные, не то сердитые и даже злобные, но в касбе явно стих лязг оружия и прекратился шум боя. В толпе говорили, что слуги султана – несколько носильщиков дров и подручных повара – удрали из дворца, спустившись по канату с высокой стены. Они неслись бегом вниз по крутому склону, хватались за головы и кричали, что Селим бен-Хафс совсем голый носится с саблей по Райскому саду и убивает каждого, кто попадется ему под руку. Однако никто не мог подтвердить, правда ли это.

В следующий миг мы увидели более пятидесяти испанских аркебузиров, которые сомкнутым строем приближались к касбе со стороны моря. Во главе отряда шагал испанский консул, бодро размахивая руками. Испанцы остановились у закрытых ворот, их предводитель громко осведомился, что происходит и почему в касбе стреляли, а потом потребовал, чтобы их впустили во двор.

В бойницах стены замелькали любопытные лица итальянских и испанских отступников, послышались язвительные возгласы – и наконец от консула потребовали, чтобы он увел испанских солдат обратно в крепость на острове – здесь, мол, им делать нечего.

Толпа опять зашумела и заволновалась, люди проклинали испанцев, и вдруг в солдат полетели камни и верблюжий помет. Испанцы сочли поведение местных жителей весьма для себя оскорбительным и, не обращая внимания на мольбы перепуганного консула, который призывал своих солдат сохранять спокойствие, стали угрожать возбужденной толпе оружием. Командиру испанцев надоели увещевания и нерешительность консула, и он велел подкатить к воротам небольшую пушку, которую солдаты притащили с собой из крепости на острове.

Вдруг заскрежетали и завизжали проржавевшие петли, и ворота распахнулись настежь. Испанцы с криками и воплями ринулись вперед, пытаясь ворваться в касбу. Но победоносный крик внезапно оборвался: под сводами ворот солдаты увидели заряженные пушки, готовые выстрелить в любую минуту, и отряд всадников, которые, пока еще сдерживая лошадей, уже занесли над головами христиан кривые сабли.

Я с трудом поверил своим глазам, заметив возле пушек своего брата, который преспокойно держал в руке зажженный фитиль. Кажется, Антти обращался с ним не слишком аккуратно, ибо, когда брат мой повернулся, чтобы что-то сказать всадникам, одно из орудий вдруг послало ядро прямо в тесно сомкнутые ряды испанцев, уложив многих наповал. Всадники внезапно вонзили шпоры в бока лошадей и обрушили сабли на головы испанцев.

Абу эль-Касим, обхватив голову руками, воскликнул:

– Сон это или явь – все то, что здесь происходит?

Однако он ни на минуту не терял головы и без колебаний схватил за плечо святого марабута[26], призывая его выступить против Селима бен-Хафса. Будучи же человеком предусмотрительным и крайне осторожным, Абу эль-Касим немедленно отступил назад, а потом юркнул за разрушенную лачугу, где заранее припрятал сухой хворост, и принялся за дело.

Тем временем я поспешил на помощь Антти, который упал, сбитый с ног лошадью, и мог серьезно пострадать под копытами коней. Но не успел я подбежать к брату, как он уже вскочил на ноги и, невредимый, принялся стряхивать пыль со своего халата, удивленно спрашивая:

– Что случилось, откуда ты тут взялся, Микаэль? Поскорее уноси отсюда ноги, пока цел, а то, кажется, здесь начинается настоящее сражение, хотя я вовсе не собирался стрелять из орудий. Все произошло совершенно случайно, поверь мне. Но какое же все-таки счастье, что все заранее предначертано судьбой, ибо мне совсем не хочется снова ввязываться в склоку! Мне вовсе не нужен скандал! Ведь нам только что удалось навести порядок в касбе и успокоить всех во дворце.

Мое внимание привлек крепкий и устойчивый запах вина, исходящий от Антти, но я не успел ничего сказать, ибо брат вытолкал меня за ворота, и мне оставалось лишь одно: искать, где бы спрятаться от испанцев, которые стреляли из своих аркебуз и размахивали мечами. Вокруг раздавались крики, призывающие правоверных к джихаду – священной войне с гяурами, – а рядом ярким пламенем горела лачуга, которую Абу эль-Касиму удалось поджечь.

Я метался туда-сюда, как перепуганная курица, пока наконец Абу и Мустафа не остановили меня, встряхнув, как следует, чтобы привести в чувство, и не спросили, почему мамлюки Селима бен-Хафса напали на испанцев. Я честно ответил, что понятия не имею, почему так произошло, и стал умолять их спасти Антти, ибо испанцы непременно повесят его, когда он попадет к ним в руки.

Однако испанцам было не до охоты за моим братом: на них свалилось слишком много других важных, можно даже сказать – жизненно важных забот: им никак не удавалось выбраться из узеньких улочек и переулков обратно в порт. Многие остались лежать на земле у ворот, истекая кровью и умирая. Внизу же, в самом городе, на уходящий в порт отряд отовсюду напирала вооруженная толпа. С крыш летели камни, лился кипяток, падали тяжелые бревна.

К тому времени мамлюки Селима бен-Хафса, испытав на себе действие испанских аркебуз, несколько умерили свой боевой пыл, охладели и предпочли вернуться в касбу, предоставив жителям города возможность самим расправляться с чужаками.

Мы же – Абу, Мустафа и я – тоже побежали в касбу, чтобы спасать Антти. За несколько серебряных монет стражники согласились позвать его. Вскоре мой брат появился в воротах и, видимо, забыв, что мы с ним встречались несколько минут назад, изумленно воскликнул:

– О Аллах! Почему вы здесь, дорогой мой брат Микаэль и господин мой Абу? Но раз вы пришли – добро пожаловать! Проходите и радуйтесь вместе с нами!

Я в ужасе вскричал:

– О Аллах, Антти, неужели ты пьян? Скорее всего, это тебе надо идти с нами, только тогда мы сможем уберечь тебя от возмездия Селима бен-Хафса!

Антти, ничего не понимая, долго смотрел на меня, а потом сказал:

– Ты что, Микаэль, не в своем уме? Селим бен-Хафс мертв, а я служу, как могу, его сыну, Мухаммеду бен-Хафсу, да благословит Аллах этого мальчика!

Абу эль-Касим вдруг заорал, как резаный, а немного успокоившись, осведомился:

– Это правда, Антар? Как случилось, что Селим бен-Хафс скончался столь скоропостижно? Он ведь не болел, хотя и злоупотреблял опием. Но от этого внезапно не умирают.

Антти, избегая смотреть нам в глаза, неуверенно потирал руки, пока наконец не пробормотал:

– Кое-кто считает, что он поскользнулся в бане и свернул себе шею. Но, честно говоря, к сожалению, вышло так, что шею ему свернул я. И произошло это, клянусь, совершенно случайно и, конечно же, по недоразумению. Поверьте мне. На самом деле я лишь защищал собственную жизнь, к тому же был немножко пьян.

– Боже милостивый! – в ужасе воскликнул я. – Значит, ты в самом деле убил Селима бен-Хафса и из-за твоей тупости рухнули все мои планы? Наконец-то я стал понимать, что Создатель дал тебе голову исключительно для того, чтобы у тебя был нос, который можно утереть кулаком.

Антти разгневался и вспылил:

– Не говори глупостей, Микаэль, у меня все еще кружится и болит голова, а потому я могу не сдержаться и ударить тебя. Не понимаю, почему ты вдруг стал жалеть Селима бен-Хафса? Уж ему-то сочувствовать явно не стоит, хотя мне, признаться, неловко оттого, что именно я свернул ему шею. Лучше пожалей тех двух султанов, которые правили после его смерти, ибо, по правде говоря, Мухаммед бен-Хафс, сын Селима, – третий наследник своего отца на алжирском престоле за сегодняшний день.

Тут появились солдаты, вызывая Антти к аге[27]. Неверным шагом брат мой последовал за ними, попросив стражников присмотреть, чтобы нас никто не обидел. Только мы успели присесть в тени, мечтая об отдыхе, как в доме аги, куда отправился Антти, прозвучали выстрелы и раздались душераздирающие крики. Дрожа от страха и потрясения, мы вскочили на ноги, а я в отчаянии подумал, что никогда больше не увижу своего брата; однако я, видимо, плохо его знал, ибо вскоре он к нам вернулся. Едва держась на ногах и шатаясь пуще прежнего, он медленно брел по двору, а за ним следовала банда дико орущей солдатни. Голову Антти венчал тюрбан аги, украшенный султаном из роскошных перьев, который крепился к головному убору аграфом, сияющим драгоценными камнями.

Мой брат доплелся до нас, вздохнул и сказал:

– Да простит мне Аллах все мои прегрешения! Видимо, слишком много вина выпил я сегодня и уже не понимаю, что делаю. Остановите меня, дорогие друзья, не то в конце концов я сам расквашу себе нос. Дело в том, что я вынужден был убить агу, хотя и знаю, что поднять руку на своего командира – величайшее преступление для солдата. В свое оправдание могу лишь сказать, что ага был плохим человеком: он устроил заговор против маленького Мухаммеда, собираясь прикончить его. И тогда у Селима не осталось бы больше наследников – и некому было бы законно взойти на престол. И вот, чтобы предотвратить всеобщий хаос, я убил агу и взял его тюрбан – жалко ведь просто так выбросить столь ценную вещь, да еще украшенную бриллиантами и рубинами. Однако теперь мне требуется ваша помощь – твоя, Микаэль, и твоя, мой дорогой господин Абу, – мне нужен дромадер.

Я было подумал, что Антти и в самом деле потерял остатки разума, но Абу эль-Касим сразу догадался, что моему брату нужен драгоман[28]; я же, подозревая, что Антти окончательно рехнулся и несет теперь всякую чушь, принялся упрашивать Абу и Мустафу дать моему брату снотворного, чтобы он хорошенько выспался, ибо пьяный Антти явно не мог пока отвечать за свои поступки. Но вдруг из внутреннего двора касбы в сопровождении солдат вышел евнух с перстнем султана на пальце. За ним слуги несли тяжелый, окованный железом сундук. Солдаты громогласно оповестили всех вокруг, что из дворца доставили казну султана, дабы по справедливости наградить за ратные труды его верных воинов. На зов сбежались все, толкаясь и галдя, и евнух, который все еще размахивал рукой с перстнем султана на пальце, напрасно старался собственным телом заслонить от толпы железный сундук. Антти без труда проложил себе дорогу к сундуку, схватил евнуха за шиворот и отшвырнул в сторону, громко призывая писарей приступить к делу и тщательно записать все, что получит из султанской казны каждый воин. И как ни странно, озверевшая солдатня тут же притихла, подчинившись Антти, и выстроилась рядами, соблюдая строгую субординацию. Все спокойно ждали своей очереди, почитая за честь получить от Антти по зубам. А брат мой дал кому-то в ухо, ткнул кого-то кулаком в грудь и обозвал всех пьяными свиньями. Писари, дрожа от страха, уселись на землю и развернули длинные списки солдат, в то время как евнух большим ключом отпирал замок сундука. Потом, глубоко вздохнув и разведя руками, евнух отошел от казны. Тогда Антти поднял крышку, заглянул в сундук, засунул внутрь голову и с ужасом воскликнул:

– Будь ты проклят, Селим бен-Хафс! Даже после смерти ты сумел обмануть нас! И умер-то ты именно тогда, когда стал настоящим бедняком, беднее самого нищего погонщика ослов, и ни минутой раньше!

Подбежали паши и тоже, остолбенев, безмолвно уставились внутрь сундука, на дне которого валялось всего несколько золотых монет. Но паши быстро пришли в себя от пережитого потрясения и тут же заявили:

– Это правда, что мы бедны, но город-то богат. Пойдемте в город, там есть что взять, пока еще не нагрянули испанцы и не разграбили всего.

Антти в раздумье почесал в затылке и мудро изрек:

– Кто мы такие, чтобы противиться вам? Сто голов умнее одной. Однако неплохо бы обсудить наши дела до того, как мы отправимся грабить город, который великий султан доверил нам охранять.

Абу эль-Касим громко разрыдался, умоляя военачальников подождать, пока он не принесет из своего дома золото, которое многие годы собирал, чтобы обеспечить себе достойную старость, но теперь решил раздать солдатам. И хватит этого золота монеты по четыре на каждого воина.

Мы с Абу эль-Касимом помчались домой, а Антти и Мустафа принялись уговаривать воинов набраться терпения и немножко подождать, сохраняя спокойствие. Спускаясь вниз по крутым улочкам, мы видели, как уцелевшие испанцы на лодках и баркасах покидают порт, направляясь в крепость на острове, а люди на берегу, угрожая оружием и кулаками, провожают неверных проклятиями и непристойной бранью. Только мы успели добраться до дома Абу эль-Касима, как прогремел первый пушечный залп из всех испанских орудий и круглое ядро разрушило стену соседнего строения. Абу эль-Касим, как мог, ободрял меня, пока мы в дикой спешке вскрывали тайник под полом, доставали оттуда мешки с деньгами, складывали их в сундук, а сундук грузили на осла, которого сама судьба привела прямо под нашу дверь.

Вернувшись с обещанным золотом во двор касбы, мы увидели воинов, спокойно сидящих на земле и внемлющих словам Мустафы, который красноречиво и вдохновенно рисовал чарующие картины райской неги, что ожидает в конце жизненного пути каждого правоверного мусульманина. Когда потные и запыхавшиеся, ворвались мы во двор, криками подгоняя нашего ослика, Мустафа с укоризной взглянул на нас, недовольный тем, что мы так внезапно и грубо прервали поток его красноречия. Даже Антти, который вздремнул на крышке султанского сундука, очнулся, потянулся, поднялся и сказал:

– Микаэль и господин мой Абу, благослови вас Аллах! Вы вернулись вовремя, мне уже пора промочить горло. А пока суть да дело, я посоветуюсь с Аминой и ее сыном, которого я провозгласил султаном лишь потому, что его мать поклялась мне в том, что он потомок Селима бен-Хафса, хотя до этого добрая женщина часто жаловалась мне, что Селим бен-Хафс совершенно пренебрегал ею как раз в то время, когда был зачат этот ее сын. Но с того момента, как ей благополучно удалось задушить двух старших сыновей Селима, у нас не осталось никакого выбора – больше султанов-то нет, – и мне пришлось ей поверить.

Мустафа захлопнул персидскую книгу, по которой, время от времени прерывая свой рассказ, читал воинам поэмы, вздохнул и согласно кивнул головой.

– Пойдем, Микаэль эль-Хаким, – позвал он меня, – поищем сына Селима бен-Хафса. Деньги делить будут долго, мне здесь больше делать нечего – я уже подготовил солдат к встрече с освободителем.

Не задерживаясь, мы отправились во дворец, миновав внутренний двор, где все еще валялись окровавленные трупы. Антти, нигде не останавливаясь, вел нас прямо в Райский сад, отталкивая надоедливых и перепуганных евнухов, которые тут же исчезали, а когда мы переступили порог золотых ворот, обвел все вокруг затуманенным взором и пробормотал:

– Пошли в баню. Кажется, я опустил в воду два еще запечатанных кувшина, полных отменного вина.

С уверенностью сомнамбулы он по лабиринтам узких коридоров провел нас в баню, у бассейна опустился на колени, вытащил из воды кувшин вина, сорвал печать, жадно припал губами к краю сосуда и стал пить так, что беспрерывное бульканье вина в его горле громко отзывалось в царившей кругом тишине.

Я поглядел по сторонам – и на мраморной скамье увидел тело Селима бен-Хафса. Привлекательным он никогда не был; теперь же тело его посинело и вздулось, став еще отвратительнее, чем при жизни султана. Картина была весьма неприглядная. При нашем появлении евнухи, занимавшиеся мертвецом, покосились друг на друга и мгновенно исчезли, словно тени. Мустафа бен-Накир, скрестив ноги, присел на скамью рядом с умершим и многозначительно произнес:

– Все когда-то должны умереть, и каждый миг нашей жизни заранее предопределен Всевышним. По воле Аллаха мы и оказались сейчас здесь, в этой бане, и привел Он нас сюда для того, чтобы ты мог успокоить свою совесть, а все мы вместе решили, как поступить нам наилучшим образом. Итак, не медли более, борец Антар, говори!

Антти, глядя ему прямо в глаза, икнул, потрогал султан из перьев на тюрбане аги и обиженно ответил:

– Никакой я не борец. Я – ага султана. И ничего особенного здесь не произошло. Злые языки разнесли грязные сплетни и нашептали султану Селиму, будто я оскверняю его ложе, что, конечно же, подлое вранье, ибо ложа его я и в глаза не видел. Сегодня утром султан Селим бен-Хафс неожиданно явился в баню совершенно голый, чтобы хорошо пропотеть после лишней вечерней порции опия, а когда заметил меня, буквально озверел и заорал, чтобы ему немедленно принесли его кривую саблю. Жена его Амина, которая в тот момент была одета так, как это принято в раю, пыталась нежными словами успокоить своего супруга и дать мне возможность надеть хотя бы шаровары. Но султан, увидев жену, совсем взбесился, и нам пришлось запереть его в бане, чтобы посоветоваться с Аминой, как же нам поступить, чтобы усмирить владыку Алжира. Амина решила, что нет другого выхода, как сделать это силой, и я сразу же взялся за дело, но султан, человек плохой, сильно сопротивлялся. Ну а так как я был немного подвыпивши, то не смог точно рассчитать своих сил. По правде говоря, я и придавил-то его совсем чуть-чуть, но, к сожалению, тут же свернул ему шею – к великому ужасу своему и Амины.

Антти смахнул слезу, повисшую на реснице, а Мустафа бен-Накир, разглядывая свои накрашенные ногти, спросил:

– А потом?

– Потом? – переспросил Антти, потирая виски, чтобы освежить память. – Амина решила, что такова воля Аллаха и нам следует говорить, будто султан поскользнулся на влажном мраморном полу и, падая, свернул себе шею. Потом она внезапно кинулась вон из бани, уверяя, что у нее масса очень важных и весьма срочных дел, и обещая прислать агу и евнухов в качестве свидетелей этого несчастного случая. Те вскоре явились. Евнухи положили Селима бен-Хафса на мраморную скамью, перевязали пальцы ног мертвеца и потребовали назвать имя нового султана. Я же, взяв агу под руку, повел его обратно в казарму, ибо посчитал, что во дворце мне больше делать нечего. Ага показался мне человеком хорошим, но, видимо, я ошибся, потому что, насколько я сейчас припоминаю, мне пришлось потом убить и его. Во всяком случае, его тюрбан оказался у меня на голове.

Антти снова коснулся тюрбана, встрепенулся и продолжил:

– Так о чем мы тут говорили? Ах да, я вспомнил – началась свара из-за того, кому же быть новым султаном, потому что у Селима бен-Хафса, кроме сына Амины Мухаммеда, благовоспитанного и послушного мальчика, было еще два сына. Обоих старших сыновей одновременно провозгласили султанами, и из-за этого начался весь сыр-бор. Но Амина с помощью верных евнухов быстро справилась с обстановкой и навела порядок – обоих сыновей Селима просто задушили, а для большей надежности убили и их мать. Когда же я стал упрекать Амину в содеянном, она спросила, не предпочитаю ли я видеть мертвой ее и Мухаммеда, и, кажется, обиделась. Потому как в этой стране по давней традиции новый владыка не оставляет в живых ни одного соперника. Амина также дала мне понять, что готова выйти за меня замуж, лишь бы я защищал ее сына, пока он не станет взрослым. Однако я, хоть и не имею ничего против Амины, женщины благородной и страстной, никогда не помышлял о браке с ней, ибо особа, столь ловко орудующая удавкой, не слишком-то меня привлекает.

В великом гневе Антти стал звать Амину. Брат мой был так пьян, что едва держался на ногах. Но Мустафа бен-Накир уже узнал все, что хотел, и теперь, поднявшись со скамьи, довольно резко сказал:

– Борец Антти! Твое дело сделано, и тебе пора отдохнуть. Нет султана, кроме Сулеймана, господина моего, султана из султанов. По его велению и от его имени я вступаю во владение этой касбой и этим городом, пока не явится освободитель, чтобы каждому воздать по заслугам. Невольник Микаэль, возьми у своего брата меч, который ему пока не понадобится, и отсеки Селиму бен-Хафсу голову, чтобы мы могли положить ее на золотое блюдо, а потом водрузить на вершину колонны, выставив на всеобщее обозрение. Он – последний из Хафсидов, а его женам-интриганкам я не позволю будоражить город и сеять раздоры в бессмысленной борьбе за власть. Алжирский трон подождет своего владыку. Вскоре сюда придет освободитель!

Мустафа говорил столь повелительно, что я не посмел ослушаться его. Выхватив у Антти меч, я одним махом отсек голову Селиму бен-Хафсу, но, должен заметить, сделал это с отвращением. Я как раз возвращал Антти его меч, когда в баню вошла толпа роскошно одетых евнухов и чернокожих рабов, среди которых шагал мальчик в богато расшитом халате, путаясь в слишком длинных полах этого одеяния. Мальчика вела за руку мать. Увидев женщину, Антти неловко вскочил на ноги и смущенно забормотал:

– Это ты, дорогая Амина? А это твой сын Мухаммед. Где вы были? Я тут немножко поддал…

Неряшливый вид и жалкое состояние Антти привели пышнотелую женщину в полнейшее неистовство. Забыв закрыть лицо вуалью, она топнула ногой и завопила:

– Как я могла понадеяться на этого необрезанного обращенца, как могла положиться на его вероломные обещания?! Где сундук с деньгами, почему солдаты не провозглашают моего сына султаном? И как ты посмел надругаться над телом моего господина?! Тебе следует перерезать горло, ибо ты пользуешься им не так, как заповедал нам Пророк.

– Да будет благо… благословенно имя Его, – пробормотал Антти, шатаясь и с трудом сдерживая икоту, в то время как я, беспомощно озираясь по сторонам, лихорадочно думал, куда же мне девать голову Селима бен-Хафса, которую я все еще держал в руках.

Разгневанная женщина сняла с ноги красную туфлю и в ярости набросилась на Антти, колотя его куда попало, а тот напрасно пытался обеими руками закрыть лицо. Наконец Амина сорвала с головы моего брата тюрбан аги, бросила сей головной убор на пол и растоптала роскошный султан, презрительно и злобно визжа.

Не знаю, что бы случилось с Антти, если бы Мустафа бен-Накир не выступил вперед, позвякивая своими бесчисленными колокольчиками, и не сказал резко:

– Закрой свое лицо, бесстыжая женщина, уведи отсюда своего ублюдка и возвращайся в гарем. Нам с тобой говорить больше не о чем, и пусть Аллах покарает тебя за то, как ты отблагодарила человека, которому и ты, и сын твой обязаны жизнью.

Гордая осанка и повелительный тон Мустафы испугали Амину, и она, отпрянув назад, покорно спросила:

– Кто ты, прекрасный юноша? И как ты посмел говорить таким тоном с матерью султана Алжира?

И ответил ей Мустафа:

– Я – Мустафа бен-Накир, сын ангела смерти. Я обязан позаботиться о том, чтобы каждому воздалось по заслугам, а также объявить о приходе освободителя.

Подняв с пола тюрбан аги и расправив перья султана, Мустафа водрузил тюрбан себе на голову и повернулся к евнухам.

– Уведите женщину в гарем, – велел он, – и уберите отсюда Антара, эту пьяную свинью. Положите его где-нибудь, чтобы он проспался и протрезвел. Потом принесите мне халат, соответствующий моему высокому рангу, чтобы я мог наконец взять город под свое покровительство от имени освободителя, который придет с моря. И спешите поскорее выполнить мой приказ, ибо если до вашего возвращения я успею прочесть в своей книге подобающую случаю газель[29], многие из вас лишатся головы.

Он гордо выпрямился, повернулся спиной к Амине, раскрыл свою книгу и, ни на кого больше не обращая внимания, начал читать стихи звучным, красивым голосом. Никто не смел мешать Мустафе, и мне показалось, что евнухи и негры отнеслись к нему с уважением, считая его святым по причине его странного наряда и серебряных колокольчиков. От одной мысли о том, что в этой общей неразберихе все же есть человек, который знает, чего хочет, мне стало легче и спокойнее, но я не смог побороть своего обычного любопытства и спросил:

– Кто же ты на самом деле, Мустафа бен-Накир? Как случилось, что все стали послушны тебе?

Мустафа снисходительно улыбнулся, склонил голову и ответил:

– Я всего лишь дервиш и всегда следую зову своего сердца и своему вдохновению. Возможно, они послушны мне потому, что я свободнее других людей, настолько свободнее, что мне, вообще-то говоря, все равно – подчинятся они мне или нет.

Евнухи принесли роскошный наряд быстрее, чем можно было предполагать, и молодой человек переоделся, со скучающим видом водрузил на свои прекрасные кудри тюрбан аги с несколько потрепанным султаном из перьев, мне же приказал положить голову Селима бен-Хафса на золотое блюдо и нести, следуя за ним, Мустафой. Подавляя зевок, дервиш добавил:

– Дележ золота вскоре закончится, и для солдат придется придумать дело, чтобы в раздражении и гневе не навредили они жителям города. Кажется, лучше всего приказать им воевать с испанцами. Потому-то я и собираюсь направить в испанскую крепость посла, который говорит по-латыни, и потребовать возмещения ущерба, причиненного городу безрассудными действиями христиан. Если же испанцы откажутся платить, мой посол должен доходчиво объяснить им, что новый султан не позволит унижать себя и, к сожалению, вынужден обратиться за помощью к защитнику веры Хайр-эд-Дину. Но если ты, невольник Микаэль, можешь предложить другой план, я с удовольствием выслушаю тебя. Не бойся, говори!

– Почему ты говоришь о султане? – удивился я. – Неужели ты считаешь, что маленький Мухаммед бен-Хафс законный владыка Алжира?

– М-да! – презрительно причмокнул губами Мустафа, опять подавляя зевок. – Говоря об Аллахе, мы ничуть не сомневаемся в Его существовании, хотя никогда не видели Его. Не так ли? Так почему же испанцы не должны поверить в существование султана? Ты можешь рассказать им о султане невидимом – с них и того довольно.

– Аллах, о Аллах! – вскричал я, задыхаясь от ужаса. – Так ты решил послать меня в крепость? Боже упаси! И все лишь потому, что я знаю латынь?! Эти жестокие испанцы если не отсекут мне голову, то уж точно отрежут нос и уши.

Мустафа бен-Накир, с нежностью взирая на меня, медленно покачал головой и сказал:

– Я бы с удовольствием сам отправился в крепость на острове Пеньон, чтобы утолить свою вечную жажду познания и тягу к новым местам и людям. Однако я, к сожалению, плохо владею латынью, так что придется идти тебе – да и не мешало бы остаться там подольше. А теперь уходи. Я собрался переложить одну турецкую поэму на персидский лад. Рифмы только что родились в моей голове, и я должен на пальцах посчитать слоги. Ах, если бы я раньше не взял на себя стольких дел, я мог бы полностью отдаться сочинению стихов.

Чтобы хоть немного порадовать меня, Мустафа приказал евнухам поднести мне роскошный халат, и в конце концов я вынужден был покориться и следовать за Мустафой с головой Селима бен-Хафса и золотым блюдом под мышкой. Вооруженные до зубов негры сопровождали нас, и торжественное шествие двинулось во двор, где встретили нас громкие восклицания удивленных солдат.

Абу эль-Касим первым подбежал к нам, упал на колени и стал покорно целовать носки туфель Мустафы бен-Накира. Подражая ему, старший евнух тоже кинулся в ноги Мустафе, а тот, сняв с пальца евнуха перстень султана, поглядывал по сторонам, небрежно подбрасывая перстень на ладони. Вскоре двор заполнила толпа притихших воинов, которые почтительно кланялись дервишу, кончиками пальцев касаясь лба и земли.

Мустафа бен-Накир поднял вверх ладони, позвал пашей к себе и заговорил с ними. Он велел поставить стражников охранять ворота, отправить людей в порт тушить пожары, оттащить орудия вниз и расставить их вдоль морского берега, нацелив на испанскую крепость. Кораблям возбранялось приближаться к острову, а любого человека, покидающего крепость, следовало немедленно поймать и привести к Мустафе.

Покончив с неотложными делами, дервиш, разглядывая свои ухоженные ногти, осведомился, есть ли у кого-нибудь какие-то вопросы? Солдаты явно забеспокоились, заговорили наперебой – и наконец один из них выступил вперед и злобно вскричал:

– Все это чушь! Кто ты такой, чтобы повелевать нами?

Со всех сторон послышался громкий хохот, но Мустафа бен-Накир даже глазом не моргнул. Он взял из рук негра кривую турецкую саблю и медленно подошел к солдату, глядя ему прямо в глаза. Толпа расступалась перед дервишем, давая ему дорогу, а когда Мустафа встал лицом к лицу со смельчаком, тот не успел даже поднять руки, как голова его покатилась с плеч, отсеченная резким взмахом ятагана. Брезгливо отвернувшись от обезглавленного тела, Мустафа прошел на свое прежнее место, встал лицом к солдатам, вернул негру саблю и спросил, желает ли еще кто-нибудь высказать свое мнение. Смех замер у весельчаков и любопытных на устах, а ближайшие соседи убитого поспешно завершили дележ содержимого его кошеля. В следующее мгновение все отряды в строгом порядке отправились на позиции, указанные им Мустафой бен-Накиром.

Когда двор опустел, Абу эль-Касим напустил на себя важный вид и, потирая руки, заметил:

– Мы прекрасно справились с делами, сын ангела смерти, хоть и стоило это недешево. Я, конечно же, не сомневаюсь, что освободитель возместит мне все расходы, однако нам необходимо заранее договориться, что и как мы скажем ему, чтобы потом избежать разногласий и противоречий в наших рассказах.

Мустафа снисходительно ответил:

– Правильно сказано, и нам действительно необходимо побеседовать. А пока пусть твой раб Микаэль отправляется в крепость к испанцам, чтобы вести с ними переговоры на латыни. – И повернувшись ко мне, Мустафа добавил: – Будет неплохо, если ты уговоришь их сдать нам крепость. Если же не сумеешь – ничего страшного… Прогуляйся по крепости, оглядись вокруг, посчитай орудия – если сможешь. Если же нет, позволь водить себя хоть с завязанными глазами, ибо освободителю известно все про крепость и без тебя.

Приказав нескольким солдатам проводить меня, Мустафа повернулся ко мне спиной, направляясь в Райский сад во дворце владыки Алжира. Мне же осталось лишь одно: проклиная свою горькую судьбу, пойти в порт, где все еще бушевали пожары, а на берегу воины строили укрепления и устанавливали пушки. Испанцы как раз прекратили обстрел города, и один из пашей усадил меня в лодку. До крепости было недалеко, но по мере приближения к острову ее мощные стены казались мне все более темными и зловещими. Мы находились примерно на полпути, когда прогремел пушечный выстрел, и ядро упало рядом с лодкой, окатив меня с ног до головы водой. От ужаса я принялся метаться по лодке, размахивать длинными полами халата и орать по-латыни, что я посол и парламентер султана. Лодка бы непременно перевернулась, если бы один из гребцов не схватил меня за плечо и силой не заставил сесть. Обстрел прекратился, а когда наше суденышко подошло к крепости на расстояние слышимости человеческого голоса, на причале возник монах в черном одеянии, который обратился ко мне по-латыни. Заклиная меня именем Господа, монах спросил, что творится в городе, и поблагодарил за столь срочное прибытие, ибо в крепости сильно обеспокоены поведением войск султана.

Тем временем лодка подошла к причалу, я сошел на берег и от имени султана потребовал препроводить меня к коменданту крепости, чтобы поскорее начать с ним переговоры. Желая появиться перед послом султана в подобающем виде, комендант попросил меня немного подождать, и монах, коротая со мной время, угостил меня вином. Он готов был предложить мне и обед, будь в крепости побольше продовольствия, однако, к сожалению, сказал он мне, запасы пищи почти иссякли, ибо испанцы привыкли ежедневно покупать свежие продукты на городском базаре. Наивный и легковерный монах вполне серьезно спросил, нельзя ли послать лодку в город и доставить в крепость мясо и овощи для раненых и пострадавших в этой странной драке испанцев. Их довольно много, доверительно сообщил мне этот благочестивый человек, и потому комендант крепости капитан де Варгас сильно огорчен, можно даже сказать, раздосадован, и мне следует поскорее успокоить его, пообещав возместить все потери.

Из болтовни почтенного монаха я понял, что ни он, ни комендант крепости не имели ни малейшего понятия о том, что в действительности произошло в городе. За десять лет безмятежной жизни на острове они привыкли к безделью и удобствам и, пребывая в полнейшем неведении, так и не усомнились в том, что я явился к ним умолять о снисхождении и просить прощения от имени султана Селима. Селим бен-Хафс считал этих испанцев своей опорой и единственной защитой от посягательств морского разбойника Хайр-эд-Дина. Потому капитан де Варгас имел все основания верить, что и новый султан смирится с любыми унижениями, лишь бы сохранить дружбу с испанцами. Это был прекраснейший пример извечной человеческой способности заблуждаться и удивительным образом принимать желаемое за действительное – в соответствии со своими ожиданиями, чаяниями и надеждами.

Меня била дрожь от одной лишь мысли о гневе и негодовании, которые испытает и, несомненно, обрушит на меня капитан де Варгас, узнав, с чем я явился в крепость. И неудивительно, что я пытался храбриться, то и дело прихлебывая вина, которым щедро потчевал меня любезный и разговорчивый монах-доминиканец.

В конце концов появился капитан де Варгас, облаченный в блестящие доспехи. Капитана сопровождал испанский консул, тот самый, который вместе с солдатами сбежал из города в крепость после неудачной попытки ворваться в касбу Селима бен-Хафса. На лбу у консула красовалась большая шишка, и настроение у него было не лучшим, что вполне понятно, если учесть, что дом консула в городе нещадно разграбили.

Капитан де Варгас, мужчина рослый и гордый, немного говорил по-латыни. От безделья он отяжелел и располнел, и дорогие доспехи стали ему тесны, что явно не способствовало его дружескому расположению ко мне. Разговор предстоял не из приятных, и не зря меня колотила мелкая дрожь.

Сначала комендант крепости пожелал узнать, что же случилось в городе и почему воины султана и фанатичные горожане предательски напали на почти безоружный отряд, посланный в город для переговоров, и убили и ранили многих испанцев.

Тут в разговор встрял консул и, багровея от возмущения, громко заявил о потерях, которые куда дороже жизней нескольких тупых солдат. Он все больше горячился и распалялся, требуя полного возмещения ущерба и немедленного наказания виновных. Он не собирается никому ничего прощать. Кроме этого, султан должен, разумеется, построить ему, испанскому консулу, дом – да лучше прежнего, который нещадно разграбили. Консул уже успел выбрать подходящее место, поблизости от мечети, рядом с могилой святого марабута. Да, да, место весьма почитаемое, потому и подходящее для строительства нового дома испанского консула.

Когда наконец дали высказаться мне, я заговорил, тщательно подбирая слова:

– Благородный капитан, господин консул и вы, досточтимый святой отец! Султан Селим бен-Хафс, да благословит Аллах имя его, скончался сегодня в результате несчастного случая: он поскользнулся в бане на мокром мраморном полу и свернул себе шею. Его внезапная смерть стала причиной разногласий и ссор между осиротевшими сыновьями султана. Недоразумения прекратились в тот самый миг, когда семилетний Мухаммед в халате султана взошел на отцовский престол, став владыкой города. Чтобы укрепить свою власть, он раздал верным солдатам деньги из отцовской казны, ближайшим же советником молодого султана стала его мудрая мать Амина. Старшие братья больше не будут возражать против власти Мухаммеда, ибо во время обеда оба подавились финиковыми косточками, что, несомненно, произошло по воле Аллаха.

– Однако, – продолжал я, пытаясь унять дрожь, – в то время как по древним обычаям этой страны вершилась судьба владыки, в город ворвалась банда испанцев, которые, притащив с собой даже осадные орудия, ринулись грабить дома. Когда же ага послал против них горстку солдат, требуя, чтобы испанцы немедленно прекратили свои бесчинства и покинули город, христиане напали на воинов султана, вступив с ними в бой. Во время этой неравной схватки испанцы разрушили мечеть, оправились на могилу святого марабута, ограбили жилища многих горожан и изнасиловали жен правоверных сынов Пророка. Я не виню тебя, благородный капитан, а скорее считаю, что происходило это без твоего ведома и участия. Чтобы остановить бойню, султан по милости своей повелел перерезать путь к острову. Это решение позволило также предотвратить кровавую месть жителей, которые поклялись превратить крепость в груду камней. Сейчас в порту уже роют траншеи и строят насыпи для установки орудий, в чем вы сами можете убедиться, посмотрев на город, но уверяю вас – меры эти предпринимаются исключительно с целью защиты крепости от нападения и предотвращения насилия, которое могло бы нанести непоправимый урон дружбе императора и султана Алжира.

