Book: Броненосцы Петра Великого. Тетралогия



Броненосцы Петра Великого. Тетралогия

Алекс Кун

Броненосцы Петра Великого. Тетралогия

Броненосцы Петра Великого. Тетралогия

Название: Броненосцы Петра Великого. Тетралогия

Автор: Кун Алекс

Издательство: Самиздат

Страниц: 1741

Год: 2013

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Наш современник яхтсмен, путешествуя по Белому морю, попадает в шторм и после удара молнии переносится в 17 век. Век великих свершений будущего императора российского Петра I.

Архангельск

Предисловие к первому изданию

Публикуемый архивный документ [1] является, с нашей точки зрения, одним из самых интересных и ярких источников по истории внутренней политики и экономики эпохи царствования Петра I. Документ [1] в совершенно новом свете преподносит исторические успехи России на переломе XVII и XVIII веков. Миф о ведущей роли иноземных ученых в беспрецедентном «русском чуде» если и не развеивается им окончательно, то заставляет пересматривать многие события, считавшиеся ранее непреложными. Единственным препятствием на пути кардинального пересмотра событий периода «русского чуда» может стать сомнительность находки документа [1]. Напомню, что документ [1] был найден при переносе бюста основателя Ижорского Императорского завода бригадой строителей. Общее, крайне скверное, состояние капсулы, хранящей документ [1], не навело рабочих на мысль о ценности содержимого, и капсула была выкинута в мусор. При транспортировке мусора на СанктПетербургский губернский утилизационный комбинат капсула получила еще большие повреждения. Только по счастливой случайности автоматика сортировки входящего потока мусора на комбинате направила капсулу на конвейер ручной сортировки как неопознанный элемент. Так как на конвейер ручной сортировки предметы попадают достаточно редко, капсула заинтересовала дежурную смену, благодаря чему документ [1] все же попал в руки ученых, правда, в еще более поврежденном виде изза любопытства дежурной смены и их способа извлечения исторических реликвий.

После счастливого завершения сей практически детективной истории началось кропотливое восстановление и изучение документа [1]. Процесс этот еще не завершен до сих пор, а многие места пока считаются невосстановимыми при современном уровне техники. Однако, признавая значительную историческую ценность документа [1], попытки его полного восстановления будут продолжены. Кроме того, некоторые оговорки в изученном тексте документа [1] позволяют начать работы по поиску недостающих частей и приложений. В продолжении работ по расшифровке и поиску высказал заинтересованность Его Величество, всемилостивейше выделив на эти труды персональный гранд и еще раз подтвердив огромную историческую ценность новой информации по «русскому чуду».

Стоит заметить, что инсинуации наших зарубежных оппонентов, появившиеся в инфосети сразу после публикаций разобранных фрагментов документа [1], связаны не столько с оценками исторических реалий тех лет, сколько с финансами и престижем. Ведь документ [1] ставит под сомнение огромное количество патентов, оформленных в то время на имена заграничных ученых и инженеров, и убедительно доказывает плагиат. А ведь многие патенты действуют до сих пор, принося значительные если не дивиденды, то известность Фамилиям. Однако этот вопрос оставим иным компетентным структурам. Нас интересует сам документ [1] и историческая достоверность его содержимого.

Проведенная экспертиза не выявила нестыковок в описываемых документом [1] событиях того времени. Общие события и исторические личности коррелируются с архивами тех лет и перекрестными упоминаниями в сохранившейся в архиве переписке людей, ссылки на коих имеются в документе [1]. Проведенная нами реконструкция некоторых утерянных фрагментов основана на ссылках из иных архивных документов той эпохи. Реконструкция хотя и является исторически верной, но может быть несколько не полной, теряющей детали, но правдиво освещающей события.

Общая фантастичность самого документа [1] и стиль его написания, кардинально отличающийся от стиля путевых дневников тех лет, не может опровергнуть описываемые события, подтверждаемые иными архивами, но заставляет задуматься о личности автора, ранее считавшегося исторически незначительным.

Е. Б. ИВАНОВ, доктор исторических наук, профессор РИУ им. Канта

Предисловие издателя

В основе этой книги лежит инфосетевой текст, подготовленный профессором Ивановым. С первоначальным текстом вы можете ознакомиться по ссылкам на сайте профессора. В связи с несколько специфическим слогом первоисточника коллективом сотрудников нашего издательства была проведена работа по приведению текста к современному языку и системе мер и весов. А также по литературному приглаживанию первоисточника, который местами носит признаки сухой констатации фактов. Опираясь на реставрации профессора Иванова и общий стиль сохранившихся фрагментов первоисточника, были выстроены действия и диалоги, наиболее полно, по нашему мнению, отражающие дух первоисточника, хотя, возможно, и отступающие от его буквы. Также были перегруппированы некоторые разрозненные фрагменты для более полного отражения сути повествования и вставлены интерлюдии, не описанные в первоисточнике, но проясняющие происходящие события. Комментарии к некоторым спорным словам, встречающимся в тексте, носят личный взгляд коллектива сотрудников издательства и не претендуют на научную точность.

Настоящая книга не призвана повторить на пленке всем известный документ из инфосети. Мы старались восстановить не факты истории, а преподнести читателю новый взгляд на события исторического перелома, облаченный в форму художественного произведения.

Мы надеемся, что читатели вместе с нами поймут важность издания этой книги, так как профессор Иванов выполнил благородное дело очищения одного из наиболее заплеванных и важных моментов русской имперской истории конца XVII и начала XVIII века и создал захватывающий труд, который читается с нарастающим интересом.

Из дневника

Сегодня мне повелели вести дневник. Никогда в жизни его не вел, а тут повелели… Буду считать свой первый блин начавшимся. Что обычно пишут в дневниках? О чем помнят, о том и пишут, главное подробно и последовательно. Гуманитарии напишут красиво и связно – что прикажете писать мне, технарю до глубины души? Попытаюсь написать чтото, отличное от справочника, но результат не гарантирую.

Надеюсь, повеление писать с самого начала не подразумевало мои младенческие годы, хотя… тут под какое настроение попадешь, может ведь и опять в опалу отправить (тщательно зачеркнуто. – Прим. ред. ). На всякий случай, родился в Ленинграде (город не опознан, но по дальнейшим ссылкам можно предположить, что речь идет о Петербурге. – Прим. ред. ), рос, учился, на любимых уроках химии разрабатывал способы, как взорвать любой имеющийся ингредиент, желательно под ножкой стула учителя или, на худой конец, в замке двери класса перед контрольной. Потом еще учился, даже полетать в Лисьем Носу умудрился, потом в Черниговское летное училище поступил, далее был выкинут с третьего курса, как и все курсанты, так как стране пилоты оказались больше не нужны, ну а потом работал. Хорошей работы с неоконченным военным образованием, да еще в то время, найти было нельзя по определению, так что работа была для еды, для души стало увлечение парусами.

Пожалуй, начну отсюда углубляться. Парус – это не средство передвижения, на моторе и быстрее, и дешевле, это состояние души. Попробовав пройтись самостоятельно под парусом один раз, заболеваешь им надолго, если не навсегда. Он дает и эйфорию от тихо журчащей, рассекаемой форштевнем воды с медленно проплывающими мимо берегами. Обеспечивает адреналиновый взрыв, когда в снастях воет ветер и стены воды вырастают со всех сторон. Он может выразить всю гамму эмоций от наслаждения до ужаса, причем сразу, а то и в одно мгновение. На это подсаживаешься, как наркоман на иглу.

Мечтая об отпуске, представляешь, куда пойдешь на этот раз. Ладожское озеро и Онега были пройдены многократно, на обрывистых берегах пролива Кочерги втихушку оставлен автограф для будущих археологов. Самым внимательным образом изучены петроглифы Кольского полуострова и вынесено одобрение древнему охотнику, уже не одно столетие догоняющему кита на камне острова Канозера. Правда, за кем именно охотник гонится и что именно держит наперевес – вызвало массовую дискуссию, так как из видимых черточек понять можно было разное. Но адмирал (руководитель эскадры, в данном контексте предположительно руководитель лодочного похода. – Прим. ред. ) сказал «охотник за китом», пусть будет так.

Вот, довспоминался! Опять хочу на Белое море. Чтоб парус хлопал и соленые брызги в лицо. И плевать на сухопутную мошку, которая на берегу способна сожрать бутерброд, пока его до рта доносишь. Плевать на вечный дождь и туман, в котором можно запросто потерять только что снятый мокрый носок. Зато выглянувшее рано или поздно солнце окрасит вершины Хибин в первородные багряные цвета и повесит над горизонтом несколько радуг одна в другой. Сразу хочется идти дальше, увидеть, что же там, в основании радуги.

Вот и шел за радугой и запахом тайги. Знакомые мечтают о солнечных пляжах и дачах – бог им судья. Хорошо, что мы все разные, иначе на Белом море было бы не протолкнуться от парусников – а так в самый раз.

Словом, Белое море, жди меня в июне! Рано, конечно, но хорошо, что вообще летом отпуск дали. Пока суд да дело, было время позаниматься матчастью. Кстати, совсем забыл за этой ностальгией представить верного спутника в радостях и печалях походов тех лет – надувной разборный парусный катамаран Катран. Полностью индивидуальная сборка по собственному проекту, каждую деталь которого делал собственноручно, помогая себе напильником и русским словом.

Когда Катран первый раз набрал ход, преодолев с моей помощью детские болезни любого нового проекта, я был кристально счастлив. Потом мы несколько лет привыкали друг к другу, мерились характерами. Я пытался командовать, а он тихонько делал мне пакости, позже, наоборот, командовать уже пытался он, я привередничал, себе во вред в основном. Но мы притерлись друг к другу, и тогда я отпуск уже не мыслил без Катрана. Вот, собственно, и вся предыстория.

Саму историю поведу, пожалуй, с июня месяца и архангельского берега Белого моря, куда наконецто доехал в свой долгожданный отпуск. Многие подробности мне уже и не вспомнить за давностью лет. Хотя начал вот записывать, и из памяти так и полезли сценки той жизни. Попробую собрать из них единое повествование, времени у меня теперь много.

Первая походная ночевка, отвык за год от пенки и спальника – не заснуть. Тент палатки похлопывает от усиливающегося ветра. На пляже, уткнувшись острыми форштевнями в крупную гальку, дремлет Катран, сонно переваливая под ветром плохо закрепленный гик с борта на борт. Мне из палатки хорошо слышно, как звякают натягивающиеся снасти, и это тоже мешает уснуть. Решив бросить себя насиловать, выбираюсь наружу, подбираю забытый снаружи пендель, успевший набрать на себя росы, усаживаюсь на него. Белые ночи Белого моря вступают в свои права, читать еще нельзя, собрать лагерь можно вполне. Но лень. Закуриваю. Смотрю, как море начинает наползать на берег, поморы называют это – море вздохнуло. Очень похоже. Огромное живое существо то искристо ласковое, а то и зло ревущее, чаще просто свинцово нахмуренное – вздыхающее два раза в сутки. По выписке, заготовленной мной на этот месяц заблаговременно, пик прилива будет к раннему утру. Пожалуй, не буду ждать второго вздоха, прилягу на отливную грудь первому. Катамаран собран, вещи переупакованы в гермы, собрать лагерь смогу за два часа с ленцой и пивом. Бессонница, усугубленная белыми ночами, – нет смысла откладывать старт. Ветер вот только свежеет, но пока ничего страшного. Достаю вторую сигарету. Собирать лагерь попрежнему лень, время не поджимает. Ладно, буду последовательным – кусты, котелок, катамаран.

Примус шумит как маленький реактивный двигатель. На этот раз выяснилось, что забыл дома ветрозащиту, ну да это мелочи. Помнится, москвичи, собрав катамараны в Кандалакше, выяснили, что забыли паруса на Иваньковском водохранилище (водоем не опознан. – Прим. ред. ) в подмосковном парусном лагере «Крапива» – вот это был экстрим. Ветрозащита – мелочь, пенкой обойдусь.

Первый утренний кофе особо хорош. Возвращает к жизни. Но собирать лагерь лень попрежнему. Наверное, пошел откат от вчерашней лихорадочной постановки лагеря и сборки катамарана. Буду считать это периодом адаптации, а не плохими предчувствиями. Но на всякий случай пойду под первой полкой рифов на гроте. Раз уж выхожу пораньше, то имею право спокойно «потрамваить» первый ходовой день маршрута.

Увязывать вещи на катамаран дело муторное – мыслями ты уже в море, но суровая действительность цепляет тебя за штаны и тащит назад к обыденности. Кстати, надо будет герму с кухней переложить в корму, как самую тяжелую: волна расходится, а всплытие носами на волну у катамаранов больное место – не любят они по волнам скакать, их стихия резать воду и выжимать ветер.

Все, буду считать, что вещи увязаны и катамаран к походу готов. Строгого маршрута как обычно нет – есть хотелки. Пойду от Архангельска на Кандалакшу через Соловецкие острова, куда же без них. Будет все плохо – сойду с маршрута в Кеми, а будет хорошо, пойду после Кандалакши в сторону Умбы. Поход не на один день, понятно, но за имеющиеся две недели мне таким маршрутом до горла Белого моря не дойти, так что можно просто расслабиться и получать удовольствие.

Прилив на пике, катамаран качает скромная прибойная волна, самое время поднимать паруса. Разворачиваю стаксель с закрутки, он хлопает, наполняясь ветром, и приветственно машет шкотовым углом. Привычно обтягиваю стаксель, вглядываясь в дно, ожидаю момента, когда глубина станет достаточна для опускания руля и шверта. Глубина нарастает стремительно: десяток секунд, и плавники моего Катрана выдвинуты полностью – катамаран становится управляемым и послушным, только несколько тяжеловато висит на руле (яхтенный термин, обозначающий разбалансировку паруса и киля, связанную с неполным или нештатным несением парусов. – Прим. ред. ) – это не беда, сейчас присмотрюсь к ветру и буду ставить грот.

Ветер ровный северовосток, с той стороны на горизонте легкая хмарь, берег плавно уходит за спину, волна с правой скулы немного неприятная, но предпосылок для аврала пока не видно. Доворачиваю носы на ветер и, уравновесив новый курс, закрепляю румпель петлей – сам бросаюсь к мачте поднимать грот.

Если кто спрашивает, почему не делать это на земле, в спокойной обстановке перед отправлением, могу только пожать плечами – на Онеге так и делаю, на Ладоге, бывает, тоже выхожу под полным комплектом. Вот Белое море наглых не любит и учит очень жестко – особенно крейсерские катамараны, которые, в отличие от яхты, будучи перевернутыми, обратно встать сами не могут. Однако и трусов с перестраховщиками Белое море терпит с трудом. Поэтому, выйдя в море, почувствуй его настроение. Получишь благословение от него – не мешкай, раскрывай свои крылья.

Как это почувствовать, не расскажет никто. Просто ты это можешь или нет. Некоторые могут достать языком кончик носа, мне такого не дано, зато чувствую море как большой и единый организм, чувствую его настроение и нескромно пользуюсь этим.

Грот ползет по ликпазу на мачту, фал позвякивает об алюминий при каждом рывке. Вот наверх уползает третий, самый верхний, ряд рифов, подъем продолжаем. Из длинной транспортной сумки, пристегнутой к палубе под гиком, выползает бесконечная змея сложенного змейкой грота, приходится придерживать его коленями, иначе свежий ветер мгновенно вытрясет грот наружу и заставит его хлопать как простыня на веревке. Нелегкое это дело, поднимать грот на ходу в одиночку при ветре и волне. Второй ряд рифов уполз наверх, и вот, наконец, первый ряд появился из сумки. Тебято мне, голубчик, и надо. Поднимать парус полностью, чувствую, будет наглостью, а брать второй ряд рифов – уже перестраховкой. Закрепляем гротафал, закрепляем первый рифшкот, обтягиваем первый рифгалс – болтающийся снизу неподнятый остаток грота скручиваем и подвязываем к гику. Катамаран несколько увалился под ветер, но грот еще не лег на ванты. Свободно хлопая, он пробует ветер на вкус, радуясь выходу из многомесячного заточения в транспортной сумке.

В одной руке гроташкот, во второй – румпель, мне бы еще третью руку под стаксельшкот, ну и заодно четвертую под брасы спинакера. Но пока мутация яхтенных моряков до этого не дошла, приходится зажимать стаксельшкот коленями – управлять неудобно, но сбросить фал со стопоров в случае чего можно. Поза со стороны кажется не очень комфортной, это действительно так, но, когда катамаран ложится на курс и начинает резать волну, об этом както забывается. Вот и у меня начинается ходовая эйфория. Бакштаг правого галса, впереди чистое море, паруса, полные ветра…



Как давно я сегодняшний не испытывал это ощущение. Мне уже не вспомнить, что было тогда с собой из вещей, а вот ощущение катамарана пришло сразу. Вспоминается глубокая зарубка на мачте, чуть выше фаловых стопоров, от соскочившего зубила. Белый узор каната гроташкота, с вплетенной в него красной нитью, проскальзывающий по ладони. Бурун у пера руля и пенный след на волнах…

* * *

Первый ходовой день, седьмой час вахты. Усталость уже берет свое. Погода продолжает портиться. С гребней волн летит пена и стелется длинными шлейфами. Зверь по имени море нахмурился и засвистел в снастях. Стаксель давно свернут, на гроте взята вторая полка рифов. Гдето на левом траверзе, судя по GPS (неизвестная аббревиатура, предположительно относящаяся к навигации. – Прим. ред. ), примерно в тридцати километрах залив Унской губы. Похоже, пора туда прятаться. Доворачиваю на запад и начинаю ломиться сквозь волновую толчею почти на полном фордаке.

Как обычно для Белого моря, погода портится быстрее, чем ты от нее убегаешь. Рискую закрепить руль и броситься к мачте убирать грот. Сбрасываю фалы со стопоров и нещадно пихаю грот в сумку, благо большая часть уже свернута рулоном при предыдущих рифлениях. Грот бьется в руках как крупная рыба. Катамаран, оставшись без тяги, начинает разворачивать лагом к волне. Крайне паршиво. Ложусь на сопротивляющийся грот пузом, прижимая его к палубе, тянусь к стаксельшкоту. Чуток выпускаю шкотовый угол стакселя из закрутки, искренне надеясь, что ветер распушить закрученный стаксель просто не успеет, но маленький платочек торчащего стакселя сыграет роль флюгера.

Главное, не встать к волне боком. Волна разошлась уже злая, с гребнями. Стаксель стабилизировал Катрана вполоборота к волне, но фал закрутки ползет в стопорах, намекая, что это ненадолго. Лихорадочно уминаю грот в сумку – ткань жалко, совсем еще свежий рипстоп, но эти мысли на втором плане. Из бокового кармана сумки достаю фаловый угол триселя, дальше по отработанной схеме вздергиваю трисель на мачту пониже и начинаю разгонять катамаран, пока он не приходит в чувство, становясь управляемым. Проблема всех кораблей, что руля они слушаются только на скорости – стоит замедлиться, и рули станут бесполезны.

Последний финт – закручиваю, как можно плотнее, стаксель, в очередной раз кляня себя за леность и отсутствие штормового чехла для штага. Теперь снова можно побороться. Ход есть, значит, и управляемость есть. Мой брезентовый трисель порвать будет непросто даже разыгрывающейся непогоде.

На мне уже давно спасательная шлейка, пристегнутая к спасконцу. Поборемся, зверь по имени море?! Чувствую, ты не на нас злишься, просто мы с Катраном попали под чужую раздачу, нам от этого, конечно, не легче, но пакости лично мне ты делать не будешь – не вырастут неожиданно прямо по курсу скальные клыки, не догонит со спины аномальная волнаубийца. Ты изначально считаешь тех, кто ступил на твое тело, способными справиться с твоим крутым нравом и никаких поблажек никому не даешь – ни возраст, ни чин для тебя ничего не значат. Критерий только один: справился – можешь ходить дальше, не справился – больше не подходи, в случае если первый раз уйти удалось. Мы с катамараном пока справлялись.

Погода продолжала стремительно ухудшаться. Если раньше казалось, что мокро, то когда ударили заряды ледяного дождя, все предыдущее оказалось цветочками. Дождь теоретически лил с неба, но непрерывные струи воды, летящие практически параллельно поверхности моря, прорубающие в волнах целые просеки, – зрелище фантасмагорическое. Для полного сюра не хватает молний, ветвящихся по всему небу.

Накаркал. Молнии, оказывается, тоже есть – просто их не видно за этой водяной вакханалией и не слышно, когда они далеко. Зато очень даже слышно, когда бьют рядом. Складывалось такое впечатление, что молнии ко мне начали пристреливаться.

Вечная дилемма шторма – можно сбросить мачту, опасаясь молний, но катамаран потеряет ход и станет неуправляем надолго – рангоут на крейсерском катамаране только на берегу возможно обратно поставить. Второй вариант – оставить как есть и сосредоточиться на убегании от шторма в Унскую губу. Но вполне реально получить молнией в «громоотвод» топа. Все эти рассуждения о заземлении мачт на лодках как были, так и остаются от лукавого – когда в тебя попадает заряд в несколько гигавольт с током в канале десятки тысяч ампер, а вокруг тебя соленая вода – впору задумываться о метафизическом.

О чем, собственно, и задумывался, убрав на всякий случай части своей тушки максимально далеко от железных элементов конструкции. Молнии лупили практически непрерывно, эту бы энергию да в мирных целях. Оценив по самой скромной шкале выплеск энергии – все энергостанции мира вместе взятые стояли бы, нервно куря, в сторонке.

Статикой полнился весь воздух вокруг, огни святого Эльма должны были бы плясать по всей лодке, но шквальный ливень их расхолаживал. Хотя коронные разряды на топе мачты уже было видно даже за сплошной стеной дождя. Неприятно, но не опасно, если не вспоминать, что разряды ионизируют воздух над мачтой, привлекая к ней внимание Громовержца, тут уж как «не повезет». Оставалось продолжать бороться, успокаивая себя скромной фактической статистикой прямого попадания молнией в лодку.

И тут пополнил собой статистику. Свет и рев по ушам. Похоже, молния все же прошла стороной, зацепив меня краем канала. Руки трясет, зубы стучат – начинаю представлять, как чувствуют себя на электрическом стуле.

Черт с ним, с неуправляемым дрейфом – тянусь выдернуть стопор наветренной ванты, это гарантированно завалит мачту вперед с минимальными потерями. Но дотянуться не успеваю. Еще один рев и вспышка магния по глазам – по пробитому ионизированному каналу от первой молнии пришла ее подружка – катамаран, похоже, глубже зашел в область поражения.

Зрения не стало, точнее, оно стало огненночерным на огненнобелом фоне, как будто смотришь на солнце. Угольным силуэтом прорисовывался весь катамаран, было видно даже тонкий трос пережженного штага, начавший свое падение на палубу и увлекающий за собой закрученный стаксель.

Мысли казались вялыми, время остановившимся. Успел поругать себя за проскочившую мысль, что бог любит троицу – когда пришла третья молния. Даже видел, как она накатывается – яркий шар и отходящие от него концентрические кольца. Успел подумать: «В яблочко!» – и мир выключили.

Но, как ни странно, не выключили ощущения. Подо мною так же швыряло палубу катамарана, в спину рубили плети дождя, пробивая штормовку практически навылет. Только теперь без звука и изображения. Румпель под рукой ощутимо дрожит, лишний раз подтверждая свою реальность. Похоже, мне предлагают задержаться на этом свете. Курс прежний, и зверя по имени море не интересует, может ли капитан управлять.

Ориентируюсь по курсу на угол удара дождевых струй в спину. В моей внутренней вселенной тишина и темнота, только хороводом бродят мысли – когда сменю курс на значительный угол, мачта, держащаяся только на двух вантах и напоре ветра, неминуемо упадет. Если мне, конечно, не привиделось, что молния пережгла штаг – проверять некогда. Время для принятия решения о курсе еще есть, не ощущаю рядом берега. Теперь только и остается, что верить своим ощущениям. Искренне надеюсь на возврат слуха и зрения.

Слух, похоже, медленно выходит из нокаута, уши болят немилосердно, наверняка и кровь идет, но главное – начинаю различать звуки, значит, и прибой должен услышать. Зрение прикидывалось хладным трупом. Ленивое оно у меня, работать не хочет. Тянусь за капитанским термосом – чая там уже почти нет, допиваю остатки одним глотком, высыпаю на ладонь заварку, термос подсовываю под ногу. Хоть и попал в аврал, лишаться имущества жалко: все, что не привязано к палубе во время шторма, можно считать потерянным.

Выдергиваю изпод непромоканца малую упаковку бинта, сбросив капюшон штормовки, обматываю разок голову по глазам. Теперь разложить заварку на глаза и докрутить поверх остатками бинта. Вроде минутное дело, но пока был с голой головой, успел не только промокнуть до трусов включительно, но и замерзнуть до костного мозга. Зато наверняка смыл кровь с ушей и лица, если она там была.

Упаковываюсь обратно, теперь надо сосредоточиться. Предположим, что ветер поменял направление незначительно – тогда мы на курсе сближения с Унской губой. Пройти Чертовы Рога и россыпи камней на входе в бухту, ориентируясь только на слух, практически нереально. Остаются два варианта: либо, услышав прибой, снимать повязку и надеяться на восстановление хоть какогото зрения, либо выбрасываться на берег по слуху, скорее всего с разрушением катамарана.

С другой стороны, в штормовом шуме да еще с ослабленным слухом могу услышать прибой слишком поздно. Приятного мало. GPSка мне ничем не поможет, говорить она не умеет, а табло не вижу. Карты по той же причине проходят мимо под ручку с компасом. Нет на борту навигации, понятной на ощупь.

Остается только развитое воображение да полная кубышка памяти. Мысленно черчу курсы и предполагаемые сносы, вношу поправки на течение и волну. Прилив уже начался, он должен помочь и затянет меня в бухту, если сильно не ошибусь с поправками курса.

Перепроверяю свою мысленную схему и доворачиваю на семь градусов к северу. Не доверяя голым ощущениям, щелкаю ногтем по абрису компаса – у него по внешнему кольцу нанесены рисками градусы для взятия пеленгов. Подставляю ладонь струям дождя, отщелкиваю семь градусов и поворачиваю катамаран до возвращения прежнего ощущения струй на ладони. Шаманство какоето. Если ветер зайдет, меня точно выбросит на камни.

Продолжаю очень внимательно слушать свое ощущение моря и прислушиваться к шумам. Странно только, что не пропищал сотовый об окончании очередного часа вахты: либо пищал в период глухоты, либо вся электроника накрылась медным тазом, точнее, высоковольтным разрядом. Через час будет ясно окончательно – примерно к этому сроку намечен подход к берегу. Время тянулось медленно. Шторм не стихал, но и не усиливался – он стал просто фоном к тяжелым мыслям и опасениям остаться без зрения. Я не фаталист по натуре, но на душе скребли кошки. Сомнения в курсе и принятом решении обойтись без неуправляемого дрейфа грызли душу.

Намеченный час все никак не мог закончиться, возможно, действительно электроника сдохла. По носу послышался звук прибоя. Скинув капюшон, лихорадочно прислушивался то одним ухом, то другим. Звук очень похож, и именно по носу. Слева не прослушивается, значит, вполне может быть северный берег Унской губы. Плавно доворачиваю градусов на тридцать к западу, тут уже не так важна точность, все решится в ближайшие минуты.

Начинаю лихорадочно сматывать повязку. Промаргиваюсь – и ничего не вижу. Подставляю лицо хлещущим ледяным струям, промаргиваюсь еще раз. Ощущение песка в глазах так и осталось, но появился мираж изображения. Боясь спугнуть чудо прозрения, вглядываюсь по сторонам. Картинка практически никакая, да и свету маловато, как мне кажется. Но болтающуюся под ударами ветра и дождя мачту вижу довольно уверенно. Штаг действительно оборван, значит, вся эта катавасия мне не почудилась.

Теперь основная задача – пытаться отклоняться южнее, если правильно помню карту губы. При этом очень желательно не уронить мачту. Подводные камни, смертельно опасные для яхты в такую погоду, для катамарана с его малой осадкой и убирающимися плавниками практически безвредны. Но торчащие из воды клыки для него более опасны, чем для яхты. Начинаю лавировать, отклоняясь от малейших проблесков пены впереди – лучше ошибиться, обойдя просто волны, чем пропустить клык. Пару раз под палубой характерно стукнул шверт, автоматически складываясь при наезде на препятствие и выпускаясь после него, значит, цепляю камни бухты – беру чуть западнее.

Ветер стихает. Похоже, меня начала прикрывать южная оконечность губы. Можно ненадолго бросить руль. Бегу к мачте и, подергав свисающие фалы, убеждаюсь в их относительной целости. Из бегучего такелажа перебило только топенант, ну и бог с ним, спинакерфала в топовом блочке мне вполне достаточно – оттягиваю им мачту и креплю фал вместо штага. Привязываю как попало – времени нет, катамаран опять начинает рыскать.

Ветер, встретившись с сушей, начал выписывать коленца, да плюс еще нагонная волна, отражаясь от берегов бухты, создает толчею. Но все равно стало легче и спокойнее. Теперь осталось медленно и верно идти вдоль берега, чтобы разглядеть болееменее приличный пляж и сразу на него выбрасываться.

Сегодня нам с Катраном досталось сильнее, чем обычно. Но мы, похоже, и тут выкарабкались. Ветерок опять усиливается, значит, слишком далеко от берега отошел, подправляю курс и снова вглядываюсь в темносерую пелену вокруг.

Остро к ветру на одном триселе ни один парусник идти не может – вот и подкрадываюсь к полосе прибоя по длинной пологой прямой, почти в галфвинд левого галса. Как только ветер существенно ослаб, прикрытый берегом, начинаю подумывать о постановке грота на третью полку рифов. Был бы матрос – наверняка бы рискнул и поставил. Но одному, в штормовую погоду, слишком уж чревато менять парусный гардероб.

Нет, пожалуй, на сегодня мой лимит везения выбран, да еще и с задолженностью. Ползу вдоль берега на триселе, шаг вперед – полшага назад. Волны стали круче – подхожу к мелководью, относительному, конечно, меня тут скроет не то что с головой, но и с верхушкой мачты.

Прибой слышу отчетливо – звук не резкий, а мягкий, раскатистый. Очень хорошо, значит, впереди не вертикальные стены, о которые волна разбивается разом, а довольно широкий пляж – неважно, галечный или песчаный, – на который волна идет постепенно. Зрение до сих пор никуда не годится, только и способно различать белую пену в серой окружающей хмари. Прибой приближается, пора готовиться к выброске. Пройти прибойную волну на одном маленьком платке триселя против ветра и без скорости – это из области фантастики. Будем применять старый способ барона Мюнхаузена, вытащившего себя за волосы, – главное, к берегу поближе прижаться, желательно на бросок кошки.

Волнение перерастает в откатнонакатное. Все, с этого места вперед уже хода не будет, пора начинать разбрасывать домашних любимцев. Оставляю руль – он уже не помощник, бегу на нос. Упаковки с кошкой на месте нет. То, что еще не окоченело от погоды, замерзает напрочь при виде наступающего северного животного – у меня еще есть становой якорь, но так далеко мне его не кинуть.

Бросаюсь на живот, заглядываю под мост. Слава моему ангелухранителю и вовремя бившим меня учителям, которые говорили: «Пристегнул упаковку к катамарану – теперь привяжи ее отдельной веревочкой, пусть на ней за бортом болтается, если вдруг что случится…»

Вытягиваю из воды упаковку с кошкой, выдергиваю разлапистую железку, буквально разрывая затяжную стропу, со всей дури швыряю якорь вперед и вверх – туда, где должен быть берег.

За улетевшей в хмарь кошкой змеится тонкий причальный конец, срываясь с уложенной кольцами в упаковке веревки. Плохо, расправить веревку не было времени, бросок получится не такой далекий, как хотелось бы.

Веревка замерла, осталось ее плавно тянуть, надеясь, что лапы зацепятся. Катамаран нехотя разворачивает носы к берегу, пляска на волнах усиливается. Мне, как опытному рыбаку, надо выходить очень крупного земноводного, в несколько сотен килограммов весом вместе со мной и вещами. Добыча взбрыкивает на каждой волне и вполне может сорваться – неизвестно, за что там кошка лапками зацепилась.

То отпуская веревку, то подтягивая, продвигаюсь к берегу буквально по сантиметру. Вхожу в прибойную зону. Теперь отчетливо вижу пену прибоя, берег действительно пологий. Волны становятся крутыми, с обрушающимися гребнями. Медлить нельзя. Налегаю на веревку, разгоняя катамаран и… кошку срывает. Да, удачу в долг мне явно больше не дают. Лихорадочно выбираю веревку, надеясь, что либо кошка за чтото зацепится, либо успею ее вытащить и еще раз забросить. Дно, похоже, песчаное – шансы стремительно утекают.

В прибойной волне все происходит очень быстро. За кормой вырастает очередной седой водяной исполин, подхватывает катамаран и выворачивает боком к волне – сопротивляться этому уже просто нечем, парус бесполезен, веревка не натянута. Перед опрокидыванием только и успеваю ухватиться за мост. Заваливает нас с Катраном очень жестко – резкий хлыстовой удар и обрушивающаяся вершина волны сверху. И еще один резкий удар, сбрасывающий меня с катамарана – мачта в дно уперлась. Холодная вода кругом, пена и чернота. Выныриваю. Время пошло на минуты. Несколько таких волн, и нас с катамараном размолотит в труху.

Дальше жизнь рванула на чистом адреналине. Подтягиваюсь по спасконцу к бьющемуся в агонии катамарану, перебирая руками, сдвигаюсь к носу, зажав под мышкой стрингер, выбираю так и не выпущенную из рук веревку. Держу кошку и в эту же руку укладываю кольцами плавающую вокруг меня веревку. Каждая проходящая волна накрывает с головой, озноб по всему телу. Сил вытащить себя в пропитанной водой одежде на баллон катамарана может просто не хватить. Экономлю энергию для одногоединственного рывка. Смотав большую часть веревки, кричу в небо:



– Помоги еще разик!!!

Дождавшись обрушения очередного гребня волны, притапливаю себя, преодолевая плавучесть спасика, потом, каждой клеточкой организма рванувшись вверх, выскакиваю на полкорпуса из воды. В верхней точке с нечленораздельным рыком, вложив все оставшиеся силы, вышвыриваю кошку вверх и в сторону берега. Кошка улетает вместе с кольцами веревки, а меня накрывает очередной гребень. Все, последний шанс. Тянуть катамаран с упершейся в дно мачтой, да еще с помощью кошки, зацепленной, судя по всему, за песчаный грунт, – дело абсолютно бесперспективное. Третьей попытки у меня точно нет.

Отцепляю от карабина шлейки спасконец, связывающий меня с катамараном, и вщелкиваю в карабин веревку причального конца. Пару раз дернув, убеждаюсь, что конец надежно привязан к носовой балке катамарана. Хлопаю катамаран по баллону:

– Жди меня, Катранище, мы еще повоюем.

Выбираю слабину веревки – кошка держит. Отталкиваюсь от катамарана и, перебирая веревку, плыву к берегу. Буквально через полтора десятка метров веревка начинает уходить под воду, недалеко же мне удалось зашвырнуть кошку. Тянусь руками глубже, продолжая протягивать причальный конец сквозь карабины. Вокруг если не ад, то точно его преддверие. Волны бьют, накатываясь сзади: бьют в лицо, откатываясь от берега, бьют с боков, вообще непонятно откуда взявшись. Их высота кажется многометровой, хотя это наверняка обман зрения, да и с глазами не все хорошо. Дальше тянуть веревку уже нельзя, слишком большой стал угол ее отхода от дна, еще чутьчуть – и выдерну кошку.

Замираю на месте, если можно так сказать о щепке в стиральной машине, принимаю вертикальную позу и вдруг касаюсь ногами дна. Мимолетное касание, потом поднимает очередная волна. Опускает еще раз, касания нет. Значит, еще глубоковато. О том, что это была вершина камня, а вокруг большая глубина, даже думать не хочется.

Рычу сквозь зубы от доставшейся мне зебры в виде судьбы. У нее вместо полосок, похоже, сплошная гнедая масть. Ну, может, с маленьким белым пятнышком на храпе[1].

Иду на крайние меры. Поджимаю под себя порядком окоченевшие ноги, выдергиваю из ножен на голени небольшой тонкий стропорез. Чиркаю им по пуговицам штормовки, расстегивать долго, да и руки плохо слушаются. Лезу ножом под плечевую перемычку спасика – дурак, надел бы спасик поверх штормовки, обошелся бы малой кровью. Режу обе плечевые перемычки, расстегиваю спасик и тащу его изпод штормовки. Вытягивается очень тяжело, но снять штормовку еще менее реально. Без спасика и в расхлестанной штормовке становится очень холодно, непроизвольная дрожь переходит в откровенную трясучку. Воткнуть нож обратно в ножны, да еще и хлястик застегнуть мне слабо. Втыкаю его в плотный бок спасика по самую рукоять, а спасик застегиваю вокруг веревки, буду жив – вытащу. Нырок в глубину теперь проходит совсем легко. Многокилограммовая, набравшая воды одежда, не уравновешиваемая больше спасиком, тянет на дно не хуже камня. Перебираю веревку, кошка гдето близко, только бы вдоха до нее хватило и чтоб глубина позволила еще раз вздохнуть, ибо в этой одежде мне уже не всплыть.

Сильное придонное течение от уходящей волновой воды отнимает последние силы. Воздух заканчивается, тянуть больше нет смысла, спиной ощущаю волнение на поверхности, значит, глубина небольшая. Перестаю тянуть веревку и, дав ей приличную слабину, резко отталкиваюсь ногами от дна. Еще один дельфиний прыжок выносит меня над водой, резкий выдох – и на вдохе накрывает волна, крутит, тянет назад и на дно. Наглотаться успел совсем чуток – сказочно повезло. Перебираю веревку как сомнамбула, скоро организм начнет отказывать. У самого дна ощутимо болтает, глубина совсем небольшая, и тут рука натыкается на кольцо цевья кошки.

Остались секунды, лихорадочно продергиваю веревку через карабин шлейки, давая максимальную слабину, какую успею. Выдергиваю кошку из дна, отталкиваюсь от него и делаю подобие высокого выпрыгивания, на большее сил уже нет. На выдохе швыряю кошку в берег, далеко она не улетела, но и берег совсем рядом, я его не вижу окончательно отказавшими глазами, зато слышу буквально в нескольких метрах. На вдохе захлебываюсь основательно, сдерживая кашель, выбираю веревку.

Пока барахтался, меня отнесло на несколько метров назад. Тяну свою последнюю веревкусоломинку. Волны начинают швырять и бить о дно, значит, уже берег. Встаю на ноги, пытаюсь тянуть и идти. Волны, не оценив наглости смертника, сбивают с ног, намереваясь уволочь назад.

Тяну, встаю, падаю, снова тащу причальный конец. В ушах звон, ничего не вижу, пошел общий отказ организма. Встаю в очередной раз, и волна поддает под колени, падаю, конечно, но в душе улыбаюсь – раз волна подсекает так низко, значит, прибойную зону прошел. Еще несколько шагов, падаю на четвереньки, волна подпихивает сзади. Встать уже немыслимо. Там, в волнах за спиной, погибает соратник, до конца выполнивший свой долг.

Встаю, делаю пару шагов. Веревка в руке тянет вниз, дошел до кошки… Если за ней нагнусь – упаду и не встану. Выпускаю из рук веревку, бреду дальше. Веревку слегка закусывает в карабине шлейки, на автомате начинаю ее продергивать, выдавая слабину.

Внезапно понимаю, что никакой воды вокруг нет, оглядеться не могу, во всем мире темнота и тишина, звук выключился следом за изображением. Падаю на колени и утыкаюсь лбом в мокрый и холодный песок. Все тело трясет крупная дрожь. Полное спокойствие. Понимаю, что пошли последние минуты жизни. Самое время отряхивать сюртук, чтобы предстать перед привратником чистилища в подобающем виде.

Или время для Ангела Исцелителя АИ1. На ощупь лезу снизу под свитер, к нагрудному карману рубашки, с трудом вытаскиваю величайшую ценность походника, выцарапываемую всеми правдами, неправдами и подкупами из армейских складов – его последний шанс. Плохо слушающимися руками раскрываю плоскую пластиковую коробочку войсковой аптечки старой сборки, нащупываю шприцтюбик из второй секции.

Роняю аптечку на землю, сдергиваю с иглы колпачок и всаживаю шприцтюбик в ногу. Боли не чувствую – эта система, похоже, тоже отключилась. Выдавливаю адскую смесь, не отпуская сдавленного тюбика, выдергиваю иглу. Все как по учебнику, но применяю впервые.

Падаю на бок в позе эмбриона: обещали максимум десять минут – и буду как новенький зомби. Если не получится, то далее только сюртук отряхивать. Правда, гдето тут обитает народ, но ни один идиот ныне гулять по пляжу не выйдет. Остается себя успокаивать – после шторма скорее всего нас найдут… Что останется, разумеется.

Порадовало возвращение связных мыслей. Хороводы они не водили, скорее еле шевелились в какомто киселе – но можно было начинать себя накручивать. Уж чточто, а накручивать себя умею, да и к Катрану испытываю действительно теплое чувство, так что сентенции типа «вставай, тряпка, друг в прибое погибает, не плыви по течению, тебе за две жизни еще побороться надо» находили в душе отклик.

Дрожь прошла, сил вроде не прибавилось, но попробовать шевелиться уже можно. Встаю на колени и начинаю сбрасывать штормовку. Хотел бы знать, как долго действует смесь и когда подойдет пик формы. Както не поинтересовался этими вопросами, ограничился знанием где что лежит, как применять и от чего помогает.

Освободившись от многотонной тяжести, давящей на плечи, нашариваю около себя брошенную аптечку. Вернуть ее на место не рискую, засовываю в карман штанов и делаю пару пробных шагов. Штормит и трясет, ноги ватные, но как будет дальше, неизвестно – время начинать спасательную операцию. Выбираю слабину веревки, идущей к катамарану, бреду вдоль побережья, чтоб тащить катамаран вбок, периодически пробуя тянуть. Оставшийся на пляже конец веревки натягивается, кошка мешает двигаться дальше. Идти за вцепившейся в песок кошкой нет сил – начинаю вытаскивать катамаран отсюда.

Тяну, упираясь ногами, тело швыряет из стороны в сторону, передавая через напряженную веревку буйство волн, ломающих катамаран. Главное, развернуть Катрана носами к берегу, вывернуть мачту из дна – дальше вытаскивать станет легче.

Постепенно веревка поддается, тащу, отступая назад от кромки берега, отталкиваясь ногами, руками пытаюсь компенсировать рывки. Рук и ног попрежнему не чувствую, но главное, катамаран пошел.

Видимости никакой, дождь стеной и зрение на нуле, но судя по выбираемой веревке – все получается. Отошел уже слишком далеко от уреза воды, уперся спиной в береговой обрыв. Перебирая руками, двинулся обратно к воде, снова тяну – и еще раз к воде.

На четвертом заходе начало швырять сильнее, катамаран проходит береговой прибой. Сгоняю навалившуюся апатию: ответственный момент. Даже пытаюсь бежать, разгоняя кувыркающегося в прибое Катрана. Рывками причального конца меня сдергивает на землю, поднимаюсь, веревку на плечо, и как бурлак на Волге – тяну.

Стало получаться вытаскивать только импульсами, похоже, катамаран лег бортом на дно, и выбирать слабину получается, когда волна баллоны приподнимает. Подстраиваю усилия под волну, продвигаюсь, пока хоть както идет. Ноги взрывают песок пляжа. Все, больше никак. Возвращаюсь по тросу к катамарану – форштевни лежащего на боку Катрана далеко вылезли за линию волнового наката. Какието смутные силуэты получается разглядеть. Упираюсь лбом в переднюю балку моста и пытаюсь отдышаться.

– Ну, здравствуй, дружище.

Берусь за двойную веревку, заменяющую штаг, и иду к топу. Мачта лежит в зоне наката, по коленям опять зло бьет волна. Нагибаюсь за топом мачты и, не удержав равновесия, падаю, разбрызгивая вокруг воду и пену.

Мокрее уже некуда. Поднимаюсь на колени, прижимаю верхушку рангоута к груди и встаю, отрывая от земли свою нелегкую ношу. Теперь рывками к берегу. Если мне удастся дотянуть топ хотя бы до середины пляжа – можно ставить себе памятник. Дотащить на самом деле хорошо бы до обрыва в конце пляжа. Опять начинаю себя накручивать. Проворачивающийся бортом по пляжному песку катамаран страшно мешает, но продолжаю толкать рангоут – сгребаемый песок препятствие преодолимое.

До обрыва не донес, споткнулся о здоровенный валун – странно, как только его раньше не заметил. Но дальше середины пляжа дотащил точно, так что с меня полтора памятника. Поднять топ еще раз даже не пытаюсь: сколько осталось во мне наркоты, неизвестно, а еще както все это крепить надо. Прилив выше уже не поднимется, есть шанс, что катамаран не смоет. С другой стороны, чего страдать? Выше мне Катран все равно не вытащить.

Иду вдоль мачты по пляжу к катамарану, на автомате оцениваю повреждения – порвана ромбованта, мешанина из фалов, краспицу загнуло… В общем, сплошная Цусима. Нашариваю на мосту, вертикально стоящем передо мной, герму с бивачным снаряжением. Пробую распустить притягивающие стропы. Нет, пожалуй, это не с моими силами, координацией и исчерпанной удачливостью.