Вино развязало мне язык, и я стал так красноречив, что меня самого не на шутку взволновали собственные слова. Консул, окаменев, слушал с открытым ртом. Зато доминиканец несколько раз перекрестился и с удовлетворением заметил:

– Очень хорошо, что наши христианские воины осквернили мечеть и сровняли с землей могилу этого мерзкого марабута. У меня нет слов, чтобы выразить свое восхищение их поступками. Я убежден, что лишь по-настоящему глубокая и пламенная вера в Господа нашего заставила их забыть о благоразумии, и они переступили грань дозволенного, ибо мы много раз были свидетелями того, как неверные на базаре пинали ногами крест лишь для того, чтобы разозлить нас. Да, да – разозлить нас.

Капитан де Варгас приказал монаху замолчать, вперил в меня тяжелый, угрюмый взгляд и сказал:

– Твои слова – явная ложь, правда же такова: это я послал в город отряд солдат на переговоры, вы же заманили их в ловушку, стреляли по ним из пушек, и лишь дисциплина и порядок, царящие в нашей армии, спасли моих воинов от полного разгрома. Я впервые слышу о надругательстве над мечетью, а что касается пожаров и грабежей в домах горожан, то у меня нет сомнения, что это дело рук мусульманских фанатиков, которые решили таким образом скрыть следы своих бесчестных деяний.

Выслушав его объяснения, я низко поклонился, касаясь ладонью лба и пола, и ответил:

– Ты говорил, благородный капитан, а я слушал тебя. Но раз ты не веришь моим словам, мне остается лишь вернуться к султану и уведомить его, что ты сознательно искажаешь факты, упорно настаиваешь на своем мнении и делаешь все, чтобы разрушить дружбу Хафсидов и императора, твоего господина.

– Не уходи, – остановил меня капитан де Варгас.

Он взял из рук консула какой-то документ, прочитал его и произнес:

– Больше всего на свете желаю я сохранить хорошие и доверительные отношения между нашими владыками. Я человек терпеливый, потому и готов забыть об этом досадном недоразумении, если султан возместит ущерб, нанесенный собственности императора и его подданных, оплатит боль и страдания наших солдат, поддержит потерявших кормильцев вдов и сирот, а также закупит нам на свои средства новое оружие. Я даже согласен получить всего лишь двадцать восемь тысяч испанских эскудо, что, конечно же, меньше того, что мы потеряли, и только половину этой суммы жду завтра утром, выплату же остальных денег отсрочу на три месяца, ибо понимаю, что у молодого султана в первые дни его правления будут и другие неизбежные расходы.

– Двадцать восемь тысяч испанских эскудо! – вне себя от негодования воскликнул я, ибо сумма была огромной и наглость испанцев потрясла меня, хотя лично меня это не касалось – не мне же платить и не мне получать эти деньги.

Капитан де Варгас жестом велел мне замолчать и добавил:

– Чтобы в дальнейшем избежать подобного рода недоразумений, я требую также, чтобы мне разрешили построить в порту, рядом с мечетью, башню с орудийными бойницами, и настойчиво советую султану назначить своим визирем испанского военачальника, который сам подберет себе людей для личной охраны, а султанская казна возьмет на себя расходы по их содержанию.

Монах, не в силах больше молчать, живо вмешался в разговор:

– Следует также строго запретить мусульманам измываться над крестом на глазах у христиан и совершать гнусные обряды на могиле марабута. Только святые Матери нашей святой христианской Церкви наделены свыше чудотворной силой, и это доподлинно известно всем и каждому. Способность же исцелять недуги, которой якобы обладают останки марабута, – не что иное, как дьявольское наваждение, используемое с одной лишь целью: сбить с пути истинного легковерных людей.

Условия, которые ставил султану капитан де Варгас, однозначно свидетельствовали о том, что комендант крепости – человек дальновидный и преданный своему императору. Одновременно я понял, что в лице капитана мы имеем достойного противника. Все происходящее глубоко тронуло меня, я страшно разволновался, а выпитое вино только подогрело то сочувствие, с которым я стал относиться к де Варгасу. С трудом сдерживая слезы, я упал на колени и попытался поцеловать ему руку.

– О, благородный капитан! – воскликнул я. – Ты не можешь быть так жесток, чтобы вынуждать меня передавать султану подобные вести. Лучше сразу отруби мне голову, ибо султан непременно казнит меня, узнав про твои условия.

Я верил в великодушие этого испанского дворянина и не ошибся в нем. Капитан велел мне встать и изрек:

– Тебе нечего бояться. Если станешь служить мне верой и правдой, если сможешь убедить султана в правдивости и серьезности моих слов, я не допущу, чтобы ты пострадал. Я готов одарить тебя сейчас же, чтобы ты поверил в мои добрые намерения. Итак, тебе следует доложить султану, что канониры с зажженными фитилями стоят возле орудий, дожидаясь моего приказа, и я велю забросать город зажигательными снарядами, если до завтрашнего утра не получу от султана положительного ответа на мои требования вместе с половиной названной суммы.

– Аллах велик, – ответил я ему, – а так как ты доверяешь мне и обещаешь меня отблагодарить, позволь мне дать тебе хороший совет. Не слишком угрожай молодому султану, ибо плохие у него советники, народ же сильно озлоблен и не простит христианам бесчинств в мечети. Твои угрозы, боюсь, заставят султана обратиться за помощью к великому предводителю пиратов Хайр-эд-Дину, заключить с ним в союз и изгнать тебя с этого острова.

Капитан де Варгас громко расхохотался и сказал:

– Ты хитер, как лис, отступник. Но даже семилетний мальчик не может быть столь глуп, чтобы рубить сук, на котором сидит. Хайр-эд-Дин – слишком крепкое снадобье от недугов султана. А я, человек рассудительный и терпеливый, не собираюсь отказываться от переговоров и готов выслушать предложения владыки Алжира, которые он соизволит сообщить мне после того, как узнает о моих условиях.

Несмотря на смех и пренебрежительный тон капитана, я понял, что одно лишь упоминание имени Хайр-эд-Дина напугало де Варгаса. И я сказал:

– Господин мой и благодетель! Тебе не надо отправлять меня обратно к султану, чтобы узнать о его предложениях, ибо мне велено передать тебе условия молодого султана. Он требует справедливого возмещения ущерба, причиненного испанцами жителям города, а также тысячу золотых монет на покупку розовой воды, чтобы очистить мечеть и могилу марабута от скверны. Но владыка Алжира даже не будет настаивать на возмещении ущерба, если под присмотром его советников ты замуруешь бойницы в крепости со стороны города. Если же ты откажешься выполнить эти справедливые требования, султан будет вынужден поверить, что ты хочешь вмешаться во внутренние дела Алжира, – и повелитель мой обратится за помощью к любому, кто предоставит ему эту помощь, чтобы противостоять твоим дальнейшим козням и проискам. Борьба будет беспощадной, поверь мне.

– Боже упаси! – вскричал капитан де Варгас, осеняя себя крестным знамением. – Впустить воинов ислама в крепость, чтобы они наблюдали за работами каменщиков, – это все равно, что сдать султану испанскую твердыню! Я – кастильский дворянин, и даже думать о подобном мне противно. Я скорее умру, чем сдамся! Вот мое последнее слово: обе стороны откажутся от компенсаций, не будут больше говорить о деньгах, ибо все мы допустили ошибку. Обещаю также наказать виновных, если действительно кто-то посмел осквернить священные для мусульман места. Однако розовую воду я отказываюсь покупать – у меня на это нет средств.

Капитан потупился и опустил голову, а консул с глухими рыданиями принялся рвать на себе сальные волосы, мгновенно впав в глубочайшее отчаяние. Монах поспешил громко объявить о своем горьком разочаровании, вызванном уступками коменданта крепости. Но капитан де Варгас сурово сказал:

– Как видишь, я готов пойти на мировую, даже пренебрегая мнением своих советников. Однако это все, что я могу сделать, дальнейшие уступки означают мое бесчестие. И если твой владыка не согласен со мной, пусть заговорят пушки. Тогда посмотрим, кто победит в этой недоброй игре. Но прежде всего пусть султан откажется от переговоров с Хайр-эд-Дином, ибо любые ваши попытки связаться с этим безбожным морским разбойником я вынужден буду считать действиями, направленными против моего императора.

Капитан вручил мне потертый кошель с десятью золотыми монетами, и хоть несказанно удивила меня неблагодарность императора, который позволял своему капитану прозябать в такой нищете, я принял дар де Варгаса, не выказывая своего пренебрежения. Оказывая подобающие почести и отдавая дань уважения послу султана, комендант лично проводил меня до лодки, а когда мы отходили от причала, капитан в доказательство того, что в крепости достаточно пороха для пушек, приказал дать прощальный залп из нескольких орудий. Я не переставал удивляться наивности и легковерности гордого кастильца и навсегда запомнил, очень крепко усвоив, что в переговорах в любом случае проигрывает тот, кто честно выкладывает всю правду, тогда как лжецы и обманщики имеют все шансы на успех.

Как только мы вернулись в город и сошли на берег, солдаты, которые тем временем закончили работы в порту, использовав те минуты затишья, что я обеспечил им своими переговорами с комендантом крепости, повели меня в касбу. Там без промедления отправили меня в Райский сад гарема, где Мустафа бен-Накир, удобно развалившись на мягких подушках, с чувством читал персидские стихи моему господину Абу эль-Касиму.

Мустафа и Абу, несколько смущаясь, уведомили меня, что в мое отсутствие скоропостижно скончалась Амина, но я так и не смог искренне пожалеть эту легкомысленную женщину, лишь с беспокойством подумал об отчаянии Антти, которое он испытает, когда, протрезвев, проснется и узнает о смерти своей подруги. Но Мустафа бен-Накир, словно читая мои мысли, внезапно промолвил:

– Аллах – судья справедливый и не слишком медлит с возмездием, а эта коварная женщина давно заслуживала наказания. Мы говорили с ней и теперь точно знаем, что с первой минуты знакомства с твоим братом она использовала его наивность и неискушенность в своих подлых целях, хотя правда и то, что он возбуждал ее своей красотой и выносливостью. Многих женщин из гарема она заставила участвовать в оргиях, а также подкупила евнухов, чтобы они оставили в бане Селима бен-Хафса наедине с Антаром. Поэтому не удивляйся, что мы решили немедленно наказать эту женщину за ее коварство и интриги, велев евнухам задушить неверную и распутную жену Селима.

– Да, да, – поспешно подтвердил Абу эль-Касим. – И мы имели в виду исключительно благо твоего брата. Ну а раз уж взялись за дело, то надо было все доводить до конца, и пришлось приказать задушить и ее сына, ибо, как известно, финик от пальмы недалеко падает. Ну, и кроме всего прочего, можно было ожидать всяких осложнений и неожиданностей, с которыми непременно столкнулся бы Хайр-эд-Дин, если бы мальчик, оставшись в живых, в один прекрасный день сбежал к испанцам и тем самым дал бы императору повод для вмешательства во внутренние дела Алжира.

Только теперь я наконец понял, что Мустафа бен-Накир не случайно отправил меня в крепость: он не хотел, чтобы я мешал осуществлению его жутких замыслов. Я испытывал сочувствие и жалость к маленькому мальчику, который совсем недавно, держась за руку матери, семенил рядом с ней, путаясь в длинных полах роскошного халата. Но ничего уже нельзя было изменить…

После этого разговора я покинул дворец и отправился в дом Абу эль-Касима, на улицу торговцев пряностями. Звезды уже мерцали в небе, а мне казалось, будто я возвращаюсь в единственный дом, который есть у меня на земле. Люди бодрствовали, все еще оставаясь на крышах домов, я слышал смех, пение и веселую музыку. У меня было легко на сердце, и я был растроган до слез, когда, переступая порог дома, громко возвестил о своем возвращении. Навстречу мне выбежал Раэль; песик стал ластиться ко мне и лизать мои руки, появившаяся же на пороге Джулия зажгла светильник и забросала меня вопросами:

– Это ты, Микаэль? Почему ты один? Где ты пропадал так долго? Что происходит, и где сейчас наш господин Абу? Я боялась, что с вами что-то случилось. В городе все еще неспокойно, и говорят, что вскоре прибудет освободитель. После возвращения домой я нашла в полу огромную дыру и подумала, что грабители ворвались и сюда.

Этот приветливый и дружелюбный прием еще больше растрогал меня, и я ответил:

– Ничего плохого не случилось и все идет как нельзя лучше. Освободитель прибудет завтра, когда прокричат первые петухи; тогда и тебя ждет нечто неожиданное и весьма приятное. Будем же друзьями, дорогая Джулия, и не скупись на ласки, ибо весна расцветает этой ночью и дома мы совсем одни.

Джулия радостно всплеснула руками и восхищенно воскликнула:

– Ах, наконец-то, наконец я увижу великого освободителя, который властвует на море! Я не сомневаюсь, что он отблагодарит меня и подарит чудесные драгоценности за то, что я так настойчиво предрекала его приход. Возможно, он даже разрешит мне погадать ему на песке. Я сделаю это с удовольствием, ибо люди утверждают, что борода у него мягкая и цвета спелых каштанов, и он чуточку картавит и немножко заикается, когда говорит, а это так приятно возбуждает… Правда, у него уже есть несколько жен, а мать его сыновей происходит из рода Пророка, но, возможно, ему понравятся мои необычные разноцветные глаза и он захочет оставить меня при себе.

От болтовни Джулии я впал в глубокое уныние, а когда попытался привлечь красавицу к себе, обнять и поцеловать ее, девушка поскорее опустила на лицо вуаль, больно наступила мне каблуком на ногу и произнесла:

– Ты спятил, Микаэль, если в отсутствие нашего господина смеешь так со мной обращаться! Опомнись! Скажи, откуда у тебя такой прекрасный халат? Если подаришь его мне, я сошью себе новое роскошное платье.

И она с необычайной живостью стала мять и ощупывать шелковую ткань. В слабом свете лампы Джулия выглядела настоящей красавицей, и я не смог отказать ей. Правда, неохотно, но я все же позволил ей стащить с меня халат – самую красивую одежду, какая была у меня в жизни. Джулия схватила халат обеими руками, прижалась к нему лицом, глубоко и жадно вдохнула запах мускуса и воскликнула:

– Ты в самом деле подаришь мне этот халат, Микаэль? Если ты это сделаешь, я разрешу тебе поцеловать меня разок, а может быть, даже несколько раз, но только без задних мыслей! Ибо я очень страстная, и трудно мне защищать свою честь. Итак, поцелуй меня, если хочешь, однако сначала пообещай, что подаришь мне халат!

Она разрешила поцеловать себя в щеку и даже подставила губы, но когда я попытался обнять ее, Джулия стала отбиваться, угрожая, что позовет на помощь наших соседей и вообще устроит скандал. При этом она со всей силы снова наступила мне на ногу своим тонким каблучком. Я не смог удержать Джулию в своих объятиях, и как только она вырвалась из моих рук, сразу же убежала в свой альков, унося с собой мой халат; захлопнув дверь-решетку, она разразилась громким, издевательским хохотом. Полуобнаженный, я стоял под ее дверью, тряс решетку, плакал и умолял Джулию выйти ко мне. Только потом, немного опомнившись, я сообразил, что одежду раба, оставил в касбе и утром, когда придется встречать освободителя, мне нечем будет прикрыть свою наготу.

Ночью, ворочаясь без сна на своем холодном ложе, я тешил себя мыслью, что уже следующим утром Джулия станет моей рабыней. И тогда я решил, что она дорого заплатит мне за все страдания, которые я испытал по ее вине. И еще я надеялся, что, может, не совсем безразличен ей, раз она все-таки беспокоилась обо мне и приняла в подарок халат. Мысли эти утомили меня, и я наконец уснул.

6

Проснулся я только тогда, когда в городе уже прокричали первые петухи. Выглянув во двор, к своему великому удивлению я вдруг увидел, что муэдзин подпрыгивает и пляшет на балконе минарета и громко оповещает правоверных о прибытии освободителя.

В спешке схватив первую попавшуюся под руку одежду, я вместе с Джулией побежал по крутой улочке во дворец султана. За нами увязался Раэль, весело тявкая, виляя хвостом и хватая зубами длинные полы халата, который я успел набросить на плечи.

Все жители города давно были на ногах. Кто-то бежал во дворец, но большинство спешило к западным воротам, чтобы приветствовать освободителя у стен, а потом сопровождать его при въезде в город. Люди, улыбаясь, показывали пальцами на меня и моего песика Раэля, но я ни на кого не обращал внимания, находя утешение в известной и очень на мой взгляд верной поговорке: хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Знакомый евнух, которого я встретил у дверей дворца, провел меня в Райский сад, где в маленькой комнатке Абу эль-Касим с покрасневшими от недосыпания глазами и в явно прескверном настроении как раз заканчивал свой завтрак. Ему прислуживала целая толпа рабынь. Женщины бегали туда-сюда, принося Абу халат за халатом, один лучше другого, и умоляя поскорее одеться, ибо Мустафа бен-Накир со своей свитой уже давно выехал навстречу освободителю. Но Абу эль-Касим не обращал на увещевания и просьбы рабынь никакого внимания. Недовольный и злой, он тонкой тростниковой палкой стегал женщин по икрам, вырывал волосы из своей реденькой бородки и приговаривал:

– Нет, нет! Я – бедняк и не хочу рядиться в чужие перья. Принесите мой простой халат! Запах его мне дороже всего на свете, и блохи, в нем живущие, давно знакомы мне. В этом халате я служил освободителю верой и правдой, в нем и хочу встретить его, чтобы он своими глазами узрел мою нищету.

Рабыни в отчаянии ломали руки, но в конце концов смирились и, причитая, принесли Абу эль-Касиму его старый потрепанный халат торговца благовониями. Старик с неподдельным восторгом обнюхал его, расчесал пальцами волосы и бороденку и с помощью возмущенного евнуха облачился в свой жуткий наряд. Только теперь Абу эль-Касим соизволил взглянуть на меня и гневно заметить:

– О Аллах, где ты так долго пропадал, Микаэль? Надеюсь, ты не потерял голову султана и золотое блюдо! Нам давно пора стоять у мечети и ждать встречи с освободителем.

Я понятия не имел, куда подевалось золотое блюдо. Но когда я заметался в отчаянии по дворам и залам в поисках пропажи, мне неожиданно помог один любезный евнух. Он, как оказалось, припрятал блюдо, поместив его на вершину одной из колонн, где мы его и обнаружили. Там же мы нашли и голову. Все было бы в полном порядке, если бы голова Селима не выглядела так кошмарно; да и само блюдо вдруг показалось мне слишком маленьким для нее.

С золотым блюдом под мышкой я вернулся к Абу эль-Касиму, где, к своему возмущению, увидел, как Джулия обнимает этого неряшливого мужчину и целует его в заросшие редкой щетиной щеки, льстиво шепча что-то ему на ухо. Хозяин поначалу отрицательно мотал головой, а потом, видимо, сдался, ибо, обливаясь горючими слезами, приказал рабыням принести из гардеробных гарема множество вуалей и туфель, так что Джулии нелегко было выбрать себе подходящий наряд.

А мне прямо в руки Абу кинул одеяние дервиша, в которое я, чуть поколебавшись, все же облачился. Привыкнув к длинному, до щиколоток, халату, в короткой тунике Мустафы бен-Накира я чувствовал себя весьма неуютно. Ощущение собственной наготы смущало меня, но коротенькая накидка тончайшего полотна мягко касалась тела, а колокольчики у пояса и под коленями приятно позвякивали при каждом движении, и Джулия, глядя на меня широко открытыми глазами, заметила, что ноги у меня стройные и мне не стоит их стыдиться.

Она велела рабыням принести мази и благовония, ловко покрасила мои ладони и ступни в оранжевый цвет, ароматным маслом умастила мои волосы, а глаза подвела синей тушью. Когда же Джулия заметила, что я слишком пристально смотрю на рабынь, которые прислуживают мне, она нежно поцеловала меня.

Потом она собралась было покрасить бороду и ладони Абу эль-Касиму, но наш хозяин решительно отказался, заявив, что всему на свете есть предел.

Прежде чем отправиться к мечети, Абу пожелал взглянуть на Антти. Мы спустились в подземелье дворца, где Абу, подняв железную дверь в полу, показал мне брата. Антти, совершенно голый, лежал в каменном мешке, иногда постанывая во сне. Рядом с ним стояло ведро с водой и лежала довольно большая буханка хлеба – все это приказал принести в камеру сердобольный Абу. Я жалел брата, но прекрасно понимал, что ему нужно проспаться после долгого запоя, в противном случае он станет лечиться от похмелья новой попойкой: снова осушит кувшин вина, потом – второй и, конечно же, набедокурит еще больше. Чтобы после пробуждения брату моему не было грустно, я оставил с ним моего верного Раэля.

Мы покинули смрадное и мрачное подземелье, а когда наши глаза снова привыкли к дневному свету, с высокой террасы дворца мы увидели освободителя, который на прекрасном скакуне, в окружении многочисленных всадников, как раз в это время въезжал в город через западные ворота. Оружие и роскошные одежды сияли в лучах восходящего солнца. Огромная толпа, вышедшая навстречу Хайр-эд-Дину, размахивала пальмовыми ветками и орала так громко, что этот рев доносился до наших ушей, словно гул далекого морского прибоя. В бухте, вся поверхность которой искрилась золотыми солнечными бликами, бросили якоря корабли. Мы насчитали почти двадцать парусников. Мачты каждого корабля украшали вымпелы и флажки, развевающиеся по ветру.

Мы поскорее отправились в мечеть и, возможно, так и не протолкались бы внутрь, если бы не перезвон моих колокольчиков, который заставлял людей расступаться передо мной, словно перед святым мужем. Золотое блюдо с головой Селима бен-Хафса я прикрыл платком, опасаясь встретить в толпе кого-нибудь из сторонников бывшего султана.

В мечети стоял невыносимый шум, который усиливался по мере того, как приближавшиеся янычары и отступники Хайр-эд-Дина в широченных шароварах и с ятаганами наголо прокладывали путь своему господину. Сам же Хайр-эд-Дин переступил порог мечети в окружении своих воинов, любезным взмахом руки приветствуя толпу. Впереди шагали мамлюки, а за владыкой морей следовали седобородый муфтий и старейшина алжирских купцов, которые, как видно, успели вовремя завершить свое паломничество. В свите Хайр-эд-Дина мы заметили и Мустафу бен-Накира в великолепном дорогом халате и тюрбане аги. Дервиш, как всегда, был равнодушен ко всему, что происходит вокруг, и рассеянно разглядывал свои ухоженные ногти.

Когда потом, в мечети, мне представилась возможность вблизи лицезреть Хайр-эд-Дина, о котором так много мне говорили, – я испытал большое разочарование. Хайр-эд-Дин оказался не очень-то статным мужчиной, скорее наоборот, – человеком низкорослым и разжиревшим. Высокий войлочный колпак, прибавлявший ему роста, венчал белый муслиновый тюрбан – знак высокого положения Хайр-эд-Дина. Но как ни странно, тюрбан был не очень чист и, несмотря на украшавший его полумесяц из блестящих драгоценных камней, выглядел неопрятно. Владыка морей был безоружным, за поясом у него не было даже кинжала, и с пустыми руками, мелкими шажками он двигался в глубь мечети, а на его кошачьем рыжебородом лице играла легкая, чуть презрительная улыбка.

Подойдя к возвышению, откуда обычно читали правоверным суры из Корана, он подал знак, что желает прочесть молитву, а когда муфтий совершил предписанный обряд и уступил ему место, Хайр-эд-Дин медленно поднял вверх ладонь и обратился к толпе со словами:

– Дорогие дети мои, меня призвал сюда вещий сон, и я вернулся, чтобы никогда больше не покидать вас. Как добрый отец я стану заботиться о вас, охранять и защищать от всех бед, несчастий и любых напастей, и справедливость навсегда восторжествует в этом городе.

От волнения он почти потерял голос. Отирая слезы, обильно струившиеся по его рыжей бороде, он тихо продолжал:

– Я не стану огорчать ваши сердца напоминаниями о вещах неприятных. Однако правды не утаишь, и я вынужден сказать, что после того, как мой брат Барбаросса погиб в бою с воинами султана Тлемсена, я покидал Алжир с чувством отвращения и обиды. Откровенно говоря, я был тогда глубоко огорчен и подавлен, ибо испытал на себе черную неблагодарность жителей этого города, которые отплатили мне изменой за все мои старания, когда я пытался защитить их от притязаний неверных. И будь я человеком злопамятным, я бы мог ответить злом на зло. Однако даже самые непримиримые мои недоброжелатели не могут обвинить меня в мстительности или злобности. Я никогда ничего не требую, кроме справедливости, и на обиду предпочитаю отвечать добром, как делаю это и сегодня. Но вижу, что никто так и не собирается отвечать на мои милостивые речи, мне не поднесли никакого дара в знак любви и уважения ко мне. Потому-то, видимо, мне и кажется, что вскоре я опять почувствую отвращение к этому городу и уйду отсюда быстрее, чем пришел.

Люди испугались и стали громко умолять его не покидать Алжира и не оставлять жителей один на один с испанцами, жаждущими мести. Многие упали на колени, с мольбами протягивая руки к освободителю, другие плакали и причитали, старики вырывали из бород клоки седых волос, поспешно называя писцам свои имена и перечисляя подношения, которые ждут Хайр-эд-Дина, каждое – в соответствии со средствами и возможностями дарителя. Старейшины внимательно следили за тем, чтобы в записи не вкралось ни единой ошибки.

Вскоре у возвышения, на котором восседал Хайр-эд-Дин, выросла огромная куча тканей, сундуков и ларей с пряностями и дорогими благовониями, серебряной посуды и золотых украшений, корзин с фруктами, а также целая гора монет, ибо даже самые бедные горожане желали подарить освободителю хотя бы одну серебряную монетку. Однако Хайр-эд-Дин глядел на растущую гору подношений равнодушным, скучающим взором. Его кошачье лицо помрачнело и с каждой минутой становилось все угрюмее. Наконец он поднял руку ладонью вверх и проговорил:

– Я знал, что Алжир – город бедный, но не предполагал, что настолько. И лишь теперь я воочию убедился в вашей нищете. Во всей этой куче я не нахожу ни одного подарка, о котором бы просил и который обрадовал бы меня. Признаю, я не ставил никаких условий моего возвращения, но все же предполагал, что вы учтете мои желания и не забудете об этом скромном подарке. Тканей, золота, драгоценностей и рабов у меня и так в избытке.

Собравшиеся оцепенели от этих слов, но Абу эль-Касим, больно ущипнув меня за плечо и сильно толкнув локтем в бок, стал пробираться сквозь толпу к возвышению, на котором сидел Хайр-эд-Дин. А когда мы встали лицом к лицу с освободителем, Абу, скромно потупив глаза, проговорил:

– Я – всего лишь бедный торговец пряностями и дешевыми благовониями, однако с огромным нетерпением ждал твоего прибытия, владыка морей. Не презирай меня за нищие одежды, о защитник престола. Обрати свой взор на этот прекрасный дар! Я убежден – ты благосклонно примешь его. Я также не сомневаюсь, что ты вознаградишь меня по заслугам.

Люди уже давно привыкли видеть в Абу эль-Касиме шута. Теперь всем стало интересно, какую же проказу придумал он на сей раз, и уже прикрывали рты руками, чтобы сдержать смех, но улыбки замерли у всех на устах, когда, повинуясь знаку Абу эль-Касима, я сдернул платок с золотого блюда, а Абу схватил за волосы голову Селима бен-Хафса и поднял ее высоко вверх, чтобы Хайр-эд-Дин и все в мечети смогли ее увидеть.

Когда-то Селим бен-Хафс причинил много зла Хайр-эд-Дину. После смерти старшего брата Бабы Аруса, носившего прозвище Барбаросса, Хайр-эд-Дину, еще совсем неопытному юноше, пришлось бежать из Алжира, унося лишь то, что было при нем. И только два десятивесельных судна были в его распоряжении. Не удивительно, что отрубленная голова заклятого врага вызвала у Хайр-эд-Дина взрыв безудержного, злорадного хохота. В восторге всплеснув руками, Хайр-эд-Дин воскликнул:

– Ты отгадал самые сокровенные мои мысли и желания, дорогой торговец пряностями, и твой дар возместил все потери, сравнял все мои счеты с этим городом. Скажи, как зовут тебя, чтобы я мог вознаградить тебя по заслугам.

Абу эль-Касим скорчил рожу и возбужденно ответил:

– Я – Абу эль-Касим. И прошу, не презирай меня из-за этого простого имени. Будь также уверен, что твоя радость – для меня высшая награда, и, не желая обидеть тебя, я смиренно приму все, что ты изволишь подарить мне. Золотое блюдо, как ты сам понимаешь, не является неотъемлемой частью моего подношения, поэтому я надеюсь, что ты позволишь мне оставить его себе в память о нашей встрече. По правде говоря, блюдо весит немного, да и золото не высшей пробы, и кажется мне, что, принимая его в дар от тебя, я все же остаюсь внакладе.

Владыка морей Хайр-эд-Дин долго не сводил глаз с головы своего врага, а потом, широким жестом указав на гору даров у своих ног, проговорил:

– Возьми себе весь этот хлам, Абу эль-Касим, мой верный слуга, и по собственному усмотрению раздели его со своим рабом. Те же, кто пожертвовал мне эти дары, пусть отнесут их к тебе домой, чтобы всем было понятно, сколь высоко я ценю тебя. От писца получишь перечень всех этих предметов, чтобы ты мог проверить, не обокрали ли тебя по пути.

Даже Абу эль-Касим онемел от такой щедрости Хайр-эд-Дина, а толпа с уважением зашумела. Ибо тот, кто столь щедро вознаграждает своих слуг, должен быть поистине великим владыкой.

Однако Хайр-эд-Дин довольно быстро пришел в себя, покосился на огромную кучу даров у возвышения и добавил:

– Разумеется, ты должен заплатить в мою казну десятину, точно так же, как корабли отдают десятую часть своей добычи, а купцы десятую часть товаров. Кроме того…

Перепуганный Абу эль-Касим тут же обрел дар речи – и заголосил, тонко и визгливо, перебивая Хайр-эд-Дина. Торговец изливал потоки благодарностей, я же в меру своих сил помогал ему, мешая владыке морей говорить и добавлять ряд новых требований. Хайр-эд-Дин смягчился, погладил рыжую бороду и оглянулся вокруг. Тогда вперед выступил муфтий и сказал:

– Аллах благословит щедрых людей, и ты, Абу эль-Касим, не собираешься, наверное, унести отсюда ничего, пока мечеть не получит пятой части этого золота и серебра и десятой части остальных даров. Я призываю почтенных купцов города Алжира оценить дары по справедливости, чтобы все свершилось, как подобает.

У Абу эль-Касима вытянулось лицо, когда он услышал эти неумолимые слова. С упреком взглянув на Хайр-эд-Дина, торговец благовониями простонал:

– Ах, почему ты решил похвалиться своим подарком, владыка морей? Неужели ты не мог вознаградить меня, оставшись со мной наедине, без свидетелей? Тогда я сам мог бы решить, сколько заплатить сборщикам налогов и сколько мечети.

Как известно, нет ничего слаще чужой беды, поэтому отчаяние на лице Абу эль-Касима привело всех в прекрасное настроение. Купцы столпились у возвышения и проявили должное усердие при оценке даров, безбожно завышая их стоимость, чтобы как можно больше навредить Абу эль-Касиму. Несчастный же Абу громко причитал, призывая Аллаха в свидетели этого неприкрытого обмана, цеплялся за каждую вещь, кидался на ящики с пряностями, обнимая их и пытаясь закрыть собственным телом. Он вел себя как настоящий шут, и даже Хайр-эд-Дин не смог сдержаться и разразился презрительным хохотом, сидя по-турецки на мягких подушках и с возвышения взирая на Абу эль-Касима.

Однако в конце концов Хайр-эд-Дину все это надоело, он вспомнил о своем высоком положении и с достоинством покинул мечеть в сопровождении своих военачальников, а вслед ему из толпы неслись благословения. На площади перед мечетью Хайр-эд-Дин раздал нищим щедрую милостыню, не скупясь даже на золото. Ко всеобщему восторгу и радости турецкие янычары выстрелили из мушкетов, а пушкари ответили с набережной залпами из орудий, и над городом поплыли клубы порохового дыма.

Трудно винить испанского капитана, что, услышав пальбу и рев толпы, он не сдержался и немедленно ответил огнем на огонь. Надо учесть и то обстоятельство, что орудия в порту были наведены на крепость и ядра пробивали в стенах твердыни большие бреши. Когда же пули испанцев засвистели в воздухе, толпа немедленно рассеялась. А в тот самый миг, когда я вышел из мечети на площадь, внезапно рухнул главный минарет, подняв тучи известковой пыли, и все, с ужасом взирая на это, закрыли руками лица. О такой удаче Хайр-эд-Дин и мечтать не смел – ничего более благоприятного случиться не могло, – ибо люди в порыве священного негодования обвинили испанцев в преднамеренном разрушении мечети.

Видимо, и искушенный в дипломатии испанский капитан де Варгас перепугался не на шутку, увидев падающий минарет, ибо выстрелы из крепости немедленно прекратились. Хайр-эд-Дин же дрожащим от возмущения голосом заявил, что это святотатство будет последним издевательством и преступлением христиан в Алжире, и поклялся, что вскоре сотрет испанскую крепость с лица земли.

Для Абу эль-Касима обстрел города оказался настоящим даром небес. Ибо как только первые пули угодили в стены мечети, купцы заторопились домой, муфтий же вдруг вспомнил, что ему уже давно пора в одиночестве предаться благочестивым размышлениям. Процедура оценки вещей была ускорена и сокращена, что принесло немалую выгоду Абу эль-Касиму, который, трясясь от жадности, клялся, что с удовольствием проведет в мечети хоть целый день, лишь бы оценка была справедливой и окончательной.

Наш дом на улице торговцев пряностями находился в довольно укромном месте. Потому-то Абу эль-Касим настоял на скорейшей доставке туда всех даров, хотя найти нужное количество грузчиков было не так-то просто. Мы работали в поте лица, буквально не покладая рук – и, наняв нескольких погонщиков ослов, в конце концов сгрузили все в безопасном месте, после чего заперли дверь на ключ.

Все это время я очень волновался за Антти и собирался пойти во дворец, чтобы уберечь брата от неприятностей, а может быть, и опасности. Но Абу эль-Касим строго-настрого запретил мне покидать дом, считая, что глухонемой раб не сможет охранять в одиночку наши сокровища. Все же в конце концов мне удалось убедить моего хозяина отправиться со мной в касбу. Абу позвал глухонемого слугу, вручил ему дубинку, показал место у двери и жестами велел нещадно лупить каждого, кто попытается проникнуть в дом в наше отсутствие.

По пути в касбу Абу сказал:

– Благородные господа отличаются невероятно короткой памятью и быстро забывают тех, кого не видят постоянно рядом с собой. Мы должны замолвить словечко за твоего брата и постараться встретиться с евреем Синаном. Но даже если мы ничего не добьемся, в любом случае нас пригласят во дворец на пир.

По дороге мы встречали купцов и шейхов, членов знатнейших семейств города. Они возвращались из касбы, где их принимал владыка морей; живо жестикулируя, горожане обменивались впечатлениями и обсуждали трапезу, в которой принимали участие.

Во дворце встретили нас дружелюбно и тотчас же отвели к Хайр-эд-Дину, который восседал под балдахином на красной бархатной подушке Селима бен-Хафса, окруженный своими военачальниками и капитанами; двоих из них я сразу узнал: одноглазого еврея Синана и гордого капитана Драгута. На полу перед Хайр-эд-Дином лежала карта алжирского порта, и владыка морей, указывая пальцем на испанскую крепость, говорил:

– Аллах с нами, и моя счастливая звезда горит ярко, так что трудно найти более подходящее время для взятия крепости. Испанцам не хватает продовольствия и пороха, орудия у них старые, среди солдат их гарнизона есть несколько преданных мне людей, которые во время осады будут любыми способами доказывать, что сопротивление бессмысленно, и всеми силами мешать защите твердыни, если капитан де Варгас их, конечно, раньше не повесит. Не стоит медлить, терять время и силы на рассуждения и бесполезную болтовню. Ведь наши корабли в Алжирской бухте стонут под ветром и мечутся на своих якорях, словно псы на цепях. Возможно также, что картахенский флот, как всегда по весне, уже спешит на остров Пеньон с провизией для испанцев. Потому я даю вам восемь дней на взятие крепости – да и то считаю, что это слишком много.