Бреду искать спасик, он должен быть гдето у передней балки. Натыкаюсь на оборванный штаг с разлохмаченным стакселем, выпутываю его из мешанины такелажа и кидаю на песок вдоль катамарана под защиту палубы. И зачем это было делать именно сейчас? Вот что значит привычка.

Спасик нахожу там, где и предполагал, выдергиваю из него нож, ползу обратно резать стропы. Волоку герму по песку к топу мачты, от воды подальше. Из нее вытаскиваю большой тент, ставить палатку мне не по силам. Тент стелю под лежащей наклонно мачтой и забрасываю его концы на мачту, чтоб свисали с обратных сторон. Снова бреду к катамарану, хотел срезать герму со шмотками, чертыхнулся, поняв, что нож бросил у тента, обратно уже не пошел. Похоже, завод у моей наркоты заканчивается, опять начинает знобить. Беру валяющуюся у носов веревку, которая сослужила сегодня великую службу, иду к тенту. Привязываю края тента к мачте с одной стороны, а с другой, той, что дальше от воды, тент привязываю к мачте, собрав гармошкой – получился конусный кулек, открытым входом в сторону моря, внутри должно быть сухо. То, что стекает по мачте, остановит намотанный перед тентом и свисающий конец веревки, ветер пока от берега, так что дождь не заливает.

Последним штрихом обматываю оставшуюся петлю веревки вокруг камня, это уже перестраховка, но пусть уж будет, раз везенье закончилось. Падаю на колени перед зевом кулька, получившегося из тента. Забрасываю внутрь пенку и спальник. Лишний раз благодарю учителей, настаивавших на паковке герм по принципу однородности использования: тенты, палатки, пенки и спальники – в одном месте, но переупакованные полиэтиленовыми пакетами, чтоб не мокли друг от друга. Еще наставники говорили заворачивать в спальник капитанскую фляжку, чтоб было, что принять перед сном – низко кланяюсь вам, други мои. Сдираю мокрую одежду и кидаю сверху на похудевшую герму.

Голышом вползаю в кулек и запихиваю себя в спальник. Спальник липнет к мокрому телу. Процесс идет медленно, со стуканьем головой о мачту, но до завершения добирается. Кручу в руках свой капитанский запас и думаю, как он наложится на уже принятую химию. Решаю, черт с ним, как могут, так пусть и мирятся, у меня шансов проснуться утром и так немного.

Заглатываю прекрасный коньяк как простую воду, очень приличную дозу. Противнейший вкус морской воды и слабости напиток перебил – за одно это спасибо. Застегиваю спальник и иду на встречу с Морфеем. Самому интересно, он меня отпустит или отконвоирует к привратнику врат.

* * *

Просыпаюсь от настойчивого дерганья за ноги. Лучше бы помер вчера… Тело болит, поташнивает, и вместо снов были кошмары – хорошо, что не запомнились. Мычу, что со мной все хорошо, только бы отстали, но тип попался приставучий, с на диво хорошим настроением. Он выдал мне в ответ фразу, заставившую откровенно задуматься. Общий смысл был понятен: какаято из местных монастырских шишек зовет знакомиться, но вот стиль говора вгонял в ступор. С говором поморов в принципе знаком – говор достаточно специфический, с растягиванием фразы и усилением голоса к концу предложения. Но такого яркого носителя древнего слога еще не встречал. Если учесть сплошные старорусские словечки и построение фразы, для понимания которой надо выворачивать мозг, то проще вылезти и идти с ним к нормально говорящему образцу, чем пытаться вести диалог, напрягая мозги, и без того плохо работающие.

Ворочаюсь в спальнике, нащупывая замок молнии – опять спальник во сне перекрутил, похоже, ночка была беспокойной. Раскрыл спальник, посмотрел на лежащий рядом капитанский запас, решил, что это уже будет перебором, и начал выбираться. Сразу стало холодно, босые ноги на мокром песке, общая промозглость погоды. Хорошо, дождь кончился, и от ветра пляж прикрыт обрывистым берегом.

Вытаскиваю спальник, накидываю на плечи и кутаюсь в него. Оцениваю свое состояние как паршивое, но на движение без рывков и усилий в принципе способное. Радует возврат зрения, правда, все размыто и приходится щуриться – но гигантский прогресс от вчерашнего налицо. Осматриваю местного мужичка, както тут совсем бедно живут. Знаю, конечно, что на Кольском народ живет много хуже, чем в Питере, но раньше не видел, чтоб чуть ли не в войлочных половичках, подпоясанных веревкой, ходили. Повезло, что поморы народ молчаливый. Стоит мужичок, меня рассматривает, с расспросами не лезет, есть время собраться с силами и мыслями.

Иду к Катрану. Он, похоже, ночевал спокойно – все лежит, как лежало, даже на разбросанное имущество никто не позарился. Поморы гордятся, что у них издревле воровства не было и дома не закрывали. Как там было раньше, не в курсе, а вот сегодня синеватые поморяне тырят все, что вокруг палатки лежит, и сразу пропивают. Выходит, чуток везения ко мне возвращается – поморяне рядом не проходили.

Пытаюсь отстегнуть вещевую герму – спальник сползает. Мокрые, затянутые стропы, которыми гермы пристегнуты к Катрану, поддаются плохо. Приплясывая голышом у катамарана, отстегиваю наконец герму, бросаю ее висеть на страховочной веревке, кутаюсь обратно в спальник.

Присаживаюсь перед гермой, начинаю быстро одеваться. Интересное, кстати, наблюдение, почему голый мужик первым делом запрыгивает в трусы, а женщина обычно одевается с верхней части, оставляя трусы на потом. Утепляюсь до состояния удовлетворения от жизни и начинаю перерывать герму в поисках запасных кед, так как запасных сапог у меня нет.

Наконец обуваюсь и начинаю процесс приборки пляжа, нечего лишний раз вводить местных в искушение. Собираться как положено сил нет, посему покидал в гермы что мог, остальное закинул в кулек тента. Сходил вдоль пляжа за кошкой, подобрал там же мокрую кучу, которая раньше была штормовкой. Штормовку развесил на мачте, кошку зацепил за транец и повесил на нее свернутый в несколько колец остаток веревки.

Прошелся еще раз по пляжу, вроде ничего в глаза не бросилось. Оценил организм на предмет поесть. Есть хотелось, но одновременно ощутимо тошнило. Решил не рисковать. Мужичок, раньше неотрывно за мной наблюдавший, ковырял загнутый рог краспицы, надеюсь, это он не к цветмету приглядывается.

– Ну что, пойдем? – задаю вопрос помору.

Он замирает – такое ощущение, что переводит мысленно фразу с русского на китайский, – потом кивает и идет по пляжу, забирая существенно правее места моего крушения.

Дальше мы забираемся на обрывистый берег по еле заметной тропке, буксуя на осыпающемся склоне. Останавливаюсь обозреть окрестности, прикрытые ранее обрывистыми берегами. Красивейшие тут все же места, если бы не штормовая серость – была бы вообще открытка.

Впереди, достаточно далеко, небольшой поселок с церквушкой. Перед ним на пляже угадываются мелкие черточки лодок, а рядом с берегом, на рейде, стоит крупный одномачтовый баркас. Я несколько раз бывал на Кольском, и меня уже не удивляет разнообразие местных плавсредств – тут можно встретить и лодкудолбленку, и чуть ли не старинный поморский коч, а рядом с ними будет лежать современная моторка и на рейде стоять проржавевший до сквозных дыр малый траулер.

На этот раз увидел баркас с уклоном в старину – флаг им в руки, если делать нечего. Хотя если разрешат, полазаю по баркасу с удовольствием – у такого самостроя всегда можно встретить интересные технические решения.

Идем к поселку. Плотнее застегиваю куртку, наверху ветер значительно злее, хотя местные к нему, похоже, привыкли. Мой провожатый идет бодро, в свой половичок не кутается, с разговорами не лезет. Довольно бодро дошли до домиков. Поселок как поселок – домики старые, с низкими, нахлобученными крышами, венцы почерневшие от времени и непогоды. Маленькие окошкибойницы под самой крышей – вот это уже необычно, я такие только у музейных экспонатов видел.

На дворах домов попадается деревянный хлам, не видно разбросанного железа и полуразобранных механизмов, как это обычно бывает. Вряд ли они прибрались к моему приходу. Начинаю опасаться, что попал в общину староверов – у них пунктик на стиле жизни, завещанном предками, а с ними общаться весьма не просто, тараканы у них в голове больше моего Катрана размером. Знакомого, ночевавшего в такой общине, чуть не женили – он, мол, девушку за руку подержал, урон девичьей чести нанес. Расслабленное настроение улетучивается, надо срочно ремонтироваться и отчаливать, желательно до темноты. Лучше на другом берегу залива лагерем встану и отремонтируюсь основательно.

Заходим в домишку, предварительно обстучав обувь на пороге, высоко задирая ноги через порог и согнувшись пополам в низком проеме. Темные узкие сени с висящей по стенам рухлядью и стоящей у двери лавкой, придерживающей пару деревянных бадеек с водой. Из сеней вступаем в горницу через такой же миниатюрный проем. Одна большая комната, стол, лавки, большая печка. Остальное убранство декорировано серыми простынями, служащими, наверное, перегородками.

За столом сидит поп, если судить по одежде. Мой провожатый крестится на иконы и кланяется попу. Ну, не то чтоб в ноги упал, скорее, изобразил поклон. Немая сцена: все смотрят на меня. Изза простыни выходит местная хозяйка в толстой и длинной ночной рубашке, видимо, считающейся платьем.

Точно староверы – подозреваю, основательно попал. Надеюсь только, до торжественного сжигания некрещеного меня дело не дойдет. К вопросам веры и религии тут относятся очень трепетно.

– Мир дому вашему, благополучия и здоровья хозяевам, – начал представляться. – Зовут меня Александр, попал в шторм у ваших берегов и сильно поломался. С ремонтом способен справиться своими силами, но был бы благодарен за помощь в подъеме лодки и спуске на воду.

Поп смотрит на меня както более пристально, похоже, как и провожатый, переводит мысленно с русского на китайский. Потом выдает фразу на сленге проводника – выходит, напрасно надеялся, что проводник был уникальный. Теперь сам мысленно перевожу с китайского на русский, складывается примерно следующее.

– И тебе, ветряной гость, здоровья и жира. Откуда ж ты будешь, коль на иконы не крестишься?

Врать смысла не видел, все же старообрядцы не звери, относиться будут, конечно, хуже, но мне с ними не жить, а катамаран в крайнем случае подниму в одиночку.

– Еду от Питера, и уж простите, но не крещен, вот и не кланяюсь на иконы.

Поп впадает в ступор, можно подумать, что к нему рыбаки с траулеров не заходят водки попить. Хозяйка скрывается за перегородкой, надеюсь, не за ухватом пошла для отваживания нечистой силы в моем лице.

Поп с провожатым отмирают. Провожатый откланялся и вышел за дверь. Поп указывает мне на лавку, говорит на своем сленге явно медленнее, наверное, чтоб мне переводить было проще.

– Присаживайся, гость, пых переведи, да снедать за говором зачнем.

Переводить мне было довольно сложно, смысл многих слов угадывался только из контекста, правда, дело уже пошло веселее, мозг вывернулся, подстраиваясь под новые построения фраз, перевод был практически синхронный.

Радовало, что назвали гостем – теперь, если не наломать дров, вполне могут помочь. Сажусь на лавку, хозяйка выносит пару деревянных мисок с чемто однородным, похожим на пюре, и ставит перед нами. Попик перекрестил стол, опять на меня покосился, но ничего не сказал. Вытащил откудато изпод стола ложку величиной с мой походный половник, да еще и из дерева вырезанную. Мне подумалось, по ассоциации, что хохломской росписи не хватает. Пощупав на всякий случай под столом, мало ли, вдруг там у них полка с шанцевым инструментом, откидываюсь на стену избушки и говорю:

– Прости, отец… – Попик был весьма пожилой. – Моя еда и посуда у лодки осталась.

Попик моментально отреагировал, повысив голос в сторону перегородки:

– Мать, гостю столовать нечем.

Хозяйка приносит мне еще один образец народного творчества, зачерпываю им чуть ли не треть миски, кошусь на попика. Тот держит ложку на весу, отъедая понемногу ее содержимое. Следую его примеру.

Жуть какая невкусная бурда – могу сказать только, что это нечто растительного происхождения на жиру. Ну да едали в походах и покруче, помнится, в горном походе наша поварешка макароны в холодной воде сварила, газ, блин, экономила, так вот эта каша гораздо вкуснее того клейстера. Отвешиваю комплименты в сторону перегородки, надеюсь, это воспримут как вежливость, а не как покушение на женскую честь. Еще больше надеюсь, что мою вежливость не истолкуют как просьбу добавки, живот крутит, и приходится глубоко дышать.

Попик неспешно рассказывает, что звать его отец Никодим, даже должность в обители назвал, но мне она ни о чем не говорила, кроме того, что тут есть обитель преподобных Ионы и Вассиана Пертоминских. Жду, когда начнет расспрашивать о том, что на Большой земле происходит.

Антенн на крышах домов не заметил, человеческое любопытство староверам не чуждо – дойдем и до расспросов. Ну вот, как и предполагал!

Начинаю подробно расписывать, что было интересненького за последнее время. Еще как следует начать не успел, вернулся мой провожатый, привел с собой еще одного попика, совсем старенького – оба отдали должное углу с иконой. Понятное дело, пришлось прерваться.

Батюшка Никодим привстал, изобразив поклон вошедшему, из чего можно заключить, что пожаловало начальство. Хозяйка изза перегородки вышла, поклонилась глубже, пригласила гостя к столу, опять за перегородку убежала. Провожатого, кстати, никто никуда не приглашал, и он опять исчез за дверью, надеюсь, не за следующим гостем побежал.

Хозяйка вынесла еще одну миску, наверное, праздничную, с резным узором по краю. Поставила перед гостем, присела на лавку рядом с Никодимом. Гость так и не представился, стол перекрестил, но есть не торопится. Отец Никодим провел для новоприбывшего краткий обзор наших переговоров.

– Вот, ваше высокопреосвященство, прислал нам Отец наш иноземца некрещеного, морем поломанного. Говор ведет странно, зело интересно, – и, обращаясь уже ко мне: – Александр, зачни еще раз для архиепископа Афанасия.

На самом деле сказал не совсем так, но записывать привычные обороты мне будет гораздо удобнее. Повторить историю мне несложно, начал не торопясь. Для затравки – как вляпался в шторм и попал под молнии, потом плавно перешел к подготовке похода, от него уже перескочил на последние новости и события в мире, сжато поведав основные происшествия.

Сокращенно рассказывал по понятной причине – раз Афанасия назвали архиепископом, то он точно не из этой глуши, минимум из Соловецкого монастыря приехал, с проверкой, наверное. На Соловках мне бывать приходилось – там антенн торчит тьма, и тарелку спутниковую видел. Так что пускай Афанасий сам подробно своих подопечных просвещает.

Пока рассказывал о себе да о переходе, часто переспрашивали. Афанасий оживился, шторм обсуждали уже бурно, архиепископ, оказывается, попал под ту же раздачу, правда, он утверждает, что никаких молний не видел. Это неудивительно, так как он сам сказывал, как неистово молился всю непогоду – сидел наверняка в задраенной каюте. Пришел он на том самом баркасе, который отстаивается на рейде, тоже мне, любитель старины – моторок, кстати, на Соловках полно.

Тем не менее, когда упомянул кратко события в мире – слушали меня молча, но с явным интересом. Может, на Соловках электричество кончилось или там за событиями не следят, но, в конце концов, лектором не нанимался – отдал долг гостя, пора и за ремонт приниматься. Закруглился.

В наступившей тишине Афанасий посидел молча, глядя почемуто на икону, можно подумать, совета испрашивал. Потом положил обе руки на стол, к еде он так и не притронулся. Обратился ко мне:

– Зело, отрок, твой бай инороден и слова странные. Но не буду пока думу торопить. – Продолжил, обратившись к Никодиму: – Не пойти ли нам, Никодим, на море глянуть, гостя нашего проводим, на диковины посмотрим, твой Клим с заутрени всей обители о них только и бает.

Как известно, в армии пожелания начальства должны исполняться быстро и с прилежанием. Церковь в этом отношении от армии не очень отличается. Быстро собравшись, мы вышли под промозглый ветер. Уходя, рассыпался в благодарностях хозяйке, она покровительственно мне покивала. Вроде первый раунд обошелся без обид и угроз достоинству.

Шли медленно, периодически меня спрашивали о том о сем. Какая все же мелочовка им интересна. Ну какая разница, на чем приехал? На поезде, разумеется. Какая разница, на каком таком поезде? На 390м, если так понятнее будет. Както начинают они мне напоминать недавно слезших с пальмы – такое в наше время, тем более в снегах Севера, редкость, а тут сразу два раритета. Еще и поселок старообрядческий этот, ни одной моторки на берегу. Странно все както.

На берегу нас ждал аншлаг, по местным меркам, разумеется. Мужиков пять ходило вокруг Катрана, в основном рассматривали, изредка чтото ощупывали. Пара пацанов слушали, о чем им вещал активно размахивавший руками третий пацан, который сидел, кстати, на мачте – сейчас буду уши драть за порчу судового имущества.

Увидев, как наша троица спускается на пляж, пацаны убежали спасать уши. Один мужичок пошел нам навстречу. Одежка у всех прямо для массовки фильма «Россия молодая», даже, пожалуй, естественнее выглядит. Нельзя же так основательно крышей ехать! Предки предками, а добротной, недорогой, современной одежды полно! Зачем эти перегибы?!

Мужичок нас встретил, раскланялись – будьте здравы, и вам не болеть. Потом Афанасий спрашивает у встречающего:

– Поведай, Антон, что так тебя в лодке гостя нашего удивило, ты помор опытный, с иностранцами не раз хаживал.

А этот «опытный» кормчий давай чуть ли не с пеной у рта вещать о железном каркасе и мачте… Кстати, не железном, а дюралюминиевом – это еще раз говорит о его «опытности». Но добил мужичок меня описанием кожаных мешков, надутых воздухом. Так моего Катрана еще не оскорбляли! Слушать дальше этот бред уже становилось неприятно, заигрались вы, мужички, в старину. Ну да мы с товарищем тут проездом.

Прервал поток ахинеи от кормчего, вежливо извинился, сказал, что надо лагерь разбивать, мало ли дождик снова, откланялся. Пока перетаскивал гермы на приглянувшееся мне место под обрывом, этот кормчий заливался как соловей перед двумя стариками, хорошо, что не слышу. Потом потянул их на экскурсию вокруг катамарана. Остальные мужики чтото степенно обсуждали в сторонке, только один подошел, спросил, не нужна ли помощь. Особой щепетильностью в походе стараюсь не страдать, поэтому мы с Прохором лихо перетаскали гермы и натянули тент. Представился он Прохором Никитичем, но на полном именовании не настаивал. Помощник он был средненький, с походным оборудованием совсем не знакомый, так что палатку пришлось ставить одному.

Затем побегал по пляжу, собирая разбросанное, сложил что под тент, что в палатку. Сняли с катамарана обвесы из надувных катков в брезентовых чехлах, положили у будущего костра. Вот кострище Прохор сложил – залюбуешься, еще и мужиков послал пройтись по пляжу за плавником. Выданную мужикам пилу и топор все осматривали с живым интересом – вот ведь действительно край непуганых поморов.

Пока искали дров, поставил на примус кан с водой под чаек. Пришли с экскурсии старичкипоповички с мужиком, явно не заслуживающим звания кормщика. Но, какие ни есть, а гости – рассадил их на катки, обещал в скором времени чай и продолжил строгать бутерброды.

Выглядели мои гости тихими и задумчивыми, наверное, все силы на дебаты положили. Прохор освоился, сидит на катке и стругает лучины моим стропорезом. Кстати, в комплекте походной кухни обязательно должен быть свой нож, который только готовкой занимается. Если им начать деревяшки строгать и в сомнительных местах ковыряться – отравиться раз плюнуть, как ни отмывай. Ну да это лирика.

Вода закипела, бросил туда заварки, потушил огонь – топливо надо экономить – и оставил настаиваться. Гости за моим действом смотрят не отрываясь, начинаю чувствовать себя на сцене. Простите, гости дорогие, но кружек у меня только две. Наливаю варево по кружкам для старцев, им по возрасту положено быть первыми.

– Сколько вам сахару положить, батюшки? – обращаюсь к ним, держа в руках кубики сахара. Чего их так передергивает? Может, както подругому положено обращаться? Уж простите меня, городскую чучундру.

– Не надо ничего класть, – говорит задумчиво Афанасий, но с места не поднимается. Ну, да мне несложно – отношу им кружки. Забрав у меня тару, батюшки, не сговариваясь, забрали у меня и по кубику сахара.

Както не идет у нас общение: все сидят как новички в чужой компании. Слегка разбавили повисшее молчание пришедшие мужики с дровами, пока пилили да строгали, разговоры худобедно заковыляли. Старцы допили чай и откланялись, мол, им надо высочайшему отчитываться – это они что, побегут по рации общаться с руководством, что ли? А с другой стороны, пусть развлекаются, как хотят.

С уходом церковного начальства мужики явно расслабились. Быстро запалили небольшой костерок, заминка вышла с их кресалом – слабые искры давало. Надо, кстати, попробовать себе нечто похожее выцыганить – незаменимая в походе штука. Потом выставил кан с чаем на любовно выложенную Прохором приступку у кострища, переложил бутерброды на крышку кана и положил рядом с чаем. Добавил туда начатую коробку с сахаром, уселся и понял, что проголодался. Организм переборол болячку или расходился за день.

– Ну, мужики, налетайте. – Хватаюсь за бутерброд побольше.

Прожевав чуток, черпаю кружкой чай, запиваю и ставлю ее для всеобщего потребления. Мужики присоединяются, в разговорах опять пауза. Потом Антон просит рассказать, как штормовал.

Моряки – это те же рыбаки. Рыба в их рассказах растет прямо на глазах. В процессе взаимных пересказов событий несколько улучшил свое мнение о кормчем, если мужик неграмотен технически и это ему не помешало быть хорошим мореходом – сие талант от бога. Попутно из рассказа Антона стало понятно, что шкипер у них на баркасе неопытный, но очень именитый – задавил авторитетом всю команду и попер дуром в шторм, да еще чуть судно не угробил. Так что Антон вытягивал баркас с камней у берега практически за уши – остро к ветру его яхта не ходила даже в девичестве, а их шкипер, Петр, загнал ее к подветренному берегу, вот Антону и пришлось отжимать яхту по миллиметру на глубокую воду. Петр в это время настаивал на подходе к берегу и давил авторитетом – действительно совсем зеленый шкипер.

– Антон, надо было посылать твоего шкипера в трюм, чтоб не мешался, коль ничего не понимает, – высказываю самую логичную в такой ситуации мысль.

– А нука, гость дорогой, подскажи, отчего же шкипер с твоих слов так туг на ум? – раздался голос изза спины, и под тент заходит молодой парень лет двадцати пяти, длинный, как мой приятель, только не такой накачанный.

Мужики встали, поклонились – наверняка это шкипер и есть, тогда неудивительно, что он их давил. Это у меня выработался иммунитет на здоровые «машины для убийства», без привычки таким перечить не хочется.

Тоже встаю, приглашаю к столу. Он на меня посмотрел также странно, как до этого святые отцы, но ничего не сказал, сел на мое место и без зазрения совести начал харчить отложенный для меня бутерброд. Махнул мужикам, мол, не отвлекайтесь – те начали рассаживаться.

Места особо уже не было, пошел за пенделем, пристегнул его на пояс и уселся поближе к костерку. Шкипер смотрит на меня с ожиданием, мужики – с какимто затаенным страхом. Что ж, попробую быть вежливым, а то такие юнцы взрываются как порох, особенно когда их критикуют. Точно знаю, сам такой.

– Вы позволите называть вас Петром? – задаю вопрос для разминки.

Мужики на глазах начинают бледнеть, наверное, положено было добавлять шкипер, или великий шкипер, или чтото в этом роде. Начинающие мореманы с гонором на это сильно падки. Но шкипер, глядя в мои спокойные глаза, кивает.

– Любо, так тому и быть.

Мысленно почесал затылок – случай еще более запущенный, чем мне казалось. Продолжаю спокойным тоном:

– Меня звать Александром, путешествовал по Белому морю не один год. – Надеюсь, они понимают, что не постоянно этим занимался, а только во время отпусков, не хотелось бы потом осетра урезать. – До этого ходил и по Ладоге, и по Онеге. Не могу назвать себя морским волком, скорее волчонком, но основное правило поведения в шторм – это держаться подальше от подветренного берега. Об этом во всех книгах капитанов наставляют. Шкипер должен приложить все силы и средства для ухода от таких берегов. Если он умышленно идет на сближение с берегом во время шторма, да еще не имея средств отойти от него в случае опасности… Ведь так понимаю, ваша яхта против ветра ходить не может?.. Такой шкипер обрекает большинство своей команды на очень неприятную смерть, в том числе, возможно, и себя, а врученное ему судно – на гарантированную сильную поломку или полную гибель. Таких шкиперов хозяева судов обычно списывают на берег. Если же шкипер сам хозяин судна, – это добавил, подумав, что с таким гонором шкипер наверняка еще и владелец, – то после одного подобного плаванья команда списывается на берег сама и по всем кабакам пойдет гулять слух, на какой корабль наниматься не стоит. А моряки народ очень суеверный…

– Ничего в том береге страшного не было, подошли бы ближе да на якоря стали!

Ну надо же! Он еще и ершится.

– Нет, Петр, на якорях бы рядом с берегом не отстоялись. Ветер был из горла Белого моря, места ему хватало, волну он разгонял крупную. Перед берегом, где становится мельче, волны вообще звереют. Удар такой волны по яхте, стоящей на якорях, способен разбить ее обшивку, а несколько сот волн сделают это точно. Если хватит длины якорных канатов, можно было бы встать поглубже, там волна не так страшна, как у берега, но тут другая беда – якорный канат с большой глубины очень резко идет к поверхности и мешает якорям хорошо зацепиться…

Продолжаю вещать простейшие аксиомы мореплавателя, а сам думаю: какая сволочь этому неучу удостоверение рулевого продала! Ведь явно вижу, человек раз за разом «Америку» для себя открывает, значит, в учебники даже не заглядывал.

Мужики тоже слушают с интересом, но без огонька, как у их шкипера, то ли им это не интересно, то ли сложно, то ли знают все это. Закругляю лекцию об элементарной хорошей морской практике – можете посмотреть на мой пример: выбрасывался на берег в закрытой бухте, против ветра, на легком судне и то поломался да и жив остался чудом!

То, что сам дурак и мог на рейде бухты отстояться – шкиперу говорить не стал, чтоб не портить картины.

– Так что ж, Антон, выходит, спаситель ты наш, и зря я тебя с яхты прогнал? – обращается Петр к кормчему.

Тот понурил голову, как будто не его хвалят.

– Прости меня, отец наш всемилостивейший, за слова мои резкие, не успевал я яхту от камней отвести.

Похоже, тогда кормщик послал шкипера куда подальше. Похоже, только поэтому они и живы остались. Вот только сложные у них отношения, както не тянет их шкипер на отца, тем более всемилостивейшего, с такимто гонором.

– Прощу, – великодушно соглашается их всемилостивейший. – И еще сотню алтын жалую.

– Благодарю, благодетель, вот бы еще крест святой в честь спасения по нашим традициям у взморья поставить.

– Раз по традициям, завтра же и сполним. Сам оправлю, а Афанасий пусть освящает!

Петр зачерпнул еще чаю – кружку он так никому и не отдал, единолично пользовался, хотя, кроме меня, это никого не напрягало.

– А пришел я, Александр, с тобой сам толковать, зело необычное Афанасий о тебе речет. На думы это странные наталкивает, вот и восхотел на все сам посмотреть да перемолвиться с глазу на глаз.

Мужики както разом заерзали.

– Дозволь, Петр Алексеич, мы по дрова пройдем, а то спалим запасы гостю.

Странные у шкипера отношения со своей командой, а это, судя по всему, и есть его команда. Не вся, разумеется, ктото должен был и вахту на рейде стоять. И чего они про запасыто? Сами же все принесли! Могли бы повод… да вообще могли без повода. Но со своим уставом в чужой монастырь лезть вроде не положено. Петр махнул им рукой, мол, двигайте. А сам меня рассматривает.

– Скажи еще, как сюда добрался да откуда отправился.

Тяжело вздыхаю, про себя, разумеется, и завожу шарманку по третьему разу. Только тут мне отделаться общими словами не дали – про шторм чуть ли не поминутно рассказывал. Петр интересовался всем, причем спрашивал, почему так поступал, а не иначе – ему явно было делать нечего! Когда в рассказе добрался до входа в бухту, прибежал еще один парень, нашего с Петром примерно возраста, причем именно прибежал. Теперь он стоял, тяжело дыша и явно собираясь чтото сказать. Петр махнул ему рукой и указал на катки:

– Сядь, Алексашка, помолчи и послушай, что твой тезка бает.

Начинать четвертый раз точно был не готов. Но обошлось, продолжил повествование, успевая не столько рассказывать, сколь на вопросы отвечать и разжевывать, почему именно так делал.

Пришлось даже признаваться, что лопухнулся несколько раз, начиная с основной ошибки – не отстоялся на рейде, продолжая моей опасной самоуверенностью – надо было при подходе отдать становой якорь сзади, и тогда был реальный шанс стабилизироваться или даже вытащить катамаран назад, если бы все складывалось неудачно. Любопытство Петра было неиссякаемо, такое ощущение, что он про нюансы морской практики вообще впервые слышит.

Хоть и неприятно собственные ошибки разбирать по косточкам, но аудитория была ненасытна, и потихоньку втянулся. Разобрав мою неудачную выброску на берег, перешли к аналогичным примерам, про которые читал раньше. От них перебрались к просто поучительным примерам, далее скатились на байки. Рассказывать все больше приходилось мне, Петр досконально терзал вопросами, а Александр только вставлял междометия типа «Да быть того не может» или «Экая нелепица». Петр зыркал на него, мол, не мешай просветительскому разговору.

Чай весь выдули, живот предложил поужинать – уже несколько часов мы тут байки травим. Так что начал готовить макароны пофлотски, на костре, разумеется, зачем топливо зря жечь, если дрова есть? Если еще вспомнить, что мужики обещали дров принести и за это время они их на неделю запасти могли, то о костре можно не волноваться.

Повесил кан с водой над огнем на треноге. Тренога, кстати, ажиотажа не вызвала, а то начинал опасаться, что народ тут совсем дикий. Разговоры перетекли в более вялую фазу – все уже подустали от дискуссий, просто сидим, смотрим в огонь да в кан заглядываем.

– А поведай мне, Александр, какому богу молитвы несешь?

Достали они меня своей религией! Теперь и Петр туда же.

– Некрещеный я, хотя уважаю православие. – Надо же было както корректно высказываться, для староверов это больное место.

– Османы тож нехристи, но молитву своему богу несут исправно!

Петр, наверное, решил, что раз некрещеный, значит, мусульманин или нечто подобное. Видимо, он и мысли не допускал, что можно быть самим по себе. И кто у него в школе историю преподавал, что он до сих пор турок османами называет? Хотя, может, и никто не преподавал, так и рос в общине. Странно, что мое отношение к религии народ основательно волнует, надо както помягче его отшить с этим, мне только еще одних свидетелей Иеговы не хватало.

– Понимаешь, Петр, в моей семье не придавали значения ритуалам, церкви, и священников рядом не было. Меня не крестили, и церковных порядков с праздниками не соблюдал…

Мысленно поправил себя, что куличи на Пасху очень даже соблюдал и блины на Масленицу не пропускал, хотя это вроде языческий праздник.

– Не молюсь Аллаху или Будде… – Перед глазами сразу всплыли наши слабоумные в желтых простынях и кроссовках, бродящие по полуметровому снегу и напевающие «харе раму». – Не возношу жертвы идолам. Мои родители учили меня тому же, что звучит в православном Писании. И про не убий, и про не укради… Но они учили меня не быть рабом никому, даже богу.

Вот тут, похоже, перегнул. Вон как оба вскинулись! Петр аж напрягся весь, а Александр высказал свое «о как!». Петр сдержался, услышав со стороны, как глупо звучат такие высказывания. Спросил, яростно сверкая глазами:

– Может, тебе в помазанники божии восхотелось?!

А сам распаляется. Зря всетаки эту тему затронул, теперь не знаю, как сказать человеку с чернобелым мышлением про зеленый цвет. В шутку, боюсь, уже перевести не получится, могут ведь и неправильно понять, если пошучу, что «не откажусь».

– Нет, Петр. Хочу быть просто человеком. За раба принимает решения хозяин, а помазанник решает за всех. Не хочу, чтоб за меня принимали решения, но и решать за всех мне не по силам. Всегото и хочу, что принимать свои решения и самому нести за них ответ. Понимаю, что всегда будет человек, который решает за всех, и если его решения не сполнить, то наступят смутные времена. Ответственность такого человека огромна, его решения могут рушить и возрождать державы, но и ценой его ошибок будет море крови. Такому человеку обязательно нужны помощники, которые не рабски будут выполнять букву его решений, а исполнять их дух. Которые смогут спорить и доказывать свою правоту…

По мере того как я говорил, Петр ощутимо расслаблялся, потом стал слушать заинтересованно. А мне эта бодяга уже надоела. Не то чтоб врал в разговоре, гдето так я себе это и представляю. Но уж больно пафосно звучат подобные мысли, облаченные в слова. Но иначе, похоже, этих фанатиков будет не пробрать. Так что побыстрому закруглился:

– …согласись, Петр, такие люди рабами быть не могут, помощниками – да. Слугами, в крайнем случае, но никак не рабами.

Надеясь закруглить на этом диспут, начинаю засыпать макароны в закипевшую воду. Вспомнил, что изза этих нервов забыл воду посолить, сбегал за солью.

– Хорошо изрек…

Петр намеков о завершении беседы не понимает.

– Но это ты все о людишках. Не мыслишь же ты, что всеблагой наш создатель нуждается во всем этом?

Так и хотелось сказать: «Да, нуждается! Зачем ему нужна толпа рабов, которых он по своему образу и подобию лепил? Он что, тоже раб? Или он творец, который занимается самолюбованием, ждет постоянных восхвалений и лизания задницы? Както не вяжется такая мелкая душонка с образом творца всего сущего. Может, он все же хотел видеть вокруг себя помощников, творцов, пусть и с меньшими силами?»

Но если все это тут выскажу, меня явно прямо здесь закопают.

– Мне сие неведомо, – отвечаю, помешивая макароны. Надо же, один день с этими языковыми уникумами общаюсь, и уже из меня полезли словечки типа «зрю и вижу» или «азм есть»… – Зато ведаю, как одна весть, пройдя через несколько пересказов, становиться совершенно иной.

– И мне это ведомо. – Петр искренне не понимал, куда веду. – К чему ты о пересудах?

– К тому, что священники тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. Они сами так говорят. – Высказываясь, раскопал кедом ямку в песке и стал сливать туда воду с макарон. – Они пересказывают и переписывают заветы создателя и слова, сказанные от его имени, уже больше полутора тысяч лет, да еще и переводят с одного языка не другой… – Начал открывать банку тушенки, помоему, это действие заинтересовало гостей больше, чем тема беседы. – Не верю, что создатель хотел видеть рабов в своих творениях, созданных по его образу и подобию. Мыслю, что церковные тексты накопили ошибок от переписывания, пересказов и переводов, но эта вера только моя, и я никого не хочу в ней убеждать.

Петр както странно хмыкнул, похоже, даже развеселившись.

– Так, говоришь, еще один раскол к церкви нести не намерен?

– Не намерен! Немочно мне быть святым проповедником. – Пытаюсь пошутить, раскладывая часть макарон с тушенкой по двум тарелкам, больше у меня просто не было. – Готов буду покреститься в тот же день, как священнослужители сменят слова «раб божий» ну хотя бы на «слуга божий». Батюшки утверждают, что слово – это могучая сила. С этим не поспоришь. Но отчего же они так плохо выбирают слова? Ведь слуга и раб – это великая разница!

– Так тому и быть, – говорит Петр, принимая от меня миску макарон с ложкой. – С Афанасием переговорю, а то ж он удумает еще чего. А зарок твой услышал! Может, к нему еще поворотимся.

У меня даже макаронина поперек горла встала. Ну уж спасибо, обласкал. Надо выяснить у кормщика, может, их все же приложило о камни? Чего они все такие стукнутые?!

Дальше ели молча. Подустал от этих гостей – и то им не скажи, и это не так. Был бы катамаран на ходу, уже давно улепетывал бы в сторону Соловков. Даже шторм этот непрекращающийся, хоть и ослабевший слегка, меня теперь не остановит.

Петр отставил пустую тарелку, встал и потянулся. Александр, последнее время тихо сидевший, положил свою уже давно пустую тарелку рядом и вскочил за ним. Встал и я вслед за гостями, отодвинув котелок, в котором оставалось еще очень прилично макарон, – проводить гостей. Надеюсь, они совсем уходят, а не отлить пошли.

– Завтра приходи к освящению креста, еще поговорим, зело разговоры странные вышли… Пришлю за тобой матроса опосля заутрени.

И Петр с Александром ушли поанглийски, то есть не попрощавшись. По пути все же отвлеклись на дело, в котором их раньше заподозрил.

Повторив маневр гостей с «делом», уселся обратно к костру и закурил. Мужики с дровами так и не появились, заниматься катамараном уже както настроения не было. Прибрался на стоянке и завалился спать, хоть и рано еще было. Но, в конце концов, у меня отпуск! Плюс еще числюсь больным на всю голову и потерпевшим крушение в нагрузку. Спать! Где мой капитанский запас?

* * *

Утро началось по сценарию, утвержденному для этого берега. Меня трясли за ноги, не додумавшись расстегнуть молнию, а прямо через палатку. Покричал, что иду, начал потягиваться и просыпаться. Сегодня выспался! Общее состояние оценивается как среднее. Выбираюсь в тамбур обуваться, ожидая увидеть своего вчерашнего проводника, но там мужичок из команды Петра, он вчера представлялся, но имени я не запоминал.

Дров, кстати, лежит целая куча, тото мне под утро мерещился деревянный перестук. Мужик похозяйски греет на костре воду. Перебрасываемся с ним пожеланиями здравия, и убегаю на моцион.

Прибежал от моря мокрый и умытый, теперь сполоснуться пресной водой и буду готов к трудовой деятельности. Отдаю мужику распечатанную пачку чая, он ее с интересом изучает: им сюда что, чай в кульках из газеты привозят, что всякие картинки такой интерес вызывают?

Лишний раз радуюсь поморской сдержанности, мне политинформации и диспуты еще вчера надоели, я сюда отдыхать приехал. Ставлю на приступку поближе к огню кан со вчерашними макаронами, пускай жир разойдется. Закуриваю, усевшись у костра, зачерпываю чая, вспоминаю про сахар, приходится вставать и лезть под полог палатки.

Ну вот, наконецто и первый глоток чая. Хорошо! Кругом шумит море и ветер, пляж заляпан выброшенным мусором и пеной, запахи выразительные. Просыпаюсь окончательно. Предлагаю мужику макарон, он не отказывается, говорит только, что поспешать надо. Точно! У нас же сегодня по плану закладка спасительного креста. В этом деле мне точно нужно поучаствовать, все же и меня спасло чудо.

Добиваем макароны, допиваем чай в кружках, посуду помою потом, каны закрываю плотнее – от любопытных собак, кидаю всю мелочовку под полог и застегиваю палатку. Мысленно хлопаю себя по лбу – надо же и от себя какоето участие для креста! Лезу обратно и достаю из ремкомплекта паруса рулончик георгиевской ленты. Осталось окинуть стоянку взглядом, не валяется ли что забытое, и можно идти.

Идем вчерашней тропинкой, трава сегодня суше, обветрилась, кеды не промокнут. На пляже перед поселком копошится народ, видимо, там крест и будут ставить, хотя это вроде не по традициям. Возможно, кормчему постеснялись их объяснить.

Поморская традиция с крестами древняя и романтичная. Если прижало тебя море так, что спасся только чудом – поставь крест на возвышении, чтоб всем проплывающим было видно – на этом месте было явлено необычное. Проходящие мимо таких крестов отдавали дань чуду кто как умел. На особо опасных местах все холмы побережья могли быть уставлены крестами – поначалу думал, что там кладбища, пока мне не рассказали эту традицию.

Кстати, мистика мистикой, но изза массы таких спасительных крестов и людей, молившихся на них, говорят, эти опасные места намолены не хуже храмов, и крушений в них стало значительно меньше. Хотя, подозреваю, просто навигационное оборудование стало шире применяться, и суда стали строить надежнее.

Дойдя до пляжа, застали только конец мероприятия. Трехметровый крест вкапывали недалеко от обрывистого берега. Белый крест на темнокоричневом фоне берега бросался в глаза. Вокруг креста стояли десятка полтора жителей поселка, плюс пяток старших ребятишек.

У креста возился Петр и несколько человек его команды, из которых я знал только кормчего. Кроме того, стояла там небольшая компашка наблюдателей, одетых побогаче, из которых узнал Афанасия с Александром.

Пройдя сквозь редко стоящих зрителей, подошел к кресту поближе, громко пожелал всем здравыми быть, удостоился кивком от занятого шкипера и молчаливым разглядыванием из компашки наблюдателей. Петр закончил утаптывать песок вокруг креста, отошел к наблюдателям. Наверное, это пассажиры с его яхты.

Просто так лезть к чужому спасительному кресту могло быть неприличным, такие нюансы традиции мне не рассказывали – пошел испрашивать разрешения у шкипера.

– Петр, дозволь… – Шевеление в рядах наблюдателей Петр пресек громовым «цыц!» и посмотрел на меня выжидающе. – …дозволь к твоему кресту и свою часть приложить, мы все же одним штормом поучены.

Петр кивнул «Дозволяю» и двинулся вместе со мной по берегу.

Подойдя к кресту, я даже занервничал. Мои руки сами вытащили рулон ленты и обвязали крест под самой крестовиной с большим бантом спереди. Ленты вышло слишком много, длинные концы полоскались на ветру. Завязал еще один бант и отступил на шаг назад.

– Любо, – раздался голос Петра изза спины.

Получилось действительно красиво и торжественно – белый крест с чернооранжевой лентой и резной надписью на поперечине. Надпись вроде на латинице, но мне совершенно непонятная.

– Петр, а что написано на кресте? – спрашиваю, обернувшись, у шкипера.

– Значит, голландского ты не разумишь? – задает он мне вопрос.

Киваю, пожимая плечами.

– Написано там: «Сей крест сделал шкипер Петр в лето Христово 1694».

* * *

Смотрю на крест. Свежая, только что струганная древесина, моя ленточка развевается, все это происходит здесь и сейчас. И совершенно нереальная цифра года. Не шутят так со спасительными крестами. В ушах зазвенело, живот сжался в комочек. Поверил разом, что это не шутка и кругом не старообрядцы. Но до чего же это хреново!

На мое плечо опустилась рука шкипера.

– Сегодня будем праздновать морское избавление, пошлю за тобой служивого.

Вот чточто, а праздновать совершенно не готов, мне бы лечь в спальник и застегнуться с головой! И чтоб проснуться от тарахтения трактора! Но просто так от приглашений отказываться нехорошо.

– Прости, шкипер, но есть еще один морской закон – можно начинать праздновать только после того, как полностью лодку в порядок приведешь. Твоя яхта цела, а моя побита. Позволь, сам тебя приглашу, как лодку отремонтирую.

– Хороший закон, такой следует чтить. Жду тебя, как починишься.

Широким шагом шкипер ушел к группке наблюдателей. Постояв еще, глядя на роковую цифру, вырезанную на кресте, я пошел в свой лагерь, подволакивая ноги. Штормило.

Интерлюдия

Берег Пертоминского монастыря

Застолье тянулось пятый час, и даже порывистый ветер не спасал от хмеля.

– Что, други! Вознесем хвалу чарами понове! Афанасий, ты чего это чару пустую поднимаешь?!

Петр носился вокруг пиршества, разгоряченный, в распахнутом кафтане. Пить за ним просто не успевали. Те, кто успевал, ныне уже лежали в песке, и шкипер, весело хохоча, пинал их ногами.

– Летами за тобой, Петр Алексеевич, не поспеваю…

Петр не дал договорить, рассмеявшись вновь, одним движением вылил в себя чарку, чтоб немедленно указать ею на архиепископа.

– Зато думами вперед всех должен быть!

Смех шкипера оборвался не менее резко, чем начался. Петр подсел к Афанасию, столкнув с лавки замешкавшегося с освобождением места подвыпившего боярина.

– Вот и сказывай мне, гость наш, что на лодье странной пришел – это провидение господне али искушение?! – Не давая ответить архиепископу, Петр продолжил, будто говоря с самим собой: – Может, услышал господь мои молитвы?! Может, и он желает видеть Русь богоизбранную, кораблями славными богатую? Ты видел лодью этого гостя?! – Петр вскочил, размахивая чаркой и задевая ей чьито головы. – А я видел! Неведома та лодья, как элефант персидский! А гость в ней ведает!!! Понимаешь!

Петр схватил Афанасия за плечи и даже тряхнул, выливая капельки вина, оставшегося на донышке чарки, на спину архиепископу. Афанасий только плечами повел, выражая несогласие.