Каждому из военачальников Хайр-эд-Дин дал подробные указания относительно осады и штурма крепости, капитанам же приказал сниматься с якорей на рассвете и с завтрашнего утра начинать обстрел крепости с моря. Командование портовой артиллерией он доверил Драгуту, который за время своей службы у Хайр-эд-Дина из простого пушкаря превратился в опытнейшего реиса.

Вскоре владыка морей отпустил капитанов и военачальников, задержав лишь еврея Синана, которому доверительно положил руку на плечо. Мустафа бен-Накир тоже остался в зале, ибо погрузившись в сочинение новой персидской поэмы, даже не заметил, что другие приближенные Хайр-эд-Дина разошлись. Только когда все удалились, Хайр-эд-Дин наконец обратил внимание на Абу эль-Касима и, хмуря брови, проговорил:

– Кого я вижу? Неужели ты в самом деле посмел снова предстать передо мной, бесстыжий торговец благовониями? Никогда еще никто не устраивал мне таких подлостей, как ты сегодня в мечети. В своей безмерной жадности ты воспринял мою дружескую шутку всерьез и беззастенчиво присвоил все дорогие дары, столь необходимые мне для осуществления великих замыслов. Потому-то один твой вид вызывает у меня отвращение.

Абу эль-Касим низко поклонился Хайр-эд-Дину, поцеловал ему руку и ответил:

– Позволь мне, о владыка морей, рассказать тебе сказку, которая несомненно смягчит твой гнев и доставит тебе удовольствие.

В этот миг Мустафа бен-Накир оторвал взгляд от бумаги и изумленно уставился на меня. Потом юноша поднялся и, не обращая внимания на мои возражения, снял с меня одежду дервиша, одарив взамен великолепным халатом и тюрбаном аги, в которые был облачен до сих пор. Сам же Мустафа надел свой наряд странника – и нежный перезвон маленьких колокольчиков вдохновил его настолько, что молодой человек опять принялся сочинять поэму, позабыв обо всем на свете.

Халат Мустафы был мне в самый раз, но тюрбан аги я поскорее снял с головы, сказав:

– Я всего лишь раб, и негоже мне носить тюрбан аги. Позволь, владыка морей, положить его у твоих ног. Одари им достойного человека, того, кого твои воины станут слушаться и уважать.

Правда, мне трудно было расстаться с роскошным султаном из перьев, украшавшим тюрбан; больше всего я, конечно, сожалел о застежке из драгоценных камней, которая скрепляла эти перья, но мысль о предстоящем штурме крепости наводила на меня ужас, и тюрбан аги был мне вовсе не нужен. Складки халата показались мне необычайно плотными и удивительно тяжелыми, словно само Провидение собиралось вознаградить меня за терпение и скромность. Незаметно ощупав халат, я обнаружил вшитые в него глубокие карманы, а в каждом из них – туго набитый деньгами кошель. Я не стал сразу извлекать сокровища на свет Божий и разглядывать их, дабы не вводить в искушение присутствующих. И, наверное, правильно поступил. Мустафа с презрительной усмешкой бросил мне прямо в руки мой собственный потертый кошелек, который нашел в карманчике своей туники, возвращая мне мою собственность, ибо дервиши, как известно, презирают деньги и всякие мирские блага.

Когда я надел халат, еврей Синан вдруг заговорил:

– А это кто такой? Это случайно не Микаэль, мой невольник, которого я одолжил Абу эль-Касиму, чтобы раб мой помог торговцу благовониями расчистить путь освободителю?

Синан встал и сердечно обнял меня, хоть я и был всего лишь рабом. При этом Синан не преминул жадно пощупать ткань моего халата, ибо наряд и впрямь был великолепен – сплошь расшитый золотом, с пуговицами из зеленых драгоценных камней в золотой оправе. Абу эль-Касим побледнел от зависти, а Синан, повернувшись к Хайр-эд-Дину, сказал:

– Поверь, Хайр-эд-Дин, этот человек, вставший на путь истинный, очень везуч, у него к тому же особый, прямо-таки удивительный дар пролезать в любую щелку; при этом он и сам не понимает, как это ему удается. И всегда, что бы ни случилось, он, как кот, падает на четыре лапы. А вообще-то, он человек мягкий и незлобивый.

Тут в разговор вмешался раздраженный Абу эль-Касим.

– Не слушай его, владыка морей! – воскликнул торговец пряностями и дешевыми благовониями. – Микаэль – самый ленивый и неблагодарный невольник на свете. Он всегда пытается чужими руками таскать каштаны из огня, к тому же он прожорлив, как крокодил. Будь Микаэль человеком порядочным, он поменялся бы со мной халатами, ведь я его хозяин, а он – всего лишь раб.

Хайр-эд-Дин ответил ему:

– Этот халат больше подходит Микаэлю, да и нужен ему больше, чем тебе, ибо, как мне говорили, сегодня вечером ему предстоит завоевать сердце одной тщеславной женщины, и потому ему надо подчеркнуть свою мужскую красоту. Тебе же не стоит утруждать себя и рассказывать мне сказки, поскольку все твои тайны уже открыл мне Мустафа бен-Накир – ухо и глаз Блистательной Порты, – когда встретил меня в Алжире. Я не должен был упоминать об этом, да как-то нечаянно проговорился.

Абу эль-Касим страшно испугался и, опустившись на колени, стал целовать землю перед Мустафой; торговец даже попытался облобызать юноше ноги, но тот, разозлившись, пинком оттолкнул Абу. Я же тихо попросил:

– Господин мой, разреши жалкому рабу обратиться к тебе! Пока улыбка все еще озаряет твое лицо, позволь мне замолвить слово за моего брата, который томится в подземелье этого дворца. Вели привести его сюда и позволь мне защищать его, ибо человек он простой и наивный и не может связать толком двух слов.

Хайр-эд-Дин ответил:

– О нет, лучше мы сами пойдем к этому удивительному человеку – Антару. Ведь его зовут именно так? О его невероятной силе рассказывают легенды. А ты не выдавай меня. Я хочу услышать, что скажет он в свое оправдание, когда очнется от пьяного дурмана.

Итак, мы оставили Мустафу бен-Накира с его стихами и вчетвером – Хайр-эд-Дин, еврей Синан, Абу эль-Касим и я, – отправились в подземелье. Стражник поднял тяжелую железную дверь в полу, и мы по очереди спустились в маленькую темную камеру. Жуткий смрад ударил нам в ноздри. Мой песик Раэль встретил меня радостным лаем. Шум разбудил Антти, и он сел, держась за голову обеими руками и уставившись на нас налитыми кровью глазами. Воды в ведре больше не осталось, хлеб исчез, все кругом покрывали нечистоты. Антти промолвил слабым голосом:

– Что случилось, где я, и почему ты, Микаэль, покинул меня в самый страшный и унизительный момент в моей жизни? Только это ни в чем не повинное животное стало свидетелем моего пробуждения и утешало меня, ластясь ко мне и вылизывая мое грязное лицо своим нежным язычком.

– Может, ты помнишь, – мгновение поколебавшись, спросил я, – что султан Селим бен-Хафс умер?

Антти тупо уставился на меня, но в следующий миг в его глазах блеснул огонек понимания. Мой брат огляделся по сторонам и зашептал:

– Все прекрасно помню. Но разве мы не решили, что это был несчастный случай? Что султан поскользнулся в бане и свернул себе шею?… Неужели кто-то узнал правду? – допытывался он, понизив голос. – Где Амина? Она лучше всех сможет рассказать об этом. Но как она могла позволить бросить меня в эту навозную жижу?! Почему оставила в подвале – обнаженного и ограбленного?… Оставила в подвале… Как она могла поступить так со мной после всего того, что я сделал для нее и ее подруг? Я ведь служил ей, как умел!

– Антти, – произнес я сочувственно, – будь мужчиной и приготовься мужественно вынести боль. Я должен сообщить тебе, что эта женщина тоже умерла, как, впрочем, и ее сын.

Антти привалился к холодной каменной стене; глядя на меня широко открытыми глазами, он в ужасе пробормотал:

– Ты хочешь сказать, что в пьяном угаре я так поколотил Амину, что она умерла? Даже пьяный до бесчувствия, я никогда не совершал насилия над женщинами, всегда терпеливо выслушивая их глупую болтовню.

Он раскачивался всем телом, держась за голову, и стонал:

– Нет, нет, это неправда! Никогда не поверю, что я способен на такое! Видимо, в меня вселился бес. Это он живет в запечатанных кувшинах с вином, и Пророк воистину прав, запрещая правоверным употреблять этот напиток шайтана!

Я сочувствовал Антти, понимал его страдания и раскаяние, поэтому пытался утешить брата, как мог.

– Нет, нет, ты ее и пальцем не тронул, – заверил я Антти. – Ее погубило совсем другое. Аллах покарал эту женщину за грехи. Но я думаю, что нам не стоит сейчас говорить об этом, надо щадить твои чувства. Одно лишь следует тебе знать: Амина была женщиной хитрой, она подло заманила тебя в ловушку. Вспомни: ведь это именно она каждый день угощала тебя вином, чтобы таким образом заставить тебя забыть о твоей врожденной стыдливости и отвратить от богоугодных дел.

Антти с облегчением вздохнул, вытер слезы, струившиеся по щекам, и грустно произнес:

– Значит, я – вдовец, несчастный горемыка. Мне жаль ее, ибо она была женщиной в расцвете лет, верной женой и нежной матерью, хотя и вела себя весьма распутно – да простит мне Аллах эти слова, ибо негоже плохо говорить про мертвых. В общем, я надеюсь, что и ты, и другие добрые люди разделят мою скорбь и не будут слишком осуждать меня за то, что я пытался утопить свои горести в вине, из-за чего и наделал массу глупостей.

Он смотрел на нас с надеждой, но Абу эль-Касим, вздохнув, ответил:

– Ах, раб мой, Антар! В пьяном виде ты убил агу султана Селима и сорвал с него тюрбан. Защищайся, если сумеешь, говори сейчас все, что может оправдать тебя, – в противном случае мы отведем тебя к кади[30] и вскоре тебя повесят, четвертуют, сожгут на костре и бросят на съедение собакам.

Антти умоляюще поднял вверх руку и тихо сказал:

– Делайте со мной, что хотите. Я заслужил самое жестокое наказание, и мне станет легче, если палач отрубит мне голову – она у меня раскалывается от боли. Однако наказать меня следовало значительно раньше – как только я выпил первый глоток вина, которое поднесла мне Амина. Так было бы правильнее. Все, что со мной потом случилось, – лишь следствие этого глотка. Я прекрасно помню, как убил агу, но ведь никто больше не пострадал, а то, что произошло между нами, я с чистой совестью могу назвать простой ссорой. Такие стычки нередки среди солдат. Поэтому я не боюсь предстать перед кади, ибо позор грозит ему, а не мне, если за обычную ссору он накажет меня розгами.

Антти вскинул голову и гордо посмотрел на нас, полностью убежденный в своей правоте. Он говорил по-фински, я же переводил его слова, а когда закончил, Хайр-эд-Дин громко расхохотался, подошел к Антти, дружески похлопал его по плечу и воскликнул:

– Ты нравишься мне, к тому же ты произнес великолепную речь в свою защиту, и я прощаю тебе все твои преступления.

Антти сбросил с плеча руку Хайр-эд-Дина, грозно взглянул ему в лицо и, повернувшись ко мне, сурово спросил:

– Кто этот человек, и что ему здесь надо?

Меня смертельно напугали неосторожные слова брата, и я поспешно ответил:

– Это – Хайр-эд-Дин, владыка морей, с сегодняшнего дня – властелин Алжира.

Но Хайр-эд-Дин вовсе не обиделся на Антти.

– Я подарю тебе новый халат и саблю, – сказал он, – настоящую турецкую саблю, и думаю, что ты станешь служить мне верой и правдой, и совершишь немало подвигов.

Антти с горечью ответил:

– Хватит водить меня за нос, и сабля мне вовсе не нужна. Я предпочитаю уединиться в пустыню и до конца дней своих вести жизнь отшельника. Вы даже с чистой совестью можете оставить меня здесь, в этом каменном мешке, мне все равно, лишь бы у меня была чистая одежда и несколько буханок хлеба.

После долгих споров нам все же удалось уговорить его покинуть смрадную мрачную камеру, а когда Антти совершал омовение, чтобы предаться молитвам, которыми он давно пренебрегал, Хайр-эд-Дин прислал ему прекрасные одежды и столь великолепный ятаган, что мой брат не удержался и проверил на ногте, сколь остро лезвие этой кривой турецкой сабли. Потом, удовлетворенно вздохнув, он сунул оружие за пояс. Я же рассказал Антти о том, что произошло, пока он спал – разумеется, я сообщил ему лишь то, что считал нужным, – и так закончил нашу беседу:

– Ты должен понимать, что на этот раз помилование опередило правосудие. Хайр-эд-Дин – человек благородный, ибо у него было достаточно причин, чтобы по-настоящему рассердиться. Ты бездумно сорвал планы, которые мы с Абу эль-Касимом вынашивали всю зиму.

Но Антти раздраженно возразил:

– Хватит с меня этих глупостей, Микаэль. Если бы не проклятая головная боль, я бы заподозрил тебя в обмане. Женясь на Амине, я стал бы самым могущественным человеком в Алжире, и если бы счастье не отвернулось от меня, она, возможно, родила бы мне сына – будущего султана Алжира. Поэтому, наверное, я и чувствую себя обманутым. И еще мне горько потому, что ты по своему легковерию и детской наивности позволил Хайр-эд-Дину пожинать плоды моих трудов. И меня ничуть не удивляет то, что владыка морей пытается порадовать меня великолепной саблей и роскошной одеждой.

Злость Антти все росла, и он был угрюм даже во время трапезы, на которую нас вместе со многими военачальниками и капитанами пригласил освободитель; так что при первой же возможности мы покинули пиршественный зал.

С большим волнением я думал о Джулии, а после великолепного ужина еще больше затосковал по обещанной награде. Когда я спросил о ней, еврей Синан и Абу эль-Касим обменялись многозначительными взглядами, после чего Абу, вздохнув, ответил:

– Да простит меня Аллах, если я поступил неправильно, но великий Хайр-эд-Дин пожелал, чтобы Джулия погадала ему на песке. Мне пришлось оставить их одних, но это гадание явно затянулось, и я понятия не имею, чем они там так долго занимаются.

Я мрачно взглянул на Абу эль-Касима, ощущая, как к горлу подступает ком, а сердце сжимается от дурных предчувствий.

– Если с Джулией что-нибудь случится, – заявил я, – я задушу тебя собственными руками и не думаю, что кто-нибудь станет упрекать меня за это. Напротив, все в городе вздохнут с облегчением.

Не обращая внимания на возражения евнухов, их крики, стоны и увещевания, мы через золотые ворота прошли в гарем, где я увидел Хайр-эд-Дина, возлежащего на ковре и глазеющего на песок на блюде. Рядом сидела Джулия и тоже неотрывно смотрела на песок. Заметив нас, Хайр-эд-Дин вскричал:

– Эта христианка видит на песке странные вещи. Скажи я вам, что она предсказала мне, вы подумали бы, будто в молодости я подхватил французскую болезнь и теперь у меня с головой не все в порядке. Могу лишь открыть вам, что эта женщина видела, как морские волны смиренно целуют мою могилу в городе великого султана на Босфоре; ваша ворожея заверила меня, что могилу эту будут почитать и уважать до тех пор, пока имя Османов будут помнить на земле.

Хайр-эд-Дин говорил, а Джулия, позабыв о женской стыдливости, нежно льнула к нему. Но владыка морей окинул девушку равнодушным взглядом и добавил:

– Да будут благословенны глаза твои, женщина, но мужчине опасно попасть под их колдовскую власть. Ты должна вести себя, как подобает целомудренной девственнице, а не жадно пялиться на меня, как собака – на кусок мяса.

Я вознегодовал и воскликнул:

– Джулия, Джулия! Подумай о своем поведении. С этой минуты ты – моя рабыня, а я – твой господин. Однако если ты отнесешься ко мне благосклонно и удовлетворишь мои желания, я, возможно, приглашу улема[31] и нужных свидетелей и объявлю тебя своей законной женой.

Не в силах больше сдерживать своих порывов, я схватил ее за руку и прижал к себе, пытаясь обнять и пылко поцеловать. Но Джулия резко оттолкнула меня, вырываясь из моих объятий, и больно пнула меня ногой. В конце концов я был вынужден отпустить красавицу. И тогда, злобно сверкая глазами, она завопила:

– Уберите отсюда этого сумасшедшего раба и отправьте в лечебницу при мечети, чтобы его заковали там в цепи и выбили из него всю дурь. Хоть и сама я – невольница, но все же никогда не стану рабыней этого мужчины. Синан подарил меня освободителю, чтобы я гадала ему на песке и таким образом оберегала его от всех бед и напастей. Владыка морей не вызывает у меня отвращения, и я с удовольствием подчинюсь любому его приказу, выполню любые пожелания, когда он наконец привыкнет к моим несчастным разноцветным глазам.

Ее гнев был так велик, что улыбка исчезла с лица еврея Синана. Он что-то невнятно пробормотал себе под нос и неуверенно проговорил:

– Да простит меня Аллах, но Микаэль эль-Хаким прав. Клянусь Кораном и собственной бородой, что ты станешь его рабыней, ибо я не собираюсь нарушать своего слова. Ты – его невольница, прекрасная Далила, и должна во всем слушаться своего господина. И теперь я заявляю об этом в присутствии свидетелей.

Он поскорее прочитал первую суру из Корана, чтобы предотвратить любые возражения и чтобы все свершилось по закону. Но когда Синан попытался подойти к Джулии, чтобы вложить ее руку в мою ладонь, девушка попятилась, пряча руки за спину, и в ярости закричала:

– Никогда! Слышишь, никогда! Для этого нужно и мое согласие. Однако я хочу знать, по какому праву этот бесстыжий невольник Микаэль оскорбляет меня?! Растолкуйте мне это, вероломные мужи, которые за спиной женщины торгуют ее честью. Значит, это и есть та любовь, в которой ты, Абу эль-Касим, столько раз клялся мне, вздыхая и рыдая?

Еврей Синан и Абу эль-Касим одновременно подняли руки ладонями вверх и, возмущенно показывая на меня пальцами, сердито заявили хором:

– Нет, нет! Мы тут ни при чем! Микаэль потребовал от нас такой платы за свои услуги – и так настаивал, что мы не могли ему отказать. К тому же, мы были уверены, что задолго до того, как в город придет освободитель, Микаэль попадет в руки Селима бен-Хафса и мы никогда больше не увидим его живым.

Джулия всматривалась в меня и слушала злобных стариков. Потом она подошла ко мне поближе – так близко, что я почувствовал запах ее помад. Бледнея от страшного гнева и не веря собственным ушам, она с угрозой в голосе спросила:

– Это правда, Микаэль? Ты в самом деле имел наглость потребовать меня в уплату за свои услуги? Я должна была стать твоей рабыней? Думая сто лет, ты не мог бы придумать ничего более гнусного, более обидного для женщины. Ты немедленно испытаешь на собственной шкуре то, что ожидает тебя в ближайшем будущем. Таких наслаждений у тебя будет в избытке, клянусь тебе!

И Джулия наградила меня такой затрещиной, что я на миг оглох, а на глазах у меня выступили слезы. Потом девушка разразилась громким плачем и, рыдая, воскликнула:

– Я никогда не прощу тебя, Микаэль! И не надейся. Ты – как скверный мальчишка, кусающий руку своего благодетеля, который к тому же еще и относится к нему, как к собственному сыну. А я всегда была тебе лучшей сестрой. Впрочем, чем обязан тебе освободитель, что ты посмел требовать платы или награды? Гадая на песке женщинам из гарема в бане, я несла самое тяжкое бремя ответственности за все, что должно было произойти. Я сделала для прихода Хайр-эд-Дина в Алжир больше, чем кто-либо из вас! Это я, гадая на песке и рассказав Амине, как умрет Селим бен-Хафс, убила его! Я не могла бы нанести более точного удара, даже если бы прикончила султана собственными руками.

Я пытался успокоить ее, но Джулия ни на что не обращала внимания; она топала ногами, а ее глаза метали желтые и голубые искры. Джулия вопила:

– Это я избрала Амину орудием мести, ибо она жаждала власти сильнее, чем остальные женщины в гареме, и была самой страстной из них. По ее приказу чернокожий силач вызвал Антара на бой во дворце, чтобы Амина могла посмотреть на твоего брата. И все шло по моему плану. Антар победил негра, как я и предсказывала, и был зачислен в ряды дворцовой стражи. Потом я увидела на песке, как сын Амины восходит на алжирский престол и становится султаном, и опять я говорила чистейшую правду, ибо он им стал, пусть ненадолго, но все же. Разве есть в том моя вина? Поэтому если кто и заслужил награду за свержение султана Селима бен-Хафса, так это я!

С открытым ртом я слушал Джулию, содрогаясь от ужаса и поражаясь, с какой легкостью играла она до сих пор передо мной роль невинной девушки, которая и понятия не имеет о происходящем; на самом же деле красавица держала в руках чуть ли не все нити заговора! Теперь же она говорила, не умолкая ни на минуту, и распалялась все больше. Абу эль-Касим не смог успокоить ее, а когда Антти погрозил ей кулаком, она вдруг затихла и неожиданно укусила его за руку так, что он заорал от боли и со всего маху треснул ей по заднице.

Однако это представление в конце концов надоело Хайр-эд-Дину, и владыка морей изрек:

– Что посеешь, то и пожнешь! Забери отсюда свою собственность, Микаэль эль-Хаким, и не будем больше терять времени.

Мне оставалось лишь уйти, несмотря на то, что мое желание оказаться наедине с Джулией теперь почти пропало. Неуверенно протянув к ней руку, я промолвил:

– Разве ты не понимаешь, Джулия, что я люблю тебя? Только ради того, чтобы ты стала моей, я все это время работал не покладая рук, рискуя собственной жизнью.

Она вся сжалась от моего прикосновения, отпрянула от меня и с кислой миной ответила:

– Не прикасайся ко мне, Микаэль, ибо я за себя не отвечаю! Ты смертельно оскорбил меня!

Итак, мы отправились домой, и песик Раэль поплелся за нами, опустив морду к самой земле. Когда мы наконец пришли в дом Абу эль-Касима на улице торговцев пряностями, я хотел отпереть ворота, но замок заело. После долгих усилий мне все же удалось открыть дверь, но только я переступил порог, как на мою бедную голову обрушился такой удар, что в глазах у меня потемнело и очнулся я лишь на следующее утро. Тогда мне и объяснили, что Джулия и глухонемой раб Абу эль-Касима отнесли меня, бесчувственного, на ложе. Только потом я узнал, что этот старый дуралей съездил мне дубинкой по башке, приняв в темноте за вора.

Такой была моя первая брачная ночь с Джулией, и добавить мне к этому нечего. Потому я принимаюсь за сочинение новой книги, в которой расскажу о том, как мне довелось взять крепость испанцев, а также о том, как планы Мустафы бен-Накира привели меня во дворец владыки всех правоверных.

Книга третья

ДЖУЛИЯ

Раб великого султана

1

Очнувшись на мягком ложе, я услышал несмолкаемый гул, от которого сотрясалась вся комната и дребезжала оловянная посуда. Мне казалось, что гул этот исходит из моей раскалывающейся головы, и я никак не Мог понять, где нахожусь. Мне мерещилось, будто справа от меня стоит белый ангел, а слева – черный, и оба записывают мои злые и добрые дела. Слова сами сорвались с моих уст, и я простонал:

– Дайте мне воды, ангелы-хранители, ибо хочу я совершить омовение и вознести молитвы.

Но в этот миг на грудь ко мне вспрыгнул Раэль и принялся радостно вылизывать мне лицо. Из глаз моих хлынули слезы, и я понял, что еще жив и вовсе не в аду. А когда белый ангел осторожно приподнял мне голову, причинив мне при этом острую боль, с глаз моих словно спала пелена и до меня вдруг дошло, что я раскинулся на ложе Джулии. Это она склонилась надо мной, слева же от меня глухонемой раб взбивал тесто с яйцами и медом. Я устыдился своих бредовых видений и резко сказал:

– Черт побери, не прикасайся к моей голове, Джулия! Если она еще не разлетелась на куски, то, значит, вот-вот разлетится!

Потом я нетерпеливо отмахнулся от песика и спросил:

– Что случилось? И что это за неумолчный гул, от которого трясется весь дом? Это ты так ударила меня ночью, Джулия?

Джулия разрыдалась, погладила меня по щеке и ответила:

– Ах, Микаэль! Ты жив! Хоть я и сердита на тебя, но мне совсем не хочется, чтобы ты умер! А гул вызван тем, что мусульмане непрерывно обстреливают испанскую крепость. Ударил же тебя этот раб, а не я. Ты бы мог и сам сообразить, Микаэль, что я никогда не использовала бы такого опасного оружия, как дубина. В крайнем случае я разбила бы о твою голову глиняный горшок или расцарапала бы тебе лицо.

Я осторожно ощупал свою голову и убедился, что она все еще держится на плечах, хоть из-за многочисленных повязок она и показалась мне вдвое больше, чем обычно. Обессиленно вздохнув, я прошептал:

– Джулия! Немедленно прикажи привести сюда разбирающегося в законах улема и четырех свидетелей. Вынь деньги из кармана халата, заплати им, а остаток возьми себе. У меня не было никаких дурных намерений, как, возможно, тебе показалось. Я вовсе не желал, чтобы ты была моей рабыней, хоть и поддразнивал тебя этим. Я собирался позвать кади и четырех свидетелей, чтобы отпустить тебя на волю! Потому я и попросил подарить мне тебя в награду за труды, что это была единственная возможность вернуть тебе свободу.

Я и сам не понимал до конца, говорю ли сейчас правду. Возможно, это была лишь идея, только что пришедшая мне в голову. Но с другой стороны, я и раньше тешился подобными мыслями, так что и теперь они казались мне вполне естественными. Но Джулия оцепенела от изумления, уставилась на меня и пролепетала:

– Не понимаю тебя, Микаэль! Почему ты хочешь отпустить меня на волю? Ведь тогда ты уже никак не сможешь принудить меня покориться тебе! Я думала, что ты действительно мечтаешь обладать мной, и желания твои оскорбляли мою честь. Теперь же я просто не могу взять в толк, чего ты добиваешься?

Я уже пожалел о своем чрезмерном великодушии и потому сердито ответил:

– Не болтай ерунды, Джулия! Если я возвращаю тебе свободу, то делаю это для того, чтобы раз и навсегда избавиться от твоего вечного и бессмысленного нытья! Я уже давно решил, что позволю тебе самой выбирать, хочешь ли ты остаться со мной или уйти. Не такой уж я глупец, чтобы силой принуждать тебя любить меня. А сейчас ты кажешься мне такой же соблазнительной, как старая туфля. Слава Аллаху, страсть моя угасла.

Джулия стояла молча, теребя в руке кошелек. Всхлипывая, девушка тупо смотрела на меня. Глухонемой раб прилагал отчаянные усилия к тому, чтобы накормить меня; испытывая глубочайшее отвращение к тесту с яйцами и медом, я все-таки постарался проглотить немного этого полезного месива, после чего заговорил с Джулией уже несколько мягче:

– Почему ты колеблешься, Джулия? Разве ты не рада, что можешь так легко избавиться от меня? Ведь это же было самым горячим твоим желанием. Так почему же ты теперь стоишь и хлюпаешь носом?

Джулия вспыхнула от негодования и ответила:

– Я не хлюпаю, я просто простыла. – Но тут же зарыдала и заголосила: – Ты все еще бредишь! Этот удар дубиной был явно сильнее, чем мне показалось, и не настолько я подлая, чтобы воспользоваться твоим недугом, хотя ты, судя по всему, готов подозревать меня во всех смертных грехах. Да и куда я пойду в этом краю язычников – и кто будет охранять тут мою невинность? Нет, Микаэль, оставь себе свой кошелек. Я не буду звать улема и свидетелей, а буду только класть тебе на лоб холодные примочки, чтобы ты побыстрее пришел в себя. Ты хочешь отомстить, но не думай, что тебе удастся так легко избавиться от меня.

Я беспомощно развел руками и проговорил:

– Что бы я ни предложил, все тебе не по нраву. Ничем тебе не угодишь! Ну так по крайней мере оставь меня в покое и исчезни, ибо у меня кружится голова, а то, что я съел, просится обратно. И нет у меня сил на ссоры и склоки. А потому – делай, что хочешь, оставайся или уходи. Мне это совершенно безразлично, так адски болит у меня голова.

Джулии пришлось удовлетвориться этим, и я должен признать, что ухаживала она за мной весьма старательно, молча и тихо передвигаясь по комнате. Правда, легче мне от этого не стало, ибо за стенами оглушительно гремели пушки, с потолка в глаза мне сыпался песок и весь дом сотрясался от выстрелов.

После полудня Абу эль-Касим и Синан не смогли более сдержать своего любопытства и пришли навестить меня, прихватив с собой свадебные дары. Увидев меня, бледного и с забинтованной головой, на ложе Джулии, Абу заломил руки и с лицемерным участием вскричал:

– Что с тобой, Микаэль? Неужели укрощение этой женщины далось тебе столь дорого? А может, ты выпил на радостях слишком много вина? Клянусь, не ожидал, что одна ночь в постели Джулии доведет тебя до такого плачевного состояния!

А еврей Синан с изумлением проговорил:

– Пылкие мечты порой ослепляют человека, а когда они сбываются, то действительность чаще всего не оправдывает ожиданий. Но ты-то, похоже, с избытком насладился своим счастьем… Заполучив столь страстную женщину, ты, разумеется, и слышать не захочешь о других женах. Что ж, тебе по крайней мере не придется надрываться, чтобы содержать большую семью, Микаэль.

У меня не было сил отвечать на их злорадные колкости, и я лежал в мрачном молчании. Но когда Абу узнал, что случилось, он искренне встревожился, ощупал мои руки и ноги, после чего приготовил для меня целительное снадобье. И вскоре я погрузился в приятную дрему, а проснувшись, уже не чувствовал никакого головокружения.

Первая моя мысль была об Антти, и когда я спросил о нем, Абу эль-Касим немедленно начал рвать на себе волосы и вопить:

– Да проклянет Аллах твою глупость, Микаэль! Почему ты никогда ни словом не упоминал о том, что брат твой – отличный пушкарь и даже владеет искусством отливки орудий? Мы узнали об этих важнейших вещах по чистой случайности! Услышав сегодня грохот выстрелов, он отправился на берег, чтобы – по его словам – вылечить головную боль здоровым запахом порохового дыма. Там твоего брата и увидел Хайр-эд-Дин – в тот миг, когда, отстранив пушкарей, Антар собственноручно наводил орудия на цели. Сначала Хайр-эд-Дин усомнился в его мастерстве, но брат твой выказал изрядное проворство, к ярости испанцев обстреливая с верхушки башни отряд кастильцев. Тогда Хайр-эд-Дин пожаловал силачу тюрбан главного пушкаря и десять золотых монет. И сдается мне, что возле орудий из отравленного вином тела нашего Антара скоро выйдут вместе с потом все яды.

При мысли о том, что Антти стрелял в своих братьев-христиан, меня охватил ужас. Вскоре наступило время намаза, канонада ненадолго стихла, и Антти с лицом, почерневшим от пороха, пришел навестить меня. Я выложил ему все, что о нем думал, он же упрямо заявил:

– Пушки – это моя стихия, и я никогда не давал клятвы отказаться от них. И нечего упрекать меня за то, что я вернулся к своему делу – словно сапожник, который при первой же возможности хватается за свою иглу!

– Но, дорогой мой Антти, – продолжал выговаривать я ему, – как ты можешь наводить пушки на людей, грехи которых искупил кровью своей Иисус Христос и которые кроме того в трудных условиях стараются как можно лучше служить императору, под чьим знаменем воевал и ты сам?

Антти же сказал мне на это:

– Не забывай, что у меня зуб на испанцев: в Риме они вели себя скорее как дикие звери, чем как люди. Даже мусульмане не обращаются с женщинами так, как это делали тогда испанцы! Приверженцы Аллаха в крайнем случае всего лишь отсекают женщинам головы, если эти особы кажутся им уж слишком безобразными.

– Значит, твоя тупая голова не способна понять, что это христиане?! – вскричал я. – Да как ты смеешь вместе с мусульманами обращать оружие против своих братьев во Христе, ты, который никогда не был и не будешь мусульманином в душе?!

Антти бросил на меня гневный взгляд и ответил:

– Я такой же добрый мусульманин, как и ты, хоть ты, может, и знаешь больше сур из Корана, чем я. Не такой я ученый, чтобы судить о тонкостях веры. Но мне все стало ясно в тот миг, когда я понял: ислам – это то же самое, что покорность воле Божьей, а Бог этот, именуемый на гортанном арабском языке Аллахом, – тот же самый Господь, которого, молясь и ругаясь, французы называют Sang Dieu, немцы – Herr Gott или Donnerwetter, люди же, знающие латынь, – Deus или Dominus.

Итак, все мои упреки ни к чему не привели. Антти упорно твердил, что пушки – его страсть и что солдатское жалованье есть солдатское жалованье, украшены ли золотые монеты профилем императора или арабскими закорючками. В конце концов брат подпер голову руками и погрузился в размышления, а потом взволнованным голосом сказал:

– Я даже сам не думал, что так люблю пушки, пока не почуял вновь запах раскаленного металла и удушливую пороховую гарь. О, поверь мне: самая пылкая женщина не может сравниться с горячей пушкой после пятого залпа. Когда Мустафа бен-Накир увидел, как много значат для меня эти литые орудия, он рассказал мне, что турецкий султан придумал новый способ перевозки даже самых огромных пушек. Металл для их изготовления переправляют по труднодоступным дорогам на верблюдах, а потом отливают орудия в том месте, где собираются пустить их в ход. До сих пор такое никому не приходило в голову, и мне хотелось бы увидеть своими глазами, как это выглядит на деле. Ведь Мустафа не смог ничего мне толком объяснить, но, наслушавшись его рассказов, я мечтаю теперь попасть в Стамбул, столицу султана. Мустафа обещал мне, что замолвит за меня слово командующему султанской артиллерией.

Я схватился за голову, услышав о безумных планах брата. А Антти продолжил свою восторженную речь:

– Но сначала нам надо построить волнорез для Хайр-эд-Дина, чтобы его суда были надежно укрыты в порту даже во время самых сильных штормов. Хайр-эд-Дин осаждает испанскую крепость только для того, чтобы добыть отесанный камень для возведения волнолома и захватить побольше пленных, которых можно превратить в дешевых работников. Люди, попавшие на войне в плен, не получают платы за труд, довольствуясь хлебом и водой.

Антти так разговорился, что сам устыдился своей болтливости и принялся сосредоточенно гладить Раэля, который жался к его ногам. Потом брат мой любезно поинтересовался, не болит ли у меня что-нибудь, если я валяюсь на ложе с забинтованной головой? А когда я раздраженно рассказал Антти о том, что со мной случилось, он посочувствовал мне и, пытаясь утешить, промолвил:

– Благодари Бога, что у тебя такой крепкий череп, Микаэль: ты уже столько раз получал по башке, что я и со счета сбился. Но каждый удар всегда предвещал крутой поворот наших судеб. Помнишь, как это было, когда мы прибыли в достославный парижский университет или когда бандиты треснули тебя по голове на постоялом дворе в немецких землях? Так что, полагаю, сие событие явно предрекает нам какие-то перемены, и меня удивляет лишь одно: почему ничего подобного не случилось перед тем, как мы угодили в лапы к мусульманам? Но теперь-то все в полном порядке, и скверно в этой истории только то, что в твоем собственном доме тебе заехал дубиной по лбу глухонемой раб.

На лице Антти заиграла широкая улыбка. Я же никак не мог понять, что смешного он видит в моем несчастье?!

2

Через несколько дней я почувствовал, что силы возвращаются ко мне и что я уже могу держаться на ногах. Но замечая, что кто-то подходит ко мне, я по-прежнему поспешно вытягивался на ложе, ибо не имел ни малейшего желания болтаться среди осаждающих испанскую крепость и, возможно, столкнуться нос к носу с капитаном де Варгасом, который наверняка не питал ко мне дружеских чувств. Абу эль-Касим рассказал мне, что сразу же после моего визита капитан де Варгас послал быстрый парусник в Картахену. А Хайр-эд-Дин теперь спешно готовился к штурму испанской крепости и принимал в свои ряды каждого, кто мог держать в руках оружие и мечтал без хлопот попасть в рай, погибнув в бою с неверными.