– Нехристь он! Язычник. Христом богом тебя прошу, Петр Алексеевич, не привечай.

Петр оттолкнул архиепископа, правда, без злобы, так, неудовольствие выражая.

– Глянь вокруг, Афанасий! – Петр широким шагом отошел немного вдоль лавки, поднял за ворот одного из «догнавшихся» и громко крикнул: – Вот тебе католик ревностный. – Шкипер бросил обмякшее тело, в несколько шагов оказался перед архиепископом и указал на другой конец стола: – А там, быть может, раскольник, прости господи, чарку пьет. – Петр замолчал и вдруг продолжил спокойным голосом: – Ты помнишь, как в Архангелгороде с голландскими шкиперами баял? Они усмехались, когда про флот российский с ними речь заводил! Скалились в свои бороденки! – Петр вновь перешел на крик, размахивая руками: – Они мыслят, что без них мы никто! – На замахе внимание шкипера привлекла пустая чарка, зажатая в его руке и уже припорошенная песком. – Алексашка! Вина! Коли Афанасий молчит, спросим у Бахуса…

Продолжение дневника

Второй час сижу и смотрю в костер. Время теперь относительно. Придя в лагерь, бросился проверять всю свою электронику. Пытался найти спутники в небе или услышать голос в эфире. Малюсенькая соломинка надежды, что все это грандиозная мистификация, заставляла искать хоть малейший шанс опровергнуть вынесенный мне приговор.

Электроника оказалась мертва вся, даже электронный термометр из аптечки. Проверить наличие радиопереговоров и убедиться, что меня разыгрывают, просто нечем. Хоть эта малюсенькая щелка в приговоре, с голосами в эфире, осталась непроверенной, но чем дальше, тем меньше мне верилось в такую проработанную мистификацию.

Если это правда, то что дальше делать?! Мне некуда возвращаться, меня тут никто не знает и не ждет. Припасы на Катране закончатся за две недели, денег местных у меня нет, как нет и специальности. Жить в нахлобученных избенках, которые видел в поселке, меня не прельщает совершенно.

Если в моей России все делалось по блату, то в этой России без блата вообще ничего не шевельнется. Мой родной город еще даже не построен! Несмотря на то что школьные знания истории оставили в моей памяти большие белые пятна – помню, как мы недавно отмечали трехсотлетие Питера, выходит, по времени этого мира до закладки Петропавловской крепости еще девять лет. Кстати, можно попробовать набиться в окружение Петра Первого… Но кто же меня туда пустит? И как до Москвы добираться буду без денег, без подорожной, в сомнительной одежке?

Проще начать с малого, попросить шкипера похлопотать за меня. Пусть на первых порах мое хобби станет моей работой. Правда, водить доисторические лайбы меня никто не учил – но если уровень знаний тут повсеместно такой же низкий, как у шкипера, на этом фоне я буду смотреться откровенно хорошо. Надо только придумать, чем бы таким заинтересовать шкипера, а то он может не увидеть резона мне помогать.

Получается, вчерне план будет таким – заманить Петра на вечеринку и во время празднования счастливого спасения попробовать наметить дальнейшие перспективы сотрудничества. Как резервный план, идти в Архангельск и водить жалом в поисках работы на судне. Помнится, пока Питера не было, вся торговля шла через Архангельск.

А еще у меня куча шикарных карт Белого моря. Правда, не знаю, как за триста лет поменялась конфигурация берегов – но ведь в Унскую губу попал, как и ожидал, выходит, общие очертания совпадают.

После определения с дальнейшими планами слегка полегчало. До слез жалко родителей, для которых их младший сын пропал в море без вести. Но что я могу сделать? Мне отсюда до них не докричаться!

Если не знаю, как сюда попал, то какие можно строить планы на возвращение? Ходить по морю и ловить молнии? Както более реально получить мою жареную тушку вместо перемещения. По крайней мере, известные случаи попадания молний заканчивались именно так. Значит, не все с молниями однозначно.

Написать записку и закопать ее так, чтоб нашли к моменту моего исчезновения? Или написать записку самому себе? Ну, эти варианты уже более реальны, а главное, для их реализации у меня впереди вагон времени, тут можно не пороть горячку. Так что как ни крути, но главное на ближайшее время – устроиться на новом месте.

Под эти мысли перебирал снаряжение, подшивал порванные или порезанные стропы, пришил пуговицы на штормовку. В общем, обычный парковый день. Потом доел макароны, допил чай и перемыл посуду. Время было начинать основной ремонт.

Изучил обрыв штага, вроде сам трос цел. Сгорела серьга крепления вертлюга к мачте. Ну и сам топ мачты представлял жалкое зрелище.

В течение получаса снимаю с топа арматуру бегучего такелажа. Часть приварило насмерть, пришлось спиливать маленькой ручной ножовкой; была бы материалом мачты сталь, а не алюминий – провозился бы до вечера. А так пара часов работы пилкой, ручным коловоротом, напильником – и топ мачты принял вполне рабочий вид.

Верхняя кромка частично была оплавлена, частично испарилась, пришлось ее спиливать и соответственно пересверливать часть крепежных отверстий ниже. Мачта укоротилась примерно на десять сантиметров, надо было еще срезать, но тогда придется и парус перешивать, а это уже нереально сделать быстро.

Потом сидел у костра, перебирал снятую с топа арматуру. Все поменять было бы, конечно, лучше, да где же столько запчастей взять. Ремкомплект катамарана не резиновый. Меняю самые прогоревшие, из уцелевших частей и оставшейся арматуры собираю дикую смесь, но работать она должна. По крайней мере, основные узлы будут работать точно, а без остального можно и обойтись.

Собираю топ мачты. Распустив натяжитель штага, цепляю его к топу и натягиваю. Теперь начинаю разбирать фалы. Распутываю и растягиваю тросы по всему пляжу. Тросы синтетические, поэтому проверить их целостность надо обязательно – наверху было жарко.

Как это ни печально, но целых тросов не было и починить их сложно. Сраститьто можно, но получившееся утолщение не пройдет через блочки. Заменил гротафал из запасов, вместо спинакерфала поставил причальный конец – для кошки подойдет и сращенный трос.

Провозился с мелочами до позднего вечера, зато лодку привел в божеский вид. Оставалось только ее поднять.

Вечер выдался спокойный, видимо, все гуляли на вечеринке шкипера. Мне хватило времени и по мысу пройтись, и у костра посидеть, только погода все портила, в остальном вечер удался. Проверил свои запасы провизии на предмет организации праздника. Не густо, но для этого века должно получиться необычно. Завалился спать под шум наката.

* * *

Утро началось необычно – никто не тряс меня за ногу. Вылез из палатки и пробежался моционом по окрестностям. Та же серая хмарь, что и вчера, и тот же ветер, но появилось ощущение улучшения погоды. Посмотрим, если к вечеру появятся просветы, то завтра можно отправляться. Отъезд будет еще зависеть от того, как мы со шкипером договоримся. Сам шкипер появился ближе к обеду. Я уже не знал, куда себя деть от скуки. Пришел шкипер со своим старпомом Александром.

– Вижу, ты порядок навел образцовый. Готов ли отправиться? – спросил меня Петр после положенных здравиц.

– Лодка готова, а отправляться, думаю, лучше завтра.

– Отчего же завтра? Волна и ветер утихли, а дела не ждут, – подал голос старпом. Ну в принципе каков шкипер, таков у него и старпом.

– Александр, это в бухте у нас все утихает, а за мысом гуляет попрежнему. Три дня ветер вдоль моря волну разгонял, даже если он прямо сейчас утихнет, еще полдня волна будет большая. На своей лодке еще могу попробовать выйти, а ваша яхта так остро к ветру ходить не может и сядет на камни в горле бухты.

Петр слушает внимательно, но не вмешивается.

– Так ты говоришь, твой плот лучше нашей яхты по морю может ходить? – возмущается Александр.

Ну и как объяснить этим питекантропам гидродинамику и принцип «длина бежит»?

– Моя лодка далеко не плот. Этот класс называют катамаран, а в среде знающих людей их еще называют «выжиматели ветра». Если такое название не говорит само за себя, то скажу, что на всем Белом море ныне нет лодки быстрее моей.

– Добро, – Петр хлопает себя рукой по ляжке, – коль ты так в это веришь, прямо щас и спытаем! Приглашай, Александр, гостей на борт лодьи своей, глянем, что это за выжиматель ветра.

Тут уже сложно отказываться. Да и задел меня Александр этим «плотом». Осматриваю погоду уже прицельно. Если в море не соваться, то можно попробовать по бухте туристов прокатить. Три здоровых лба на откренивании, можно рискнуть походить на второй полке рифов.

– Приглашаю, только одежда у вас неподходящая, от брызг будете мокрые с ног до головы.

– Не пряничные, – говорит Петр и идет к лодке, – что делать надо?

В три пары рук подняли катамаран и развернули носами к воде. Пришлось даже немного протащить его по пляжу к воде. Но разгруженный от вещей катамаран тащился легко. Потом сходили на стоянку за обвесами бортов, заодно накидал в костер дров, мысленно усмехаясь – они еще не знают, на что подписываются. Надо, чтобы к возвращению костер пылал пожарче.

На себя накинул непромоканец, и мы пошли обратно к Катрану. Пристегнуть обвес и проверить паруса было делом десяти минут, так что вскоре мы уже сталкивали Катрана в прибойный накат.

Ноги, конечно, намочили все, но это никого не остановило. Заскочив на борт, развернул стаксель и дал указание, куда рассаживаться пассажирам. Так как планировал пройти вдоль берега к яхте левым галсом, на левый борт всех и посадил. Попрыгав на прибойной волне, катамаран уверенно потянул от берега. Пока скорость не наросла, отошел в зону спокойной волны, встал в галфинд левого галса и начал поднимать грот до второй полки рифов. Технология у меня отлажена под одиночку, так что пассажиры только по сторонам оглядывались. Затянув грот, усаживаюсь за румпель и говорю:

– А теперь держитесь крепче.

Вытягиваю шкоты грота и стакселя. Паруса, хлопнув, встают в рабочее положение. Скрипнул рангоут, принимая на себя немалое давление от парусов. Баллон под задом ощутимо приподняло, чуток потравил грот, и мы начали разгон.

Как мы летели! Сказка. Понимаю буревестников, оседлывающих штормовой ветер. Свист в такелаже. Фонтаны пены изпод форштевней, летящие выше головы. Мы уже не кланяемся каждой волне, а серфируем по их вершинам. Пару километров до рейда яхты пролетаем за пять минут. На палубе яхты вся дежурная смена смотрит наше пришествие. Мои пассажиры даже рукой помахать не рискнули, вцепившись в обвеску.

Пролетев мимо яхты, плавно делаю оверштаг, умышленно зависая в левентике, перегоняю пассажиров на правый борт, заодно показываю им, как закрепить ноги в ремнях на палубе. Так что при обратном пролете мимо яхты мои пассажиры уже активно размахивали руками, а им в ответ махали и чтото кричали с корабля и берега. Еще через пять минут мы пролетели мою стоянку и пошли в сторону выхода из бухты.

– Петр, Александр, мы сейчас подойдем к выходу из бухты и глянем одним глазом на погоду в море. Держитесь крепче, но будьте готовы, как только крикну «Поворот», перебежать на другой борт и закрепиться там как можно крепче.

Оба кивнули, что услышали и поняли. Выскакиваем изза мыса, ветер наваливается плотной стеной, рангоут снова скрипит. Сбрасываю грот почти до вант, все равно много! Лихорадочно закручиваю стаксель. Ветер продолжает усиливаться по мере нашего выхода изза мыса. Волны стали огромными валами, по ним уже не удается серфировать. Рубим носами валы, они прокатываются по бокам от нас и частично захлестывают сверху. Это уже, конечно, не тот шторм, от которого спасался, но неподготовленному человеку может показаться концом света. Теперь, думаю, моим пассажирам впечатлений хватит.

– Поворот! – кричу, переложив предварительно перо руля.

Лихо и без особых замечаний перебегаем на другой борт. Катамаран уже начинает набирать скорость в обратном направлении. Идти труднее, волны подходят сзади, шанс брочинга достаточно высок. Но спасительный мыс рядом, так что заскакиваем за него, еще не успев как следует напугаться. Полет до стоянки был уже приятной прогулкой, с распущенным стакселем и залихватскими криками. Подойдя к стоянке, хотел было причаливать, но Петр помахал рукой, мол, вези к яхте. Ну, в принципе логично, у меня им переодеться будет не во что.

Короткий перелет до яхты, и я подвожу катамаран к ее борту. Борт низкий – встав у меня на палубе, можно опереться на фальшборт яхты. Мои пассажиры перепрыгивают без проблем. Обратно иду осторожнее, все же три мужика на борту или один – большая разница для откренивания. Иду под одним гротом, сбрасывая порывчики. Мне теперь выделываться не перед кем.

Причаливая к стоянке, вытравил с кормы становый якорь. Хоть прибой уже и не тот, но береженого Бог бережет. Чалиться было тяжело, но грот худобедно тянул остро к ветру, и мне все удалось. Правда, причалил не там, где хотел, а там, где получилось. Пришлось спрыгивать в воду, ведя катамаран вдоль берега, удерживая его от прибойных рывков и в свою очередь удерживаясь за него. Такая высадка настроение несколько испортила, но в принципе славно покатались.

Запарковав катамаран и убрав паруса, пошел переодеваться. Надо устраивать большую сушку, одежда сохнет очень плохо, а мне завтрапослезавтра выходить.

Так, в хозяйственных делах, время пролетело незаметно. Даже начал подумывать, а не ждет ли меня Петр на своей яхте, ожидая, что сам к ним приду. В это время они со старпомом и появились.

– Ну, угодил так угодил. – Довольный Петр кладет свои руки мне на плечи и ощутимо меня трясет. – Проси, чего хочешь!

Гм, попросить, что ли, должность шкипера на его яхте? А он пусть деловыми вопросами занимается. Ну да ладно, поговорим еще и об этом.

– Хочу, чтоб мою лодку обелили от звания плота, – улыбаюсь Петру.

Он раскатисто смеется, хлопает по плечу и идет к костру, куда я уже отнес снятые с катамарана обвесы.

– Алексашка теперь век не забудет, как такие лодьи плотами звать! Правда, Алексашка?

– Истинно так, мин херц! – это «мин херц» меня неприятно резануло, чтото копошилось, всплывая в памяти, но вот так сразу не вспоминалось.

– Так что же мы по таким прожектам лодьи не строим? – продолжил Александр, обращаясь к Петру.

– А вот у гостя нашего и выспросим. – Петр усаживается у костра и подкидывает в огонь толстое полешко. – Поведай нам, Александр, отчего же многоопытные заморские корабелы не строят таких кораблей?

Улыбаясь, заскочил за полог и вышел, неся приготовленный штоф коньяку. Каюсь, весьма початый.

– Видишь ли, Петр, катамаран – это как беговая лошадь. Быстрый и стремительный, пока на него много груза не положишь. А купцам всегда в первую очередь нужно грузу поболе, а уж потом скорость. Если делать катамаран большим, то он и места будет много занимать на стоянках, и обслуживать его будет много тяжелее обычного судна. Так что для каждого дела есть свой прожект, – улыбаюсь Петру, разливая по кружкам чуток коньяку.

– Так я о таких лодьях, как у тебя, даже не слыхал ранее, – говорит Александр, принюхиваясь к напитку. – Нешто совсем никто не делает?

Помятуя, как в старину поклонялись всему иноземному, решаю немного блеснуть эрудицией, да и набить себе цену перед разговором о работе не помешает.

– Понимаешь, Александр, заграничные уменья сильно преувеличены самими же иностранцами.

Петр слушает очень внимательно, даже коньяк не попробовал.

– Такие лодки, как у меня, за границей строить просто не умеют. – Тут слегка лукавил, так как точно не знал, умеют или нет, но это уже мелочи.

– Да и много чего они не умеют. Вот, например, взять поморский коч, он совершенствовался веками и хоть выглядит неказисто, а способ его сборки на гибких ветках вызывает улыбку, но он более надежен в северных морях, чем иностранный галиот.

Мои гости выглядят растерянно и смотрят на меня неверяще. Продолжаю, пока они не разразились шквалом возмущения.

– Коч способен сопротивляться большой волне, играя гибким корпусом, а у жесткого галиота волна будет корпус ломать. Вот мы выходили сегодня посмотреть на штормовую волну…

Мои гости хмыкнули и кивнули.

– Убедились, что яхте в такой волне будет очень тяжело. А яхта, как вижу, построена по иноземным чертежам.

– Голландским, – подал голос Петр.

– Вот! А поморы на кочах в такую погоду могут плавать безопасно, они не любят этого делать, предпочитая отсиживаться в бухтах, как и мы, но если надо, они идут в штормовое море и приходят к цели. – Оглядел недоверчивые лица слушателей. – Не прошу верить мне на слово, поговорите в деревне, поспрашивайте поморов из команды, они вам скажут то же самое. Кроме того, форма корпуса коча совершенствовалась веками и способна противостоять сдавливанию льдами. В случае, если коч затерли льдины, они просто выдавят его на поверхность без повреждений, а затертый льдами галиот будет разбит.

– Так ты хочешь сказать, что галиот хуже коча? – Шкипер задумчиво вертел содержимое своей кружки.

– Нет, Петр, это просто суда для разных дел. И каждое из них будет хорошо только на своем месте. Поморский коч – для промысла в северных морях и борьбе с непогодой, галиот – для теплых морей и перевозки больших грузов. А катамаран для коротких скоростных поездок без груза и желательно в хорошую погоду.

Улыбнулся, поднимая кружку, гости согласно хмыкнули, видимо, вспомнили свои промокшие тушки, и подняли кружки в ответ. Выпили. Ну кто же так коньяк, как воду, хлещет! Ну да ладно, доливаю им еще.

– Хорошо у тебя вино. – Петр тыльной стороной руки обтирает усы. – Но ты так и не сказал, где же строят твои лодьи.

– В России построена, сам ее строил, своими руками.

Это заявление, похоже, вгоняет моих гостей в ступор. Видимо, свалял дурака, теперь и не знаю, на какой город ссылаться. Но оказывается, Петра больше заинтересовало не место моего жительства, а то, что лодку сам строил.

– Так ты еще и корабельный мастер? И что еще умеешь?

Вот такой разговор мне нравится! От него можно плавно перейти к работе и зарплате. Доливаю гостям и себе еще чуток и начинаю себя расхваливать.

Самое сложное было переводить в понятия трехсотлетней давности мои знания и умения, многому просто не находилось места, но список все равно получался очень внушительный. Даже сам загордился, пока перечислял и расписывал подробно свою пушистость.

Петр встал с катка и начал расхаживать перед нами, даже кружку оставил у костра. Когда иссяк мой фонтан самовосхваления, пропущенный через фильтр эпохи, он еще долго вышагивал молча, потом остановился напротив меня, както грозно нависая и хмуря брови. Я даже встал с катков, чтоб сравняться с ним в росте.

– А не брешешь? – спросил он, рассматривая меня с прищуром.

– Не прошу верить мне на слово, – спокойно ему отвечаю. – Чтоб доказать все сказанное, мне требуется место, материалы и время, все остальное сделаю сам. Если задумка будет большая, надо еще помощников.

Петр долго смотрел на меня и, похоже, принял какоето решение. Потом он отошел к катамарану, стал рассматривать его внимательно, трогая сборочные узлы и постукивая по элементам конструкции. Мне оставалось пожать плечами и сесть обратно, глядя вопросительно на Александра. Тот выглядел тоже недоверчивозадумчивым.

– Правда не врешь? – спрашивает он меня со странными, просительными интонациями.

– Не вру. Был бы крещеный, перекрестился бы. – И поднял кружку в приветственном жесте.

Александр, помешкав чуток, поднял свою. Выпили. Посидели молча. Подошел Петр, уселся, взял свою кружку.

– Много побито было? – спрашивает он меня.

– Пришлось переделывать весь топ мачты, его молнией сожгло, но за день сделал.

– За день, работая по железу? – Петр недоверчиво качает головой.

Поднимаюсь и приношу ему свой ремнабор, куда сложил и прожженные детали, как истинный хомяк.

Петр перебрал детали, поковырял ногтем, потом заинтересовался инструментом. Инструмент у меня хороший, есть чем гордиться. И вроде бы клейм на инструменте, которые мне будет сложно объяснить, нет. Пока Петр рассматривает новые игрушки, у меня есть время, иду ставить воду под чай, а с едой можно обождать.

– Алексашка, – обращается шкипер к старпому, – подика дров еще принеси.

Дров вагон, так что явно предстоит неприятный разговор.

– А теперь поведай, гость ветряной, кто ты и откуда.

И чего это Петр так пристально малую кувалдочку рассматривает? Уж не к моей ли душе примеряет?

– Шкипер, чистую правду сказал! Русский из Питера.

– Лжа! Хочу верить, что эта твоя «правда» не такая же, как все остальные твои посулы! – Петр опять начинает себя раскручивать. Далась же мне эта юная бочка с порохом. – Повидал я Россиюматушку! Мастеров искусных по железу да кораблю повидал! Нет таких мастеров на Руси, да и иноземных нет. И города такого нет на землях русских.

Петр смотрит на меня выжидающе, хорошо, что без угроз обходимся пока, а то ведь придется уходить в море в ночь, может, даже лагерь бросить. С другой стороны, раз старпома отослал, значит, чувствует в деле тайну, а раз тайной он делиться не намерен, можно и откровеннее говорить.

– Все, о чем сказывал, чистая правда, которую могу делом доказать! И слова о происхождении моем тоже правда, но в правду эту поверить трудно, так как мой родной город будет построен Петром Первым через девять лет в устье реки Невы.

– Так ты свей?

Петр не верит в прыжки во времени или даже не представляет такой концепции. Как его понимаю! Свей, наверное, по созвучию – швед. Хотя тут уже белые исторические пятна…

– И пошто ты так уверен, что я там город зачинать буду, да еще именно через девять лет?

Хотел было начать развернутый ответ, но тут мои шарики защелкнули за ролики – это какоетакое «Я»?! Шкипер что, совсем не понимает, о чем речь? Или это все же я такой тупой!

Оговорки последнего времени встают на места, в том числе и «мин херцы» припомнились, а старпом получается не старпом, а Меншиков! И что они все забыли под Архангельском в это время и именно в этой бухте? Это что, мне такой бонус или все же это из той истории, которая плохо отложилась в моей памяти?

Пауза затягивалась, активно прокручиваю в мозгах все, что помню про Петра Первого. Помню удручающе мало. Помню, что мотался он по стране и за границу на несколько лет ездил. Мог он приезжать в Архангельск? Ну мог, конечно, да еще и не один раз, а вот то, что меня с ним так пересекло, это уже из разряда предначертаний. Вот и хохми потом о высших силах…

– Прости, Петр, задумался, – пытаюсь объяснить паузу в разговоре.

– И что надумал?! – Опять он накручивать себя начинает, на вопрос ему, видите ли, не ответили. Хотя теперь более понятны его царские замашки.

– Я не свей. Родился и вырос в русском городе, который основал Петр Первый, но дело в том, что родился я в 1977 году от Рождества Христова, и, когда вчера увидел дату на твоем спасительном кресте «1694 год», мне стало плохо от понимания, что какаято высшая сила перенесла меня на триста лет назад, и как вернуться обратно, не ведаю. Прямо сейчас мне стало понятно, что человек, которого принимал все это время за обычного шкипера, является государем российским, и теперь не знаю, как дальше говорить, в моем времени не обучали общению с государями.

– Как раньше говорил, так и говори. Дозволяю. – Петр бросил киянку в кофр ремнабора. – А вот истории твоей веры нет. Но и других объяснений знаниям твоим и кораблю работы диковинной не нахожу. Знаю верно, такое ныне измыслить никто не может, больно много необычного. Не мне судить о промысле Божием, оставим пока все как есть. Может, и верно, что так предначертано.

Петр опять вскочил и стал расхаживать у костра.

– Но коль ты из потомков будешь, то и знать должен дела прошедшие. Сказывай, как дела на Руси шли.

Нечто подобное и ожидал после своего ответа. Вряд ли это проверка, мне бы тоже было любопытно с потомком об истории поговорить. Вот только что сказать ему, не знаю, рассказыватьто особо нечего. Давно и мало изучал историю.

То, что мой рассказ может поменять цепь событий, особо не волновался – если меня прямо сейчас не пристрелят, эту историю буду сам менять всеми силами. Они у меня еще узнают, что такое технический прогресс и теплый унитаз. Хуже болоту моего времени уже не сделать, так что можно считать – любые изменения будут к лучшему.

Жаль только, что вместо заучивания исторических дат предпочитал в школе делать бомбочки и ракеты – так что описать события могу только в общих чертах.

– Из летописей, государь, знаю немного, учили меня на мастера, работающего с механизмами. У нас их технарями называют. Про время правления твоего могу рассказать только, что воевал с турками, ты их османами называешь, отвоевал Азов, потом замирился с турками и воевал шведов. Война с ними была долгая, не помню, сколько лет. Были и поражения, и победы, была большая победа под Полтавой, ее в мое время многие книги упоминают, после нее шведов уже только добивали. Кстати, из тех же книг помню, что Мазепа, уж не помню, кем он там был на Украине, гетманом, помоему, перебежит к шведам. Это шведам не поможет, но вот казаков за измену ты казнишь очень много, и отношения с Украиной будут испорчены, а в мое время станут совсем отвратительными. Из дат помню только день рождения моего родного города – 16 мая 1703 года. В этот день будет заложена крепость в устье Невы, и потом город станет столицей России. Да, забыл еще, что до войны со шведами поедешь за границу обучаться у тамошних мастеров и заодно искать союзников против шведов. Союзников ты найдешь и большие деньги им отдавать будешь, а вот толку от них не будет. Да и вообще с союзниками России никогда не везло, так что верные друзья ей – только ее армия и флот. Вернувшись изза границы, будешь заставлять Россию жить по иностранному образцу, бороды всем рубить и в заграничные одежды одевать. И кроме того, призовешь в Россию много иностранцев, чтоб служили и наукам обучали, и все это потом России боком выйдет… – Петр ходит у костра и как будто не слышит моего монолога. Ладно, продолжу. – Шведов ты уже добил, но вмешалась Англия в роли посредника, и со Швецией был заключен мир. Турки объявят войну, только не помню, до окончательного разгрома Швеции или после, и подловят твою армию гдето в поле, у них там будет огромная сила, и ты заключишь очень невыгодный мир, по которому отдашь Азов и все прилежащие территории. Но в целом земли России увеличатся. Потом будут мирные годы, ничего о них не помню. Потом ты будешь когото спасать из ледяной воды и заболеешь, после чего скончаешься, прости, не помню, в каком году, не оставив завещания и не назначив того, кто будет править следом. Твои приближенные на трон посадят Екатерину. Да, вспомнил про Екатерину, ты встретишься с ней, выбивая шведов с Невы, и со временем женишься, и вот ее и назначат после твоей смерти царицей. Дальше история очень сумбурная. Правители сменялись раз в несколько лет, всеми делами заправляли призванные тобой иностранцы. Начался развал страны и растаскивание денег по личным сундукам. Кстати, твой Алексашка Меншиков будет абсолютно предан тебе лично, но вот денег из казны он наворует немыслимое количество, на эти деньги можно будет еще одну Россию обустроить. Много чего потом было, но развал и растаскивание так до моего времени и сохранились. Так что я готов делать что угодно ныне, лишь бы прекратилось непомерное воровство и обман в будущем.

Могу собой гордиться, выдавил из памяти практически все знания по этому периоду и даже умудрился обойти революции и прочие потрясения, рассказывать о которых пришлось бы очень долго.

– А кто сядет на престол в будущем?

Надо же, Петр меня слушал внимательно и на тормозах мою скомканную историю России спускать не хочет. Ну и что ему сказать? Про демократию рассказывать точно не хочу, самому этот фарс с народными избранниками неприятен. Недаром же появилась поговорка: «Чтоб быть хозяином жизни, надо стать слугой народа».

– Династия Романовых закончилась в 1917 году. Последний царь династии Романовых был слишком слаб, хоть церковники и причислили его к лику святых. Он настолько неудачно правил страной, что были сплошные бунты и огромная Россия бездарно проиграла войну маленькой Японии. После Романова престол просто захватывали те, кто имел военные силы или деньги это сделать. А еще позже престол переходил в разные руки каждые четыре или пять, ну максимум восемь лет. Так что, государь, не все хорошо в будущем России. Как повелось с твоих времен преклоняться перед всем иностранным, так в будущем и делают.

– Страшна твоя летопись. – Петр уселся обратно к костру. – Не хочу в такую верить!

Выглядел он какимто сдувшимся, на меня такая краткая выжимка истории тоже произвела очень гнетущее впечатление. Вот если отбросить техническое развитие и прочие наносы – всплывут те же опричники и наместники. Грамотность? Поморы тоже были поголовно грамотные, а вот послушать подростков моего времени, и в их поголовной грамотности усомнишься. Крепостное право? А как насчет современных способов закабаления долгами? Да и передвижение у нас очень даже ограничивают – мне, чтоб выйти в море, надо и с пограничниками решать вопрос, и с инспекциями. В той же Финляндии ничего такого и близко нет.

О сборе дани на дорогах и с предприятий всеми госучреждениями, которым не лень, даже не вспоминаю – это, понятное дело, поверх официальных налогов, которые тоже идут неизвестно на что. Вы видели бесплатное образование и медицину? Мне доводилось видеть только поборы с родителей в школах и требования денег в медкабинетах, в противном случае сделают бесплатно, но так, что к врачам лучше не ходить.

На что потрачены эти прошедшие триста лет? На новые способы шить сапоги или на способы из нефти сделать чтото съедобное? И все? Ну, вот напрягусь и устрою в теперешней России бетонные многоэтажки, смывной сортир с горячей водой и автомобиль под окнами – в чем будет разница? На что была потрачена такая прорва времени? Почему людские отношения так и не вышли за пределы мира феодалов и феодальчиков? И можно ли чтолибо с этим сделать?

Очень похоже, что этот вопрос заинтересовал некие высшие силы. Только вот почему я? Сюда бы гуманитария грамотного, а не технаря! Сбросьте мне сюда десант специалистов! Могу даже список составить: химик, металлург, технолог, медик и историк будут в нем обязательно! Постукайте их там молниями, что ли!

Даже и не ведаю, к кому обратиться, ни одной молитвы не знаю. Очень захотелось курить.

Пауза затягивалась, Петр думал о своем. Достаю сигареты и закуриваю. Государь, посмотрев на меня, протянул за сигаретами руку. Отдаю ему пачку. Видимо, надпись на пачке «Петр I Золотая серия» с двуглавым орлом добивают его окончательно. Он закуривает, посмотрев, как это у меня выходит, и спрашивает, отдавая пачку:

– Все так и будет? – И в вопросе его какаято обреченность.

– Нет, Петр, так не будет! – Сам верю в свои слова. – Ты теперь знаешь, как было, и способен все поменять!

– От судьбы не уйдешь.

От слов Петра веет фатализмом. Точно! Они же тут церковью так обучены, что Бог за них все решает. Вот теперь надо осторожнее, на почве веры ощущаю себя как на минном поле.

– От судьбы нет, но вот сделать судьбу иной вполне по силам человеческим! – Пока Петр не припечатал меня еще какойнибудь аксиомой, лихорадочно продолжаю: – Вот узнал человек, что, сходя утром с крыльца, споткнется и напорется на нож. Поверит, что это правда, и оставит нож дома или вообще через окно вылезет. С ним и тогда может чтото скверное произойти, кирпич там на голову упадет или бык забодает, но это будет уже другая судьба, и человек изменил ее своими делами. Так и ты своими делами можешь изменить свою судьбу, не убежать от нее, а сделать ее другой. Взять тех же шведов и англичан. Ты не стал добивать шведов, опасаясь флота англичан, а теперь есть шанс построить флот сильнее английского, потому что мне ведомо, каким он должен быть. И с турками, то есть с османами, похоже. Ты знаешь, что османы поймают тебя огромной армией, и либо не пойдешь в те поля совсем, либо подготовишься перед походом основательно. И судьба этих сражений будет иной. Не говорю, что обязательно будет победа, но все станет поиному. А может, в этой измененной судьбе ты не погибнешь от болезни, а доживешь до глубокой старости. Но главное! Есть у тебя возможность сделать Россию сильной державой, чтоб не оглядывались мы всю историю на то, как нам иностранцы жить велят. Может, это все изменит и в моем времени. К лучшему изменит, потому что хуже, чем было, сделать нельзя. Не бывает таких совпадений, что высшие силы, а только они способны человека через столетия назад перенести, наши пути просто так пересекли. Значит, и высшие силы хотят, чтобы ты судьбу свою, а с ней и судьбу всей России поменял!

Петр посидел еще, потом встал, постоял, глядя на меня, и сказал:

– Слова твои и радуют, и ранят. Не ведаю, как верно будет. Стану с Афанасием говорить, мыслить – так или иначе. Больно скручено все. Молиться буду, может, Господь путь укажет. Завтра договорим.

И Петр пошагал от лагеря к катамарану, как обычно, не прощаясь. Постоял, глядя на Катрана, крикнул:

– Алексашка, где ты там бродишь! – и пошел в сторону рейда.

Через пару минут на рысях прибежал Александр, без дров кстати, спросил:

– Как у государя настроение?

Он уже, видимо, включил меня в государево окружение, так как обращался както посвойски, схватил кружку и допил коньяк.

– Сказал, много думать будет. – Не стану я пока ничего Александру рассказывать. – Только ушел, ты его еще догонишь.

Александр кивнул и так же на рысях сорвался по берегу вслед Петру.

Чтото не задалось у меня с празднованиями. Планы были совсем иные: посидеть как люди, поговорить о судах и способах их вождения, набиться на работу и выпить весь запас спиртного, сбрасывая накопившийся стресс.

В результате даже поллитра не допили, а стресс теперь зашкаливает. Кстати, о недопитом – наливаю себе полную кружку остатков коньяка и начинаю его цедить. Сижу вот теперь и думаю, о чем там Петр с Господом посовещается? Может, надо сворачивать лихорадочно лагерь и сваливать, пока куча народу, возглавляемая священниками, не пришла сжигать демона в моем лице.

Потягиваю еще коньяк. Вот свинчу, и куда дальше? Особенно если на меня и мой приметный катамаран охоту объявят. Засветились мы ныне дальше некуда.

С сорок четвертой стороны, распинался тут, что мы хозяева своей судьбы – а сам сижу и тупо жду погромщиков. Нет, пора завязывать. Как говорят, на Бога надейся, а сам не плошай. Начнука лагерь сворачивать и катамаран упаковывать. Лучше уж одну ночь на рейде проведу, чем на мне показательное сжигание отработают. Дальше видно будет.

Лагерь собрал даже быстрее обычного – без особой спешки, но и не задерживаясь. Подтащил катамаран ближе к воде, закрепил все вещи поштормовому, проверил, смогу ли столкнуть груженый катамаран в воду. И уселся на камнях бывшей стоянки, обдумывая, как быть дальше. Уйду на рейд, Петр может обидеться, и отношения сильно испортятся, не уйду сейчас, могу и не успеть уйти от берега, если решат, что я демон.

С другой стороны, могут ведь при плохом раскладе и на рейде взять, догнать не догонят, но сонным взять со шлюпок могут вполне. Так что ночь мне не спать полюбому, а раз так, стоит попытаться сохранить доверительные отношения и сделать вид, будто просто собрался, чтоб никого не задерживать, если Петр решит отчаливать.

Придется чинно и благородно сидеть на стоянке в ожидании решения, готовым в случае чего свинтить как можно скорее. Принятое решение несколько ослабило мандраж неизвестности. Подкинул дров в костер и принялся ждать утра, оглядывая внимательно темный берег на фоне светлого неба, надеясь все же разглядеть опасность раньше того, как она станет фатальной.

* * *

Ночь прошла спокойно, под шум прибоя спать хотелось зверски. Погода существенно улучшилась, день обещает быть хоть и ветреным, но солнечным. Волна постепенно стихала до крупной зыби, может, идти и не очень комфортно, но уже вполне реально. Вопрос только куда идти.

Теперь все зависит от решений Петра, а торопить его мне не кажется хорошей идеей, остается сидеть и ждать. Что и делаю. Залез на катамаран, вытащил из кухонной гермы один кан и пачку чая с сахаром. В случае чего придется ими пожертвовать, бросив на стоянке. Вскипятил себе чая, опять сижу и жду.

Только к середине дня на тропе появился человек. Один. Надеюсь, известия будут хорошими.

Узнаю в подходящем человеке петровского кормчего – одного его вряд ли пошлют меня арестовывать, значит, будет приглашение, а вот что они там со мной делать соберутся, кормчему конечно же не сказали.

– Здрав будь, кормщик Антон, – говорю, вставая навстречу, за руку тут вроде не принято здороваться. – Какие вести принес?

– И тебе поздорову, кормщик Александр. Прислал меня Петр Алексеич с наказом к тебе сворачивать бивуак и переходить на рейд к его яхте. Ждет он тебя.

– Садись, Антон, лагерь, как видишь, уже собрал, ныне есть у нас время посидеть, поговорить да чаю попить. Сказывай, что вчера было, как ныне государь тебе наказ передавал, все подробно сказывай. Важно для меня сие, каждая мелочь важна.

– Да зрю уж. Задал ты думку. Как вчера на лодье своей по волнам летал да государя привез, только о тебе все пересуды и были. Петр Алексеевич от тебя смурной возвернулся, говорят, всю ночь с высокопреосвященством споры вели. Поутру призвал меня государь и повелел за тобой идти. А сам злой, глаза красные, но говорил покойно, мыслю, не на тебя его злоба. Более и не ведаю.

– Ладно. Про свиту государеву что скажешь?

Антон явно замялся, в принципе понять его можно: приходит чужой человек, возможно подосланный, и начинает выспрашивать.

– Антон, да ты не тушуйся так, расскажи просто, кто есть кто.

Такая задачка показалась кормчему решаемой, и он выдал краткий перечень фамилий с еще более кратким описанием. В свите Петра оказались две архангельские шишки – архиепископ Афанасий и воевода архангельский Федор Апраксин. Несколько шишек московских, тут был и Меншиков, и князь Борис Голицын, и несколько фамилий, не вызвавших у меня никаких ассоциаций. Наверняка народу в свите было больше, но на маленькую яхту много не пихнуть, особенно если учесть, что и охрана какаято быть должна.

То, что Петр бегает без оружия и охраны – не показатель, он вроде как на своей земле. Теперь прикинем, что этот консенсус мог насоветовать. Афанасий уже старый, так что он, скорее всего, за традиции – любые сдвиги ему неинтересны. Меншиков и Апраксин молодые и жадные, им еще воли дать не должны, их одуряющее казнокрадство далеко впереди, так что такие должны заинтересоваться чемто свеженьким. Боярин Борис Голицын, будучи зрелым сорокалетним человеком, по логике не должен принимать скоропалительных решений, а будучи воспитателем Петра, наверняка привык потакать его причудам.

Сам Петр, надеюсь, двумя руками за флот нового типа должен уцепиться. Петр еще молод, кстати, видимо, поэтому его не узнал – ничего общего у него сегодняшнего с портретами более позднего времени. По молодости о шпионах он еще задумываться не должен, рассчитываю, он будет за меня – а это может перевесить все остальное. Пожалуй, можно рискнуть и поехать на встречу.

– Антон, благодарю тебя за столь подробный рассказ. Неудобно идти в гости, никого не зная. Отправлюсь прямо сейчас. Ты со мной пойдешь или ногами по берегу?

– Коли дозволишь, с тобой. И дозволь, ежели мочно, за кормилом постоять хоть чуть.

Такие пожелания от людей, умеющих ходить на яхтах, вполне понятны. Всегда интересно попробовать новый тип под рукой. Странно, что Петр не лез в кормщики, видимо, сильно напугало его штормование яхты.

– Дозволю, конечно, – улыбаюсь Антону, – только руль у меня очень легкий и чуткий, а ветер сильный, так что слушай внимательно, что тебе скажу.

Мы медленно шли к катамарану, я подробно инструктировал Антона, как отрабатывать волну и приводиться к ветру на порывах, заодно информировал об особенностях катамарана, акцентируя его внимание на том, что, если кильнемся, обратно уже не встанем. Антон, похоже, проникся – можно попробовать дать ему порулить.

Отошли без проблем, посадил Антона за румпель сразу, как на глубину вышли и были опущены плавники. Дошли до якоря по тросу, подняв его, развернули стаксель, продолжая отход от берега. Пока Антон держал курс, можно было не торопясь поднять грот на первую полку рифов. Ветерок ослаб, да и катамаран загружен попоходному, если крупных ошибок рулевой не допустит – все будет путем.

Развернулись в галфвинд левого галса и начали считать форштевнем волны до яхты. Шли бодро. Тот самый случай, когда у яхтсмена появляются четыре руки. Антон управлялся неплохо, такого годик натаскать, и будет приличный гонщик, а пока много лишнего мельтешения, да и волне каждой кланяться необязательно – надо выделять самые опасные.

До рейда добрались без происшествий, не так шустро, как с Петром, но минут за десять дошли. Могли бы и быстрее, просто перестраховывался на парусах, сбрасывая ветер. Пока сам за руль не сяду – выжимать скорость опасаюсь.

Причаливать к яхте посчитал рискованным, встал на якорь рядом с ней и собрался распаковывать свою мелкую надувнушку, которой пользовался крайне редко. Однако от яхты отвалил тузик с гребцами, и пришлось лихорадочно упаковывать надувнушку обратно.

Пока до нас добирался тузик, Антон расхваливал мою лодку. Благодушно ему поддакивал: точноточно, и легкая на руле, и скорость невообразимая, ну прям идеал чистой воды.

– А как называется твоя лодка, Александр?

– Катраном зову, – и, заметив недоумение в глазах кормчего, поясняю, – есть такая акула в Черном море.

– Да, так и есть акула! Быстрая, ловкая да сильная. В самую точку с именем попал.

Мне осталось только со всем соглашаться.

– Антон, а твой корабль как зовется?

– Сие новоманерная яхта «Святой Петр» есть. Холмогорской постройки, по голландским чертежам, о том году на воду спущенная, аккурат к прошлогоднему приезду государя!

Покивал кормчему, принимая руками борт подошедшего тузика. Всето у нас «к приезду» персон делается.

Запрыгнув на яхту с доставившего нас тузика, осматриваюсь. Несколько необычная для меня концепция постройки, с высокой кормовой надстройкой. Говорят, такие надстройки делали не столько для увеличения обитаемости, сколько для обеспечения движения яхты носом против шторма, мол, большая боковая площадь надстройки разворачивает яхту как флюгер носом к волне и ветру. Это так, но до чего же большим становится лобовое сопротивление! Хорошо, что от этой идеи постепенно отказались.

Яхта небольшая, метров шесть в ширину и пятнадцать – семнадцать метров в длину. Одна мачта с гафельным и прямым парусом и пара летучих стакселей на круто задранном вверх бушприте.

Висящие по бортам огромные щиты шверцев портили яхте весь вид, но без них она лавировать не могла. Небольшая палуба, кроме центральной надстройки, загромождена еще двенадцатью пушечками, которые тут стояли скорее для виду.

Кормовая надстройка прятала большую каюту, метров двадцать квадратных, где меня наверняка и ждут, ибо больше негде. Игнорирую множество народа на палубе яхты и стучу в дверь каюты.

Открывает здоровенный мужик, осматривает меня с прищуром. Судя по тому, что мне захотелось распахнуть куртку, продемонстрировать содержимое карманов и пройти контроль на металлодетекторе – профессия мужика не оставляла сомнений. Охранник молча посторонился. Захожу в небольшую, сильно прокуренную каюту с овальным столом посередине.

Невеликая площадь разделена еще перегородкой, за которой, видимо, спальня, так как в этой части койки отсутствуют. Во главе стола на стуле с высокой резной спинкой сидит Петр, вокруг стола гомонит его свита. Рассматривая их, пытаюсь сопоставить личностей с характеристиками, выданными кормчим. По стеночке стоят еще несколько человек, часть – точно охрана, а остальные, похоже, из класса подайпринеси. Если тут ежедневно на десятке квадратных метров по дюжине человек, то Петру можно посочувствовать. Государь отрывается от разговора и, указывая на меня мундштуком трубки, говорит:

– Бояре, сей знающий кормщик Александр, о коем ввечеру речь вели, обещал нам прожекты дерзкие и знание сокровенное. Мыслю ему службу дать мастера кораблей особых и мастерских при них новоманерных, коль он слово даст о следующем годе первые результаты показать и за то слово животом ответить. Любо ли слово мое, бояре?

Понятное дело, перечить царю по мелочи никто не стал, так что всем было любо. Кроме меня. Что тут за год сделать успею? Лето скоро кончится, базы никакой, инструментов и материалов нет – все это делать надо. А с другой стороны, откажи царю, и тут же припомнят непочтительность и прочее.

– А ты, Александр, что скажешь?

– Любо, государь, но без помощников мне суда да мастерские не поднять. Много мастеров умелых надобно и рабочего люда много. Тогда и корабли большие выйдут. Иначе только лодьи малые успею сделать.

– Так тому и быть, люда черносошенного, холмогорского да архангельского отпишу. На казну тебе, уж не обессудь, своего человечка поставлю. Михайло, подь сюды.

Петр поманил от стены крупного солдата, считаемого мной ранее телохранителем. Тот шагнул один шаг, больше было просто некуда, и вытянулся перед государем.