Но планы Хайр-эд-Дина были до некоторой степени нарушены тем, что капитан де Варгас, невзирая на протесты своего доминиканца, велел повесить на крепостной стене двух молодых мавров, которым по приказу Хайр-эд-Дина удалось проникнуть в крепость задолго до появления их господина в Алжире.

Обо всем этом поведал один предатель-испанец, которому осточертела осада и который, выбрав ночь потемнее, переплыл через залив к людям Хайр-эд-Дина. Этот человек рассказал также, что в крепости много раненых, что стены растрескались, что испанцам не хватает пищи, воды и пороха и что гарнизон хотел бы начать переговоры, но капитан де Варгас уперся и не соглашается. И когда знамя Кастилии упало, сбитое ядром, сам Варгас встал на верхушке башни как живая мачта, с флагом в левой руке, и заявил, что каждого, кто только заикнется о капитуляции, он повелит немедленно заковать в цепи.

Но через несколько дней в стенах крепости удалось проделать большие проломы, и Хайр-эд-Дин приказал своим людям сооружать плоты из связанных лодок, носы которых были защищены фашинами. Сам же он решил провести ночь в одиночестве, постом и молитвами готовя себя к решающему штурму.

После вечернего намаза у моего ложа собрались Антти, Абу эль-Касим и Мустафа бен-Накир. Немного поболтав о всякой всячине, они внезапно набросились на меня и, пользуясь численным превосходством, вытащили меня из постели, ощупали мои руки, ноги и голову. И возблагодарили Аллаха за то, что Он так быстро исцелил меня. А Мустафа бен-Накир изрек:

– Ах, Микаэль, как же я рад, что завтра ты сможешь участвовать в штурме и заработать себе место в раю!

Ноги у меня подкосились, и я рухнул бы на пол, если бы сильная рука Антти вовремя не подхватила меня. Я начал душераздирающе стонать и жаловаться, что у меня темнеет в глазах, но пообещал поползти из последних сил на берег, чтобы хотя бы как лекарь помочь при штурме, не прося за это никакой награды.

Мустафа бен-Накир посмотрел на меня глазами, в которых плясали искры, и осведомился:

– Надеюсь, тебя не охватил страх, Микаэль? Брат твой Антти и я решили ринуться на штурм в головной лодке и первыми взобраться на стены, чтобы вырвать знамя Кастилии из рук капитана де Варгаса. Помня о нашей дружбе, мы хотим взять тебя с собой, чтобы ты разделил с нами славу и богатую награду.

Разозлившись, я ответил:

– Страх? А что это такое – страх? Лишь звук пустой… Просто я никогда не был тщеславным и потому не стремлюсь стать героем. Я – человек мирный, да вдобавок сраженный тяжелым недугом…

Джулия, видимо, стояла за занавеской и слушала наш разговор. Заметив, что я едва держусь на ногах, она решительно шагнула вперед, вырвала меня из рук моих мучителей и помогла мне снова опуститься на ложе. А потом она сказала:

– Зачем вы терзаете его? Я никогда не позволю Микаэлю отправиться на этот ужасный остров. Несчастный еще слишком слаб даже для того, чтобы предаваться любовным утехам. Да лучше я сама возьмусь за меч, чем отпущу Микаэля на войну!

Не знаю, почему слова ее оскорбили меня, но я мгновенно изменил свое решение и прикрикнул на нее:

– Тебя никто не спрашивает – и нечего тебе лезть в мужские разговоры. Ars longa, vita brevis[32]. Миссия лекаря тяжела, и ранить легче, чем исцелять. В общем, возможно, несмотря ни на что, я присоединюсь к вам завтра утром.

У Мустафы бен-Накира вытянулось лицо, и я понял, что он по своему обыкновению лишь подтрунивал надо мной, считая меня трусливым зайцем. Ничто не могло разъярить меня больше, чем такая несправедливая оценка. Ибо спокойствие и осторожность – вовсе не то же самое, что робость и пугливость, и я уже не раз в жизни доказывал, что способен пойти на риск, как всякий человек, а порой держался даже храбрее, чем многие другие. Но поведение Джулии в эти дни раздражило меня, а после удара по голове рассудок мой настолько помутился, что я говорил и действовал как полный идиот. Не обращая внимания на вопли Джулии, я заявил, что силы мои уже вполне восстановились и мне ничего не мешает отправиться на войну. А когда гости ушли, Джулия, видимо, решила забыть о ссоре и побеседовать со мной. Но я упорно молчал, чтобы таким образом наказать ее и раз и навсегда излечить от невыносимого самомнения. И в конце концов ей пришлось отказаться от всяких попыток примирения и выместить свой гнев на домашней утвари. При этом Джулия поносила меня, называя самым большим лжецом и самым отвратительным человеком на свете, и кричала, что нисколько мне не верит.

Каково же было ее удивление, когда на следующее утро я задолго до рассвета встал с ложа, совершил во дворике омовение и, обратив лицо к востоку, прочитал предписанные молитвы. Чтобы ни у кого не осталось сомнений в моей смелости, я схватил крепкую палку и, пошатываясь, выбрался на улицу. Лишь тут Джулия поняла, что я не шучу, выскочила за мной, вцепилась мне в руку и заголосила:

– Ах, Микаэль, возможно, я была с тобой слишком надменна и сурова, но тому были причины, рассказать о которых не позволяет мне моя скромность. Если случится чудо, и ты вернешься с войны, я открою тебе свою тайну, и ты потом сам решишь, как нам быть. Если же нам предстоит теперь встретиться лишь на небесах, в чем я, правда, сильно сомневаюсь, ибо ты мусульманин, а я христианка, тайна моя уже не будет иметь особого значения. И потому у меня нет никакой охоты бежать за тобой и кричать о своем секрете на всю улицу, ибо этим я только расстроила бы тебя в тот миг, когда ты отправляешься на поле брани, навстречу опасностям и ужасам войны.

Я не верил, будто Джулия что-то скрывает от меня, и подозревал, что она просто хочет возбудить мое любопытство, чтобы удержать меня дома. И потому я вырвался и поспешил в порт, чтобы успеть к началу штурма. Джулия, однако, не была единственной женщиной, которая молила этим утром мужа остаться дома и, плача и вздыхая, доказывала, что почтенное ремесло и хорошие доходы, несомненно, лучше всех прелестей рая.

На восходе я, хромая, дотащился до порта, где Хайр-эд-Дин отдавал предводителям отрядов последние приказы перед штурмом. Заикаясь, он громко говорил:

– Сегодня – пятница, счастливый день, который когда-то принес исламу победу и радость. Сто райских врат распахнуто сегодня настежь, и никогда еще не было более прекрасной возможности попасть в те сладостные кущи, где журчат прозрачные ручьи, а черноокие девы ублажают правоверных. Подайте же мне ятаган, ибо намерен я, как обычно, с оружием в руках пойти во главе своего войска. Так подам я добрый пример даже самым робким, и, глядя на меня, они поймут, что могут смело следовать за мной и ворваться через пролом в крепость.

Предводители отрядов как по команде принялись душераздирающе стонать и заламывать руки, и лучше всего это получалось у еврея Синана и Абу эль-Касима. Все решительно противились тому, чтобы Хайр-эд-Дин подвергал себя опасности, и напоминали ему, какой невосполнимой потерей для ислама стала бы его смерть. Но Хайр-эд-Дин топнул ногой и с пеной на губах закричал:

– О своевольные и неблагодарные дети мои! Неужели вы действительно хотите лишить меня этой чести? Почему же я один должен остаться за вратами рая, которые открыты для самого бедного мусульманина?

Он начал бегать по кругу, требуя свою саблю, и приближенным пришлось придержать его за плечи, чтобы он не свалился в воду. Толпа ревела от восторга и рвалась в бой. Люди громко выкрикивали имя Хайр-эд-Дина, прославляли его отвагу и умоляли не подвергать риску его драгоценную жизнь. В конце концов Хайр-эд-Дин вынужден был смириться с требованием народа и, тяжело вздохнув, сказал:

– Что ж, хорошо… Я останусь с вами, раз вы так просите меня об этом. Но я буду наблюдать за штурмом с берега, чтобы наградить потом отважных и покарать трусов. Теперь же остается лишь избрать военачальника, которому выпадет честь взять штурмом испанскую твердыню. Я, правда, думаю, что вы поплывете к крепости на лодках наперегонки, стремясь броситься в атаку, но древний обычай требует выбрать того, кто первым ринется в пролом.

Приближенные Хайр-эд-Дина тут же притихли, искоса поглядывая на крепость, которая возносилась над морскими волнами. От берега ее отделяло расстояние, равное полету стрелы. Без особого восторга люди, стоявшие вокруг Хайр-эд-Дина, рассматривали пролом, зиявший в стене словно темный вход в царство смерти. Приближенные побледнели, что-то забормотали и начали говорить друг другу:

– Ах, о такой чести можно лишь мечтать, но я, разумеется, слишком ничтожен для столь блистательной миссии. Ты старше, и потому я уступаю тебе почетное право вести войско в атаку.

Так они и состязались в любезности, пока Антти не шагнул вперед и не сказал, обращаясь к Хайр-эд-Дину:

– Господин мой и повелитель, позволь мне возглавить твои отряды, и я принесу тебе знамя Кастилии, вырванное из рук де Варгаса.

Мустафа бен-Накир бросил на меня быстрый взгляд и, принявшись сосредоточенно полировать ногти, пробормотал:

– Брат твой глуп, как осел. Скорее уйми его, ибо даже если мы ступим на этот мерзостный остров последними, все равно покроем себя славой выше головы!

Опираясь на палку, я похромал к Хайр-эд-Дину, но прежде чем успел выяснить, действительно ли Антти сошел с ума, Хайр-эд-Дин простер ко мне руки и воскликнул:

– Смотрите, благородные люди, и берите с них пример! Лишь недавно ступили они на путь истинный – и с тем большей горячностью рвутся в рай! Не могу отказать тебе и лишить тебя такой чести, эль-Хаким! Разрешаю тебе идти вместе с братом твоим! Вы первыми достигнете скалистых берегов, я же сумею вознаградить вас по заслугам!

Я хотел сказать, что он совершенно неправильно меня понял, но слова, которые я забормотал в испуге, утонули в ликующих воплях приближенных Хайр-эд-Дина. А еврей Синан заявил:

– Я – старший из твоих полководцев, Хайр-эд-Дин, да еще и твоя правая рука. Так что честь возглавить штурм ты по справедливости должен был предоставить мне. Но ты уже и раньше упрекал меня за безрассудную и дерзкую отвагу, а потому я отказываюсь от своего почетного права. Пусть сегодня покроют себя славой мои верные рабы, ибо плоды великой победы, которую они одержат, разделю с ними и я, их господин.

Мустафе бен-Накиру оставалось лишь одно – окинуть меня гневным взглядом. Потом Мустафа произнес:

– Не хочу подвергать сомнению мудрость Аллаха, хотя сегодня я впервые усомнился в чистоте собственных помыслов. Но не будем больше говорить об этом, а все вместе, плечом к плечу ступим на остров! А если не придется нам самим рассказать о наших славных делах, пусть исламские летописцы занесут их в свои свитки.

Тем временем флот Хайр-эд-Дина поднял якоря, вышел в море и начал обстреливать крепость, чтобы отвлечь внимание осажденных от того, что делалось на суше. Береговые орудия тоже открыли огонь, а предусмотрительный Антти велел мне надеть панцирь. Я на миг задумался над советом брата, а потом ответил:

– На все – воля Божья, и не хочу я сомневаться во всемогуществе Его. Так зачем мне защищать тело свое броней? Мне достаточно и доброго меча. Ты, брат мой, иди вперед, я же буду следовать за тобой и прикрывать тебя, как сумею, от ударов в спину.

Мустафа бен-Накир посмотрел на меня и, поколебавшись, сказал:

– Ты прав, Микаэль эль-Хаким. Ведь если мы свалимся в доспехах в воду, то камнем пойдем ко дну. Зато если вооружимся лишь мечами, то у нас будут неплохие шансы доплыть до берега. Так что я сброшу с себя даже львиную шкуру, чтобы не потерять ее в схватке. Тебе же советую засучить твои пышные рукава, чтобы они не мешали тебе орудовать мечом. Я тоже скромно удовлетворюсь тем, что пойду третьим вслед за Антти: твердо верю, что мощное тело твоего брата закроет нас, как щит, и избавит от лишних неприятностей.

Мы сели в первую лодку, тщательно укрывшись за корзинами, набитыми шерстью и землей. Вскоре штурмовые суденышки заполнились толпами храбрецов, гребцы устроились на своих местах и бешено заработали веслами. Лодки помчались к крепости, мы же громко призывали на помощь Аллаха и осыпали испанцев жуткими проклятиями.

Все получилось довольно просто: из полуразрушенных бойниц крепости грохнуло лишь несколько выстрелов. И если кто-то пожелает пристыдить меня когда-нибудь за излишнюю хвастливость, пусть знает, что никогда не было у меня лучшего случая побахвалиться, чем при воспоминаниях об осаде испанской твердыни. Но я хочу рассказать лишь о том, что было на самом деле, и потому должен признать: захват острова[33] никак нельзя назвать великим ратным подвигом.

Над нашими головами со свистом пролетело несколько пушечных ядер, поднявших у нас за спинами большие фонтаны воды. Вскоре мы уже достигли цели, и наши лодки ткнулись носами в скалистый берег. Я повалился на спину, ударившись о дно лодки, но Антти схватил меня за руки и вытащил на сушу. И мы – Антти, следом – я, а за мной – Мустафа бен-Накир – во весь дух понеслись к пролому. В эти мгновения в голове моей было не слишком много мыслей. Я изо всех сил старался не завязнуть в топком песке, не споткнуться о камни и не напороться на острые раковины, а когда в конце концов огляделся по сторонам, мы были уже в проломе, а перед нами в сияющих доспехах, со знаменем в левой руке стоял капитан де Варгас, размахивая обнаженным мечом.

Варгас был совершенно один, готовый до последней капли крови защищать крепость. Все его люди постыдно попрятались, бросив своего капитана, ибо не верили в победу. Однако в тот миг мне вовсе не пришло в голову укорять их за столь разумное решение.

Итак, капитан де Варгас стоял в одиночестве у нас на пути. Крупный и смуглый, он сверлил нас горящими глазами. На губах его белела пена. Потрясенный Антти опустил свою саблю и предложил де Варгасу сдаться. Но тот расхохотался и крикнул в ответ:

– Я не буду перечислять тебе всех своих предков, ибо де Варгас не привык хвалиться. Но я покажу тебе, что такое верность Богу, королю и отечеству.

Я не знаю, сколько времени стояли мы так лицом к лицу. За нашими спинами к берегу приставали все новые плоты и лодки, и когда бесстрашные мусульмане увидели, что пролом обороняет лишь один-единственный рыцарь, то плотной толпой ринулись в атаку и увлекли меня с собой. По-моему, это Антти вырвал у испанского капитана из рук меч; в следующий миг де Варгас лежал на спине, а я – на нем. Несмотря на своих многочисленных предков, а также на то, что я своим собственным телом закрывал его от диких мусульман, которые навалились на нас громадной кучей, Варгас унизился настолько, что укусил меня в щеку.

Капитан наверняка испустил бы дух, если бы не доспехи, в которые с ног до головы он был закован. Я же от боли и гнева впал в такую ярость, что с наслаждением всадил бы испанцу в горло меч, если бы у меня была хоть малейшая возможность…

Но постепенно жуткая куча рассосалась. Капитан де Варгас оставил мою щеку в покое, мы оба сели и принялись смотреть на то, как мусульмане ревущей толпой устремляются в крепость, проклиная христиан.

Антти, широко расставив ноги, помогал мне вместе с Мустафой бен-Накиром защищать жизнь испанского капитана. По щеке моей текла кровь, и я с горечью выговаривал капитану за то, что он совершил поступок, недостойный дворянина, и что, похоже, до конца дней своих я буду отмечен мерзкими рубцами, которые останутся на лице моем после подлого укуса.

Увидев, что дальнейшее сопротивление бесполезно, капитан де Варгас разрыдался и попросил меня не держать на него зла. Я потребовал, чтобы он отдал мне за это кастильское знамя, которое испанцам все равно больше, видимо, не понадобится. С тяжким вздохом он выпустил флаг из рук, передав его мне. Теперь по всем правилам военного искусства честь захвата крепости принадлежала лишь мне одному.

Тем временем мусульмане врывались через пролом в крепость такими толпами, что во дворе вскоре началась давка. Сгоряча атакующие отправили к праотцам многих испанцев, пока кровавой потехе не положили конец предводители отрядов и янычары Хайр-эд-Дина, который строго-настрого запретил убивать пленных, поскольку остро нуждался в рабочих руках для строительства укреплений, возведения волнореза и восстановления города после обстрелов и боев.

Дикость мусульман возбудила во мне отвращение, да и Антти с неодобрением смотрел на резню. И мы решили вернуться в порт и отвести капитана де Варгаса к Хайр-эд-Дину.

Хайр-эд-Дин ждал нас на берегу, окруженный большой свитой. И когда два-три мусульманина, подбежав, бросили ему под ноги отрубленные головы неверных, он пришел в страшный гнев, начал вырывать волосы из огненно-рыжей бороды и кричать:

– Сто палок тому, кто осмелится принести еще хоть одну христианскую голову! Испанцы – крепкие парни, и с каждой отрубленной головой я становлюсь беднее.

Но он вмиг забыл обо всем на свете, когда Антти, Мустафа и я, подойдя, вытолкнули вперед упирающегося капитана де Варгаса. У меня все еще сочилась кровь из раны на щеке. А когда я бросил Хайр-эд-Дину под ноги знамя Кастилии, он принялся топтать его, набожно восклицая:

– Аллах велик, и достойна удивления мощь ислама, которая даже ягненка превращает в рыкающего льва!

Потом Хайр-эд-Дин взглянул на капитана и резко сказал ему:

– Злобный и упрямый человек! Так где же твой король – и помощь, которую ты ждал из Испании? Может, ты признаешь наконец, дубина, что лишь Аллах велик и всемогущ?

Капитан же на это ответил:

– Ты победил лишь потому, что мои люди предали меня. Если бы они хоть чуть-чуть меня поддержали, я бы выбил тебя из города и захватил бы весь порт.

Хайр-эд-Дин несколько минут вглядывался капитану в лицо, задумчиво поглаживая бороду. Несгибаемая твердость противника изумила Хайр-эд-Дина, и он изрек:

– Ах, капитан! Если бы мне служили такие люди, как ты, я скинул бы императора с трона. Скажи, что я могу сделать для тебя, ибо хочу я, чтобы мы стали друзьями. На свете много раковин, но лишь в некоторых из них скрывается жемчужина. Но еще реже, чем жемчужину, можно найти действительно мужественного человека. И я готов вручить тебе богатые дары. Да что там, я готов даже отдать своих воинов под твое начало – при одном-единственном условии: ты наденешь тюрбан и признаешь, что Аллах и Пророк Его куда сильнее христианских идолов. Ты будешь не первым испанцем, сделавшим это, в чем можешь легко убедиться, взглянув на моих приближенных. Сорви с себя крест, и я клянусь, что ты никогда не пожалеешь об этом.

Слова Хайр-эд-Дина глубоко уязвили капитана. Он долго смотрел на своего противника, борода де Варгаса тряслась, а глаза горели, и наконец он сказал:

– Не забывай, Хайр-эд-Дин: я – испанский рыцарь! Не смей же оскорблять меня подобными предложениями! Род мой славен, и хотя я вовсе не собираюсь хвалиться своими предками, однако же надеюсь, что не придется им на том свете стыдиться своего потомка! Так повели же отсечь мне голову, чтобы оказался я достойным своего Бога, своего короля и своего отечества!

Капитан прочел короткую молитву и, опустившись на колени, замер на песке. И палач одним махом снес де Варгасу голову[34], как и все, восхищаясь в душе этим благородным человеком. Потом пропустил через уши отрубленной головы ремень и приторочил ее к седлу Хайр-эд-Дина.

Вот так и закончился штурм испанской крепости, которая пала, прежде чем муэдзин успел подняться на минарет и призвать правоверных к полуденной молитве. Лично я даже не знал, как мне благодарить свою счастливую звезду за то, что уберегла меня от всех ужасных бед, в пучину которых едва не вверг меня мой опрометчивый поступок. И вместо того, чтобы встретить скорую смерть, я прославился и стал героем.

3

Когда я наконец покинул порт и отправился домой, на улицу торговцев пряностями, меня сопровождал Мустафа бен-Накир, рассеянно позванивая колокольчиками на поясе. Его поведение удивило меня, но я был благодарен Мустафе за то, что он избавил меня от необходимости встречаться с Джулией с глазу на глаз. Ведь она наверняка придет в ярость, увидев, что я цел и невредим – и волнения ее были совершенно напрасными.

Но когда мы вошли в дом, глухонемой раб как ни в чем не бывало готовил обед, а Джулия сидела на ложе и красила пальцы на ногах. Она едва посмотрела в нашу сторону. И я понял, что лживая и подлая баба была в порту, шпионила там за нами и видела меня, живого и здорового, рядом с Хайр-эд-Дином.

– О, это ты, Микаэль? – воскликнула она с наигранным удивлением. – Но я не ждала тебя домой так скоро! Так где же ты пропадал, несчастный? В то время, как все правоверные ушли на священную войну, ты, разумеется, прохлаждался в каком-то гареме, и сдается мне, что там кто-то целовал тебя – и весьма страстно. Я бы на твоем месте постыдилась показываться с таким лицом порядочной женщине!

Прежде чем я успел ответить на эти ехидные слова, к Джулии обратился Мустафа бен-Накир:

– Я прекрасно понимаю, Далила, что ты не можешь заниматься столь серьезным делом в парандже. Но подумай, в какое искушение вводит меня твое лицо, не прикрытое вуалью. О, с таким соблазном невозможно бороться! Так что лучше оставь нас одних, ибо мне нужно о многом поговорить с другом твоим, Микаэлем. А если в жестоком сердце твоем есть хоть искра сочувствия, не позволяй этому безумному рабу отравить нас мерзкой стряпней, над которой он сейчас колдует, а приготовь нам обед своими белыми ручками.

Таким образом он подольстился к Джулии, одновременно дав мне урок, как надо разговаривать с женщинами, если тебе от них что-нибудь нужно. А когда Джулия убрала шкатулочку с красками и оставила нас с глазу на глаз, Мустафа извлек откуда-то свиток с персидскими поэмами и принялся читать стихи, время от времени позванивая колокольчиками. Но я уже был сыт по горло его спесивыми замашками и молча занялся своей истерзанной щекой. Мое упорное молчание, разумеется, быстро надоело Мустафе. И, отложив свиток, он сказал мне вот что:

– Удивляешь ты меня, Микаэль, и уже не знаю я, что о тебе и думать. Полагаю, что, как ни крути, ты все же человек незрелый, поскольку не могу я найти никакого разумного объяснения твоим шальным поступкам.

Я ответил ему:

– Возможно, я просто иду на поводу у собственных фантазий – между прочим, так же, как и ты, Мустафа. Честно говоря, и сам не знаю, почему сегодня так поступил. Скорее всего, хотел доказать Джулии, что ей не удастся вертеть мной, как заблагорассудится.

Мустафа понимающе кивнул и произнес:

– О Джулии мы поговорим позже. Тебе не придется расставаться с ней. Она сможет сопровождать тебя в твоих будущих странствиях. Возможно, тебе известно, что владыка морей Хайр-эд-Дин уже давно в немилости у Блистательной Порты. Его очернили перед Диваном, и там считают, что Хайр-эд-Дин с братом самым подлым образом использовали в собственных интересах корабли и отряды янычар, которые в свое время посылал им султан. Может, в этом и есть крупица правды, но с тех пор Хайр-эд-Дин очень изменился и давно уже стал другим человеком. Этим летом он собирается упрочить свое господство на море. А осенью в Стамбул прибудет посол Хайр-эд-Дина с богатыми дарами для султана. До того же, как посольство отправится в путь, Хайр-эд-Дин желает утвердиться в Алжире на вершине власти, после чего вновь примет покровительство Великой Порты. Кроме богатых даров, посольство привезет султану еще и множество невольников. Среди них будешь и ты, Микаэль эль-Хаким, вместе с братом своим Антаром и рабыней своей Далилой, которую называешь ты Джулией.

– Аллах велик, – с горечью сказал я. – Вот, значит, какова благодарность за все те добрые дела, что я совершил! Меня снова повлекут навстречу неведомой судьбе – как тащат вола за кольцо в ноздрях!

Слова мои уязвили Мустафу бен-Накира, и он взорвался:

– Ты и впрямь неблагодарный человек, Микаэль эль-Хаким! Другой бы на твоем месте упал ниц и целовал бы землю, по которой я ступаю! Это же счастье – стать рабом султана! Похоже, ты и понятия не имеешь о том, что все самые могущественные люди в Османской империи, начиная с великого визиря, являются невольниками султана. Большинство из них воспитывалось в серале, где их – каждого в соответствии с его дарованиями – постепенно готовили к тому, чтобы занять самые блистательные посты в стране. Все высшие чиновники подчиняются тому или иному рабу султана. Быть его невольником – это цель, к которой стремятся самые честолюбивые люди!

– Что ж, премного благодарен тебе за такое счастье, – проговорил я с иронией, хоть внимательно выслушал удивительный рассказ Мустафы. – Но я вовсе не честолюбив – и думаю, что чем ближе удается рабу подобраться к вершине власти, тем ужаснее бывает его падение.

– Ты прав, Микаэль, – признал Мустафа бен-Накир. – Но ведь даже на ровной дороге можно свернуть себе шею. Кроме того, восхождение к вершинам власти – искусство трудное… Оно требует опыта и сноровки. Ибо мало самому карабкаться вверх – нужно еще отрывать от себя и отбрасывать тех, кто лезет следом, вцепляясь в полы твоего халата, и всеми силами пытается столкнуть тебя вниз. Но такая борьба за власть закаляет и удесятеряет силы; она неразрывно связана с мудрым и поразительно разумным устройством державы Османов. Султаны унаследовали этот порядок от византийских императоров, когда завоевали их столицу Константинополь. Не забывай, что Османы никогда не стыдились перенимать у других народов все мудрое и полезное. Лишь самые умные и изворотливые люди могут достичь вершин власти в серале, где все шпионят друг за другом и каждый стремится уничтожить соперников. Отрицательные стороны такой системы уравновешиваются элементом случайности, ибо любой успех зависит в конечном счете от милости султана. А милость эту может в благоприятный момент снискать как простой дровосек, так и могущественный визирь.

Меня прохватил озноб.

– Так кто же ты на самом деле, Мустафа бен-Накир? – спросил я.

Он посмотрел на меня блестящими темными глазами и ответил:

– Разве я не говорил тебе уже сто раз, что я – всего лишь член братства бродячих дервишей, живущих подаянием? Но у дервишей есть могущественные покровители. Мы многое видим, бродя по свету, и нам легче почувствовать настроения людей и заглянуть в их сердца, чем облаченным в зеленые одежды чаушам Блистательной Порты. Идя куда глаза глядят, я в то же время служу господину моему султану или, вернее, его великому визирю Ибрагим-паше, который в братстве нашем занимает тот же таинственный пост, что и великий магистр в христианском ордене тамплиеров. Говоря об этом, я открываю тебе страшный секрет, и слова мои доказывают, что я всецело полагаюсь на тебя. Ибо я вынужден довериться тебе, дабы ты меня понял – и знал, зачем я посылаю тебя в сераль.

Он встал, бесшумно подошел к двери, резко отдернул занавеску и схватил Джулию за волосы. Женщина упала на колени, ибо, подслушивая, подалась вперед и теперь не удержалась на ногах. Но она мгновенно вскочила, пригладила волосы и с оскорбленным видом заявила:

– Ты ведешь себя со мной как последний грубиян, посланник великого визиря Ибрагима! А я-то пришла спросить, любишь ли ты жареную курицу с итальянским овощным соусом! Мне совершенно не хочется, чтобы ты впутывал Микаэля в свои интриги, ибо он человек легковерный и быстро попадется к тебе в сети. Кроме того, дело это касается нас обоих, и я желала бы знать, собираешься ли ты отправить меня в гарем султана или же нет? Если хочешь, чтобы я тебе пригодилась, то должен открыто рассказать мне о своих планах, а иначе я их все сорву, как только попаду в сераль.

Мустафа бен-Накир, несомненно, с самого начала подозревал, что Джулия подслушивает под дверью. Ибо как ни в чем не бывало он продолжил свой рассказ о султане Сулеймане и державе Османов.

– Султан Сулейман, под властью которого находятся люди всех рас и народов, – человек мрачноватый и склонный к размышлениям; сердцу его скорее ближе закон и справедливость, чем своеволие и насилие. И еще этот грустный властелин любит видеть вокруг себя улыбающиеся лица и слышать веселый смех; Сулейман ценит людей, которым удается развеять его меланхолию. Великий визирь – почти ровесник султана. Ибрагим – сын греческого моряка; ребенком его похитили из родного дома и продали в рабство одной турецкой вдове, которая вскоре поняла, насколько мальчик талантлив, и дала ему прекрасное образование. Он разбирается в законах, говорит на многих языках, изучил историю, интересуется географией и отлично играет на придуманном итальянцами инструменте, именуемым скрипкой. Но самое главное, он снискал милость султана – и такую его любовь, что Сулейман не может обойтись без своего визиря ни единого дня, а часто проводит в его покоях и ночи.

Тут Джулия перебила Мустафу, заявив:

– Столь пылкая дружба двух мужчин выглядит весьма странно. И даже если они неразлучны днем, им совершенно необязательно вместе спать! По-моему, у султана султанов есть масса возможностей заниматься по ночам более естественными вещами!

Усмехнувшись, Мустафа посмотрел на Джулию блестящими глазами и сказал:

– В дружбе двух мужчин есть много такого, чего женщина никогда не сможет ни понять, ни оценить. Но в данном случае у тебя действительно не должно возникать никаких грязных подозрений, ибо Сулейман – большой ценитель женской красоты и у него уже есть несколько сыновей, старшего из которых, Мустафу, султану родила невольница дивной прелести; ее привезли с Кавказа и прозвали Весенней Розой. Однако, несмотря на всю свою красоту, она была прескучным созданием, и ее место уже давно заняла русская девушка, которую прислали в Стамбул крымские татары и которую за веселый нрав называют Хуррем, что значит Хохотушка. Она родила султану нескольких сыновей, а ее звонкий смех излечивает его от меланхолии в те часы, когда Ибрагим-паша занимается важными государственными делами.

– Итак, – продолжал Мустафа бен-Накир, – имея верного друга и любимую жену, султан Сулейман совершенно счастлив, и я не вижу никаких причин посылать тебя в его гарем, где тебе пришлось бы соперничать с Хуррем, добиваясь милости султана. Кроме того, Хуррем – женщина вспыльчивая и резкая, и неизвестно, чем бы вообще все это кончилось… Но зато в гареме наверняка нужна хорошая гадалка. И твое искусство ворожбы на песке, несомненно, развлечет его скучающих обитательниц.

Джулия сразу притихла, а Мустафа, все больше оживляясь, заговорил снова:

– Я забыл сказать, что с посольством Хайр-эд-Дина поедет также один богатый торговец благовониями по имени Абу эль-Касим; он повезет с собой много прекрасных и дорогих товаров: краску для бровей и ресниц и райский бальзам. Думаю, эль-Касим хочет открыть лавку на большом базаре в Стамбуле. Если ты будешь служить этому почтенному человеку, Далила, то слух о твоих предсказаниях вскоре проникнет и за высокие стены гарема. А вот Микаэль эль-Хаким не сможет беседовать с прославленными врачевателями сераля, пока не отрастит длинную бороду. Но он хорошо знает языки и христианские земли, и сведения эти очень пригодятся картографам султана.

– Но к чему все это? – спросил я. – Ты нам еще ничего не объяснил.

– Неужели? Как это я забыл? – удивился Мустафа бен-Накир. – Ну что ж, я мог бы наговорить высоких слов, утверждая, что речь идет о благе ислама и державы Османов. Турки – не морской народ, но великий визирь Ибрагим – сын моряка и вырос на корабле. Вот почему я надеюсь, что султан задумается и о владычестве на море и что Хайр-эд-Дину будет отведена в этих планах не последняя роль. Великий визирь Ибрагим уже давно разочаровался в пашах, командующих султанским флотом, Хайр-эд-Дин же в сравнении с ними – опытный мореход. Стало быть, нужно расчищать ему путь и все время говорить о нем в серале только хорошее. Надо превозносить до небес его имя, восторгаться его подвигами, в самых ярких красках расписывать его победы, хвалить ум и изобретательность и преуменьшать значение возможных поражений. Но самое главное, Хайр-эд-Дин должен быть обязан своим успехом исключительно великому визирю Ибрагиму. Так что помни: рассказывая картографам о Хайр-эд-Дине, ты служишь таким образом только великому визирю Ибрагиму. Его и только его должен будешь благодарить и ты сам, достигнув однажды высокого положения в серале.

– Слова твои удивляют и тревожат меня, – заметил я. – Разве, исполняя приказы великого визиря Ибрагима, я одновременно не служу султану?

– Разумеется, служишь, – раздраженно ответил Мустафа. – Ведь это султан даровал власть великому визирю! И все, что укрепляет позиции великого визиря, идет султану на пользу. Но не может же Ибрагим сам заполнить сераль рабами, преданными ему, великому визирю, и, конечно, султану! Это дало бы повод для самых грязных подозрений. А вот если Хайр-эд-Дин пошлет в сераль тебя, твоего брата и много других специально подобранных невольников, никому и в голову не придет, что они тайно исполняют приказы Ибрагима. Ясно, что власть великого визиря вызывает у других приближенных султана жгучую зависть. И потому он должен для собственного же блага соткать плотную и упругую сеть; если он споткнется, сеть эта спасет его от падения в пропасть и подкинет еще выше, к самым вершинам власти.

Мустафа немного помолчал, а потом продолжил:

– Все мы – лишь скромные ткачи, создающие гигантский ковер, и только тот, кто стоит над нами, знает весь узор и исправляет малейшие ошибки. Помни, Микаэль, что ты раб и обязан трудиться над этим ковром, хочется тебе того или нет. Жизнь – причудливая игра, и сознание этого облегчает человеку исполнение его миссии на земле. Ведь все когда-нибудь кончается… Самые прекрасные цветы увядают, и самая дивная песня должна рано или поздно смолкнуть. Ах, друг мой, так какое же имеет значение, вырастет ли у тебя в серале длинная борода или вечная ночь проглотит тебя еще безусым юнцом?

Все это время Джулия терпеливо слушала наш разговор. Но теперь она встала и сказала:

– При мне женщины так визгливо перекликались в бане, что невозможно было услышать собственного голоса. Но даже в их болтовне было больше смысла, чем в пустой и напыщенной мужской похвальбе. Вы сидите тут и высокопарно рассуждаете о ткачах, коврах и повелителях мира, об императорах, султанах и бороде Микаэля. А тем временем на кухне в глиняном горшке остывают цыплята, а соус покрывается корочкой.

Она подала нам вкусный обед, а себе налила вина в самый дорогой кубок Абу эль-Касима. С наслаждением вдохнув благоуханный аромат напитка, она проговорила:

– Вам пить вино, конечно, запрещает ваша вера. Но мне после пережитых потрясений необходимо подкрепить свои силы. День клонится к вечеру, стало прохладнее, а несчастная щека Микаэля распухает прямо на глазах, так что мне просто страшно на него смотреть, и я вынуждена искать утешения в кубке с вином.

Я до сих пор не вполне пришел в себя – и стоило мне взглянуть на белые плечи Джулии, как голова у меня начинала кружиться, а по телу пробегала сладостная дрожь. Потому я решительно приказал, чтобы Джулия налила вина и мне, поскольку я еще необрезанный. Тогда и Мустафа с загадочной усмешкой заявил, что как дервиш не обязан придерживаться буквы исламских законов.

Покончив со сладостями и фруктами, которые Джулия подала на десерт, мы продолжали потягивать вино. Джулия немного опьянела, на щеках ее заиграл румянец; будто невзначай обвив мне шею рукой, она принялась рассеянно ласкать мое лицо кончиками нежных пальцев.