– Вот тебе верный и проверенный сержантпреображенец Михайло Иваныч Щепотев. Мыслью он быстр и делами резок, за год Соломбальскую верфь в Архангельске наладил и корабль построил. Будет твоей опорой в делах казенных, а остальные опоры сам ищи да Михайле на них указывай, он все выправит, – продолжил Петр, после чего повернулся к сержанту: – Михайло, твой приказ будет помочь Александру во всем. Но к тому году хочу видеть корабли диковинные и в службе полезные! Грамоты жалованные на вас сегодня же отпишу. Ступайте.

Выйдя на палубу из прокуренной каюты, глубоко вздохнул. На душе стало легче оттого, что выбор сделан – и мой, и государя, да и всей страны. То, что сроки нереальные, – отдельный разговор. Следом за мной вышел хмурый сержант. Подойдя к борту, мы с ним облокотились на планширь, рассматривая друг друга.

– Здрав будь, сержант Михайло. Быть нам теперь не один год вместе.

– И тебе поздорову, кормщик Александр, рассказывай, какой урок государьбатюшка на нас положил?

– Флот мы, Михайло, строить будем, который англицкий флот пересилит.

– То дело! Сподобился государь! А осилишь?

– Осилю, Михайло, с твоей подмогой. Ты приказ государя слышал? Вот тебе и надо найти место под верфи и собрать люда опытного, из которого будем растить корабелов. Более того скажу – железа надо очень много, и меди сотни пудов, и угля множество подвод, и зелий разных, пока не скажу точно каких, надо с рудознатцами разговаривать. Много люда работного и солдат для охраны. Дело, которое государь поручил, – зело тайное, ни полслова до иностранцев дойти не должно. И поверх дела еще солдат в обучение надобно, мы их новоманерному бою учить будем.

Много еще чего. Задумался основательно. Вот перечислил самую малость и ужаснулся. Учебник истории моего времени говорил о сиволапых, забитых крестьянах Руси, которым все перечисленное просто не по силам. У иностранцев все закупать?

– Михайло, ты купцов иноземных в Архангельске ведаешь? Купить у них все это можно?

Сержант удивился:

– Отчего же у нихто?! У них можно, да зело дорого. Нашей выделки товарыто чем тебе плохи?

Слова моего напарника слегка удивили. О чем он говорит? О сушеной рыбе и зубах нерп?

– Михайло, мнится мне, что нету у нас столько железа да меди выделанной. Вот и мыслю за границей закупить.

Сержант вскинулся, наливаясь дурной кровью. Даже усы у него встопорщились. Похоже, задел его за живое.

– Нету?! Лжа! Ты, мастер, не туда глядел! Это ж надо, нету! Да на Руси спокон веку железом да медью мастера славились! Еще при Иоанне Васильевиче тульскокаменские мастеровые по шесть сотен пушечных стволов в год для голландцев лили! Да к этому по десять тысяч пудов железа, ядер без счету да несколько тыщ бомб. И все это сюда везли, по веками проторенным дорогам. Окстись, мастер! Ты иноземцам заказ дашь, они тебе наше же железо и продадут!

Слушал сержанта как обухом по голове стукнутый. Учебник истории России в моей памяти стыдливо съеживался и пытался скрыться поглубже. Это что выходит?! У меня неверное представление о потенциале России этого времени? Как бы это уточнить?

– Скажи, Михайло, а только в Туле мастеровые есть?

– Да как такое возможно, мастер?! Кажный монастырь медь да железо льет. И мастера по железу да прочему при них. Вот на Соловки придем, сам все посмотри, да не тушуйся, все найдем, что государю потребно! Ты сказывай подробно, чего и сколько тебе надобно. Коль государь дело доверил, не след время терять.

Сержант смотрел на меня с ожиданием.

– Ну, коль так, записывай…

В процессе разговора возникли сложности с системами мер и весов, пуды и вершки для меня были экзотикой, систематически сбивался на метрическую систему – меня переставали понимать. С трудом переводя свои хотелки в пуды, футы и дюймы, набросал сержанту, что надо по минимуму и в первую очередь.

Внушал преображенцу, что нужно место под маленький заводик с водяной мельницей и местом под верфь – все это подальше от Архангельска, полного иностранцев. Сержант не кричал, что это невозможно, а бегло записывал угольным мелком на видавший виды свиток. У него на боку висела целая туба свитков, хотя на писца он был совершенно не похож. Потом Михайло обещал все обдумать до Архангельска. Не сомневаюсь, что ему надо не столько обдумать, сколько посоветоваться с Петром и Апраксиным, чтоб решить проблемы. Сомневаюсь, что сержант является такой большой шишкой в Поморье, хотя, с другой стороны, сержант гвардии государя – это и не пустое место.

Но мне понравился однозначный подход к вопросу. Не «попробую» или «попытаюсь», а «подумаю и решу». Мое мнение о сержанте поднималось как на дрожжах – такой точно обузой не будет. Надо бы еще такого же народа себе в помощники подыскать. И побольше.

За разговорами дело подошло к обеду. Из каюты вывалился Петр, за ним клубы дыма и следом на палубу потянулась свита. Государь объявил обед и отправление на Соловки после него. Передал сержанту туго скрученные свитки и остался общаться с толпой приближенных, ожидая, пока в каюте накроют к обеду.

Михайло просмотрел свитки и один протянул мне. Чтение этих старославянских фраз без пробелов вызывало еще большее напряжение, чем синхронный перевод разговоров. Но общий смысл был понятен, типа предъявитель сего, государев корабельный мастер Александр, имеет право делать что хочет. Если этот фрагмент дословно, то «держать мельницы и иные заводы, строить корабли, держать на кораблях пушки и порох, вывозить беспошлинно изза моря все предметы, необходимые для судостроения, нанимать шкиперов и рабочих людей, не испрашивая на то согласия воевод… на то смотря иные всяких чинов люди в таком же усердии нам, Великому Государю, Нашему Царскому Величеству, служили и радение свое объявляли…». В общем, длинная и витиеватая бумага, кстати, без печати на веревочке, которую ожидал увидеть. Печать стояла вполне обычная, но величиной с кофейную тарелочку. И, судя по блестящим чернилам, все это боится воды, так что надо срочно прятать свиток в герму.

На обед ни меня, ни сержанта не пригласили, видимо, пока нос не дорос. У меня, по крайней мере. Так что пошел договариваться с кормчим о тузике до катамарана. Антон нашелся у кормила, где живо обсуждал с Прохором поход по кабакам в Архангельске. Оказывается, Петр дал Антону вместе с деньгами вольную и кафтан с шапкой со шкиперского плеча. Кафтан Антону был сильно велик, а вот по предъявлении царской шапки, по традиции, Антона должны в кабаках поить бесплатно. Если так и будет, боюсь, Антон сопьется в течение нескольких месяцев. На всякий случай забрасываю удочку на предмет поработать Антону у меня и еще корабелов привести. Но у кормщика перед глазами плескалось море водки, мне вежливо обещали подумать, однако, похоже, в ближайшее время он для работы потерян.

Тузик и сопровождающих организовали быстро, буквально через пять минут я ступил на борт Катрана и первым делом запрятал жалованную грамоту. После этого устроил перекус и заварил чая для термоса, надо будет серьезно о топливе подумать.

После перекуса лежал на палубе и просто расслаблялся. Обед на яхте затягивался. Наконец там забегали и заголосили, яхта отправлялась на Соловки.

* * *

Понаблюдав за расталкивающей толстой мордой волны яхтой, понял, отчего мои скорости вызывали такой восторг. Это средство передвижения делало от силы четыре узла, притом что мой Катран мог в этих условиях свободно дать десять. Идти за яхтой было скучно, особенно после того, как вышли из горла губы и повернули к Соловкам. От нечего делать начал нарезать круги вокруг яхты, чем привлек внимание всей команды и высочайших особ. Мое скоростное преимущество не вызывало уже никакого сомнения, и команда просто смотрела за моими выкрутасами. Круги нарезал большие, чтоб не очень часто с борта на борт перепрыгивать, и вдруг, когда пересекал курс яхты по носу, услышал характерные удары складывающегося шверта о камни.

Мнето ничего, а вот у яхты осадка больше метра, она же на этих камнях и останется! Скручиваю оверштаг и становлюсь в левентик по курсу царского судна. Начинаю прыгать на палубе и махать руками, мол, «Поворачивай! Поворачивай!..». Мои ужимки привлекают внимание, но яхта идет прежним курсом. Они там что, думают, цирк решил перед ними устроить? Яхта уже близко, надрывая горло, кричу: «Камни! Поворачивай!» – и так несколько раз. Меня услышали или поняли, только когда до яхты оставались десятки метров. Судно завалилось чуть набок, входя в циркуляцию, а потом несколько раз ощутимо дернулось, цепляя камни вскользь, но опасную зону проскочило. Если дыр себе не набили, можно считать, что хорошо все кончилось. Лоции моего времени тут, похоже, не точны! Надо запомнить.

Догоняю яхту, иду с ней параллельно. На палубе суета, но без паники. К фальшборту подошел Петр, оторвавшись от кормила, и показал мне идти вперед. Ну что же, побуду лоцманской проводкой. До Соловков километров сто пятьдесят, при такой их скорости это добрых двадцать часов хода. Както мне не улыбался двадцатичасовой нонстоп без сменного рулевого. Однако Петр пер в моем кильватере весь день, вечер и на ночь явно останавливаться не собирался. Точнее, онто, может, и пошел спать, а мне тут приходится чудеса стойкости демонстрировать. Хорошо еще погода баловала. Прекрасная видимость, умеренный ветер и длинная зыбь. Только спать очень хочется.

Остановились глубокой ночью на рейде острова Жижгина, прикрывшись низким берегом от ветра. Глубины тут малюсенькие, так что без прикрытия острова волна была бы очень неприятная. Заякорившись, поднял рубку в стояночное положение и отрубился, даже не перекусив.

* * *

Утро началось опять традиционно. Когда тебя, спокойно спящего посередине моря в гордом одиночестве, начинают трясти за ногу – вторые мысли о здравости рассудка, первые обычно сплошь нецензурные. Разлепив глаза, вижу матроса яхты, мол, меня на завтрак приглашают.

Утро добрым не бывает. Сижу хмурый, нахохлившийся, в тузике, хочу спать, а не завтракать в такую рань. И вообще, я «сова» и мне холодно!

Поднявшись на борт, стучусь в уже знакомую дверь каюты. Амбал открывает другой, но не менее внушительный. Внутри за столом весь цвет яхты неторопливо, за разговорами, потребляет красиво оформленные вкусности. Ко мне подскакивает уже немолодой мужичонка, выполняющий роль лоцмана среди этих жующих рифов. Места за столом так мало, что надо полностью вытаскивать стул, забираться в получившуюся нишу, и тебе сзади пододвигают стул, так как руками шевелить уже сложно. Теперь понятно, откуда такой обычай пошел, стулья гостям пододвигать. При такой скученности без этой традиции точно не сядешь.

Собравшиеся были отвратительно бодры, хоть и заметно, что вечером отмечали счастливое спасение. Жор стоял бодрый, некоторые пользовались столовыми приборами, но большинство ело руками. Сразу заподозрил, обо что они вытирают руки, и расставил пошире локти, чтоб уберечь свою куртку.

Петр поднял кубок за «руку Господа», пославшую ему меня в трудную минуту и уберегшую государя от кораблекрушения. Все это было сказано красиво и витиевато, хотя по тексту получалось, что мы с Катраном в общемто ни при чем – просто инструмент в руках Господа.

Да и ладно, не говорить же при таком скоплении народа, что инструмент самостоятельных решений принимать не может. Мне впихнули в руку большой кубок, явно медный, но с неплохой чеканкой, и замерли в ожидании ответного спича.

Поднимаюсь, ощущая себя пробкой, выходящей из горлышка бутылки, и как могу более красочно рассказываю, что без Петра не мыслю будущих великих свершений и оберегать государя считаю для себя обязательным. Что является чистой правдой – без Петра мои замыслы будут никому не нужны.

Пространственным восхвалением все остались довольны, вино в кубке оказалось вполне себе ничего. В ответ Петр благосклонно обещал мне награду в те же сто рублей, что и кормщику. Правда, на шапку, по которой в «наливайках» бесплатно поить будут, не расщедрился.

На обещания руководителя страны, как обычно, особого внимания не обратил, любят они обещать, а потом обоснованно доказывать, почему не получилось. Усевшись обратно не без помощи местного лоцмана, начал пробовать вкусности, до которых дотягивался. Тарелок для гостей не предусматривалось, с блюда ел только Петр, так что отщипывал понравившиеся кусочки руками. Зато такой подход позволял пригласить сколько угодно гостей, не задумываясь о количестве посуды. Ко мне больше никто не лез, было время проснуться и закусить.

Ничего интересного для себя за столом не услышал, говорили много, но о неизвестных мне людях и событиях. А завязывать разговор самому – не о чем. Сержанта за столом не было, так хоть с ним можно было переговорить. Наконец, дождавшись окончания этого тягостного для меня завтрака, поспешил на палубу.

У дверей каюты меня выхватил из толпы выходящих еще один мужичок из свиты Петра и вручил тряпочный мешочек весом килограмма три. На ощупь внутри монеты. Мне было настолько непривычно, когда обещания властителя выполняются столь молниеносно, что спросил, покачивая тяжелым мешочком:

– Что это?

– Талеры, как государь и сказывал. – Мужичок искренне удивился вопросу.

Спрашивать его, что за талеры и что на них купить можно, не стал. Кивнув казначею, отправился искать кормщика. Антону было опять не до меня, он готовился к отплытию, так что расспросы о стоимости денег пришлось оставить на потом и удовлетвориться выделенными мне сопровождающими с тузиком.

Отправились мы обычным порядком, катамаран впереди в качестве лоцмана, яхта в его кильватере на некотором отдалении. Погода была настолько хороша, что выглядывало солнце. Оставшиеся восемьдесят километров до Соловков прошли легко и без происшествий.

К позднему ужину швартовались в бухте СпасоПреображенского монастыря. Дождавшись, пока государь сойдет на берег, отгремят всяческие восхваления и толпа встречающих утащит Петра со свитой в монастырь, я снялся со стоянки и выбросился на берег. Похоже, мы тут не на один день и стоять на рейде смысла нет.

Походил по пляжу – как приятно увидеть берег без битых бутылок и прочих наслоений от туристов, – выбрал место и поставил лагерь. Делать особо нечего, прогулялся вдоль воды, заодно и плавника насобирал. Вернувшись в лагерь, обнаружил уже разложенный костерок, перед которым на камнях сидело несколько членов экипажа яхты вместе с кормчим. Чуть поодаль сидели сержант с еще одним аналогичным амбалом.

Мои припасы никто не тронул. Все сидели, неторопливо переговариваясь, и ждали хозяина. Сбросив дрова в общую кучу и пожелав всем здоровья, обещаю вкусный ужин и лезу за самым большим каном. Мужики оживились, начали разводить огонь посильнее.

Поставили кипятить воду в первом кане, заодно сразу во втором – под чай. Мои запасы пресной воды надо будет срочно пополнять, но подумаю об этом утром. Пока вода закипала, подсел к сержанту, надо было с ним знакомиться основательнее. И мы повели разговоры ни о чем, присматриваясь друг к другу – все же одно дело общаться только по работе и совсем другое – быть хорошими приятелями.

Коснулись в разговоре темы стоимости рублей. Оказалось, что меня сделали очень богатым Буратино. На копейку можно было купить курицу или дюжину яиц, на полтину, то есть пятьдесят копеек, можно было сторговать корову или пуд железа. Если торговаться не умеешь, то корова с железом может встать в рубль. Ну а на рубль можно было купить аж двести шкурок белки, полтора пуда мяса с рыбой, около трех пудов муки или соли. Дорого стоила медь, около пяти рублей за пуд. А вот ручной труд ценился дешево. Плотник получал одну копейку в день на прокорм. Так что на свои премиальные я мог нанять работать тридцать человек на год. Специалисты, правда, ценились значительно дороже, в частности, меня, оказывается, записали в казенный ордер на зарплату корабельного мастера в размере тридцати рублей в месяц. А иностранные специалисты могли получать от десяти до ста рублей. Вот такой оказался финансовый расклад. Заодно выспросил общее финансовое состояние страны. Учебник истории опростоволосился окончательно. Такому на уроках не учили! Что же это за лапотная Россия, в которую по сорок тысяч семей в год изза границы эмигрируют? В которой дают по пять рублей подъемных тем семьям, которые в засечные, то бишь пограничные, полосы переселяются? Где медицинские кордоны на границах имеются?

Мои планы претерпели очередное изменение. Потенциал в стране есть, значит, буду действовать с размахом, стягивая в Поморье лучших, а потом рассылая их по всей стране для создания новых «центров кристаллизации». Время собирать камни, время их разбрасывать. Теперь Россия мне виделась перенасыщенным солями раствором, что только и ждет мельчайшую крупинку, вокруг которой немедленно нарастет твердый камень. Главное, чтоб этот камень не утопил крупинку в жидкости. Улыбнулся всплывшей в памяти байке про лягушку, которая взбила лапками молоко в крынке до масла и выпрыгнула.

Закипевшая вода помешала продолжить столь мне интересный разговор о текущей финансовой и политической системе. Пришлось заниматься ужином и чаем. Традиционные макароны с тушенкой были поглощены под бурные одобрения. Ели из общего котла, жаль только котел у меня все же маленький, на такую ораву не рассчитанный. А дальше под чаек пошли всякие байки и слухи, которые слушал с интересом, надо както приживаться. Разошлись уже за полночь. Попрощавшись с мужиками, обратил внимание, что Михайло меня подзывает.

– Тебя на заутреню будет ждать отец Афанасий, велел быть обязательно. Утром за тобой зайду. Опосля заутрени походи по монастырской слободе, что за монастырем по берегу озера лежит. Много там люда искусного, пока государь здесь, может, и сманить кого получится, монахи перечить не посмеют.

– Благодарю, Михайло, за совет дельный, обязательно к мастеровым присмотрюсь. Жду тебя завтра.

Расставшись с сержантом, решил не заниматься уборкой, а завалиться спать. Заутрени, как помню из книжек, проводят чуть свет – опять выспаться не получится. Какойто у меня отпуск напряженный выходит. С этой мыслью устроился спать.

* * *

И снова традиционный подъем. Дались им мои ноги! Какое, к демонам, утро, ночь на дворе! Опровергая мои мысли, ударили колокола монастыря. Придется вставать. Архиепископ явно собрался проверить меня на чертовщину, мало ли – в церковь войти не смогу или от ладана дымом сернистым исходить начну. Кстати, о сернистом дыме, надо озадачить сержанта еще и добычей кислот. Только вот ведь затык, как они тут кислоты называют? Без понятия. Попытался объяснять сержанту на пальцах, но он меня не понимал. Сошлись на том, что по приезде в Архангельск он отведет меня к знающим людям, и там решим вопрос. Любопытно, что он опять записал нечто в свои свитки, пунктуальный какой, и это радует.

Войдя на подворье, влились в собирающуюся толпу. Церковь выглядела внушительно, огромное каменное пятикупольное здание высотою метров сорок по центральному кресту.

Сержант крестился чуть ли не на каждом шагу, хотя на меня не косился, видимо, был проинструктирован заранее.

Подошли к группе священников, стоявших вместе с Петром на ступенях перед входом. Сержант поклонился, выразительно шевеля мне бровями, пришлось поклониться аналогично. На нас никто внимания не обратил, кроме архиепископа, выбравшегося из начинающей стекаться к дверям толпы и подошедшего к нам.

– Здрав будь, мастер Александр, и ты, Михайло, хочу эту заутреню с вами в соборе отстоять.

Поздоровались в ответ, еще раз обозначив персональные поклоны. Хорошо, что ручку целовать никто не предлагает. А то в виденных мной фильмах священники только тем и занимались, что тактильно помогали распространению инфекций, позволяя толпам страждущих лобызать свою конечность. Правда, не уверен, что это принято у православных – надо будет точнее узнать про местные реалии.

Зашли в собор, внутри не менее внушительный, чем снаружи. Обстановка не такая кричащая золотом, как в церквях моего времени, все более строго и от этого более торжественно, что ли. Мне понравилось. Люди стоят плотной группой, лица одухотворенные, крестятся, кланяются. Священник взывает раскатистым речитативом, но тут мой переводчик уже пасует. Священника и в свое время не всегда понять мог, что он там напевает, затаскивали меня на несколько богослужений. А если еще и текст старославянский, то можно просто расслабиться и слушать, как песню на японском.

Как только перешагнули порог собора, отец Афанасий периодически бросал на меня косые взгляды. Если он ждал моей дематериализации, то напрасно, а если подмечал глубину моего безбожия, то тут ничего не поделать, рано или поздно мои огрехи от незнания канонов все одно бы наружу поперли. Службу отстояли быстро, и по ее окончании Афанасий подвел меня к старичку, повидимому, возглавляющему здешнюю братию.

– Вот, архимандрит Фирс, наша печаль. Мастер Александр не крещен и не верует, но в большом фаворе у государя нашего, Петра Алексеича.

– Во что же ты веруешь, Александр? – обратился ко мне архимандрит трескучим, недовольным голосом.

– В добро, в себя, в своих друзей, в любимую женщину, много во что верую, – тяжело вздохнув, отвечаю ему.

Похоже, рано или поздно меня или сожгут, или окрестят. Не могут они тут без этого. А тяжело вздыхал не напрасно, чувствовал, что без очередного теологического диспута тут не проскочить. Ну и получил по полной программе весь набор церковных обобщений, лишний раз убедившись, что догмы на то и догмы, чтоб и через триста лет их как гвозди в мозг заколачивали. Убил массу времени, никого ни в чем не убедив. И поспешил к Святому озеру на осмотр мастеровой слободы.

Мастерская оказалась не одна – их там было множество, раскиданных по берегу озера недалеко от стен монастыря. Вникать, где что и как делается, мне не один день потребно будет. Но неизвестно, когда Петр в обратный путь соберется. Поэтому, сориентировавшись на удары молота, пошел к кузнецам. Кузня была открытая, так что, усевшись на камешек, я прекрасно видел всю технологическую цепочку. Несмотря на простоту механизмов, мужиков в кузнице работало много, железные, пупырчатые крицы лежали под навесом поленницей, опираясь на плетенную из ветвей стенку ларя для угля. Покуривая сигарету, смотрел, как из огня рождались неплохие вещи. Вывод напрашивался сам собой. Огонь веры тут горит ярко, сырье есть, этой кухне недостает только технологий. Мысли убежали вперед.

От кузни ко мне подошел мужик, поздравкались, и он спросил, чего надобно. Вот тутто меня и проняло окончательно. Да всего мне надобно! В этом ключе и высказался, мол, государево дело, мастеров надо и по металлу, и по дереву, и по рудам, и углежогов – в общем, всех надо и побольше. Мужик уселся рядом, посидели молча.