– Мустафа бен-Накир, – промолвила Джулия, – ты, который проник в тайны поэзии, а может, и женское сердце глубже, чем Микаэль, скажи, что мне делать? Микаэль уже давно желает меня, а я ведь его покорная рабыня. Однако до сих пор я отталкивала его, ибо у меня есть один секрет, который я ни за что на свете не хотела открывать. Но вино поколебало мою твердость. Умоляю тебя, Мустафа, не оставляй нас одних, а лучше посоветуй, как мне поступить, чтобы сохранить свою невинность?

На что Мустафа бен-Накир ответил:

– Вино, в которое ты, несомненно, подмешала возбуждающих снадобий, развязало язык и мне. И меня ничуть не восхищает твоя добродетель, лживая Далила; наоборот, я от всей души сочувствую бедному Микаэлю, ибо ты наверняка не спрашивала бы у меня совета, если бы сама уже давно не приняла решения… Ты такая же, как и все женщины: вечно просишь совета у других, но поступаешь всегда по-своему. Если бы Микаэль послушался меня, то давно бы дал тебе отведать палки, чтобы ты наконец поняла, кто твой господин. Это избавило бы его от многих неприятностей, но он не дал себя склонить к столь смелому поступку. Микаэль постоянно кладет все силы на то, чтобы превратить свою жизнь в кошмар, и в глубине души, похоже, наслаждается теми гадостями, которые ты ему устраиваешь.

Мустафа поднялся, собираясь нас покинуть, но искренне взволнованная Джулия схватила его за пояс и принялась умолять со слезами на глазах:

– Не уходи, Мустафа, и помоги нам разобраться во всем, ибо Микаэль действительно уж слишком усложнил нашу жизнь! По правде говоря, я хотела напоить его так, чтобы у него не было сил даже смотреть на меня, и лишь тогда открыть ему свой секрет. И, конечно, было бы лучше, если бы он уже давно отколотил меня, ибо тогда я бы, наверное, подчинилась ему, хотя, возможно, и чувствовала бы себя некоторое время оскорбленной.

Она упала на колени, обняла мои ноги и, обливаясь слезами, прорыдала:

– Любимый мой! Прости меня! Из твоих собственных уст хочу услышать я слова прощения!

Я чувствовал себя ужасно, однако попытался поднять и успокоить ее. Но она рыдала все отчаяннее.

Наконец Мустафе все это надоело, и он сказал:

– Перестань реветь, Далила. Ведь в сердце твоем – лишь предательство и фальшь. Нет ничего более бессмысленного и мерзкого, чем навязчивые попытки излить душу. Отношения между мужчинами и женщинами были бы несравненно более прекрасными, если бы люди тщательно скрывали свои ошибки, тайны и грехи, а не терзали бы друг друга. Почему, во имя Аллаха, ты не позволишь Микаэлю напиться, а мучаешь его своими признаниями?

Джулия отерла слезы, подняла заплаканное лицо и проговорила:

– Микаэль сам этого хочет, сколько бы он ни пытался отрицать. По какой-то странной и непонятной причине тело мое не может ему лгать. Наверное, я действительно люблю этого мужчину. Но если это так, то я влюбилась первый раз в жизни – да еще так страстно, что меня аж зло берет: ведь я легко могла бы найти множество других, куда лучших!

Она пришла в такое возбуждение, что затопала ногами и, сверкая глазами, блестящими от вина, закричала:

– Да что же это за дьявольское наваждение?! Почему я привязалась к этому наивному, простодушному человеку так, что чувствую, отвращение к самой себе, стоит мне взглянуть в его доверчивое лицо? Мне кажется, будто я отнимаю у невинного ребенка любимую игрушку!

Я не верил своим ушам, но, не обращая внимания ни на что другое, внимал лишь ее признаниям в любви – и совершенно не мог взять в толк, почему до сих пор Джулия всегда относилась ко мне так плохо. В конце концов я резко прикрикнул на нее, приказывая ей замолчать. Ах, если бы она это сделала. Но вино затуманило ей голову, и женщина продолжала:

– Микаэль, любимый мой Микаэль! Прости меня, но напрасно ты думаешь, что я – девица! Я вообще не могу понять, почему ты вбил себе в голову эту дурацкую мысль!

– О Боже! – потрясенно воскликнул я. – Но кто и когда тебя обесчестил?! Разве не старался я все время спасти тебя от насилия?

Я чувствовал себя так, словно осел лягнул меня в челюсть. А Джулия, ломая тонкие пальцы, продолжала:

– Я вовсе не так молода, как тебе кажется, мне давно уже исполнилось двадцать пять, и мы с тобой почти ровесники. Я уже дважды была замужем, хоть оба раза – за стариками. Первый раз я пошла под венец по воле своей матери. Мне тогда едва минуло четырнадцать, но мои разноцветные глаза нагнали такого страха на моего супруга, что во время брачной ночи его хватил удар. Второй муж тоже скоропостижно скончался, и мне пришлось отправиться в Святую землю, чтобы укрыться от грязных подозрений. Я подкупила капитана, чтобы он взял меня на борт без ведома властей, а в пути – как ты знаешь – встретила тебя.

Все это свалилось на меня так неожиданно, что я даже не мог до конца понять смысла ее слов и лишь сумел пробормотать:

– Но когда мы познакомились на корабле паломников, ты сама все время давала мне понять, что ты – девица. Зачем ты это делала?

Джулия обиженно ответила;

– Никогда в жизни я не говорила тебе, что я – девица! Но когда на острове Цериго ты испугался моих глаз и не отважился дотронуться до меня, нанеся мне этим самое страшное оскорбление, какое только можно нанести женщине, я попыталась утешить себя мыслью о том, что ты бережешь мое целомудрие, и сама стала смотреть на тебя другими глазами. С тех пор я была чиста, как невинная девушка, Микаэль!

Тут она покраснела, опустила глаза и добавила тихо:

– Ну, почти как невинная девушка.

Когда я увидел, как она прячет глаза, меня охватил праведный гнев. Я в ярости схватил ее за волосы, как следует тряхнул и прошипел:

– Ты почему краснеешь и не смотришь мне в глаза? Ты что, обманывала меня и с мусульманами, бесстыдная, лживая баба?

Заслоняясь от меня руками, она ответила:

– Бог свидетель, ни один мусульманин меня даже не коснулся – за исключением капитана Драгута и еврея Синана, в чьи руки я попала как беззащитная рабыня. Не могла же я противиться их воле! А здесь, в Алжире, я думала только о тебе, Микаэль, и потому жила почти целомудренно.

Поняв, как отвратительно она обманывала меня и как подло мне врала, я оттолкнул ее, и по щекам моим потекли слезы. Она же не решалась прикоснуться ко мне и смотрела на Мустафу, словно ища у него помощи. Но даже дервиш Мустафа, который и сам вряд ли мог служить образцом законопослушания и непорочности, был потрясен ее признаниями. И прошло немало времени, пока ему удалось наконец найти нужные слова:

– Помни, что Аллах велик и милосерд, Микаэль эль-Хаким! Эта женщина, несомненно, любит тебя пылко и страстно; иначе она ни за что не стала бы обнажать перед тобой свою грешную душу. Для твоего собственного спокойствия было бы, разумеется, лучше, если бы она напоила тебя до беспамятства, а потом разделила бы с тобой ложе. Назавтра ты бы и понятия не имел о том, что между вами было. Но Аллах рассудил иначе. И теперь тебе остается лишь одно: подчиниться воле Его и думать о Джулии как о еще молодой и, несомненно, красивой вдове.

Безупречная логика Мустафы помогла мне успокоиться – и я понял, что было бы ханжеством придавать прежней жизни Джулии слишком большое значение. Ведь сам я совершил самый страшный грех на свете – отрекся от христианской веры и принял ислам. Может, Джулия и оступалась много раз – но она, во всяком случае, оставалась христианкой, и значит, ее вина куда меньше моей.

Осознав собственное ничтожество, я не мог осуждать эту женщину слишком сурово. И вообще, было более чем справедливо, что в наказание за мои тяжкие грехи мне свалилась на голову эта лживая, скверная баба. Потому-то я и проговорил:

– Что ж, так тому и быть. Я и сам не безгрешен. Так как же я могу бросить в кого-то камень? Однако я все равно не понимаю, почему ты с таким упорством изображала из себя девицу?

Увидев, что гнев мой сменился печалью, Джулия набралась смелости и со слезами на глазах ответила:

– Я поступила так только ради тебя, любимый мой Микаэль! Кроме того, люди верили моим предсказаниям лишь потому, что считали меня девственницей. И никто не смел меня даже пальцем тронуть или сделать мне грязное предложение – за исключением, конечно, этой обезьяны Абу эль-Касима, который подозревал что-то с самого начала – ибо он гораздо опытнее тебя. Ах, Микаэль, только из-за тебя я упрямо твердила, что чиста и непорочна! Ведь если бы я открыла тебе свою тайну раньше, ты наверняка не сумел бы устоять и склонил бы меня к греху, а потом я бы тебе быстро надоела, как другим мужчинам. Я не хотела остаться у разбитого корыта, и ты должен признать: с тех пор, как ты привык к моим глазам, тебе больше не нравятся обычные женщины и тебя никогда не удовлетворит их жалкая любовь. Стало быть, с сегодняшнего дня мы должны верить друг другу. Между нами не может больше быть никаких тайн. И упаси тебя Бог взглянуть с этой минуту на какую-нибудь другую женщину. Даже не пытайся – если уж я согласилась быть твоей.

Мустафа бен-Накир громко расхохотался. Но я не мог понять, что же его так рассмешило, ибо Джулия нежно смотрела на меня своими разноцветными глазами. Я никогда и мечтать не смел, что она будет взирать на меня с такой страстью. И, смирившись в душе, я сказал:

– Я прощаю тебя, Джулия, и постараюсь принимать тебя такой, какая ты есть. Конечно, в сердце моем ты превратилась из золотого сосуда в потрескавшийся глиняный горшок, но горькая правда, разумеется, лучше сладкой лжи – особенно если учесть, что впереди у нас целая жизнь. Так разделим же на двоих этот кусок черствого хлеба истины и проглотим его вместе.

Она же радостно воскликнула:

– О Микаэль! Как безумно я люблю тебя, когда ты так красиво говоришь со мной! Ты даже не представляешь себе, какой дивный напиток можно обнаружить и в потрескавшемся глиняном горшке! Мои губы и груди будут для тебя хлебом жизни, и тебе никогда не придется томиться от голода! Пожалуй, советы Мустафы бен-Накира нам больше не понадобятся. У него, несомненно, много дел во дворце, и я никоим образом не хочу задерживать его, ибо, навязывая нам свое очаровательное общество, он уже долго испытывает мое терпение.

Она почти вытолкала Мустафу из дома, накрепко заперла решетчатые двери и задернула тяжелую занавеску. Потом Джулия повернулась ко мне. Лицо ее пылало от страсти, разноцветные глаза сияли, как драгоценные камни, – и она была так восхитительно прекрасна, что я не мог не думать о том разочаровании, которое пережил по ее вине. Я стиснул зубы и изо всех сил влепил ей пощечину. Она так перепугалась, что безвольно упала передо мной на колени.

Больше я уже не мог совладать с собой. Взяв ее лицо в ладони, я поцеловал Джулию. А потом я ласкал ее беспрерывно и страстно, и всю ночь мы принадлежали друг другу. Нам не помешало даже позднее возвращение Абу эль-Касима. Мы не открывали дверей комнаты и не впустили к себе даже моего скулящего песика.

В конце концов, когда я на минуту замер, уткнувшись распухшей щекой Джулии в грудь, вновь пробудился мой рассудок, и я сказал:

– Джулия, мы должны думать о будущем. Если ты, как и я, хочешь, чтобы мы были вместе, я отпущу тебя на волю и женюсь на тебе по законам шариата[35]. Тогда ты станешь свободной женщиной и никто не сможет распоряжаться тобой, даже если я превращусь в раба султана.

Джулия так глубоко вздохнула в моих объятиях, словно должна была вот-вот умереть, и вздох этот показался мне даже еще прекраснее, чем ее страстные стоны в минуты нашего блаженства.

Нежно поцеловав меня в щеку, она проговорила:

– Ах, Микаэль, в глубине души я, конечно, решила добиться того, чтобы ты взял меня в жены – хотя бы по законам шариата. Но ты даже не можешь вообразить, какую радость мне доставил, заговорив об этом по своей воле – да еще так просто и благородно. Любимый мой, мое сердце полно тобою. Да, я стану твоей и изо всех сил постараюсь быть тебе хорошей женой, хоть баба я лживая и вспыльчивая, да и язык мой бывает порой уж слишком острым и ядовитым. Давай же поженимся завтра, пока нам что-нибудь не помешало…

Она еще говорила – а я уже засыпал, чувствуя на своем лице ее мягкие волосы, и был несказанно счастлив.

На следующее утро все произошло так, как мы условились. В присутствии кади и четырех свидетелей я сначала дал Джулии свободу, а потом объявил, что беру ее в жены, и прочитал первую суру Корана, чтобы подтвердить таким образом незыблемость своего решения. И кади, и свидетели получили богатые дары. Никто нам не помешал, а Абу эль-Касим выступил как опекун Джулии – и устроил пиршество, на которое мы пригласили всех знакомых и незнакомых, созвав столько людей, сколько могло поместиться в доме и во дворе.

– Ешьте на здоровье, – потчевал гостей Абу. – Ешьте, пока не полопаются животы! Ешьте и вовсе не думайте обо мне, несчастном; забудьте, что у меня, убогого, и детей-то нет – и некому поддержать меня в старости.

Я не обращал внимания на его обычное нытье: он был более чем состоятельным человеком и вполне мог угостить бедняков. Я с превеликим удовольствием послал еду испанским пленникам, которые надрывались, разбирая по камешку захваченную мной крепость на острове Пеньон.

Джулия получила множество подарков, сам Хайр-эд-Дин прислал ей золотой гребень с зубьями из слоновой кости, а Антти вручил десять золотых монет, неуверенно косясь на Джулию своими круглыми глазами.

– Сомневаюсь я, что ты поступил мудро, взяв эту загадочную женщину в жены, – заявил он мне. – Одни только ее разноцветные глаза уже сами по себе являются вполне достаточным предостережением, и я бы на твоем месте дрожал от страха при мысли о том, что сын твой может их унаследовать. Конечно, магометанский брак – штука более свободная и менее серьезная, чем христианское венчание: ведь в Европе этот обряд совершает священник – да еще по-латыни! Но насколько я узнал супругу твою Джулию – тебе, боюсь, будет гораздо труднее отделаться от нее, чем затащить к себе в постель.

Я решил, что он завидует моему счастью и, может, немного ревнует ко мне Джулию. Крепко хлопнув брата по плечу, я ответил:

– Не волнуйся за меня, дорогой мой Антти. Что я посеял, то мне и пожинать. Тебя же я не оставлю и после свадьбы. Мы были и всегда будем братьями!

Сказав это, я расчувствовался, и из глаз моих полились слезы. Я обнял Антти за широкие плечи и стал клясться ему в вечной дружбе, пока Джулия, лицо которой было закрыто расшитой жемчугом вуалью, не разыскала меня и не оттащила от брата, дергая за рукав.

Под звуки бубнов и тамбуринов мы с ней вошли в супружескую спальню, но когда, подкрепившись восхитительными лакомствами, я хотел обнять жену, она отпрянула от меня и попросила не мять ее свадебного наряда. Потом она начала с восторгом разглядывать полученные подарки и перечислять одного за другим всех тех, кто их прислал. Мне это вскоре жутко надоело. Наконец она разрешила мне поцеловать и раздеть себя. Но я уже знал, как она сложена, и потому вид ее обнаженного тела не доставил мне такой опьяняющей радости, как вчера.

Душный запах светильника, горевшего в супружеской спальне, вызвал у меня головную боль, и когда мы с Джулией оказались на ложе, я ограничился лишь тем, что опустил руку ей на грудь и стал слушать ее бесконечную болтовню.

И пока я вслушивался в этот поток глупостей, мне вдруг начало казаться, что когда-то это со мной уже было; погрузившись в полудрему, я пытался понять, кто такая Джулия и что, собственно говоря, меня с ней связывает. Она была дочерью чужого для меня народа, думала совершенно не так, как я, и даже язык ее принадлежал миру, абсолютно несхожему с моим.

Полностью уйдя в свои мрачные мысли, я даже не заметил, что Джулия замолчала. А она внезапно села на ложе и устремила на меня испуганный взгляд.

– О чем ты думаешь, Микаэль? – тихо спросила она. – Наверное, обо мне – и, наверное, что-нибудь гадкое.

Я не мог обмануть ее и, вздрогнув, ответил:

– Джулия, я вспоминал свою первую жену Барбару. Мне казалось, что даже камни оживали, когда я был с ней рядом. А потом ее обвинили в колдовстве и сожгли на костре. И я до сих пор чувствую себя страшно одиноким, хотя лежу с тобой в постели и ласкаю твою прекрасную грудь.

Я думал, что Джулия рассердится, но она лишь зачарованно смотрела на меня – и на лице ее появилось странное, чужое выражение. Наконец она слабо вздохнула, и грудь ее колыхнулась под моей рукой. А потом Джулия сказала:

– Посмотри мне в глаза, Микаэль!

Даже если бы я и хотел – все равно не мог бы оторваться от ее удивительных очей.

Глядя на меня из-под полуприкрытых век, она тихим голосом проговорила:

– Ты наверняка не веришь, что я умею гадать по линиям, начертанным пальцем на песке. Но еще ребенком я видела на поверхности воды странные вещи… И сама не знаю, что в этом – правда, а что – просто иллюзия и обман зрения. Но посмотри мне в глаза, Микаэль! Загляни в них глубоко-глубоко – словно в бездонный колодец. И скажи, живет ли в сердце твоем только твоя покойная жена – или и я тоже?

Я не мог оторвать от нее взгляда. Казалось, странные глаза Джулии увеличиваются, растут, становятся огромными, как жернова, и глубокими, как море. Душа моя распахнулась, а сердце утонуло во мраке этих очей, и мне почудилось, что время замерло, а потом повернуло вспять. Я уже не знал, где нахожусь. Все вокруг растаяло и превратилось в бесконечный голубой туман, в котором я вдруг увидел золотисто-зеленые глаза моей жены Барбары и ее бледное, худенькое личико, исполненное невыразимой нежности и грусти. Оно было таким реальным и живым, что я, казалось, мог дотронуться до белой щеки. Но мне не хотелось этого делать. Я чувствовал, что лицо это – из другого мира и что я уже совсем не тот человек, который два года тихо и скромно жил рядом с Барбарой. В душе своей я уже давно простился с ней и знал, что теперь уже – навсегда. Я не позвал ее по имени, не протянул руки, чтобы ее коснуться. И вскоре эти печальные черты размылись в тумане и превратились в серьезное лицо Джулии, так что я уже не мог отличить Джулию от Барбары.

И в этот миг сердце мое словно перевернулось – и я ощутил, что понимаю Джулию гораздо лучше, чем прежде, и что я ее действительно знаю.

А потом голубой туман рассеялся; я снова очутился в хорошо знакомой комнате и поднял руку, чтобы дотронуться до лица Джулии. Она закрыла глаза, испустила глубокий вздох и сосредоточенно нахмурила брови.

– Где ты был, Микаэль? – спросила она шепотом.

Но я ничего не мог ей ответить. Молча обняв ее и прижав к себе, я наслаждался теплом ее тела – и остро ощущал невыразимое одиночество человеческого сердца.

4

Когда лето подошло к концу, Хайр-эд-Дин решил, что достаточно укрепил свое положение в Алжире[36], и принялся снаряжать тот самый караван, который давно задумал послать султану Сулейману. Ведь титул бейлербея Алжира, не подтвержденный Блистательной Портой, не имел сам по себе ни малейшей ценности, у Хайр-эд-Дина же хватало ума, чтобы понять: ему никогда не удержаться на алжирском побережье, не став вассалом султана.

В порту стояли корабли, готовые к отплытию; еще когда их снаряжали, Хайр-эд-Дин распорядился, чтобы я вместе с другими рабами, которых он посылал в Стамбул, собирался в путь. Хайр-эд-Дин даровал мне почетный халат и письменный прибор в медном футляре, а также показал морские карты и заметки, которые я должен был вручить от его имени картографам сераля. Еще я получил от Хайр-эд-Дина двести золотых монет; их надо было разделить между теми сановниками, которые сами не имели особого влияния, но к мнению которых в решающие минуты прислушивались в серале. Хайр-эд-Дин напомнил мне также, что лучше быть щедрым, чем скупым, и обещал прислать еще денег, если наш посев даст добрые всходы. Если же я украду у него, Хайр-эд-Дина, больше пятидесяти золотых, он клянется собственноручно спустить с меня шкуру.

Его недоверие так оскорбило меня, что я в яростном возбуждении резко отмел все его подозрения и сомнения в моей честности. Моя чувствительность рассмешила Хайр-эд-Дина. Он искренне расхохотался, похлопал меня по плечу и удалился. Я же вернулся в дом Абу эль-Касима в прескверном настроении, мрачно размышляя о том, что безупречная честность является, возможно, лишь признаком великой гордыни.

Джулия живо поддержала тот взгляд на вещи, который начал у меня складываться, ибо, по ее мнению, мне предстояли крупные расходы: ведь мне нужно будет завоевать высокое положение среди других рабов сераля. А расходы семейного человека – совсем не то, что траты холостяка, с нажимом добавляла моя жена.

Наши отношения с Джулией складывались неплохо. Но если у нее отчего-нибудь портилось настроение, то она быстро давала мне понять, что в этом виноват именно я. В такие минуты язык ее разил, как кинжал, и неудивительно, что я готов был сделать все на свете – только бы ублажить ее.

Я не уступал лишь в одном – и из-за этого в нашей семье все время царило скрытое напряжение. Не прошло и двух недель со дня нашей свадьбы, как я заметил, что Джулия терпеть не может моего верного песика Раэля. Она не давала ему спать со мной и выгоняла его во двор, твердя, что собака напускает в постель блох и оставляет на коврах клочья шерсти.

Капризы Джулии глубоко изумили меня, ибо до того, как мы поженились, она любила кормить Раэля, играть с ним и никогда не выкидывала его из дома. Раэль же всегда относился к ней с недоверием; завидев ее, он поспешно забивался куда-нибудь в угол и скалил там зубы, готовый укусить Джулию, хотя обычно никогда ни на кого не нападал.

После нашей с Джулией свадьбы пес стал худеть и линять. Он часто сидел во дворе, грустно поскуливая, и я заметил, что он отказывается есть те лакомые кусочки, которые Джулия бросает ему в миску, хотя из моих рук с удовольствием берет даже обглоданные кости и черствые куски хлеба. Мне было страшно жалко бедного Раэля; я тайком сам стал кормить его и нередко сиживал во дворе с ним за компанию. Таким образом, я, как и прежде, делил с ним все свои печали, хотя радостей, к сожалению, делить с ним уже не мог.

Очень неприветливо держалась теперь Джулия и с Антти. Она, правда, уважала его за силу и умение отливать пушки, но все равно считала моего брата простаком, который к тому же оказывает на меня дурное влияние, ибо заметила, что в его обществе я порой бываю нелюбезен с ней. И вот она всяческими способами пыталась поссорить меня с братом.

Благодаря своей красоте и ночным ласкам Джулия всегда умудрялась развеять мое плохое настроение и все мои сомнения и подозрения. Стоило мне взглянуть в ее удивительные глаза, которые сияли на искусно накрашенном лице, словно синий и коричневый драгоценные камни, как я тут же забывал обо всем на свете и считал себя дураком, если мне хотелось рядом с ней забивать себе голову делами бессловесного пса и наивного Антти.

Но порой, устало сидя во дворе, прижимая к себе верного песика и видя, как нежно, хоть и с упреком, смотрит он на меня своим единственным глазом, я с беспощадной ясностью осознавал всю ничтожность плотских наслаждений и остро чувствовал, как далека от меня Джулия, пытающаяся разлучить меня с двумя самыми дорогими существами на свете.

5

Уже настал октябрь, когда наш корабль, подгоняемый мощными взмахами весел, вошел на всех парусах в ощетинившийся крепостными башнями пролив и двинулся по нему против течения в Мраморное море.

Желтые и синие холмы, возвышавшиеся на востоке, находились на материке, в Азии, на западе же простиралась та часть Европы, которой владели когда-то византийские императоры и которую завоевали потом Османы. Где-то в этих местах лежали развалины Трои, которую описал Гомер, где-то здесь была гробница Александра Македонского…

Я стоял на палубе, со странным трепетом в сердце глядя на берега, мимо которых мы проплывали, и думал о древних легендах и о людях, задолго до меня бороздивших на своих судах эти воды; здесь, меж двух частей света, человек издавна искал свое счастье.

Джулия жаловалась на тяготы пути, говоря, что мучается без свежей воды, фруктов и настоящей ванны. Действительно, после долгого плавания на нашем красивом корабле царил удушающий смрад. Потому, достигнув Мраморного моря, мы причалили к берегу и не двигались с места целых двое суток, пытаясь хоть как-то привести в порядок и самих себя, и наше судно.

Длинные флаги развевались на ветру, бесценные ковры свешивались с бортов, тамбурины и бубны оглушительно гремели, когда мы наконец подняли якорь и пошли на веслах к турецкому Стамбулу, сказочному Константинополю византийских императоров.

На следующий день погода была великолепной. Синие горы островков возносились к небу из глубин искрящегося под солнцем моря, а город императоров сиял перед нами вдалеке, словно бело-голубая мечта. Весла и паруса быстро приближали нас к цели, и перед нашими глазами все четче вырисовывались детали этой восхитительной картины. Мы видели высокие серые стены, тянущиеся вдоль берега, их острые зубцы и бесчисленные башенки, видели огромные разноцветные массивы домов, взбирающиеся на холмы.

Когда мы миновали Форт Семи Башен, возведенный турками прямо рядом с Золотыми Воротами византийских императоров, глазам нашим предстала мечеть Айя София, бывшая прежде прекраснейшим из христианских храмов; мощный купол Святой Софии, окруженный минаретами, и сейчас доминировал над городом. За мечетью, на холме, на самой оконечности мыса сияло в море зеленых садов великое множество ослепительно белых построек сераля, над которыми высились две островерхие башни, охранявшие Врата Мира.

Напротив сераля, на другом берегу Золотого Рога, на крутых склонах холмов пестрели дома чужеземного города, над которыми возносилась Башня Галаты; на самой ее вершине реяло по ветру знамя со львом святого Марка.

Миновав мыс, на котором находились сераль и мраморный причал султана, мы дали приветственный залп из пушек, но грохот салюта был тут же унесен ветром, гулявшим по огромному городу. Но мы выслали вперед гонца с вестью о нашем прибытии, и потому на наш салют с мыса ответили тремя залпами.

Французский корабль, который стоял у причала на якоре, тоже поспешно отсалютовал нам – и мы поняли, что дела французского монарха и впрямь плохи, если его люди оказывают такую честь королю пиратов Хайр-эд-Дину.

Однако в самом городе нас приняли, на мой взгляд, весьма холодно, и, по-моему, всех нас, без различия чинов и званий, охватило угнетающее чувство собственного ничтожества в сравнении с величием и могуществом султана.

К моему тайному сожалению Хайр-эд-Дин назначил своим послом в Великой Порте Драгута-реиса, самого молодого и удачливого из своих военачальников; гордая мужественность этого человека обычно производила сильное впечатление на тех, кто видел его впервые и не знал еще о его ограниченности и невежестве.

Сын анатолийского бандита, Драгут был турком. Отправляя его в Стамбул, Хайр-эд-Дин не сомневался, что может целиком и полностью доверять ему. Ведь в голове у Драгута не было ничего, кроме морских вылазок, кораблей, сражений и роскошных нарядов.

Советником по делам придворных интриг в серале Хайр-эд-Дин приставил к Драгуту хитрющего евнуха, которого унаследовал от Селима бен-Хафса. Евнух этот был, правда, не заслуживающим доверия продажным ничтожеством, но его предупредили, что в случае чего Драгут снесет ему голову, и потому Хайр-эд-Дин собирался пользоваться в определенных рамках услугами этого негодяя.

Хайр-эд-Дин надеялся, что гнусный кастрат сможет собирать слухи и сплетни, вызывая на откровенность многочисленных евнухов сераля, поскольку люди такого склада быстро сходятся между собой и доверяют друг другу больше, чем нормальным мужчинам.

Целый день мы провели в нетерпеливом ожидании, но лишь под вечер на пристани внезапно появился один из белых евнухов сераля. Человек этот приехал на муле во главе большого отряда янычар. Евнух приветствовал нас и сообщил, что оставляет нам янычар в качестве почетного караула и что Диван уведомит нас, когда Высокая Порта соизволит принять посольство Хайр-эд-Дина, случится же это – если будет на то воля Аллаха – в течение двух-трех ближайших недель.

Грубость посланника Дивана разозлила Драгута, и капитан резко ответил, что в таком случае немедленно снимается с якоря и возвращается в Алжир вместе со всеми богатыми дарами. Побагровев от гнева, Драгут кричал, что Хайр-эд-Дин ничем не обязан султану, а вот султан должен за многое благодарить Хайр-эд-Дина, ибо тот завоевал для Блистательной Порты целую страну и доставил императору немало других неприятностей. И потому он, Драгут, не намерен тут ждать – словно нищий под дверями богача!

Евнух из сераля наверняка удивился в душе несдержанности Драгута, однако вдруг принялся кланяться, касаясь рукой лба и палубы, и уверять, что прием в Диване – великая честь, которой послы христианского императора и его брата, венского короля, не раз дожидались месяцами. Порой послов этих даже сажали под замок, и им приходилось весьма невесело проводить время в малопривлекательных казематах Форта Семи Башен. Нам же евнух обещал предоставить соответствующее нашему рангу жилье, а также выхлопотать нам денежное содержание на время ожидания.

В этой ситуации нам не оставалось ничего другого, как только вручить евнуху маленький подарок, намекнув, что это – лишь крупица сокровищ, присланных Хайр-эд-Дином в Стамбул.

Когда евнух удалился, янычары бесцеремонно расположились на палубе нашего корабля и на причале, сняли свои высокие войлочные шапки-колпаки, принялись заплетать косички – и внимательно следили, чтобы ни один незваный гость не проник на наше судно и чтобы никто из нас не сошел на берег.

Эти одетые в голубое воины с длинными усами и острыми бородками брили головы, оставляя лишь длинную прядь на темени, чтобы в случае их, янычаров, гибели неприятель не протыкал им ушей, а мог удобно нести отрубленные головы за эти клоки волос.

Мы поняли, что стали пленниками сераля, и до Драгута наконец дошло, какую огромную ошибку он совершил, не послав тайно сразу по прибытии доверенного гонца к великому визирю.

Во избежание кровопролития в городе султана запрещено было носить оружие, и потому при янычарах были только палки из индийского бамбука в три локтя длиной. Но Драгут отдавал себе отчет, что стычка с посланцами сераля вряд ли улучшит наше положение…

В сумерках муэдзины призвали с минаретов правоверных на вечернюю молитву; мы в это время мрачно сидели в каюте Драгута, подперев головы руками и угрюмо глядя в пол. А когда желтые, красные, серые и голубые дома утонули в темноте, в городе вспыхнули бесчисленные огоньки – и Стамбул показался нам еще более огромным, чем при свете дня.

Вдалеке, за Золотым Рогом, по другую сторону от Перы полыхало в ночи зарево: это оружейники султана отливали пушки, и до нас доносились удары молотов и непрерывный гул.

Наш хитрый евнух, потирая шею, заметил, что такие звуки обычно предвещают войну, и, значит, в голове у султана сейчас – не прибытие посольства с дарами, а совсем другие вещи. Но Абу эль-Касим сказал на это:

– Даже если мусульманская часть города для нас недосягаема, то венецианская – открыта, и можно без труда найти лодочника, который перевезет наших людей через пролив на другой берег. Насколько я знаю венецианцев, они ложатся спать очень поздно и не думают о вечерних молитвах, так что умный человек может многое услышать о здешних делах и порядках – только бы удалось в одном из бесчисленных портовых кабаков разговориться с кем-нибудь достаточно высокопоставленным и в меру пьяным. Микаэль эль-Хаким еще вполне может сойти за христианина, и если Антти поклянется не прикасаться к вину, то отправится вместе с братом и будет защищать его от бандитов.

Он еще не кончил говорить, как мы почувствовали легкий удар о борт корабля и поняли, что к нашему судну подошла какая-то лодка. Мы поднялись на палубу, дабы выяснить, что случилось, и услышали в темноте жалобный голос, просивший милостыню. За пару монет лодочник тут же обещал перевезти нас на другой берег и показать самые лучшие и самые развеселые заведения, на которые не распространяются запреты Корана и в которых женщины, превосходящие красотой райских гурий, развлекают гостей, пока у тех звенят деньги в кошелях. Портовые ночи не созданы для сна, горячим шепотом заверил нас сладкоречивый нищий, и вскоре мы с Антти уже сидели в утлой лодочке, скользившей по вспененным водам Золотого Рога, и даже не могли разглядеть во тьме лица нашего гребца.

Когда мы приблизились к другому берегу, в воде отразились огни факелов и фонарей; мы услышали пение и веселый звон струн. Лодка причалила к каменной набережной, и я вручил гребцу серебряную монету, которую он потребовал, хотя это был просто грабеж.

У городских ворот венецианские стражники, охранявшие набережную, не дали себе труда нас задержать, и мы зашагали по ярко освещенной улице, где увидели множество женщин с открытыми лицами; эти красотки тут же принялись бесстыдно зазывать нас на самых разных языках.

Внезапно Антти замер, схватил меня за руку и закричал:

– Господи! Если глаза меня не обманывают, то я вижу там, в воротах, почтенную бочку пива, а над ней – пук соломы. Честное слово, я уже и не помню, когда в последний раз чувствовал во рту вкус пенящегося пива, этой освежающей прохладной влаги, которая, ничуть не опьяняя, утоляет жажду лучше любой другой жидкости на свете! А жажда моя так велика, что я рискую потерять и деньги, и сам кошель. О, я просто обязан осушить кружку этого волшебного напитка!

Брат втащил меня в пивную, словно я был легче перышка, и когда глаза наши привыкли к свету многочисленных ламп, мы обнаружили в погребке толпу мужчин бандитского вида, сидевших за столами и потягивающих пиво. У бочки суетился толстый человек с проседью в волосах; он наполнял пенящейся шипучей жидкостью одну кружку за другой. Заметив, что мы вошли, он кивнул нам и сказал:

– Во имя Аллаха, вы не первые мусульмане в этом почтенном заведении, ибо Пророк не запретил правоверным утолять жажду пивом. В священной книге говорится только о вине. Так что можете со спокойной совестью осушить здесь по кружке пива. У меня на стене написано даже мудрое изречение, напоминающее правоверным о пагубности вина и советующее заменять его пивом.

Говоря все это, хозяин погребка внимательно приглядывался к нам, словно раздумывая, не видел ли нас где-нибудь раньше. Я тоже пристально смотрел на трактирщика – и внезапно узнал эти нависшие брови и сизый носище. Тогда я с изумлением вскричал:

– Пресвятая Богородица! Вы ли это, мэтр Аймер? Откуда, Господи спаси, вы тут взялись?!

Трактирщик побелел, как мел, долго и истово крестился, а потом схватил мясницкий нож и бросился на меня с воплем:

– Это и впрямь проклятый Микаэль Пельцфус, прихвостень мерзкой госпожи Женевьевы! Ну погоди, сейчас я сделаю из тебя отбивную!

Но Антти вырвал у него нож из рук и прижал кабатчика к своей груди, давая ему таким образом время прийти в себя. И пока пивовар извивался и верещал в объятиях Антти, я сердечно похлопывал Аймера по плечу, а брат мой по-дружески говорил мэтру такие слова:

– Вот это радость – в первый же вечер встретить в городе султана старого знакомого! Пусть же это будет для нас добрым предзнаменованием! Не кляните Микаэля, мэтр Аймер, ибо лишь вы сами, слишком понадеявшись на свое богатство, увели у моего брата госпожу Женевьеву, чем и навлекли на себя неисчислимые беды. Микаэль и правда не виноват в том, что госпожа Женевьева выманила у вас деньги, а потом продала вас в рабство на венецианскую галеру. Все это – лишь расплата за ваши собственные грехи. А на ваши деньги госпожа Женевьева открыла весьма уважаемый теперь бордель в Лионе.

Мэтр Аймер посинел и зашипел:

– Да гореть мне в аду, если я скажу хоть слово таким собакам, как вы. Вы оба помогли обокрасть меня, и мне с самого начала не надо было доверять вам – одержимым дьяволом еретикам! Вполне можно было ожидать, что вы отступитесь от Господа нашего и примете ислам. От безумной ереси Лютера – лишь шаг до Пророка Магомета и его учения.

Услышав это, Антти побагровел, схватил мэтра Аймера за горло и прорычал:

– Немедленно возьми свои слова обратно, а не то я позову на помощь мусульман – и тут камня на камне не останется!

Мэтр Аймер огляделся вокруг и притих. Он попросил прощения за то, что забылся, объяснив это потрясением, вызванным неожиданной встречей с нами. Потом он угостил нас пивом, заботливо осведомившись, нравится ли оно нам, и заметив, что сам он не вполне доволен венгерским хмелем, который приходится здесь использовать.

Антти, выхлестав целый кувшин, облизал губы и ответил, что у напитка и в самом деле какой-то странный привкус, но тут же добавил, что давно уже не пробовал пива. Придвинув к себе еще одну кружку, брат мой все же кивнул головой и с видом знатока сказал:

– Вот теперь я это чувствую. Да, отлично чувствую! Это вкус настоящего пива! И его роскошный запах, от которого так восхитительно щекочет в носу! Черт, я просто не верю, что в этой части света, в землях, лежащих на восток от Венеции, кто-то может варить лучшее пиво!

После того, как мы осушили еще несколько кувшинов пива, дружба наша полностью восстановилась и мы втроем решили, что очень приятно встретиться с добрыми христианами среди всех этих мусульман.

Я попросил мэтра Аймера рассказать о своих приключениях, но ему явно не хотелось говорить о тех временах, когда он плавал гребцом на венецианской боевой галере. Лишь основательно напившись, он обнажил спину и показал нам густую сеть белых шрамов, которые всегда будут напоминать ему о биче надсмотрщика. Аймер сидел, скособочившись, и утверждал, что уже никогда не избавиться от этой привычки, которую приобрел за те два года, что был прикован к веслу. Мэтру было уже за пятьдесят, и он сам говорил, что наверняка умер бы в неволе, не протянув на галере и месяца, если бы не унаследовал от предков здорового сердца пивоваров, которое стало еще крепче от пива, выпитого им, Аймером, самолично.

В одном из сражений императорский флот так потрепал венецианскую галеру, что мэтру Аймеру удалось воспользоваться всеобщим замешательством и разорвать цепь, которой он был прикован к веслу, спрыгнуть за борт и доплыть до берега.

Вскоре после этого он очутился в плену у мусульман, и те продали его на невольничьем рынке в Каире. Но один милосердный еврей, принявший ислам и совершавший добрые дела, угодные Аллаху, выкупил мэтра Аймера и даровал ему свободу. Этот почтенный и состоятельный человек взял потом Аймера с собой в Стамбул и помог мэтру открыть здесь пивной погребок.

Заведение это приносило огромные доходы, поскольку пиво было для мусульман такой редкостью, что мэтр Аймер мог заламывать за него любые деньги. Это явно был камешек в наш огород, ибо пивовар с ужасом наблюдал, как лихо осушаем мы кувшин за кувшином. Я тряхнул кошелем, чтобы убедить кабатчика, что мы при деньгах, и осведомился, сколько мы ему должны. А он, чуть поколебавшись, назвал такую неслыханную сумму, что я сразу перестал удивляться, как это ему за столь короткое время удалось вновь разбогатеть. И я попросил у него совета: что делать такому ничтожному человеку, как я, чтобы тайно встретиться с великим визирем Ибрагимом? Дело в том, что я должен сообщить визирю вещи чрезвычайной важности…

К моему несказанному удивлению мэтр Аймер ответил:

– Нет ничего проще! Тебе надо лишь пойти вверх по этой улочке и отыскать дом господина Алоизия Гритти. Если этот человек захочет тебя выслушать, то можешь быть уверен, что он доложит великому визирю о твоем деле – если дело и впрямь того стоит. Во всяком случае, попробуй; ты рискуешь лишь тем, что слуги господина Алоизия могут швырнуть тебя в сточную канаву.

Я поинтересовался у пивовара, кто такой этот господин Алоизий Гритти. Мэтр Аймер ответил:

– Во всей Пере нет человека с более скверной репутацией. Да, второго такого пьяницы не найти… Но он – богач и родной сын нынешнего венецианского дожа и греческой невольницы. По слухам, господин Гритти – хороший друг безбожного великого визиря; утверждают, что именно господин Гритти ведет тайные переговоры Великой Порты с христианскими странами.

Я сильно сомневался, что окажу Хайр-эд-Дину услугу, посвятив в его дела венецианцев. Но отступать было поздно: услышав имя Гритти, из-за одного из столов поднялся человек в одежде христианского писца. Он учтиво заговорил с нами, вежливо осведомившись, не ищем ли мы господина Алоизия? Писец немедленно выразил готовность проводить нас к нужному дому, ибо идет в ту же сторону, насладившись уже своим скромным кувшином пива.

На нашем собеседнике был берет, низко надвинутый на лоб, и я не мог отделаться от подозрительности, с которой относился ко всем незнакомым людям в этом огромном портовом городе. Но мэтр Аймер уверил меня, что Стамбул – самый безопасный и спокойный город на свете, особенно по ночам, когда за порядком повсюду следят отряды янычар. Трактирщик посоветовал нам пойти с писцом, в котором узнал одного из слуг господина Гритти.

И вот, сердечно распрощавшись с мэтром Аймером, мы покинули кабачок. Едва мы очутились на улице, как наш провожатый сказал:

– Вы – люди Хайр-эд-Дина и прибыли сегодня на том корабле, что король пиратов прислал из Алжира. Я не хотел вам мешать и ждал, пока вы не напьетесь вдоволь.

Именем Аллаха я заклинал его объяснить мне, откуда он, скромный посетитель пивного погребка, знает, кто мы и откуда прибыли. С таким видом, словно речь идет о самых обычных вещах на свете, наш провожатый ответил:

– Узнав, что янычары охраняют ваш корабль, господин Гритти сразу послал за вами лодку и уже ждет, чтобы выяснить, нет ли у вас для него каких-нибудь важных сообщений.

Я открыл рот от изумления, а Антти проговорил:

– Мы, стало быть, вроде как овцы, которых пастух гонит, куда ему нравится. А может, это и впрямь воля Аллаха, и тут уж ничего не поделаешь.

Поскальзываясь на нечистотах, которые выбрасывались прямо на улицу, мы взбирались по кривому переулку на вершину крутого холма, и я никак не мог отделаться от ощущения, что каким-то образом вновь решается моя судьба.

Наконец мы добрались до дома, окруженного высокой стеной, и вошли во двор через маленькую калитку, которую наш провожатый отпер собственным ключом. Дом был погружен во мрак, и я начал подозревать, что нас заманили в ловушку, а потому старался держаться поближе к Антти. Но как только мы очутились в передней, я заметил свет, лившийся из внутренних покоев дома, обставленного в венецианском вкусе. И тут же мы услышали звуки скрипки…

«Писец» вошел в одну из освещенных комнат, чтобы сообщить о нашем прибытии. Когда я из любопытства хотел последовать за ним, из-за занавески высунулась черная рука и так крепко схватила меня за плечо, что я вскрикнул от боли. Из темноты бесшумно выступили два вооруженных негра. Без единого слова они скрестили перед нами кривые сабли, не давая двинуться дальше. Я вновь подумал о нашей участи – и меня охватили самые скверные предчувствия, но Антти со своим обычным простодушием прошептал мне на ухо:

– Не волнуйся, Микаэль! Мы запросто справимся с ними, если только мне удастся хорошенько скрутить одного и как следует врезать другому по самому чувствительному месту!

Он улыбнулся неграм и принялся их дразнить, ощупывая их мощные мышцы; мне стоило немалого труда унять брата. К счастью, вернулся «писец» и пригласил нас в освещенные покои, после чего исчез, скрывшись за занавеской.

Мы смело вошли в комнату и низко поклонились, коснувшись кончиками пальцев своих лбов и пола. Мы решили, что при встрече с таким влиятельным человеком, как господин Гритти, учтивость нам явно не повредит.

Подняв глаза, я увидел уставленный серебром и золотом стол, освещенный множеством свечей и свисающей с потолка люстрой венецианского стекла. В кресле, удобно откинувшись на спинку, сидел мужчина, облаченный в роскошный костюм венецианского дворянина. Приподняв кубок, сей господин поприветствовал меня по-итальянски. Лишь многочисленные морщины на его лице указывали на то, что он гораздо старше меня. В остальном он был таким же стройным и худым, как я. Однако я обратил внимание на то, что глаза у него покраснели и припухли от пьянства. Рядом с креслом стоял еще один человек, одетый в турецкий шелковый халат. В руке этот человек держал скрипку. На голове у него был тюрбан, украшенный перьями и драгоценными камнями. Это был самый великолепный и самый красивый мужчина, какого мне доводилось видеть. Осанка у него была гордой, и его словно окружал ореол света – так что нельзя было отвести от этого человека глаз. Его молочно-белая кожа была нежной и бархатистой, как у юноши, хотя ему уже наверняка минуло тридцать. Его блестящие темные глаза насмешливо смотрели на нас с Антти, будто тот, кому они принадлежали, сам отлично понимал, что нет такого существа на земле, которое, взглянув на него, не воспылало бы к нему самой преданной любовью. Но спокойная уверенность в себе, с которой держался этот удивительный человек, не производила впечатления надменности, а свидетельствовала лишь о врожденном чувстве собственного достоинства. Наряд мужчины поражал не богатством, а отменным вкусом и изысканностью. Одеяние это могло показаться какому-нибудь простаку почти скромным – несмотря на драгоценные застежки и огромные алмазы в перстнях и серьгах.

Когда глаза мои встретились с очами этого поразительного человека, меня охватил странный трепет. Я упал перед мужчиной со скрипкой на колени и прижался лбом к ковру. Чуть поколебавшись, Антти последовал моему примеру и рухнул ниц. Пол задрожал, на столе зазвенела посуда…

Господин Гритти неестественно рассмеялся и, вертя в руках кубок с вином, сказал:

– Почему ты проявляешь к простому скрипачу такое почтение, с каким должен относиться прежде всего ко мне, хозяину этого дома?

Я покорно ответил:

– Даже если он – всего лишь скрипач, то футляр его инструмента – весь мир, а разные народы – струны, по которым человек этот водит смычком, наигрывая все, что пожелает. Его гордый взгляд говорит о том, что господин сей – блистательный вельможа, твои же заплывшие глаза, любезный Гритти, свидетельствуют лишь о невоздержании в еде и питье, несвойственном благородным людям. Он встречает меня, стоя, ты же сидишь, развалившись в кресле, и не приветствуешь меня с надлежащим уважением, хотя как посланец Хайр-эд-Дина я считаю себя во всем тебе равным.

Господин Гритти, оскорбленный моими словами, презрительно спросил:

– Как можешь ты, раб и слуга пирата, считать себя равным венецианцу высокого рода? Если ты хочешь извлечь из знакомства со мной какую-нибудь пользу, тебе надо держаться попочтительнее.

Но мысль о его сомнительном происхождении придала мне смелости, ибо хотя бы в этом отношении он был ничем не лучше меня. И я проговорил:

– Это я хочу извлечь из знакомства с тобой какую-нибудь пользу?! Ты что-то путаешь! Да разве ты велел бы тайно привести меня сюда, если бы сам не надеялся на то, что встреча со мной принесет тебе немалую выгоду?! Я, конечно, допускаю, что ты представляешь здесь Венецианскую республику. Но я – полномочный посол властелина морей Хайр-эд-Дина. И как ты думаешь, к кому из нас Диван отнесется более благосклонно – к тебе, гяуру-христианину, или ко мне, правоверному мусульманину?

Скрипач отложил свой инструмент, сел и обратился ко мне на прекрасном итальянском языке:

– Значит, вот ты какой – Микаэль эль-Хаким… А это твой брат Антар – борец и оружейник. Я слышал о вас. Правильно делаешь, защищая перед венецианцем честь своего господина. Но не советую тебе ссориться с Гритти: он мой личный друг и великолепный музыкант. Так признайся же, почему ты решил столь почтительно приветствовать меня? Тебе что, заранее было известно, кто я такой? Если так, то господин Гритти плохо справился со своей миссией.

Я смотрел на «скрипача» с нескрываемым восхищением, ибо он, несомненно, был самым удивительным человеком, какого мне доводилось видеть. Наконец я ответил:

– Я, правда, не знаю, кто ты, но подозреваю, что дервиш Мустафа бен-Накир, с которым я не раз встречался в Алжире, часто говорил именно о тебе. Но если ты и впрямь тот самый человек, то действительность превосходит все рассказы дервиша, подобно солнцу, затмевающему бледную луну. Мне остается лишь благословлять свою счастливую звезду, приведшую меня сюда и повергшую к твоим стопам. Да продлятся дни твои, блистательный Ибрагим, опора Османов, ты, которого султан наделил такой безграничной властью, о какой никогда и мечтать не смел ни один его подданный!

«Скрипач» склонил свою гордую голову и быстро, но почтительно проговорил:

– Я – лишь верный раб своего господина.

Но живой темперамент этого человека тут же взял верх над его сдержанностью, и великий визирь продолжил:

– Как видишь, я устроил эту тайную встречу, чтобы услышать из твоих уст о планах и замыслах Хайр-эд-Дина. Если вдруг тебя удивило то, что знакомство наше состоялось в чужеземной части города, в доме венецианца, то помни: всем нам пойдет лишь на пользу, если республике святого Марка станет известно, чего можно ожидать от твоего господина. Венеция тоже воюет с императором. И если Хайр-эд-Дин получит бунчук, то вынужден будет повиноваться султану и перестанет грабить суда наших союзников – французов и венецианцев. Как ты считаешь, сможет он удержать от разбоя своих алчущих добычи капитанов? Сумеет ли в один прекрасный день вместе с объединенными флотами Франции и Венеции начать против императора грандиозную войну на море? Я ответил:

– Хайр-эд-Дин – необыкновенный человек. Он очень хитер. После гибели брата он хлебнул лиха и понял, что без мощной поддержки султана не сможет долго оставаться властелином Алжира. Честолюбие Хайр-эд-Дина не знает границ. Капитаны Хайр-эд-Дина преданны ему безраздельно, он же называет их своими сыновьями. Богатые дары, которые он прислал в Стамбул, являются лучшим доказательством его верности султану, и, насколько мне известно, Хайр-эд-Дин так восхищается Сулейманом и тобой, благородный Ибрагим, что считает себя твоим скромным учеником. Этому надменному человеку будет, несомненно, приятно получить бунчук, халат с плеча султана и собственноручное письмо Сулеймана. По-моему, эти милости были бы весьма небольшой платой за мощный флот Хайр-эд-Дина и тысячи его отважных моряков.

Ибрагим смотрел на меня своими темными глазами – и мне совсем не хотелось особенно льстить ему или слишком уж изощряться в красноречии. Я считал, что сослужу Хайр-эд-Дину самую лучшую службу, честно высказав свое мнение о нем. И еще я всем сердцем желал, чтобы великий визирь доверял мне. И странное дело: при этом я почти не думал о собственной выгоде. Обаяние Ибрагима было столь велико, что мне просто хотелось быть полезным этому человеку. Он же принялся подробно расспрашивать меня о том строительстве, которое ведет Хайр-эд-Дин, и о других его замыслах – и внимательно выслушивал ответы, пока не вмешался господин Гритти, с любопытством осведомившись:

– А смог бы этот Хайр-эд-Дин выйти в океан, чтобы чинить препятствия португальской торговле пряностями и испанским вояжам в Новый Свет?

Ибрагим повернулся к другу и заметил:

– Султан султанов и повелитель мира – не перекупщик пряностей! Радея о благе Венецианской республики, ты не видишь дальше собственного носа и думаешь лишь о сиюминутной выгоде. Кратчайший путь к господству в мировой торговле лежит через захват Красного моря или Персидского залива. Как только мы покорим Персию, османский флот сможет свободно бороздить моря и океаны и уничтожать португальские фактории в Индиях. А потом никто не помешает нам проложить в Египте канал между Средиземным и Красным морями. Это сразу обесценит португальское открытие морского пути вокруг южной оконечности Африки. Но всему свое время, и сперва нужно победить императора.

Господин Гритти растерянно молчал. А великий визирь Ибрагим, обращаясь ко мне, добавил:

– Нет, мы – не перекупщики пряностей, и у султана нет, кроме императора, ни одного настоящего врага. Мы живем сейчас в мире с Венецией, с Францией и в общем даже с папой римским. Французскому королю снова приходится туго, и потому султан вынужден сражаться с императором, чтобы спасти таким образом Францию или хотя бы помочь ей заключить мир на наиболее выгодных условиях. Корабли Хайр-эд-Дина должны заняться императорским флотом, когда наши войска перейдут весной в наступление. Если будет на то воля Аллаха, мы разобьем брата императора, Фердинанда, и займем его родовые владения, которые простираются до границ немецких княжеств, ибо пока идет война с Францией, император не сможет послать на помощь брату ни одного отряда своих воинов. Правда, он ведет тайные переговоры с персидским шахом Тахмаспом. Так что султану придется когда-нибудь бороться с императором и в Персии, освобождая заодно и священные гробницы пророков ислама, находящиеся сейчас на землях краснобородых шиитов. Но краеугольным камнем политики Османов является именно борьба с мировой державой императора: ведь если ее не уничтожить, то она поработит все народы на земле. Стало быть, все враги императора – друзья султана, и наоборот. Как только ты это поймешь, тебе сразу станет ясно и все прочее.

Господин Гритти, явно заскучав, выпил еще один кубок вина и сказал:

– Все это так, но столь грандиозные замыслы – не для нас, простых смертных. Меня, человека жалкого и убогого, интересует прежде всего торговля пряностями; и еще я хочу обезопасить наши венецианские корабли от исламских пиратов. Это обычные, каждодневные дела, и если бы мы разобрались с ними, то это пошло бы всем только на пользу. А нашему скрипачу приходится думать в первую очередь о том, как взять Вену и посадить на венгерский престол моего друга Сапойаи[37], который попросил помощи у Великой Порты. Ибо по закону лишь высокородный венгр может носить корону святого Стефана – в Буде же до сих пор стоят немецкие наемники венского короля Фердинанда.

Великий визирь лишь улыбнулся и тронул смычком струны скрипки.

– В прошлом году Аллах послал нам страшные ливни, вызвавшие большое наводнение, – сказал Ибрагим, – но будущим летом мы возьмем Вену и верный Сапойаи получит заслуженную награду.

Потом, взглянув на меня, великий визирь добавил:

– Помни: если тебе когда-нибудь понадобится узнать что-то, касающееся христианских стран, – смело обращайся к господину Гритти. Его словам можно доверять целиком и полностью. Благодаря ему нам известны не только тайны республики святого Марка; через господина Гритти Сапойаи сообщает нам обо всех крупных и мелких событиях в немецких землях и при венском дворе, что не раз приносило нам немалую пользу.

Тут Ибрагим помрачнел, вскочил на ноги и воскликнул:

– Все короны и коронации на свете – лишь миражи, способные обмануть только глупцов! Ибо не венец, а меч делает мужчину королем и властелином! Край, истоптанный копытами коней султана, навеки останется под властью Блистательной Порты! Ияс нетерпением жду того часа, когда – если будет на то воля Аллаха – начнется величайший военный поход в истории Османов. И если после войны Сапойаи сядет на венгерский престол – то лишь по милости султана; и тогда турецкая армия сможет в любой момент свободно проходить через венгерские земли.

Хоть я прекрасно сознавал, что подготовка к этой войне грозит неисчислимыми бедами всему христианскому миру и что поход этот гораздо важнее, чем дела, которые меня ждут, я все же пытался стоять на твердой почве реальной жизни, как господин Гритти, и потому спросил, какой прием великий визирь намерен оказать посольству Хайр-эд-Дина.

Ибрагим ответил:

– Султан по-прежнему считает Хайр-эд-Дина обычным пиратом и думает, что брат его, Баба Арус, обманул доверие султана Селима, отца Сулеймана. Второй и третий визири тоже недолюбливают Хайр-эд-Дина, так что я советую тебе готовить для них богатые дары. Но самые непримиримые противники Хайр-эд-Дина – султанские флотоводцы, боящиеся его громкой славы. Но есть у него и один верный сторонник; это главный лоцман, ученый мореход Пири-реис, дружбу с которым мне удалось завязать несколько лет тому назад, когда мы плыли в Египет, чтобы подавить там бунт, и попали в ужасный шторм. Пири-реис составил морскую навигационную карту с подробными лоциями[38], с помощью которой любой человек может безбоязненно плавать по Средиземному морю. Если в непогоду корабль собьется с курса, то капитан легко сориентируется и найдет верный путь. Так вот, когда ты встретишься с Пири-реисом, нелишним будет похвалить эту карту, ибо с тех пор, как две-три ее копии попали в руки христиан, она уже не составляет тайны для мира. Пири-реис – человек уже старый; он живет среди своих свитков и книг и не завидует подвигам Хайр-эд-Дина. Единственное, что Пири-реис охотно примет в дар, – это морские карты христиан; старик любит сравнивать эти карты со своими. Завтра я собираюсь потолковать с мудрецами Дивана о Хайр-эд-Дине. И если будет на то воля Аллаха, посольство ваше примет сам султан.

Ибрагим дал мне еще несколько советов и сказал пару дружеских слов Антти, восхитившись его силой и гигантским ростом. Потом великий визирь отпустил нас.

Господин Гритти вывел нас через боковую дверь, которую охраняли огромные негры. На прощание он сказал мне:

– Если ты и впрямь мудрый и ученый человек, господин Микаэль, то в свободную минутку милости прошу ко мне; и не бойся оторвать меня от дел: я обожаю сплетни из сераля!

Я поблагодарил венецианца и обещал вскорости воспользоваться его любезным приглашением – я ведь тоже давно не слышал новостей с Запада. Мы могли бы рассказать друг другу много интересного… Но в душе я решил держаться от подлеца Гритти подальше – этот ловкий интриган явно был слишком опасен для меня.

Его «писец» проводил нас обратно на берег, где знакомый нам оборванец-гребец спал полуголый в своей лодке, хотя было уже довольно холодно. Месяц тонким серпом, столь похожим на турецкий ятаган, сиял над мощным куполом Айя Софии, когда мы плыли через Золотой Рог к нашему кораблю, и никто не пытался задержать нас, хотя несколько янычаров по-прежнему стояло на посту; они внимательно смотрели с берега, как мы взбираемся на борт судна.

Назавтра я рассказал обо всем Драгуту и хитрому евнуху, посоветовав спокойно ждать новостей из сераля, ибо своими речами мне удалось расположить к Хайр-эд-Дину самого великого визиря.

Сначала евнух отказывался верить в то, что я встречался и вел доверительные беседы с Ибрагимом в венецианской части города; кастрат твердил, что либо мне все это приснилось, либо я просто напился до беспамятства. Но во время этого разговора прибыл гонец из сераля с известием, что мы должны быть готовы предстать пред очи султана.

Вскоре появились повар и поварята – они принесли нам на китайском фарфоре изысканные кушанья из дворцовой кухни.

На берегу росла толпа зевак. А после полуденной молитвы прискакал конный отряд одетых в пурпур спаги[39]; на саблях их горели драгоценные камни, а седла были отделаны бирюзой. Предводитель спаги, ага, передал Драгуту в дар от султана благородного испанского скакуна, уздечка и седло которого были изукрашены серебром, жемчугом и бесценными каменьями.

Восхищенный этим великолепным подарком, Драгут отсчитал мне на радостях тридцать дукатов; евнух тоже не поскупился…

Торжественной процессией двинулись мы к сералю. Нас приветствовали громадные толпы. Люди благословляли нас, а стоявшие в дверях своих лавок евреи в черных лапсердаках предлагали нам что-нибудь купить. Белые и черные невольники шли, сгибаясь под тяжестью даров Хайр-эд-Дина, самые ценные из которых были открыты всем взорам, так что толпа могла любоваться этими сказочными сокровищами. Я же нес на плече маленькую обезьянку с белой мордочкой; за время плавания зверек так привязался ко мне, что не давался в руки никому другому. Сейчас обезьянка обняла меня лапками за шею, пища и лопоча при виде зевак; неудивительно, что за мной тянулся хвост весело вопящих мальчишек. Они бежали, показывая на обезьянку пальцами, смеясь и нисколько не боясь угодить под копыта конного эскорта.

Мы миновали громадную мечеть Айя София, и нас ввели через Ворота Счастья во двор сераля; вокруг располагались казармы янычар, султанские конюшни, здание библиотеки и солдатские бани. На мощных ветвях старых-престарых деревьев висело великое множество железных котлов, а на обширных лужайках огромного двора отдыхали группки янычаров разного возраста.

Ага спаги препоручил нас дворцовой страже у подножья одной из островерхих башен, обрамлявших Врата Мира.

Дары, невольники и моряки остались за воротами, а Драгута, хитрого евнуха и меня препроводили в башню, где в сводчатом зале нам надлежало ожидать, пока за нами не придут дворцовые слуги.

Мы опустились на жесткие кожаные подушки, с ужасом взирая на палаческие топоры с широкими остриями, висевшие на крюках, вбитых в стены. На полу, возле кровавого колодца, куда сбрасывали трупы казненных, падавшие в жуткое подземелье, из которого прилив уносил их потом в Мраморное море, лежала куча отрубленных голов, доставленных в кожаных мешках из разных уголков Османской империи; этот ужасный груз привозили одетые в зеленое чауши – чтобы визири могли проверять, как в стране свершается правосудие.

При виде этой кошмарной кучи я затрясся от страха, но, подавив дрожь, заговорил со стражником, стоявшим у двери. Он объяснил нам, что даже посланцы самых важных особ вынуждены ожидать приема, сидя на этих жестких подушках; окружающая обстановка должна способствовать весьма полезным размышлениям о беспредельном могуществе султана. Поведал нам стражник и о том, что обычно чауши привозят не более пятидесяти голов в день – и это является лучшим доказательством безмерной доброты повелителя, а также свидетельствует о благословенном покое, который царит во всей стране.

– Однако, – продолжал наш милейший страж, – когда султан, господин наш и повелитель, решается избавиться от раба, который был раньше одним из его любимцев и занимал высокое положение, ныне же впал в немилость, – такому человеку не приходится опускаться на колени у кровавого колодца. Султан ограничивается тем, что посылает своему невольнику черный халат и крепкий шелковый шнурок. И никто пока не отверг этой милости. Напротив, все с радостью сами лишают себя жизни и удостаиваются пышных похорон. А потом султан по закону наследует дом, рабов и все имущество покойного, нажитое в ту пору, когда верный слуга султана грелся в лучах своего счастья. Особенно быстро и внезапно менялись людские судьбы во времена нашего возлюбленного султана Селима. Он не жалел черных халатов… В тех покоях, где работали дворцовые портные, всегда царили оживление и суета. В те дни у нас вошло в привычку, проклиная своих врагов, говорить: «Чтоб тебе стать визирем султана Селима!»

Едва он замолчал, как я увидел вдруг двоих огромных мужчин. Они крепко схватили меня за плечи и потащили во Двор Мира. Так же поступили с Драгутом и хитрым евнухом.

Я упирался и громко объяснял, что не сделал ничего плохого и что хочу подождать капитана Драгута за воротами. Тогда ко мне подбежал один из дворцовых слуг с палкой в руке и шепотом велел мне ради Аллаха немедленно заткнуться.

Обнаружив, что во Дворе Мира, сверкающем золотом и белизной, царит абсолютная тишина, я закрыл рот и послушно зашагал за своими провожатыми.

Они привели нас в большой зал Дивана. Под потолком, украшенным звездами, собралось множество высших сановников сераля. Облачившись в парадные одеяния, они ожидали нашего прихода.

Но мне не удалось толком рассмотреть этих людей, ибо нас протащили через весь зал и подволокли к низенькому трону. Я тут же пал ниц, прижавшись лбом к полу. Как и Драгут-реис с евнухом, я оставался в этом положении до тех пор, пока стражник, слегка толкнув меня плечом, не дал мне знать, что я могу поднять глаза и взглянуть в лицо повелителю обеих частей света, султану султанов и тени Аллаха на земле.

Книга четвертая

ПИРИ-РЕИС И ПРИНЦ ДЖЕХАНГИР

Раб великого султана

1

Султану Османов, посланцу Аллаха, властелину властелинов, повелителю всех народов, господину правоверных и гяуров, властителю Востока и Запада, шаху из шахов, хану великих ханов, наследнику счастливых созвездий, тени Извечного на земле и так далее, и так далее, короче говоря, султану Сулейману, сыну рабыни, было в то время тридцать четыре года. В зале царила гробовая тишина. Султан, похожий на божество, с ног до головы осыпанное драгоценностями, сидел по-турецки на широких подушках низкого трона. Над головой султана с балдахина, украшенного рубинами и сапфирами, свисал фестон[40], расшитый огромными жемчужинами. Дамасский клинок с золотой рукоятью, горевшей драгоценными каменьями, лежал у него под рукой. Султанский тюрбан окаймляла бриллиантовая тиара. Отогнутые назад роскошные перья крепились к тюрбану алмазным полумесяцем, а все одежды владыки искрились от драгоценностей и наверняка были тяжелее железных оков – и так же удобны при ходьбе. При малейшем движении алмазы, рубины и сапфиры отливали всеми цветами радуги. Однако великолепные одежды султана заинтересовали меня меньше, чем человек, скрывавшийся под этими удивительными покровами.

Худощавое лицо над тонкой шеей казалось в сиянии драгоценностей очень бледным. Кожа была сероватой, словно дым, что обычно отличает людей, страдающих меланхолией. Тонкий длинный нос походил на клюв коршуна – символ султанского рода Османов. Узкие губы, под темной полоской усиков, и холодный взгляд внушали уважение и трепет тем подданным султана, которым было милостиво дозволено бить челом владыке. Пытаясь рассмотреть это лицо и разгадать его тайну, я внезапно понял, что султан давно лучше кого бы то ни было постиг всю тщету и бренность власти и славы и знал, что он, как всякий человек, смертен.

Справа от султана стоял великий визирь Ибрагим в столь же великолепном наряде, хоть и без бриллиантовой тиары на тюрбане. Слева от престола замерли второй и третий визири, Мустафа-паша и Аяс-паша, и рядом с ними Ибрагим казался еще благороднее и величественнее. От имени султана великий визирь обратился к Драгуту-реису и принял из его рук шелковый мешочек с письмом Хайр-эд-Дина. В следующий миг слуги сераля положили у подножия султанского трона великолепные дары Хайр-эд-Дина владыке обеих частей света, и султан благосклонно взглянул на эти подношения. В знак величайшей милости Сулейман разрешил Драгуту поцеловать ему ладонь, и аудиенция закончилась. Сопровождающие вывели нас во двор и, как только нас отпустили, тут же протянули руки, требуя платы за свои услуги.

Онемевшие от множества впечатлений, потрясенные той честью, которой удостоились, мы опять оказались у Ворот Мира во внешнем дворе – и увидели там скучающего помощника второго визиря; позевывая, он велел своим писцам составить перечень даров Хайр-эд-Дина. Наши имена – мое и Антти – тоже занесли в списки рабов султана и непременно отвели бы нас в жилище султанских невольников, не замолви за нас слово капитан Драгут и евнух. Им удалось уговорить чиновника включить нас в списки тех рабов, которых использовали для специальных поручений, а помощник визиря к тому же неожиданно заявил, что готов и вовсе отпустить нас на все четыре стороны, чтобы не заботиться больше о жилье для каждого осла, стада которых бродят по всему сералю, увеличиваясь день ото дня.

Вознаградив его за любезное к нам отношение, мы вернулись на корабль, а Абу эль-Касим отправился на главный базар, чтобы подыскать там помещение для своей скромной лавки. Неподалеку от набережной он нашел покосившийся дом, раскрашенный в желтый и красный цвета, и именно в нем решил остановиться. Торговец предложил мне перебраться с Джулией к нему и взять на себя частичную оплату расходов по хозяйству. Я согласился и, доверяя Абу, попросил его завершить все формальности, а пока решил пожить в доме, предоставленном Драгуту на время пребывания алжирского посольства в Стамбуле.

Вскоре мне стало ясно, что мое будущее полностью зависит от случая. Мои первые наблюдения подтверждали, что в серале царят хаос и беспорядок. Высшие чиновники спихивали важные дела друг другу или же передавали на рассмотрение другим службам, любыми путями стараясь уйти от решений, дабы не отвечать за ошибки. Одновременно все эти люди были невероятно скрупулезными, можно сказать даже, мелочными и ни на шаг не отступали от буквы закона; всякие нововведения доставляли многочисленным канцелярским крысам массу хлопот, ибо нарушали сложившийся порядок. Каждый раб в серале, от дровосека до пекаря и от конюха до писца, четко знал свои обязанности и должен был исполнять их точно и аккуратно, что все всегда и делали, получая за свой труд одежду и денежное вознаграждение из казны султана. Независимо от рода службы, круг обязанностей и плата за труд определялись раз и навсегда. Поэтому нам с Антти оставалось лишь терпеливо ждать, когда наконец освободятся места, на которые нам стоило претендовать, что могло произойти только в случае смерти или отстранения лиц, занимающих эти должности.

Вскоре я убедился, что беспокойство за нашу дальнейшую судьбу, которое я стал испытывать, разобравшись в здешних порядках, оказалось беспочвенным. Ибо независимо от того, насколько трудной и хлопотной казалась стороннему наблюдателю возможность получить постоянное место в серале, настолько все было просто, если приказ о предоставлении должности исходил сверху.

Когда мы принесли дары Хайр-эд-Дина в великолепный дворец великого визиря Ибрагима, расположенный позади казарм янычар, визирь ни словом, ни жестом не показал, что узнает меня. Однако уже на следующее утро главный лоцман султана Пири-реис послал за мной своего слугу, в то время как к Антти прибыл посланник паши султанской артиллерии – воин, одетый лишь в кожаные штаны до колен.

Без лишних вопросов я отправился следом за босоногим слугой, который привел меня на берег Мраморного моря, где на склоне холма, за высоким деревянным забором, среди желтеющих уже акаций, стоял дом Пири-реиса.

Во дворе, вокруг наполненного водой бассейна, скрестив ноги, сидели янычары-калеки, пострадавшие в морских сражениях, и с великим искусством вырезали из дерева модели кораблей, оснащая их парусами и крошечными веслами. Я приветствовал их именем Аллаха, и они ответили мне низкими поклонами.

Сам дом был невысоким и казался заброшенным, но неожиданно обширным. Меня проводили в скромно обставленную залу для приемов, где под потолком висели модели кораблей. Главный лоцман Великой Порты сидел на грязной подушке и дрожащей рукой листал страницы большого атласа, располагавшегося перед ним на специальной подставке. Я был крайне удивлен, когда заметил, что Пири-реис надел праздничный халат и тюрбан, стараясь таким образом подчеркнуть свое уважение ко мне. Несмотря на это, я бросился перед хозяином дома на колени и поцеловал носок его туфли, приветствовал старика именем Аллаха милосердного и назвал светочем морей, тем, кто мореходам, скитающимся во мраке по неизведанным водам, озаряет ночную тьму сиянием дня.

Моя скромность и кротость настолько понравились Пири-реису, что старый лоцман приветливо улыбнулся, жестом предложив занять место подле себе. Ему было лет шестьдесят, его борода уже приобрела серебристо-сероватый оттенок, а близорукие глаза окаймляла сеть морщин. В сущности, он был приятным стариком.

– Мне говорили, что ты – человек ученый, – по-итальянски обратился он ко мне. – Говорят, что ты владеешь многими христианскими языками, лично знаком с европейскими монархами, разбираешься в вопросах политики и дипломатии и желаешь углубить свои познания в области мореплавания и чтения морских карт. Не хочу произносить здесь имени твоего покровителя, ибо ты лучше меня знаешь, кто он такой. Но во благо ему я готов служить тебе и делиться с тобой всем, что сам я знаю и умею. Приказывай, Микаэль эль-Хаким, и не забудь повторить ему мои слова, если он когда-нибудь соизволит выслушать тебя.

Из сказанного я понял, что этот высокочтимый старик боится меня, простого раба, полагая, что я любимец великого визиря Ибрагима. Я немедленно заверил Пири-реиса, что желаю лишь верно служить ему, усердно и тщательно выполняя любую работу, которую он соизволит доверить мне. Однако самое заветное мое желание – трудиться в палате султанской картографии, ибо я надеюсь в скором времени настолько хорошо изучить турецкий язык, что смогу стать драгоманом.

Пири-реис, широким жестом обводя комнату, сказал:

– Вот здесь – кабинет султанских карт.

Немного помолчав, старик добавил:

– Не сердись на меня, но я должен сказать тебе, что немало знаменитых христианских мореходов побывало в моем доме; все они хвастались своими познаниями, а некоторые из них, стремясь снискать расположение владыки Блистательной Порты, даже приняли ислам, так и оставшись неверными в душе. Их образ жизни и поведение вызывали всеобщее возмущение. Они воровали и пачкали мои карты, в пьяном виде ломали модели кораблей, приставали к молодым рабыням и преследовали даже замужних женщин. Из-за них у меня была масса неприятностей, пользы же – почти никакой. Поэтому надеюсь, что ты не захочешь поселиться в моем доме, по крайней мере до тех пор, пока я не узнаю тебя получше.

Я страшно испугался, подумав, что таким образом он пытается избавиться от меня, и поспешно ответил ему:

– Я женатый человек и вместе с женой живу в городе. Не отказывай мне в своем покровительстве, ибо мне необходимо прокормить и одеть себя и жену, и я нуждаюсь в постоянном заработке.

Старик поднял руку ладонью вверх, воззвал к Аллаху и проговорил:

– Не пойми меня превратно, Микаэль эль-Хаким. По воле твоего благодетеля ты, разумеется, получишь вознаграждение за свои труды. Ты нравишься мне, но прошу, не повышай голоса и не ссорься со мной, как обычно делают христиане, ибо больше двенадцати серебряных монет в день, не считая новой одежды ежегодно, я не могу тебе заплатить.

Он не спускал с меня пытливых глаз, я же быстро подсчитал, что это около шести золотых дукатов в месяц – сумма, которой не следует пренебрегать человеку, с трудом отличающему весло от паруса. Поэтому я с благодарностью поцеловал жилистую руку старика. Моя искренняя признательность, видимо, порадовала его, ибо он сказал:

– Поверь мне, если ты действительно собираешься углубить свои знания, то эта скромная плата обеспечит твое будущее куда надежнее, чем самый тугой кошелек. Никто не станет завидовать тебе, и у тебя не будет врагов. Ты можешь приходить и уходить, когда захочешь, и спрашивать обо всем. Об одном лишь прошу тебя: никогда не появляйся здесь пьяным, лучше извести меня о своем недомогании.

Видимо, он был самого плохого мнения об отступниках и каждого христианина подозревал в пристрастии к вину. Не желая показывать, сколь глубоко его слова задевают меня, сколь болезненно ранят мое самолюбие, я решил своим примерным поведением доказать старому лоцману, как сильно он заблуждается – по крайней мере в отношении меня.

Следуя совету великого визиря, я попросил Пири-реиса показать мне его знаменитое сочинение по мореплаванию, «Bahrije», сказав, что о книге уже знают во всех христианских странах и очень ею интересуются. Большего удовольствия доставить старику я не мог. Его морщинистое смуглое лицо просияло, он пододвинул ко мне подставку с атласом и проговорил:

– Вот мой экземпляр этой простой и скромной книги, которую писал я с великим тщанием. Однако мне до сих пор приходится вносить в нее исправления. Только что я опять внимательно изучал карты Алжира, ибо недавно меня оповестили о том, что Хайр-эд-Дин, Свет Ислама, велел разрушить испанскую крепость на острове Пеньон в Алжирской бухте и возвести для защиты порта волнорез. Я не сомневаюсь, что намерения Хайр-эд-Дина благородны и достойны всяческого уважения, поэтому прощаю ему этот самовольный поступок, который изрядно прибавляет мне работы. Теперь придется вносить в мой атлас множество изменений.

Он раскрыл книгу в том месте, где речь шла об Алжире, и нараспев прочел описание города и порта – столь верное, что я в восторге захлопал в ладоши. Не медля больше ни минуты, я вручил Пири-реису свои наброски новых сооружений в алжирском порту и планы арсенала, составленные строителями и картографами Хайр-эд-Дина, а также мой личный дар главному лоцману султана – несколько прекрасных секстантов[41], изготовленных в Нюрнберге и найденных Хайр-эд-Дином в каюте испанского адмирала после блистательной победы под Алжиром. И еще я преподнес старику шелковый кошель с сотней золотых монет в качестве вознаграждения за труды и хлопоты, которые доставило Пири-реису изменение карт, связанное со строительством портовых сооружений в Алжире.

Секстантам Пири-реис обрадовался, как ребенок – игрушке. Он любовно гладил их и говорил, что ему хорошо известны эти новые навигационные инструменты, которыми испанские и португальские мореплаватели пользуются в неизведанных водах далеких океанов. Старик сразу же дал мне десять золотых дукатов из кошеля, подаренного ему Хайр-эд-Дином, чтобы я смог снять в Стамбуле подобающее жилье. И вскоре мы углубились в изучение его великой книги.

Несмотря на амбиции флотоводца, я с первого взгляда понял, что Пири-реис – человек не военный. Но я сразу отметил и его глубокие познания в области астрономии и географии. Был он также большим знатоком морей. Я снискал его расположение, внимательно слушая, как он читает про Средиземное море по своему морскому атласу, который сам называл делом всей жизни и возлюбленным детищем своим. Не зная, какую работу можно мне доверить, он предпочитал читать мне свои труды. Тем не менее я покинул его с приятным чувством, что первый шаг на пути к вершинам уже сделан.

В голубых сумерках я шагал мимо развалин огромного дворца византийских василевсов, где мусульманские бедняки все еще рылись в надежде найти сокровища. Оставив позади высокие стены сераля, я вернулся в портовый квартал, в дом, который мы снимали вместе с Абу эль-Касимом.

2

Джулия выбрала для нас и обставила вещами, привезенными из Алжира, две внутренние комнаты в этом доме. Из-за занавески на зарешеченном окне она могла незаметно наблюдать за улицей. Вскоре Джулия познакомилась с соседками, которые тут же надавали ей массу полезных советов насчет покупок и всяких хозяйственных дел, а также объяснили, как должна вести себя женщина в большом городе.

Когда я вернулся домой, во всех комнатах горели светильники, а Джулия, выбежав мне навстречу, горячо обняла меня и немедленно стала рассказывать о своих многочисленных приобретениях.

Абу эль-Касим тоже вышел из своей комнаты, запахивая полы слишком широкого халата и дергая себя за реденькую бороденку. Указав на Джулию, наш бывший господин и повелитель многозначительно постучал пальцем себя по лбу.

В свете ламп наше новое жилище показалось мне сказочным дворцом, но все же я немного огорчился, узнав, что из всего нашего состояния у Джулии осталась лишь горстка мелких монет. Когда же я стал упрекать ее и бранить за расточительность и решительно отказался купить евнуха, который по здешней моде сопровождал бы свою госпожу на базар, Джулия разрыдалась и стала жаловаться на свою горькую судьбу; жена моя называла себя самой несчастной женщиной на свете, ибо никто не понимает и не ценит того, что она делает исключительно из лучших побуждений. Увидев, что она искренне оплакивает свои несбывшиеся мечты, я попытался успокоить ее, сел рядом, обнял и рассказал, как удачно прошел мой первый визит к Пири-реису. Джулия выслушала меня и, не веря собственным ушам, отерла слезы и уставилась на меня с таким изумленным видом, что я даже не смог рассердиться. Она быстро пришла в себя и принялась ругать меня за то, что я удовлетворился столь мизерным вознаграждением, несмотря на покровительство самого великого визиря. Вот тогда-то я наконец разозлился всерьез. Сухо заметив, что я, мол, не заставлял ее выходить за меня замуж, я предложил Джулии немедленно развестись, уплатив кади положенную в таких случаях небольшую сумму. Потом она сможет более пристально осмотреться вокруг своими разноцветными глазами – и, несомненно, устроится в Стамбуле лучше, чем я.

Конечно же, я поступил жестоко, напомнив ей о ее недостатке, и Джулия сразу же погрустнела и опечалилась. Горько рыдая, она заявила, что любит меня, хотя и не понимает, как могла привязаться к такому растяпе, лишенному вдобавок даже намека на честолюбие.

В конце концов мы оба расплакались, поцеловались, и тогда Абу эль-Касим решил, что ему пора оставить нас одних. Вскоре мы и в самом деле в полном согласии обдумывали с Джулией, как бы нам получше обустроить нашу жизнь, имея двенадцать монет в день. Пожалев Джулию, я решил хоть чем-то порадовать ее и обещал купить ей парочку породистых кошек, которыми любили в ту пору хвастаться модницы Стамбула.

Таким вот образом в нашем новом доме вновь воцарились мир и согласие.

Вечером к нам пришел Антти. Лицо его раскраснелось от пива. Он рассказал, что командир султанской артиллерии благосклонно принял его, разрешил поцеловать руку и расспросил обо всем, что касается императорских полевых и осадных орудий. Потом паша предложил Антти стать главой литейщиков пушек и назначил ему плату в размере двенадцати серебряных монет в день. И вот на следующий день моему брату предстояло перебраться со всеми пожитками в арсенал, который из-за военных тайн без разрешения покидать было нельзя.

Я очень обрадовался, когда узнал, что Антти назначили такое же жалованье, как и мне, ибо понял, что был совершенно прав: сумма определялась заранее, и не стоило ни возмущаться, ни возражать, как этого требовала Джулия. Правда, мне стало немного обидно, что неженатый и необразованный Антти будет получать столько же денег, сколько и я; однако я не завидовал успеху брата, прекрасно понимая, что и у меня нет повода сетовать на собственную судьбу.

Вот так мы обосновались в Стамбуле и жили в этом городе до самой весны.

За время совместной жизни с Джулией я приобрел больше опыта, чем за все годы моих скитаний. Иногда, вспоминая свою первую жену Барбару, я сознавал, что по сравнению с Джулией она была женщиной простой, всем довольной, всегда счастливой и мечтавшей лишь о том, чтобы мы жили тихо и мирно, как мышки в норке. Джулия же не боялась превратностей судьбы и трудностей повседневной жизни и не стремилась к тишине и покою. От бездействия она страдала, словно от болезни, и, чтобы удовлетворить свою вечную жажду перемен, придумывала всякие безумства. Взвесив все за и против, она была уверена, что, действуя из лучших побуждений, никому не наносит вреда. А когда я упрекал ее в расточительности – ибо тем кончались все ее затеи, – она хитро изворачивалась или язвительно и сердито возражала мне, пытаясь убедить меня, что действует нам во благо и исключительно в наших интересах.

Обычно наши ссоры кончались тем, что я просил у нее прощения, заверяя, что она самая лучшая, самая заботливая жена на свете и, разумеется, гораздо умнее меня. Однако мои слова все чаще звучали равнодушно, и сердце мое оставалось холодным. Да, я унижался перед Джулией, ибо тело мое жаждало близости с ней, не в силах больше отказываться от велений плоти. Однако между мной и Джулией ширилась незримая пропасть, и иногда, устав от ссор, я выходил во двор и садился отдохнуть под прохладным турецким небом. И лишь верный Раэль, свернувшись калачиком у меня на коленях, согревал меня и утешал в моем одиночестве и печали. В такие минуты я чувствовал себя чужаком в этом огромном мире и размышлял о том, для каких еще удивительных дел могу понадобиться Всевышнему.

3

Как гадалка Джулия не добилась ожидаемого успеха, и этим частично объяснялись ее плохое настроение и приступы раздражительности. Соседки вежливо хлопали в ладоши, восхищаясь ее талантом и с удовольствием лакомясь сладостями, которыми Джулия угощала их в мое отсутствие, но ворожба не приносила ей никакого дохода.

Все дело в том, что в городе султана давно обосновалось неисчислимое множество самых разных прорицателей всех рас и верований, в том числе и настоящих ведьм и колдунов, и новоявленной гадалке соперничать с ними было очень трудно. Несмотря на громкие дифирамбы, которые пел Джулии на базаре Абу эль-Касим, сам он не внушал людям доверия. Потому-то нам и показалось, что все двери опять захлопнулись перед нами в этом загадочном городе, где успех нельзя было объяснить никакой логикой, а человеческие судьбы решались лишь по воле случая или чьего-то каприза.

Однако, сам того не сознавая, я довольно быстро приспособился к жизни в городе Османов, перенял нравы и обычаи горожан, так что вскоре стал для всех своим человеком. Всегда обучаясь языкам без особого труда, я с такой же легкостью менял свое обличье и приноравливался к новым обстоятельствам. Мои отношения с Пири-реисом и его ветеранами, а также с писарями и картографами складывались как нельзя лучше, и время от времени мне уже поручали выполнять несложную работу в библиотеке сераля, где разные ученые ежедневно переводили и переписывали старые манускрипты. Однако среди этих ученых мужей я не встретил никого, кто стал бы моим другом.

Как-то в пятницу я издали увидел султана: в окружении роскошной свиты и отрядов лучников он направлялся в великую мечеть, воздвигнутую его отцом. Любой из его подданных, даже самый бедный, мог тогда на конце длинного шеста подать владыке жалобу, и многие из этих прошений Сулейман читал лично, а Диван поручал соответствующему учреждению срочно исполнить решение султана.

Чем больше я думал об этой огромной державе, собранной Османами из маленьких кусочков и объединяющей теперь в своих границах множество разных народов, даже названия которых были мне неизвестны, тем больше удивлялся и восхищался я системой управления этой страной, умением султана сохранить целостность государства и обеспечить подданным безопасность и благополучие. Страной правили на основании законов более мягких и справедливых, чем в христианских государствах, а налоги были столь низкими, что не шли ни в какое сравнение с поборами, которыми христианские владыки душили своих подданных. Терпимость же, которую Османы проявляли к другим религиям, была для меня чем-то неожиданным и необъяснимым, ибо нигде не видел я ничего подобного: здесь никого не притесняли, уважая любое вероисповедание, и косо смотрели, пожалуй, лишь на персидских шиитов[42], которых считали еретиками ислама.

Великая Порта в самом деле была пристанищем всех народов, ибо даже профессиональные воины янычары – ядро султанской армии – были сыновьями христиан, воспитанными турками. Высокие государственные посты тоже занимали люди разных рас. Все они были рабами султана, лишь ему одному обязанными своим возвышением и головой отвечавшими за исполнение его приказов. Султан наделил их огромной властью, однако неподкупные султанские надзиратели постоянно разъезжали по всем уголкам страны, принимая жалобы от жителей даже самых отдаленных деревень, и таким образом заставляли правителей провинций держаться в рамках, определенных султаном и законом.

Моя участь зависела теперь от судьбы этого государства, от его неудач и побед. И я сознательно пошел на это. Поначалу, правда, я видел все в розовом свете; однако вскоре, оглядевшись вокруг, я понял, что идет подготовка к великому военному походу, и мне, человеку мирному и вовсе не мстительному, все же было интересно, что предпримут в Вене, поскольку там не могли рассчитывать на действенную помощь императора.

Когда мы с Джулией обсуждали вопросы большой политики и дела в серале, она предостерегала меня, умоляя не слишком полагаться на благосклонность великого визиря Ибрагима, и язвительно спрашивала, много ли я уже получил от его щедрот. От наших соседок и от женщин, с которыми Джулия встречалась в бане, она наслушалась сплетен из сераля и знала, что любимица султана, русская невольница Хуррем, родила ему уже троих сыновей. Эта молодая и всегда веселая женщина до такой степени завладела сердцем своего господина, что он даже не смотрел на других красавиц и довольно грубо обошелся с матерью своего первородного сына, услав ее с глаз долой. Вот и приходится иноземным послам одаривать султаншу низкого происхождения, которую они зовут Роксоланой. Все пытаются угодить ей, завоевать ее расположение, султан же в страсти своей исполняет любые ее желания. Завистницы в гареме уже шепчутся по углам о чарах и колдовстве. Джулия же сказала:

– Визири меняются, а власть женщины над мужчиной – вечна, и влияние красавицы сильнее уговоров лучшего друга. Если бы мне удалось снискать милость султанши Хуррем, я бы непременно сумела добиться для нас обоих куда больше того, что дает тебе покровительство великого визиря.

Я смеялся над ее наивной болтовней, однако серьезно предостерег ее:

– Говори тише, женщина, в городе султана у стен есть уши, а у колонн – глаза. И ты ошибаешься, дорогая, ибо ничто в мире не бывает столь мимолетным, как страсть и любовное наслаждение, так похожие на упоение вином. Нет, Джулия, в большой политике нет места женщине, и нельзя строить будущее, подчиняясь капризам наложницы из гарема!

Джулия съязвила в ответ:

– Очень поучительно знать, что ты считаешь любовь и страсть мимолетным упоением. Уверяю тебя, я прекрасно все запомнила. Но, возможно, не все мужчины столь переменчивы, и это касается лишь тебя.

Несколько дней спустя султан, восседая верхом на лошади, провел Диван, во время которого, согласно старинному обычаю Османов, обсуждались вопросы войны и мира. В торжественной обстановке султан назначил великого визиря Ибрагима сераскером[43] всей турецкой армии, сделав его вторым после себя человеком в государстве и пожаловав ему в знак своей милости, кроме множества богатых даров, семь бунчуков, вместо прежних четырех, а также знамена – белое, зеленое, желтое, два красных и два полосатых, – которые отныне всегда надлежит носить впереди Ибрагима. Кроме всего прочего, сераскеру назначили жалованье в размере десяти тысяч монет в день: в десять раз больше, чем получал до сих пор высший военачальник – ага янычар. Я, естественно, радовался такому возвышению человека, на благосклонность которого уповал, и сказал об этом Джулии, но она не согласилась со мной.

– Поступай, как знаешь, Микаэль, – сказала она. – Я не могу запретить тебе доверять великому визирю, который, конечно же, довольно часто вспоминает о своем подопечном. Однако позволь мне самой попытать счастья в другом месте и в более подходящее время.

Через три дня султан освободил послов короля Фердинанда и, призвав их к себе, одарил каждого кошелем золота. Это была компенсация за все невзгоды, которые им пришлось сносить в неволе. Потом говорили, будто султан сказал по этому случаю:

– Передайте от меня наилучшие пожелания вашему повелителю и сообщите ему, что он еще не знает, сколько выгод несет ему наша дружба, а также стремление помогать друг другу. Однако вскоре он это поймет, ибо я собираюсь собственноручно дать ему все, что он пожелает. Итак, предупредите его, дабы успел он надлежащим образом подготовиться к нашей встрече.

На что генерал короля Фердинанда якобы нескладно ответил, что его государь с великой радостью примет султана, если визит будет дружеским, но сурово встретит Сулеймана, если у владыки мусульман возникнут враждебные намерения. Таким образом была объявлена война. Однако как официальные, так и тайные представители христианских стран в Стамбуле отправили своим монархам срочные сообщения о войне еще тогда, когда узнали, что на сей раз по старинному обычаю Диван проводили, восседая на лошадях.

4

Весна приближалась семимильными шагами, и обильные дожди омывали землю. С каждым днем становилось все теплее, а среди светлой молодой зелени появились красные, желтые и белые тюльпаны, образуя разноцветное море у подножия мощных городских стен.

Сераскер уже объявил сбор войск, а султан с янычарами по старинному обычаю присоединится к нему несколько позже. Однако ежедневно, по заранее составленному плану, в сторону границы отправлялись возы с провизией и боеприпасами, шагали воинские отряды; на скрипучем передке орудия вместе с другими султанскими пушкарями двинулся на войну и мой брат Антти. Он снова держал путь в Венгрию, но на этот раз ему предстояло сражаться в рядах мусульман, а не против них. Ко всей этой военной затее Антти относился с некоторым скептицизмом и еще до отъезда строил догадки насчет того, как турецкие военачальники представляют себе перевозку тяжелых орудий по болотистым, вязким дорогам, через полноводные весенние реки; впрочем, он подозревал, что мусульмане, должно быть, продумали, как это сделать, раз выступили в поход, несмотря на плохую погоду.

Картографов Пири-реиса тоже охватило необычное возбуждение, ибо к войне готовился и флот, принимая на себя охрану черноморских и греческих побережий. По разным делам меня теперь часто отправляли в арсенал, во внешний двор сераля, и именно во время одного из таких посещений султанского дворца мне улыбнулось счастье – слишком уж неожиданное и поразительное, чтобы я усомнился в предопределенности человеческой судьбы.

После долгих дождей день этот выдался особенно прекрасным и солнечным. Я сидел во Дворе Мира и ждал – что и было главной обязанностью посланца Пири-реиса, каковым я являлся в это время. Я уже успел привыкнуть к разнообразным пестрым одеждам слуг и больше не глазел удивленно по сторонам, словно новичок, впервые попавший в сераль. Вдруг, как из-под земли, передо мной вырос незнакомый евнух с лицом, опухшим от слез, и, в отчаянии ломая руки, спросил:

– Не ты ли тот раб Хайр-эд-Дина, который принес обезьянку? Только ты можешь спасти меня от страшного наказания. Иди со мной поскорее, я попрошу агу провести тебя в Райский Сад, чтобы ты снял обезьянку с дерева. Она всю ночь просидела на верхушке платана и никому не дается в руки.

– Не могу же я бросить важные дела ради игры с мартышкой! – серьезно возразил я.

– Ты с ума сошел! – в страшном возбуждении воскликнул евнух. – Нет ничего важнее, чем утешить принца Джехангира, и всем придется плохо, если он будет грустить и плакать.

– Возможно, обезьянка Коко вспомнит меня, – согласно кивнул я, – я ведь заботился о ней и лечил от морской болезни во время путешествия на корабле. Если не меня, так моего песика Раэля она уж точно признает.

Раэль, свернувшись калачиком у моих ног, грелся на солнышке, но, услышав имя Коко, тут же навострил уши и приподнял голову. Вскочив на ноги, мы оба поспешили вслед за евнухом, миновали второй и третий дворы, где нас сразу окружили другие евнухи, ударами в маленькие барабанчики предупреждая женщин о появлении чужака, ибо мы вступали в последний внутренний двор сераля, где находились покои султана и его гарем.

Вскоре мы очутились перед бронзовыми воротами сада, у которых нас уже ожидал кислар-ага – управитель гарема и начальник султанских евнухов. Человек этот напрасно пытался скрыть свое беспокойство. Я бросился перед ним на колени, он же приказал стражникам немедленно пропустить меня в сад гарема. Вход в гарем без позволения грозил неминуемой смертью каждому, кто не был евнухом, и даже врач должен был иметь личное разрешение султана на посещение этой части дворца.

Евнухи бегом вели меня по извилистым, посыпанным желтым песком дорожкам сада, беспрерывно колотя в барабанчики и запрещая мне смотреть по сторонам. В конце концов мы остановились у огромного платана. Несколько евнухов напрасно старалось вскарабкаться на дерево и снять оттуда обезьянку, которая руками, ногами и даже хвостом уцепилась за ветку на самой верхушке. Евнухи визгливо звали ее, сманивая вниз и постоянно напоминая друг другу об осторожности. Они боялись напугать зверька – а то вдруг он свалится и разобьется.

В тот самый миг, когда мы подошли к дереву, один из евнухов потерял равновесие, сорвался, с громким воплем рухнул на землю и потерял сознание. Этот весьма неприятный случай вызвал неожиданный взрыв хохота у трех красиво одетых мальчиков восьми-одиннадцати лет, которые наблюдали за происходящим. Четвертый же, мальчик лет пяти, тихонько всхлипывал, крепко обнимая за шею мужчину в роскошном, расшитом золотом халате. Человек, державший малыша на руках, пытался утешить его. К своему несказанному изумлению я узнал султана Сулеймана.

В саду царила суматоха. Под платаном валялись толстые веревки, к стволу прислонили несколько лестниц, а лужицы вокруг дерева красноречиво свидетельствовали о том, что обезьянку поливали водой, пытаясь таким образом согнать вниз. Уже издали я заметил, что мартышка нездорова: тихонько и жалобно попискивая, она судорожно цеплялась за ветку.

Я упал на колени перед султаном и коснулся лбом земли, а управитель гарема, низко кланяясь, предложил отправить меня на дерево за обезьянкой, в случае же неудачи – просто казнить, и все тут. Тогда можно будет считать, что то жалкое создание, которым я являюсь, словно и не побывало в гареме и не оскверняло своим взглядом и присутствием места пребывания жен повелителя. Эти жестокие слова так обидели меня, что я немедленно вскочил на ноги и сказал:

– Не я просил приводить меня сюда, а ты со слезами умолял меня об этом. Однако я готов принять смерть ради того, чтобы порадовать владыку правоверных. Ты же вели спуститься вниз всем этим безмозглым евнухам, которые лишь пугают несчастного зверька. Прогони и тех, кто стоит под деревом и запрети барабанить и шуметь. Потом принеси мне немного сладких фруктов, чтобы я мог приманить мартышку.

Кислар-ага гордо выпрямился и в ярости закричал:

– Как ты смеешь говорить со мной таким тоном, нищий раб?! Ты никогда не сможешь привлечь ее фруктами, мы уже пытались с самого утра, но у нас ничего не получилось.

Султан Сулейман жестом приказал ему замолчать и резко распорядился:

– Вели людям немедленно спуститься вниз и убери всех отсюда! И сам тоже уходи!

Евнухи тут же исчезли, словно растворившись в воздухе, и под платаном воцарилась тишина. Малыш на руках у султана тоже перестал рыдать, и лишь тихенький, жалобный писк обезьянки нарушал тишину.

Не смея обратиться к султану, я повернулся к его старшему сыну и сказал:

– О, благородный принц Мустафа! Обезьянка заболела, потому и убежала на дерево. Я попытаюсь приманить ее, может, она вспомнит меня или мою собачку.

Красивый смуглокожий мальчик гордо кивнул в знак согласия, а я опустился на землю, скрестил ноги, обнял Раэля и тихо позвал:

– Коко! Коко! Коко!

Раэль смотрел своим единственным глазом на верхушку платана и тихонько скулил, призывая обезьянку поиграть с ним. Вскоре мартышка сползла по ветке чуть ниже, чтобы лучше видеть, а потом, вдруг решившись, быстро скользнув вниз по стволу, прыгнула мне на плечо, обхватила ручонками мою шею и прижалась пушистой белой щечкой к моему лицу. Ее тщедушное тельце вздрагивало в лихорадке, но, несмотря на недуг, она протянула ручку к Раэлю и дернула его за ухо, как делала это на корабле. Вскоре Коко принялась играть с собачкой, позабыв о плохом самочувствии. Внезапно острый приступ кашля заставил ее прервать игру, и мартышка в изнеможении прильнула к моей груди. Слезы застилали ей глаза, струйками стекали по морщинистому личику, а в перерывах между приступами кашля она издавала душераздирающие стоны, словно жалуясь на боль и свое одиночество.

Принцы подошли, чтобы погладить ее, и к моему великому удивлению султан тоже шагнул к нам, расстелил на земле полу своего роскошного халата и присел рядом со мной, давая возможность принцу Джехангиру погладить его любимицу. Потом султан обратился ко мне:

– Ты, видимо, хороший человек, раз звери доверяют тебе. Обезьянка больна, не так ли?

И я ответил ему:

– Я изучал медицину как в христианских, так и в мусульманских землях, и знаю, что у несчастной мартышки сильная лихорадка. Если она умрет, значит, такова воля Аллаха. Она явно не переносит здешний климат, а ночь на дереве еще усугубила ее состояние. Думаю, она сбежала, чтобы умереть в одиночестве, подальше от людей.

Принц Мустафа резко возразил мне:

– Поскольку обезьянка – любимица моего брата Джехангира, она жила в теплом помещении, и ее хорошо одевали. Раб, повинный в ее болезни, ответит за халатность собственной головой.

Я спокойно ответил мальчику:

– Никто не виноват в болезни обезьянки, ибо все мартышки с трудом приспосабливаются к жизни в чужих странах. Прежде всего они простужаются, и не обязательно потому, что плохо одеты. Если Коко, к великому огорчению принца Джехангира, все же умрет, значит – такова воля Аллах, и не нам на то роптать. Но я приготовлю лекарство от кашля, чтобы облегчить страдания бедной обезьянки.

Султан спросил:

– Ты в самом деле собираешься дать лекарство несчастному зверьку, несмотря на то, что большинство лекарей считает ниже своего достоинства заниматься здоровьем животных? Пророк тоже сострадал всем Божьим тварям, ибо многие из них лучше людей. И мне трудно безучастно взирать на мучения Коко, но во дворце моем много людей, умеющих исцелять животных, и я не нуждаюсь в твоей помощи. Селим, подай ему одежду для обезьянки, а ты, Махмуд, ее ошейник. Ты же, Микаэль, одень мартышку и застегни у нее на шее ошейник, а потом оставь нас одних!

Выполнив приказ султана, я собрался было уходить, но обезьянка внезапно словно обезумела: она стала яростно отбиваться, кусать мальчиков, пока не вырвалась у них из рук, не прыгнула мне на плечо и не прильнула к моей груди. Только в моих объятиях она наконец притихла.

Султан оказался в затруднительном положении. Он вынужден был опустить ребенка на землю, и малыш, снова всхлипывая, подошел ко мне, чтобы приласкать обезьянку. Лишь тогда я заметил, что у мальчика искривлена ступня, а под шелковым одеянием уже обозначился горб. Бледное, с желтоватым оттенком личико малыша напоминало мордочку обезьянки, к тому же ребенок задыхался от еле сдерживаемых рыданий. Селим, третий из старших принцев, вдруг прижал пальцы к вискам, сел и громко вскричал, что теряет сознание. Султан повернулся к сыновьям и повелительным тоном проговорил:

– Мустафа! Махмуд! Немедленно унесите отсюда Джехангира и уведите этого человека – пусть он позаботится об обезьянке! Пришлите ко мне кислар-агу и позовите лекарей!

Он велел мне удалиться, видимо, полагая, что маленькие принцы поведут меня из сада в свои собственные покои во внутреннем дворе, но они не поняли отца и отвели меня в комнату принца Джехангира, который все еще жил вместе с матерью, султаншей Хуррем. Вот таким-то образом, ничего не подозревая, я совершил страшнейшее преступление. Хоть я и правда немного удивлялся, видя вокруг одних лишь женщин с открытыми лицами, все же не понимал, где нахожусь, и приказал служанкам принести горячего молока для больной мартышки. Тем временем Раэль уже носился по комнате, в которой находилась позолоченная клетка обезьянки; пока песик обнюхивал все углы, маленький Джехангир, рыдая, как любой ребенок, бросился на поиски матери.

Значительно позже я узнал, что принц Селим, который остался с отцом в саду, страдал падучей, а султан, пытаясь скрыть от меня болезнь сына и опасаясь, что лишние переживания с обезьянкой вызовут у ребенка припадок, отослал меня со старшими сыновьями.

Принц Мустафа, старший из мальчиков, был сыном кавказской пленницы, которую султан удалил из гарема, полюбив Хуррем. Молодой принц, сводный брат Джехангира, видимо, счел единственно верным решением отвести меня вместе с обезьянкой в комнату маленького брата.

А я, хоть и не знал, где нахожусь, пережил страшное потрясение, когда внезапно услышал звонкий смех и увидел женщину в дорогих одеждах, без вуали на лице, в искрящейся от множества бриллиантов золотой сетке на волосах, с маленьким принцем Джехангиром на руках. Немедленно упав перед ней на колени, я склонился до самой земли, закрывая лицо руками, и лишь сквозь пальцы посмел взглянуть на нее, не в состоянии побороть охватившего меня любопытства. Наконец-то я понял, что жить мне осталось совсем недолго, поскольку я вошел в святая святых – личные покои любимицы султана.

Тут справедливости ради я должен отметить: в первую минуту я почувствовал огромное разочарование. Дело в том, что я надеялся увидеть женщину ослепительной красоты, а она оказалась довольно рослой, полноватой, все еще молодой, но не слишком красивой: лицо у нее было круглым, а нос – отнюдь не благородной формы. Однако необыкновенно живое лицо Хуррем озаряла восхитительная улыбка, в которой и крылась тайна знаменитого очарования султанши.

Внезапно я обнаружил, что в голубых глазах Хуррем нет той радости, которая сияла на ее лице. Во взгляде женщины мелькали холодные искры, когда она смотрела на принца Мустафу.

Мустафа, низко склонившись перед ней, сообщил, что по приказу султана привел меня сюда, чтобы я лечил больную обезьянку и приготовил для нее лекарство от кашля. Мой маленький песик встал перед султаншей на задние лапки и начал так весело и забавно подпрыгивать и ластиться к ней, что даже заплаканный Джехангир тихонько засмеялся и принялся кормить его лакомствами, которые тут же принесли служанки. Мне тем временем удалось заставить мартышку выпить немножко теплого молока. Но и теперь больная Коко ни за что не хотела отпустить меня, хотя и пыталась другой ручкой схватить за ухо Раэля.

Султанша Хуррем заговорила со мной на турецком языке:

– Кто ты, и разве такое возможно, чтобы у евнуха была борода и он к тому же умел готовить лекарства для обезьян?

Мартышка, сидя у меня на шее, пыталась сорвать с моей головы тюрбан, когда я, касаясь лбом пола, отвечал султанше:

– О госпожа! Я ни на миг не посмел взглянуть на тебя. Защити меня ради моей собачки и больной обезьянки, ибо я вовсе не евнух. Нет моей вины в том, что я оказался здесь. Меня привели сюда спасать мартышку, и я не понимаю, каким чудесным образом очутился я рядом с красивейшей женщиной мира.

Смеясь, она ответила:

– Подними голову и взгляни на меня, раз ты уже попал сюда, бедняга. Ты вызвал улыбку на лице моего сына Джехангира, который полюбил твою собаку. Кислар-ага, управитель гарема, непременно вскоре получит шелковую удавку за свой недосмотр, так что не переживай – ты окажешься в хорошей компании. Принца же Мустафу следует пожурить за безрассудный поступок.

Я пребывал в глубоком отчаянии, поэтому покорно согласился:

– Если такова воля Аллаха, я безропотно приму смерть. Однако сначала позволь мне, повелительница, подарить моего песика принцу Джехангиру, если сын твой в самом деле полюбил Раэля. Потом я все же исполню приказ султана и приготовлю лекарство для умирающей обезьянки, чтобы хоть немного облегчить ее страдания. Поверь, я не совершал преступления и без злого умысла очутился здесь. А твоя красота не может вызвать у меня ни дурных мыслей, ни тем более страстных желаний, ибо разве человек столь низкого происхождения, как я, посмеет поднять на тебя глаза?

В тот самый миг у обезьянки начался острый приступ кашля, а когда я взял ее на руки, то увидел у нее на губах кровавую пену. Я осторожно отнес зверька в клетку и положил на мягкую подушечку, а мой Раэль присел рядом с Коко. Принц Джехангир выскользнул из материнских объятий и тоже устроился рядом с клеткой на своей подушке, скрестив по-турецки ноги, и грустными глазами познавшего страдания ребенка смотрел на несчастную мартышку.

Быстро прочитав первую суру Корана, я сказал:

– Принц Джехангир! Мой песик – самая умная собака в мире. Я оставляю Раэля тебе в наследство, отправляясь на встречу с Тем, Кто вправе прервать все узы дружбы и велеть замолчать голосу радости. Позаботься о Раэле и стань для него хорошим господином. И тогда Аллах непременно благословит тебя.

Я сказал так, поскольку был совершенно уверен, что скоро умру от рук безмолвных палачей, которые по приказу управителя гарема уже ждут меня у выхода. И не знаю, что случилось бы со мной, если бы принц Мустафа, вовсе не заботясь о моей грустной судьбе, вдруг не позвал брата, подпрыгивая на месте от возбуждения и любопытства:

– Вот и прекрасное развлечение! Пойдем за ним, чтобы посмотреть, как это происходит. Мой отец, султан, оставил этого человека на мое попечение. Я, разумеется, не могу спасти ему жизнь, так хоть полюбуюсь на его смерть, ибо – несмотря на то, что я старший сын султана, – до сих пор почти не видел казней. Пойдем со мной, Махмуд!

Улыбка погасла на лице султанши Хуррем, а ее глаза мгновенно превратились в голубые льдинки, словно ангел смерти вдруг пролетел по комнате. Возможно, в минуту страшной опасности ум мой стал очень обостренным и восприимчивым, ибо я внезапно понял, что у султана уже слишком много сыновей, и Мустафа, вступив на престол после смерти отца, велит безжалостно казнить своих братьев. Султанше Хуррем не понравилось, что Мустафа столь откровенно и вызывающе похваляется своим первородством, и она решила спасти меня. Поэтому она сказала:

– Мустафа! Махмуд! Позовите ко мне управителя гарема! Пусть немедленно явится сюда, иначе же будет жестоко наказан!

Мальчики, недовольные, что их лишили славного развлечения, отправились за кислар-агой, а Хуррем обратилась ко мне:

– Кто ты и чем занимаешься? Надеюсь, я не пожалею, что заступилась за бесчестного человека?

Я вкратце рассказал ей, что странствовал по многим землям, пока не принял ислама; тогда-то владыка Алжира, Хайр-эд-Дин, вместе с другими ценными дарами и прислал меня великому султану, чтобы я, как раб, верно служил ему. Тут как раз прибежал перепуганный управитель гарема и, упав на колени перед султаншей, возбужденно проговорил:

– О повелительница! Я не понимаю, как случилось, что этот жалкий человек проник сюда, но четверо безмолвных уже ждут у бронзовых ворот, чтобы набросить шелковые удавки на шею наглого раба. Все свершится в глубокой тайне, и владыке всех народов не обязательно знать об этом.

Он исподлобья кинул на меня яростный взгляд, но султанша промолвила:

– Этому рабу султан велел лечить обезьянку принца Джехангира. Тебе следует позаботиться, чтобы ему выдали любые снадобья, каких он потребует. Потом приведешь его обратно ко мне целым и невредимым. Все должно быть, как я говорю, разве что султан прикажет иначе.

Управителю гарема пришлось подчиниться, и он, не спуская с меня глаз, вместе с двумя крепкими евнухами вывел меня из сада. Все время понося и проклиная меня, этот человек неотступно следовал за мной до самой аптеки во внешнем дворе сераля, где султанский врач-еврей быстро приготовил по моему рецепту лекарство от кашля.

Присутствие кислар-аги, который лично сопровождал меня, вызвало у еврея явную зависть, и лекарь, не сдержавшись, язвительно спросил, какой университет я закончил и где получил ученую степень доктора медицины. Поскольку всем было известно, что султанские медики набирались из числа лучших врачей в мире и поэтому не очень-то жаловали соперников, опасаясь за свои доходы, я покорно объяснил, что лечу лишь больное животное, а вовсе не человека. И несмотря на то, что я изучал медицинские науки под руководством самых знаменитых мудрецов, продолжал я, мне так никогда и не удалось получить степень доктора.

Услышав эти слова, кислар-ага вдруг схватился за голову и воскликнул:

– О Аллах! Повтори, где ты учился и получил диплом. Если ты врач, ты, конечно же, можешь лечить и женщин в гареме, и их детей, разумеется, в присутствии евнухов и по приказу султана.

Таким образом управитель гарема дал мне понять, как лучше соврать; ведь мне стоило лишь назвать любой более или менее известный университет и просто-напросто заявить, что, попав в плен к мусульманам, я в своих скитаниях потерял диплом врача. Однако, прибегнув к спасительной лжи, я Пал бы в глазах кислар-аги, став человеком, которому нельзя доверять; все это усугубило бы подозрительность, с которой управитель гарема относился ко мне. Поэтому, мгновенно все обдумав и взвесив, я торопливо ответил:

– Нет, нет! Аллах свидетель, что я человек честный и никогда не воспользуюсь ложью, даже ради спасения собственной жизни. Как только я дам лекарство обезьянке, ты сможешь отрезать мне голову, благородный ага. У меня нет диплома медика!

Управитель гарема, не веря собственным ушам, в недоумении уставился на меня своими заплывшими глазками. Затем он повернулся к лекарю и сказал:

– Этот человек, кажется, совсем лишился разума, и ко всему прочему его проклял Аллах, ибо он отказывается от самой невинной лжи, дабы спасти себя, а меня избавить от неприятностей.

Но я упорствовал, настаивая на своем:

– Нет, нет! Я не могу лгать!

Тогда лекарь в задумчивости погладил свою бороду, взглянул на меня с любопытством, улыбнулся и изрек:

– В самом деле, этот человек еще не врач, но в любой момент может им стать. Ему лишь требуется получить диплом с печатью медресе и подписями трех ученых медиков.

Это заявление польстило моему самолюбию, поскольку я, видимо, произвел на лекаря Соломона впечатление человека, сведущего в медицинских науках. Я же вовсе не был уверен, что смогу выдержать экзамен в медресе, в чем сразу и признался.

– Не думаю, – сказал я, – что, обладая столь ничтожными знаниями, смогу достойно предстать перед учеными медиками. К тому же я знаю лишь латинские тексты, арабские же мне неизвестны.

Однако Соломон, лукаво взглянув на меня, ответил:

– Ты ведь знаешь суры и молитвы, а твой тюрбан свидетельствует о том, что ты набожный мусульманин. К тому же, если благородный управитель гарема, высокопоставленный султанский чиновник, замолвит за тебя словечко в медресе, я не сомневаюсь, что тебе там разрешат – в виде исключения, конечно, – воспользоваться услугами толмача, раз уж ты не овладел пока в полной мере арабским языком. Я же как твой толмач приложу все усилия, чтобы наилучшим образом перевести все, что ты ответишь на вопросы мудрецов, дабы выказать твои глубокие познания в области медицины.

Его предложение полностью отвечало моим самым сокровенным мечтам, и с моей стороны было бы безумием отказываться от его помощи, ибо титул султанского лекаря не имел цены. Поэтому я поспешно ответил:

– Я согласен, но лишь потому, что хочу избавить благородного агу от неприятностей. Кстати, я вынужден признать, что человек я бедный и вряд ли смогу заплатить писцам и ученым медресе за печати и подписи.

Соломон, потирая желтые руки, сказал:

– Ни о чем не беспокойся. Я с удовольствием оплачу все расходы, ты же как мой почтенный коллега передашь мне половину вознаграждения, которое получишь за лечение обезьянки. Я, конечно же, в любом случае останусь в убытке, но во имя Милосердного, клянусь, стоит ведь причислить к моим добрым делам и этот благородный поступок.

Управитель гарема воскликнул:

– Да благословит тебя Аллах, Соломон! Уже сегодня идешь ты по пути истинному, хоть ты и неверный. Если без лишних разговоров и в полной тайне ты устроишь так, что этот раб получит диплом лекаря, подтвержденный учеными медресе, всегда можешь рассчитывать на мою благосклонность.

Кислар-ага вручил лекарю свой перстень, приставил для охраны молодого евнуха, и Соломон, подобрав длинные полы своего халата, вскарабкался на мула и отправился в медресе, чтобы поговорить с учеными медиками. Мне же управитель гарема приказал вернуться в сопровождении стражи в покои султанши Хуррем и позаботиться о больной обезьянке.

Маленький принц Джехангир все еще сидел у ее постельки, подперев голову руками, и глазами, полными слез, взирал на Коко, задыхавшуюся от кашля и дрожавшую в ознобе.

Я сразу же дал мартышке успокоительное и болеутоляющее снадобье, и измученный болезнью зверек наконец забылся сном. Я бережно уложил обезьянку на подушечку в позолоченной клетке, укрыл бедняжку теплым одеяльцем и приказал Раэлю оставаться с ней, пообещав вернуться утром и осмотреть Коко. Затем в сопровождении ни на шаг не отступавших от меня евнухов я покинул покои султанши.

Когда мы оказались во внешнем дворе, евнухи провели меня в баню, искупали, размяли все мышцы, натерли благовониями и преподнесли мне новое тонкое и красивое белье и вполне приличный халат. Только я успел одеться, как послышался голос муэдзина, призывающий правоверных к вечернему намазу. В приподнятом настроении предался я благодарственным молитвам. Затем меня без промедления отвели в комнату кислар-аги, где уже ждали меня Соломон и трое ученых медиков с длинными бородами и страшно близорукими глазами.

После положенных приветствий мне предложили занять место на кожаной подушке напротив моих экзаменаторов, и Соломон произнес длинную похвальную речь в мою честь, представив меня последователем медицинской школы, основанной Моше бен-Маймуном[44] и его учениками. Мудрецы по очереди задавали мне вопросы, на которые я отвечал, неся всякую чушь по-латыни. Соломон делал вид, что внимательно слушает меня, а затем без запинки читал наизусть соответствующие отрывки из сочинений Ибн-Сины[45] и Моше бен-Маймуна.

Время от времени углубляясь в научные диспуты, медики демонстрировали собственную ученость и таким образом, проведя за приятной беседой часика два, единогласно заявили, что я достаточно сведущ в вопросах медицины, дабы получить диплом лекаря, который, кстати, заранее подготовил писарь медресе на прекрасном пергаменте. Им же осталось лишь поставить на нем свои подписи, скрепив их для пущей верности отпечатками больших пальцев.

Лекарь Соломон с благодарностью поцеловал мудрецам руки и передал каждому в награду за труд и любезность тугой кожаный мешочек. Кислар-ага с собственной кухни прислал роскошное угощение, однако Соломон, будучи евреем, отказался принять участие в трапезе. Я тоже счел необходимым поскорее удалиться, опасаясь новых вопросов, которые могли бы вдруг прийти в голову ученым медикам в отсутствие Соломона. Но вернуться в город мне запретили, и евнухи управителя гарема заперли на ключ двери комнаты, которую предоставили мне на ночь.

Утром, сразу после намаза, меня провели в покои султанши Хуррем. Принц Джехангир с мокрым от слез лицом все еще спал рядом с клеткой обезьянки. Раэль лежал, прижавшись к ножкам ребенка. Песик приветствовал меня, вяло шевельнув хвостом, взглянул на меня своим единственным глазом, но не двинулся с места.

Ночью у обезьянки открылось кровотечение, и через несколько минут после моего прихода она умерла. Что же мне оставалось делать? Я поступил так, как если бы маленький Джехангир был моим собственным сыном. Велев обрядить Коко в дорогие одежды, я в сопровождении евнухов отнес ее в сад и похоронил в наспех вырытой ямке под старым платаном. Затем я вернулся к спящему ребенку, сел рядом, скрестив ноги, и стал ждать его пробуждения.

Мальчик проснулся лишь в полдень, протирая тонкими ручками заспанные глаза. Мой песик сразу завилял хвостом, прижался к принцу и лизнул его в щечку. Джехангир грустно улыбнулся, но внезапно вспомнив про обезьянку, заглянул в клетку, которая к тому времени уже давно опустела. На лице малыша появилось выражение безмерной скорби, и я испугался, что Джехангир разрыдается, поэтому поспешно заметил:

– О благородный принц Джехангир! Ты сын великого султана и должен мужественно переносить удары, которые обрушивает на нас Тот, Кто вправе навсегда порвать узы дружбы и привязанности. Легкая смерть освободила твою обезьянку от мучений, она больше не страдает от кашля и лихорадки.

Маленький принц с глубокой печалью в глазах слушал мои слова, прижимая к груди Раэля. А я продолжал:

– Мой песик Раэль обожал твою обезьянку, но ты, потеряв сегодня свою любимицу, приобрел преданного друга, который станет верно служить тебе, хотя поначалу и будет немножко тосковать по мне, как тоскует любой верный пес по своему хозяину.

Служанки помыли и одели маленького Джехангира, затем слуги принесли множество лакомств на завтрак, но малыш наотрез отказался есть, приводя в отчаяние служанок, которые опасались наказания за нерадивость.

Мне снова пришлось вмешаться, и я сказал мальчику:

– Ты обязательно должен покормить своего нового друга и сам поесть вместе с ним, чтобы он понял, что ты его хозяин.

Джехангир недоверчиво поглядел на меня, но все же послушался, и мы оба стали кормить Раэля, в то же время подкрепляясь и сами. Служанки засмеялись и от радости захлопали в ладоши, благословляя меня именем Аллаха, ибо маленький принц, позабыв о своей печали, уплетал за обе щеки.

Позавтракав, мальчик доверчиво протянул мне ручку, и мы оба отправились в сад. Там я показал ему могилку обезьянки Коко под огромным платаном. Затем, чтобы рассеять грусть ребенка, я учил его играть с Раэлем, бросать палочки, которые песик возвращал малышу, заставлять собачку вставать на задние лапки и бежать за хозяином, что Раэль проделывал совсем как человек.

Увечье не позволило Джехангиру играть долго, он быстро устал, и я отвел его в покои матери. Затем я решил, что мне пора удалиться, дабы не возникло подозрений, будто я навязываю принцу свое общество. Уткнув морду в землю и уныло опустив хвост, мой Раэль послушно стоял рядом с принцем Джехангиром и провожал меня грустным взглядом. Я же, оказавшись опять в саду гарема, с трудом сдержал слезы, твердя себе, что у Раэля будет теперь хороший хозяин. Ведь моей верной собачке несладко жилось в обществе голубых кошек Джулии.

Евнухи снова проводили меня в покои кислар-аги, и мне пришлось ждать там много часов, пока управитель гарема не соизволил наконец принять меня. Толстый и рыхлый, как тесто, он сидел на подушке, скинув с ног туфли, и долго смотрел на меня изучающим взглядом, подперев ладонью отвисший подбородок и не произнося ни слова. Наконец он заговорил неожиданно любезным тоном:

– Ты для меня – великая загадка, я не понимаю тебя. Либо ты – честнейший из дураков, либо же напротив – человек крайне опасный и коварный, способный устраивать заговоры, разгадать которые я не в силах, хотя не раз сталкивался в жизни с подлостью и обманом. Мне уже сообщили, что ты добился благосклонности принца Джехангира, подарив ему собачку. Ты ничего не потребовал взамен и не остался в покоях нашей повелительницы ни минутой дольше, чем было необходимо, хотя и мог ожидать хорошего вознаграждения за свои услуги. Мне также говорили, что султанша Хуррем довольна тобой, ибо ты последовал ее совету и отравил эту грязную обезьяну. Но я не знаю: заступаясь за тебя перед султаном, я, возможно, буду действовать себе во вред, если вдруг окажется, что ты вынашиваешь какие-то коварные замыслы. Отзываясь же о тебе плохо, ибо именно так я о тебе и думаю, могу разозлить владыку, поскольку он очень жалеет увечного принца Джехангира и постоянно думает о благе этого ребенка. Однако какую-то награду ты все же должен получить, ибо этого требуют правила хорошего тона, – раб, который исполнил приказ своего султана и послужил ему, не может уйти из дворца с пустыми руками.

Рассеянно глядя в потолок, теребя рыхлый, отвисший, лишенный растительности подбородок и почесывая голые пятки, кислар-ага продолжал:

– Надеюсь, ты понимаешь, что размер твоего вознаграждения зависит исключительно от моего расположения к тебе, поскольку повелитель полностью мне доверяет. А я, разумеется, знаю о тебе все. Мне известно, что, прибыв в Стамбул, ты ведешь себя как подобает порядочному человеку, совершаешь намаз, соблюдаешь все религиозные обряды и не поддерживаешь тайных связей с христианами. Однако все это может быть как проявлением твоей большой хитрости и осмотрительности, так и свидетельством честности. У Пири-реиса тоже внимательно наблюдали за тобой, но никто не смог уличить тебя в копировании секретных карт. Но намекни я султану хоть словом о том, что ты раб картографов и получаешь двенадцать монет жалованья в день, тебя вознаградят соответственно твоей должности, и ты получишь не более двухсот серебряных монет. Если же я замолвлю за тебя словечко и распишу, как следует, твои способности и таланты, да еще и заявлю, что ты по досадной ошибке занимаешь столь низкое положение, может быть, тебе преподнесут горсть золота, а султан отдаст тебе новый приказ, чтобы таким образом проверить, на что ты годен. Итак, твоя дальнейшая судьба полностью зависит от моего к тебе отношения, без моей помощи и поддержки ты всего лишь вонючий верблюжий помет во дворе сераля.

Я ответил ему:

– Все это я прекрасно понимаю, но половину вознаграждения я уже обещал лекарю Соломону, поэтому надеюсь на твою снисходительность и от всего сердца прошу тебя принять четверть стоимости подарка, дабы хоть что-нибудь досталось и мне за мои труды.

Управитель гарема склонил голову набок, прищурил глазки, лукаво взглянул на меня и, поглаживая жирный гладкий подбородок, изрек:

– А что ты скажешь, если я от тебя ничего не потребую, а замолвлю за тебя слово султану исключительно по дружбе? Сераль – это удивительный сад, где тайно посеянное зерно может обернуться цветком несказанной красоты. Здесь нет людей слишком низкого достоинства, которых случай или воля Аллаха не могли бы вознести на невиданные высоты. По той же причине смерть в серале собирает богатый урожай. Только пожелай я, и ты исчезнешь бесследно. Никто не заподозрит меня в злом умысле, стоит мне лишь намекнуть, что ты человек ненадежный, возможно, даже соглядатай христиан. Но мне ничего не стоит сохранить тебе жизнь, однако в этом случае ты должен стать моим другом, чтобы твой успех пошел и мне на пользу. По правде говоря, меня так удивляет твоя необычная откровенность, что я в самом деле от души хочу помочь тебе.

Из его длинной речи я понял лишь одно: я снискал благосклонность маленького принца Джехангира и его матери, и на этот раз мне сильно повезло – я остался жив. Однако и дружба кислар-аги была для меня не менее важной. Поэтому я ответил:

– Мы с тобой – друзья, благородный ага, и раз ты отказываешься принять часть моего вознаграждения, позволь обратить твое внимание на вещи, которые могут быть тебе весьма полезны. Как тебе, наверное, известно, у моей жены разноцветные глаза, к тому же она, чертя пальцем линии на песке, умеет предсказывать будущее. Разреши ей погадать тебе, и ты, человек умный и проницательный, легко поймешь, сколь полезными могут стать ее услуги. Моя жена – женщина незаурядная и от природы наделена многими талантами, и, уверяю тебя, она никогда не увидит на песке ничего, что могло бы навредить тебе или твоим делам. Но тебе непременно придется ознакомить ее с жизнью в серале, ввести в курс дел и обстоятельств, которые необходимо учитывать, предсказывая будущее.

Кислар-ага опять почесал свои голые пятки и произнес:

– О Аллах! Наконец-то я понял, в чем состоял твой тайный замысел. Значит, ты человек хитрый, а твоя честность – всего лишь маска. Но мне ничего не стоит принять твою жену и побеседовать с ней. Все, что ты мне сказал, подогрело мое любопытство.

Итак, мы попрощались, как добрые приятели, которые по достоинству оценили ум и проницательность друг друга. В знак своей дружбы и расположения управитель гарема разрешил поцеловать ему руку, но не преминул заставить меня поклясться Кораном, именем Пророка и моей реденькой бородкой, что я ни словом не обмолвлюсь о том, что со мной случилось в серале.

5

Вечером того же дня к нам домой явился евнух в сопровождении вооруженной стражи и передал мне в дар от султана шелковый мешочек с двумя сотнями золотых, что составляло сумму в двенадцать тысяч серебряных монет – то есть в тысячу раз больше, чем то ежедневное жалованье, которое я получал у Пири-реиса.

Я и мечтать не смел о таком богатстве и теперь понял, как опрометчиво поступил, посулив заранее лекарю Соломону половину своего вознаграждения, ибо тот, несомненно, довольствовался бы и суммой поменьше, умей я торговаться, как полагается.

Когда евнух, взобравшись в украшенное серебром и усеянное топазами седло своего мула, наконец отбыл в сераль, Джулия, восторгаясь свалившимся на нас с неба богатством, громко размечталась о покупке уютного домика на Босфоре, о лодке, нарядах и служанках, одним словом, о том, что соответствовало бы мнимой должности ее супруга при султанском дворе.

Хватаясь руками за голову, дергая себя за бороду и бегая из угла в угол, я вынужден был жестоко разочаровать Джулию и лишить ее всяких надежд, заявив, что нам необходимо иметь сбережения на черный день, но она, не на шутку разозлившись, стала кричать и бранить меня. Потом Джулия горько разрыдалась, упрекая меня в том, что я обладаю исключительным даром разрушать все, к чему прикоснусь, в том числе и самые прекрасные и сокровенные сны и мечты, в конечно же счете – и всю ее жизнь.

Слова Джулии задели меня до такой степени, что я сам принялся разглагольствовать о каком-то непонятном домике на берегу голубого Босфора и о собственном садике, где среди цветущих деревьев можно предаваться созерцанию звезд на темном небосводе и слушать рокот волн, бьющихся о камни берега. Но здравый смысл подсказывал мне, что не стоит уповать на неизменную милость и благосклонность султана – и что весьма затруднительно построить домик на Босфоре и разбить сад, получая двенадцать серебряных монет в день. Да, у меня не было сомнений на сей счет.

Наш разговор прервало громкое мяуканье, а выбежав во двор, мы увидели одну из голубых кошек Джулии, которая корчилась на траве в предсмертных судорогах. Побелев, как полотно, Джулия побежала в дальний угол двора, где обычно стояла миска с едой для моего песика Раэля. Прожорливая кошка польстилась на собачью пищу, и мне стоило лишь взглянуть на жену, чтобы понять, что в мое отсутствие она подсыпала яд в миску Раэля, желая таким образом наказать меня.

Поняв, что я постиг всю глубину ее коварства, Джулия еще больше побледнела, совсем упала духом и тихонько простонала:

– Прости меня, Микаэль! Я не хотела причинить тебе зла, но ярость ослепила меня. Всю ночь я не смыкала глаз, бродя по дому, и дурные предчувствия не покидали меня. Твоя несносная собака своими выходками буквально свела меня с ума, я не могла больше терпеть ее драк с моими кошками, на которых она кидалась, стоило мне только отвернуться. Но хуже той подлости, которую Раэль устроил мне сегодня, отравив мою любимую кошечку, ничего и придумать нельзя, и я никогда не прощу ни твою собаку, ни тебя.

Доведенная до белого каления, Джулия плакала, кричала и стонала, жалея свою кошку, и мне стоило огромного труда наконец успокоить жену и вымолить у нее прощение. Все это на некоторое время отвлекло ее от мыслей о домике на Босфоре, и не успели мы вернуться к обсуждению столь волнующей темы, как вдруг послышался звук размеренных шагов приближающегося к дому отряда солдат, кто-то рукоятью меча постучал в ворота, а когда я распахнул дверь настежь, на пороге возник начальник янычар в полном боевом облачении и белом войлочном колпаке. Он командовал десятью солдатами. Поприветствовав меня, молодой паша передал мне приказ аги янычар немедленно отправляться толмачом в штаб сераскера, находящийся в городе Филиппополисе[46] на реке Марице; мне предстоит переводить сообщения шпионов и соглядатаев, а также выполнять любые другие поручения сераскера.

Неожиданный приказ потряс меня до глубины души, и я невнятно пробормотал, что, видимо, произошла какая-то чудовищная ошибка. Но паша был неумолим и заявил, что получил строгое распоряжение еще до вечернего намаза увезти меня из города и отправить вслед за войсками, выступившими в поход. Мне надо, добавил он, поскорее приготовить необходимые запасы пищи и одежды и собраться в путь. Он же, паша, будет со своим отрядом сопровождать меня в Филиппополис, ибо головой отвечает за мою жизнь.

Все это произошло так быстро и неожиданно, что я опомнился, уже покачиваясь в неудобном паланкине на спине верблюда, шагавшего по дороге в Адрианополис[47]. Я возводил руки к небу, плакал, кричал и жаловался на свою горькую судьбу. Заметив мое отчаяние, янычары запели во все горло, восхваляя Аллаха и радуясь, что им предстоит взять Вену и победить тамошнего владыку. Их воодушевление, раскинувшееся надо мной чистое вечернее небо, уже сияющее яркими звездами после долгой череды дождливых дней, да и слова в конце приказа аги, которые сообщали о тридцати серебряных монетах жалованья, выплачиваемых мне ежедневно из султанской казны с момента подписания этого приказа, несколько утешили меня и подняли мне настроение. Я также постоянно твердил себе, что все вершится исключительно по воле Аллаха, и пусть даже меня некоторое время решили подержать подальше от гарема, султан непременно пожелает проверить, достоин ли я более высокой должности, чем та, что я занимал до сих пор.

Только на закате дня мы наконец добрались до мощных городских стен и через низкие сводчатые ворота покинули Стамбул. Виднеющиеся вдали холмы были красными и желтыми от множества тюльпанов, и мусульманские надгробья сияли в последних лучах заходящего солнца ослепительной белизной. Солнечный диск быстро исчезал за горизонтом, фиолетовое небо с каждой минутой становилось все темнее, а далекие хриплые голоса муэдзинов, призывающих правоверных к вечерней молитве, звучали какой-то странной музыкой, в которую вплетались размеренные шаги воинов и посапывание верблюда. И вдруг мне показалось, будто я избавился от тяжких, сковывающих каждое мое движение цепей, будто с меня сорвали гнетущие покровы, – и я глубоко и свободно вдохнул полной грудью свежий весенний воздух.

И не имело никакого значения то, что шел я на войну, жестокую и непримиримую войну со всем христианским миром, что в пути сопровождали меня вооруженные до зубов янычары, которые головой отвечали за мою безопасность, – я ведь буду получать тридцать серебряных монет, а если счастье не покинет меня, то на этой войне я, возможно, выиграю больше, чем проиграю. Главное – сохранить жизнь. Мой песик приобрел хорошего друга и хозяина – принца Джехангира, и я мог не беспокоиться за Раэля; Джулия безбедно проживет до моего возвращения на то золото, которое дал мне султан; в лагере, куда я направляюсь, мне, быть может, посчастливится встретить моего брата Антти, который ушел туда с отрядом пушкарей; огромная сила Антти и его братская любовь всегда были мне в жизни поддержкой и опорой.

И потому, заключил я, у меня нет особых причин расстраиваться и грустить. Наоборот, я без малейших усилий продвигаюсь вперед, хоть верблюд мой и воняет ужасно, часто спотыкается на своих немеющих ногах и отчаянно раскачивает неудобный паланкин, что вызывает у меня приступы тошноты и даже рвоты. Но несмотря ни на что, счастье манит меня, нежно улыбаясь. На смену сумеркам приходит ночная тьма, весна благоухает ароматами…

Итак, великий султан Сулейман отдал войскам приказ выступить в поход на Вену, и я, почитая и уважая своего повелителя, заканчиваю эту книгу, дабы вскоре опять взяться за перо.

Примечания

1

Кифера – ныне греческий остров Китира. Храм Афродиты на этом острове почитался как самый древний и самый священный.

2

Парацельс, собственно Теофраст Бомбаст Гогенгейм (1493-1541) – врач, химик и философ, вел борьбу с методами лечения, основанными на теориях Аристотеля, Галена и Авиценны, исходя из основ медицины, созданных Гиппократом; с его именем связан совершенно новый этап в медицинском искусстве.

3

Джерба – остров в заливе Сирт, главная база варварийских пиратов.

4

Драгут – родосский турок, пират, промышлял в Восточном Средиземноморье с эскадрой из дюжины кораблей; попав в плен к Андреа Дориа, почти четыре года провел на итальянской галере, прикованный к веслам. Он стал личным врагом Дориа и поклялся отомстить ему. Хайр-эд-Дин выкупил Драгута за три тысячи крон, прибегнув к посредничеству рыцарей Мальтийского ордена, и Драгут, приняв командование варварийским флотом, стал укреплять Джербу. Драгут погиб в 1565 году при осаде мальтийской крепости.

5

Имам (араб.) – наиболее авторитетный богослов и правовед в суждениях по религиозным вопросам.

6

Калиф (араб.) – титул государя, являвшегося одновременно духовным главой мусульман.

7

Этот Баба Арус завоевал… Алжир… – история сохранила для нас имя гончара Якоба, вероятно, грека, переселившегося с Балкан на остров Лесбос. В 1462 году греческий Лесбос стал турецким Мидюллю, и Якоб принял ислам и прозвище Реис – капитан. У него было собственное судно, и Якоб Реис стал настоящим капитаном – он занялся пиратством. Вместе с ним пиратствовали его сыновья: Хорук, Элиас, Исхак и Ацор. Как умер Якоб – неизвестно, возможно, погиб вместе с Элиасом в одной из пиратских схваток. Неизвестна и судьба Исхака. Хорук на несколько лет попал в плен к иоаннитам и стал называть себя на итальянский лад – Арудж (в книге М. Валтари – Баба Арус). Из плена его выкупил брат Ацор, которого мусульмане называли Хайр-эд-Дин – «Хранитель веры». Алжирский эмир заручился поддержкой пиратов в борьбе против посягательств Испании. Спустя некоторое время Арудж задушил эмира, и Алжир превратился в пиратское государство, а Арудж, огненно-рыжий, как все сыновья Якоба, присвоил себе тронное имя Барбаросса – по-итальянски «Рыжебородый». В 1518 году в Алжире вспыхнуло восстание, столица Барбароссы I пала.

8

Потерял Алжир… – после того, как Арудж погиб в битве под Тлемсеном, Хайр-эд-Дин сбежал, но впоследствии жестоко отомстил за гибель старшего брата, опять заняв Алжир и провозгласив его собственностью турецкого султана. Сулейман Великолепный 15 октября 1535 года пожаловал Хайр-эд-Дину (Барбароссе II) фирман, возводивший преданного слугу в ранг капудан-паши (главнокомандующего османским флотом) и бейлербея (бея над беями, по европейским понятиям – вице-короля) Северной Африки. Хайр-эд-Дин умер в своем дворце в Стамбуле 4 июля 1546 года в весьма преклонном возрасте (год его рождения неизвестен) и был похоронен в мавзолее как национальный герой.

9

Пеньон (Марин) – скалистый островок, запиравший выход из Алжирской бухты.

10

Муэдзин (араб.) – служитель мечети, призывающий с минарета мусульман на молитву.

11

Намаз (араб.) – ежедневное пятикратное богослужение, чтение отрывков из Корана, восхваляющих Аллаха; каждой молитве предшествует омовение.

12

Гурии (араб.) – в мифологии мусульман – вечно юные девы, услаждающие праведников в раю.

13

Визирь (араб.) – в мусульманских странах – титул министров и высших сановников; великий визирь – глава правительства султанской Турции (до 1922 г).

14

Диван (перс.) – совещательный орган в султанской Турции, состоявший из высших сановников.

15

Великолепный дворец и дивная мечеть… – имеется в виду эмирский дворец Дженина и мечеть на приморской площади Бадустан.

16

Мулла (араб.) – священнослужитель у мусульман.

17

Касба (араб.) – крепость в Северной Африке.

18

Муфтий (араб.) – высшее духовное лицо у мусульман. Муфтий имеет право решать религиозно-юридические вопросы, давать разъяснения по применению шариата, то есть совокупности юридических и религиозных норм, основанных на Коране.

19

Адат (араб.) – неписаный закон, обычай у народов, исповедующих ислам; адат рассматривается как дополнение к шариату.

20

Сунна (араб.) – мусульманское священное предание, содержащее рассказы о Мухаммеде, а также его высказывания. Сунна считается дополнением Корана.

21

Фетва (араб.) – заключение муфтия по религиозной, юридической или общественной проблеме, основывающееся на Коране, Сунне и шариате.

22

Сераль (тюрк.) – султанский дворец и его внутренние покои, в том числе и женская половина (гарем) в Османской империи.

23

Секта Суфи – речь идет о суфизме (от араб, «суф» – шерсть, грубая шерстяная одежда) – мистико-аскетическом направлении в исламе. Первые суфийские общины возникли ок. 890 года и объединяли низшие слои мусульманского духовенства, критиковавшие богатство, роскошь, чревоугодие, праздность и возводившие в культ бедность как наилучшее средство, ведущее к спасению души.

24

Испанский император – речь идет о Карле V (1500-1558), императоре Священной Римской империи в 1519-1556 гг., испанском короле Карлосе I в 1516-1556 гг. Вел войны с Францией и Османской империей. Почти все время своего царствования Карл противостоял Хайр-эд-Дину. После смерти обоих их место заняли сыновья, и великое противостояние Востока и Запада продолжалось в новом поколении.

25

Андреа Дориа (1466-1560) – генуэзский адмирал, из тактических соображений служил в ходе Итальянских войн сначала французскому королю Франциску I, затем, изменив ориентацию, императору Священной Римской империи Карлу V. Столько говорит сухая историческая справка. Долгие годы Дориа и Хайр-эд-Дин противостояли друг другу, сражаясь на рубежах двух миров – христианского и мусульманского. Они были достойными противниками. Дориа – этот кондотьер, продававший свою шпагу тем, чей кошелек был толще, – официально числился адмиралом испанского флота и слыл национальным героем, пользуясь всеми привилегиями и правами признанного всем христианским миром флотоводца, в то время как Хайр-эд-Дина, который даже в самые отчаянные минуты сохранял верность своему султану, везде преследовала злая слава вероотступника, разбойника и плебея, преследовала на протяжении всех шестидесяти лет, что он верой и правдой служил своему повелителю.

26

Марабут (араб.) – в средние века в Северной Африке – мусульманский монах-воин, позднее – то же, что дервиш.

27

Ага (тюрк.) – в султанской Турции – титул вое начальников, а также начальников некоторых групп придворных слуг.

28

Драгоман (араб.) – переводчик при дипломатических представительствах и консульствах стран Востока.

29

Газель – стихотворная форма, разработанная в восточной поэзии, состоящая из двустиший, связанных одной рифмой, повторяющейся в каждой четной строке стихотворения.

30

Кади (араб.) – судья, рассматривающий дела на основе мусульманского права.

31

Улем (араб.) – мусульманский богослов и правовед в странах ислама.

32

Ars longa, vita brevis (лат.) – жизнь коротка, искусство долговечно.

33

Захват острова… – крепость на острове Пеньон держалась тринадцать лет и пала в 1529 году после непрерывного шестнадцатидневного штурма, сопровождавшегося шквальным артиллерийским огнем.

34

Снес де Варгасу голову… – на самом деле коменданта крепости Мартина де Варгаса ожидал не столь благородный конец: раздетого, его привязали к столбу около мечети на приморской площади Бадустан и запороли розгами насмерть. На следующий день после казни де Варгаса к северной части набережной Алжира, напротив острова Пеньон, было согнано несколько тысяч рабов-христиан. В 1531 году остров перестал существовать, став частью возведенного из камня двухсотметрового полуострова, который превратил Алжирскую бухту в лучшее пиратское убежище во всем Западном Средиземноморье. В Старой гавани Алжира этот мыс по сей день носит имя Хайр-эд-Дина.

35

Шариат (араб.) – совокупность юридический и религиозных норм, основанных на Коране, мусульманское право.

36

Укрепил свое положение в Алжире… – Северная Африка была пиратской не одно столетие и оставалась таковой по крайней мере до завоевания Алжира французами в 1830 году. Но побережье между Суетой и Алжиром оставалось пиратским и позднее, еще в течение нескольких десятилетий, получая поддержку от разбойничьих племен пустыни и Атласских гор.

37

Янош Сапойаи (1487-1540) – в 1526 году войска Великой Порты вторглись в Венгрию и нанесли венграм поражение под Мохачем. Пытаясь спастись бегством, король Лайош II погиб, и на венгерский престол был избран Янош Сапойаи, сражавшийся с Фердинандом I, братом императора Карла V. Через пятнадцать лет турки заняли столицу страны – Буду, и началось 150-летнее турецкое господство в Центральной Европе.

38

Лоция (гол.) – руководство в судоплавании, содержащее подробное описание водных бассейнов, опасностей на водных путях, береговой полосы, гидрологические и метеорологические данные и т. п.

39

Спаги (перс.) – кавалерийские части из местного населения в Северной и Западной Африке.

40

Фестон (франц.) – живописная драпировка или лепное украшение в виде зубчатого или волнистого узора, гирлянды и т. п.

41

Секстант (лат.) – угломерный навигационный инструмент для измерения высот небесных светил при определении местонахождения корабля; он представляет собой 1/6 круга, разделенного на градусы и снабженного двумя зеркалами и небольшой зрительной трубой.

42

Шииты – последователи шиизма, одного из двух основных направлений в исламе, которые признают только Коран и отвергают большинство положений Сунны, не признают суннитских калифов, считая имамов законными руководителями мусульман.

43

Сераскер (тур.) – в султанской Турции – главнокомандующий.

44

Моше бен-Маймун, известный в Европе под именем Моисей Маймонид (1135-1204) – еврейский врач, философ и логик, автор сочинения «Логика» и многочисленных трудов по проблемам медицины и иудейской теологии; был главным медиком каирского султана.

45

Абу Али Ибн-Сина, Авиценна (ок. 980-1037) – философ, ученый, врач и поэт народов Средней Азии, автор «Канона врачебной науки» – энциклопедии теоретической и клинической медицины, которая много веков была обязательным пособием для врачей, в том числе и в средневековой Европе.

46

Филиппополис – ныне город Пловдив в Болгарии, основанный в 342 г. до н. э. Филиппом II как македонская крепость на территории Фракии.

47

Адрианополис – названный в честь императора Адриана нынешний турецкий город Эридне.


home | my bookshelf | | Раб великого султана |     цвет текста   цвет фона