– Ну, теперя еще раз сказывай, какое дело и что потребно.

– Дело государево, флот новоманерный строить, да не простой, со многими хитростями. Верфь под него новую ладить, еще не знаю где, мельницу ставить, железо плавить и механизмы из того железа лить и ковать. Сложные механизмы, не чета подковам. Много работ по дереву и металлу. Много работ по составлению зелий – ну не знаю, как тут химиков называют, – каменщики для печей, кирпичи для горнов… Да все надо! Государь мне поручил сие дело возглавить. Что делать – знаю, но одному сие не по силам. Петр Алексеевич людей в помощь обещал много, а мастеров сказано было самому искать. Вот сижу и думаю, как мне тех мастеров найти. Времени у меня нет, не сегодня так завтра государь обратно в Архангельск пойдет, и мне с ним надобно.

– Доходила до нас весть о новой государевой верфи в Архангелгороде, и корабль там отстроили уж. О чем ты речешь?

– Будет еще одна верфь, тайная, и о том иноземцы знать не должны, имей в виду. Государь осерчает. На нее и надо мастеров. Да таких, которым дело государево поручить можно и без пригляда оставить. И не на один год дело. И дело будет необычным и непривычным, но сделать его надо хорошо. Через год государь результатов ждать будет.

– Тебе потребно на сходе говорить. Коль самому не выбрать, сход поможет. Но многие к тебе не пойдут, те, кто помоложе, да без зарока, пойти могут, а мне, да и многим нашим, ехать ужо не можно. Пойдем, провожу, раз дело срочное.

Несмотря на срочность, сход собирался несколько часов. Дело к обеду уже подошло, а я так и ходил кругами вокруг кузни. Наконец потянулся народ, и мы уселись во дворе – кто на чем нашел. Ждал, что выйдет главный и чегонибудь скажет, но все сидели молча, видимо, ждали слова от меня. За то время, пока ходил тут кругами, уложил мысли упорядоченно, поэтому речь мужикам толкнул взвешенную и разложенную по полочкам, без того сумбура, который на меня накатил у кузни при виде примитивности, но активности труда. Мужики внимали молча. Вопросы задали только из области где жить и сколько буду платить. Ответил правду – дома и все необходимое надо будет строить, но в оплате не обижу и для этого вопроса у меня человек есть, который все точно скажет. Их дело посоветоваться и решить, кто хочет, а главное сможет – мы все остальное сделаем и с монастырем решим.

После этого мужики не торопясь начали обсуждение меж собой, мне осталось только покинуть их одних, пообещав вернуться за результатом к ужину. Отправился на берег искать сержанта. Не нашел и, решив до вечера не дергаться, направился к своему лагерю. «У меня вроде бы отпуск», – в очередной раз усмехнулся про себя.

Устроил хоздень, пополнил запас воды, проверил припасы, развесил отсыревшее на просушку, переложил гермы и прошелся по острову просто так, для удовольствия. К вечеру сержант нашелся сам, и мы пошли в слободу. История со сходом, к сожалению, повторилась. Ожидая сбора мастеров, мы плодотворно поговорили, наметили людей в Архангельске, которые могут помочь в нашем деле. Особенно подробно говорили о рудознатцах, мне уже стало понятно, что готовых решений в этом времени не найти. Мое знание химии было весьма средним для моего времени, но в этом времени мои знания являлись уникальными. Проблемы были в том, что местная терминология была не понятна мне, а мои названия элементов ничего не говорили местным. Вот и решил трогать все руками, нюхать и даже лизать при необходимости, но сопоставить разные названия. Для этого нужны образцы руд, нужны опытные люди.

Кроме того, обрисовал сержанту обязательность отправки экспедиций рудознатцев на поиски месторождений. Сержант обещал переговорить с государем и просил указать куда. Карта у нас отсутствовала, вот мы и рисовали Россиюматушку на заляпанном куске свитка угольным мелком. О месторождениях мне известно не больше, чем обычному жителю будущего времени. То есть ничего не знал точно. Вот знаю, что большие залежи всяких «вкусностей» на Урале, на Алтае, а где конкретно, да еще на карте крестиком пометить, это не ко мне. Невероятным напряжением мозга и логическими построениями указал на карте Магнитогорск – гдето там должна быть по логике магнитная руда, а мне без разницы какая, лишь бы железо. Продолжением мозгового штурма стала точка на карте в районе Екатеринбурга, там тоже вроде железа было полно. Про Алтай так ничего и не вспомнил. Припомнил, что от северного до северовосточного берега Ладожского озера тоже были какието разработки, но точно ничего сказать не мог. Было чтото и в Карелии, и на Кольском, но тут уже совсем без конкретики. Свернули разговор, когда собравшиеся мужички уже начали нервно переминаться. Михайло встал, убирая свитки в тубу и окидывая собравшихся взглядом, спросил:

– Ну что, мужики, решили, кто государю в деле великом подмогу оказать в силах?

Выяснилось, что все собравшиеся они и есть. Семнадцать человек мастеров и подмастерьев – от плотника с кузнецом до горшечника. Улов был неплох. Оставив сержанта разбираться с первыми своими работниками, пошел искать Афанасия – надо же было както оформлять этот улов.

Провозились до вечера, а наутро был дан приказ на отход в Архангельск. Михайло обещал переговорить и с царем, и с воеводой Апраксиным, как только у них время будет, так что за переход решит набежавшие проблемы.

Работников царь дозволил на его яхте везти. Посидев с мужиками в моем лагере и переговорив, кто есть кто, велел им идти собираться к утренней отправке. Что интересно, женщин на всем острове не видел ни одной, похоже, их тут и нет – прощаться мужикам не с кем. Сам сел у костра черкать блокнот: попытался систематизировать мысли и понять, что еще надо. Опять не выспался, разбудили к заутрени и снова за ногу. Традиция, чтоб ее…

Наконецто все погрузились и отчалили. Мне даже помогли лагерь собрать. Впереди почти три сотни километров до Архангельска.

Интерлюдия

Борт яхты «Святой Петр»

– Гаврила, ты што грустишьто?! – Рядом на борт навалился пышущий довольством Никифор. – Али не рад делу новому? Чего назвался тогда?

Гаврила, провожавший глазами пропадающие в дымке острова, недовольно подвинулся вдоль борта, давая место своему родоку.

– Ты, Никишка, не блажи. Тут тебе не молотом махать, тут мерковать надоть. Слыхал небось, дело государево. А как не сполним его? Животом ведь ответим.

Никифор перестал благостно улыбаться, оглядел полную поморов палубу и беспечно махнул рукой.

– Эт ты брось, родич. Тута кажный мастер красен работой. Нету такого дела на Руси, чтоб не по руке оно было.

Гаврила развернулся, опершись спиной на планширь и оглядывая поморов на палубе.

– Такто оно так. Да ты у энтого нового корабельного мастера лодью видел? Али думаешь, царь наш батюшка такого отрока над нами головой просто так поставил? Мыслю, нечто не хуже той лодьи с нас государь спросит, только большую, раз люда столько поднимает.

Никифор хлопнул своего старшого по груди широкой мозолистой ладонью:

– Ты, Гаврила, не о том мыслишь. Не о том. Видал его лодью. Даже на стоянке с энтим мастером перемолвился, да руками его чудуюду потрогал. Отрок справный, указывал сразу, что нам сделать по силам, а что нет. Такой зря блажить не будет, коли сказал, что справим урок, знать справим, коль миром навалимся, да Господь поможет. – Поморы перекрестились. – Чего тогда печали зовешь?

Старший родич посмотрел на своего младшего снисходительно. В его взгляде читалось передающееся из века в век выражение «молодозелено». Гаврила выискал на палубе взглядом своего подмастерья, махнул ему рукой:

– Федька! Подь сюды.

Молодой хлопец подхватился с котомки, на которой сидел, и за три шага оказался перед своим мастером.

– Покажь дядьке, чего тебе мастер тот новый дал.

Федька с готовностью вытащил изпод рубахи, подпоясанной плетеным веревочным пояском, оплавленную диковину. Пузо рубахи топорщилось, перехваченное в талии, храня в себе нужные вещи: деревянную ложку, ладанку материнскую и сушеную рыбину.

– Вот, дядька Никифор. Тот мастер дал, баял, от его лодьи. Мы с ним ее грузили, он мне и струмент свой показывал. Дюже справный струмент…

Перебивая Федьку, Гаврила сунул под нос Никифору деталь.

– Вот! Глянь! Ты такое откуешь?!

Никифор провел пальцем по блестящей, фигурной, отполированной поверхности. Пожал плечами.

– А чего не отковатьто? Новые курки к немецким фузеям ковали, те тож не хуже были. Да те мечи, что для гишпанцев делали, еще и заковыристее в гарде случались.

Гаврила крякнул, удивляясь непробиваемому благодушию родича.

– Ты, Никифор, не равняй. Глянь на пазики. Тут одно в другое входило и к третьему присоединялось. Да и что ты про мечито? Представь, корабль из вот таких деталек. Скоко нам таковой делать? А нам токмо год отведен!

Никифор стал серьезен и посмотрел на своего старшого с некоторой грустью.

– То ясно, что государево дело не пуд соли перетопить. Но поведай мне, родич, чего ты тогда с намито? На Кижском погосте печи протоплены, нас всех большухи с козулями на блюде дожидаются, чего пошелто?

Гаврила тяжело вздохнул. Глянул с непонятной тоской на диковинную ладью, пляшущую далеко впереди яхты.

– Страсть как хочу такую диковину мастерить обучиться. Да ты и сам того хочешь. Мы все тут за новым уроком идем. Новому мастеру и зватьто никого не надо было, те, кто в нашем деле понимает, лодью узрев, в ноги бы ему упали, дабы научил. Ты меня, Никифор, не слушай, мыслю просто, одним кораблем государев урок не минует. На изломе себя чую.

Никифор потрепал за плечо внимательно слушающего разговор Федьку:

– Ну а ты как мыслишь, отрок?

Федька выпятил грудь, тем самым четко обрисовав рыбу под рубашкой, и принял вид солидный и раздумчивый. Но не удержался и зачастил:

– Чего тут мыслить, дядька?! Сам глаголил, у хорошего мастера и чисто, и в исправности да под рукой все быть должно… – Федька заметно почесал зад, видимо вспоминая, как дядька убеждал его блюсти чистоту в мастерской, и продолжил: – …Тоды мастер тот, новый, справен. С государем, говорят, с одной плошки ел. С ухватками новыми знаком. Чего еще надотьто?! Почитай, нас сам царьбатюшка к делу приставил. Чего тут мыслитьто?! Дело справить надобно – и все дела. А год оно или поболе, то не печаль. Говорят, тама и хаты складывать будут, и подъемные дадут.

Никифор многозначительно сказал Гавриле:

– Воооо! – и отправил Федьку обратно к котомке, отдав ему диковинную детальку.

– Все так, родич. Все так… – Гаврила опять отвернулся к борту, вглядываясь в море. – Да непокойно на душе както. Чую, не скоро увидим мы козули на блюде.

Продолжение дневника

Восемь дней перехода на открытом катамаране измотали изрядно, приходилось подстраиваться под медленную яхту. Наконецто добрались до Архангельска. Никаких великих дел уже не хотелось. Хотелось спать и еще раз спать, обязательно в тепле и сухости. Перед последним переходом катамаран был разобран и сложен в транспортных упаковках в трюме яхты – лишние слухи мне были преждевременны.

Государь одобрил режим секретности и порадовал, что решил, где будет место тайных мастерских. По приезде Петр обещал познакомить с братьями Осипом и Федором Бажениными. У них в Вавчуге, в сорока верстах от Архангельска вверх по Двине, стоят и лесопилки, и кузни, и еще мануфактур изрядно, да и челобитную они подавали, хотят корабли строить. Вот пусть помогут государеву делу, а потом могут сами корабли на продажу ладить.

Но в Архангельске Петру стало не до меня. Можно сказать, приехали прямо с корабля на бал – началась большая пьянка. Бал на своем корабле устраивал английский капитан Джон Греймс. Мне это было безразлично, поскольку устраивался в гостевом доме при гостином дворе и не интересовался, какой бал и кто дает.

Однако, уже ближе к ночи, когда гости изрядно напились и настрелялись из пушек, мой заслуженный сон прервал грохот по двери. Сапогами по ней стучат, что ли. Пришлось вставать и выяснять, чего поздним гостям надобно. А потом, без проволочек, ехать на корабль к англичанину.

По дороге меня просветили, что царь хвалился, будто кормщики у него как чайки над волнами порхают, ни одно судно их не догонит. Англичанин соответственно радел за честь мундира и утверждал, мол, быстрее флота британского никто ходить не может. Вот и вышел спор, где мне пришлось стать крайним. Так что, представ перед государем, его вопросу уже не удивился.

– Так как, Александр, докажем англичану, что мы его быстрее?

– Да, государь, только вот какие будут условия спора? А то ведь он откажется соревноваться большим кораблем с маленькой лодочкой, скажет, будто это не по справедливости.

– Верно говоришь! Давай, Джон, условия спора оговорим. И залог за него.

Минут двадцать они приходили к общему консенсусу, мне оставалось только слушать. Решили в итоге сделать спор всеобщим, так как и другие гости рьяно в спор вступали и готовы были отстаивать свои флаги.

С маленькой лодочкой действительно не покатило. Решили, быть большой гонке от порта Архангельска вокруг Соловецких островов, на которые надо причалить и взять там знак, который отвезут монахам заблаговременно. Финиш обратно в порту Архангельска. Но так как дела обсуждались торговые, то решили, что в гонку будут допускаться любые суда, взявшие груз в тысячу пудов. О грузе спорили дольше всего. Торговцы пытались продавить в правила еще больший груз, но остановились на тысяче. После бурных споров сели писать соглашение на гонку, тут опять споры начались – по поводу стартового взноса. Схема простая: все вносят, а победитель забирает весь банк. Пришедших к финишу вторыми тут считали просто первыми среди проигравших и никаких бонусов не давали.

Подловив момент, когда Петр накричался и закурил, подошел к нему и попросил дозволить обратиться, выразительно поводив глазами по окружающим. Петр все понял, и мы вышли на палубу подышать свежим ветром.

– Государь, у нас нет корабля, который может выиграть этот спор.

– Вот тебе его и строить! И станет это тем знаком, что словам твоим можно верить.

– Не смогу, Петр, построить корабль за несколько дней. Даже если весь люд архангельский собрать.

– А и не надо! Они там наспорятся и сами предложат спор на то лето перенести. Но чтоб к тому лету корабль был! Царским словом заклад скрепляю! Выиграешь спор, поверю каждому твоему слову и воли дам во всех твоих начинаниях!

Про то, что будет в случае проигрыша, Петр упоминать не стал.

– Дозволь еще тогда предложить по самому спору.

– Излагай.

– Раз уж в спор вступают несколько иноземцев, да еще под разными флагами, объяви его открытым: русские вызывают любой корабль на состязание в скорости. Если такой вызов пройдет по европейским странам, тут в следующем году не протолкнуться от кораблей будет, а это торговлю сильно взбодрит, не пойдут же корабли пустыми и сюда, и обратно, обязательно чтонибудь на дорожку прихватят. А чтоб действительно много капитанов заинтересовались, объяви, что кроме залога назначаешь победителю какуюто сумму приза и победивший корабль может год торговать беспошлинно. Только освобождать от пошлин именно корабльпобедитель, а то торговцы на соревнования выставят один корабль, а торговать станут на корабле побольше. Вот тогда разговоры о порте Архангельска пойдут по всему миру. А когда мы спор выиграем, наш престиж во всех дворах признают.

– Лепо придумал, нет, ну как лепо повернул! – Петр возбужденно ходил по палубе. – Так тому и быть! Составь опись, что надобно тебе будет, все исполню, казны не пожалею, но спор мне к тому году выиграй! – И Петр ушел вниз к спорщикам, а на мою долю осталось составлять опись, еще не зная, чего именно.

Сидя за столом перед чистыми бумагами, думал, что это будет за корабль. Яхта класса Дракон отпала изза шестнадцати тонн обязательного груза. Делать грузовой катамаран считал бессмысленным. Когда перебирал в памяти корабли парусной эпохи, вдруг всплыла красивейшая картина – узкий корпус, летящий по волнам, окутанный облаками парусов.

Ну конечно! Чайные клиперы! Сразу вспомнилась деревянная модель «Катти Сарк», которую неделю собирал по вечерам. Хоть дело было и давно, но вспомнить примерно обводы и особенности вполне реально.

Сразу сел рисовать и черкать. Получилось неплохо: что не вспоминалось по габаритам, пытался вспомнить зрительной памятью, припоминая, как держал в руках детальку, и записывая ее примерные размеры.

Потом стал сводить все в единый эскиз. Перепортил много бумаги, но изобразил пропорции очень похоже. На отдельном листе свел все размеры, какие получились. Некоторые снимал прямо с эскиза и масштабировал. Потом сел и задумался.

Такое большое судно за год не построить. Надо чтото раза в два поменьше. Остановился на пяти с половиной метрах ширины и тридцати пяти метрах длины. Больше за год да без подготовки будет уже точно не осилить. Правда, при перерисовке длина подросла до сорока метров, но надеялся подтянуть этот проект.

Остаток ночи убил на деталировку, прикидку весов и материалов. Получился внушительный список. Одной меди на листы обшивки надо было не менее трехсот пудов, раскатанной в тонкие листы, что при ее цене тянуло аж на полторы тысячи рублей, сумма чудовищная по местным меркам. А хорошего леса и парусины список исчислял просто вагонами.

Гонец от Петра застал меня зарывшимся в эскизы и расчеты. Ну, нереально за одну ночь собрать корабль по одним воспоминаниям, да еще и обсчитать его. Только цари ждать не любят, собрал что есть и поехал к Петру.

Поехал, к счастью, в лодке, поскольку на лошадей смотрел искоса – не умею не то что ездить на них, но и слабо представляю, как на них сидеть. Дом Петра архангелогородцы поставили на Мосевом острове, который в мое время уже перестал быть островом, и добираться туда на лодке от гостевого дома, стоящего на берегу Двины, было самым удобным способом.

Петр встретил меня ласково, с воодушевлением рассказывал, какой фурор произвели его предложения по спору. О том, что кондиции на спор уже подписали и англичане, и голландцы, и немцы, да еще и не по одному кораблю. К следующему году чуть ли не сотню судов привести обещали. Затем спросил, надумал ли, что мне потребно.

– Вот, государь, сей корабль и выиграет твой спор. – И даю ему эскизы клипера.

Петр рассматривал, сначала не понимая, потом разобрался, сел за стол и стал перебирать рисунки, заглядывая то в один, то в другой.

– Красен! Хорош! Но не узнаю в нем ничего знакомого, что это?

– Это клипер, государь, они были лебединой песней парусных кораблей. Быстрее их грузовых парусников не существовало.

– Добро! Строй свой клипер. Что потребно для него?

– За одну ночь сделать полную опись, да еще и без подробных чертежей, не смог, но вот примерный список всего потребного… – Передаю Петру несколько листов.

– Изрядно! – говорит он, просматривая список. – Но все будет. Думай, как начинать работу. Завтра назначил братьям Бажениным, будем решать о верфи и мастерских на дело. Пошлю за тобой к обеду. Ступай. Да! И впредь описи свои приноси дьяку на перепись, твои читать неможно! Ступай, я над твоими рисунками еще подумаю.

Добравшись обратно до гостевого дома, завалился отсыпаться, на еду уже сил не было.

Вечером город гудел слухами о споре государевом. В едальне при гостевом доме, где неторопливо ужинал, все разговоры были только об этом. Развлечений тут немного, слухи и сплетни заменяли телевизор.

Как обычно, мужики спорили, у кого какие шансы. Слушал разговоры вполуха – нету ни у кого никаких шансов, если мы дело государево справим. А для этого надо было подумать, с кем еще следует встречаться и о чем говорить. Несколько мастеров, привезенных мной с Соловков, ужинали тут же, благо перед расставанием выдал на всех премию в пять рублей. Неслыханная по этим временам щедрость. Заметил, что в едальне постоянно ктото из них дежурит, мало ли что мне понадобится. А на постой их сержант гдето в другом месте пристроил, даже не интересовался где. Не до того было. И самого сержанта с высадки не видел, кстати.

Пересаживаюсь к мужикам и делюсь планами: найти еще мастеров с рудознатцами, переговорить, да и всякие необычные зелья меня интересовали. Обозначил мужикам задачу – обойти знакомых и просто с народом знающим поговорить, а завтра хочу посмотреть на товары всякие и с учеными людьми встретиться, проводник знающий мне для этого надобен.

Мужики обещали к утру все справить, договорились после заутрени встретиться. После этого поднялся к себе и продолжил портить бумагу. На отдельных листах, кроме основного проекта, писал то, что вспоминалось из разных областей – будет у меня шпаргалкой на будущее. Сталь качественную тут выделывать, как понял, еще не умели – один чугун получался. Вот и вспоминал весь вечер о металлургии. Вспомнил, что есть домна – высокий столб, куда засыпают смесь угля с железной рудой и известкой, и это все пережигают. Чтоб плавилось до жидкого состояния, дуют снизу горячим воздухом. А в связи с производством железа из чугуна вспомнился кислородноконверторный способ. Вот что это такое, не вспомнил, как ни напрягался. Предположил, что жидкий чугун пробулькивают кислородом и, выжигая углерод, получают из чугуна железо. Но это попробовать надо. И без кислорода обойтись, будет просто подогретый воздух. Подогретый, чтоб продуваемый воздух железо не остужал.

Вспомнилось еще слово «мартен», но тут все ассоциации были только с трудовым народом. Принципа из названия не вспомнил, ну и черт с ним, попробую обойтись пока домной и дутьем, потом вспомню.

Засиделся, конспектируя воспоминания, опять за полночь. Так что проспал не только заутреню, но и изрядно после. Мужики сами пришли меня будить. Потом за завтраком быстро накидали новостей, получили новые ЦУ и были посланы собирать народ и искать сержанта.

Мне до обеда надо было посетить нескольких человек, которых наметили мастера. И первым оказался старикрудознатец, который сам уже не ходил в поиск, а наставлял молодых.

Старик жил в старом городе, в небольшом домишке с большой семьей. У старика в сарайчике нашлась богатейшая коллекция руд и минералов. Так как мне никогда раньше не приходилось видеть, как выглядят руды, завис у старика основательно. Перебирали по каждому кусочку, старик объяснял, что это и как используют, а мне приходилось ловить ассоциации и прикидывать, нужны они мне или нет.

Особо заинтересовали руды с серным запахом, помнится, на уроках химии нам показывали, как, прокаливая такую руду, получали серную кислоту. Там, правда, еще катализатор был, но и само железо вроде могло быть катализатором, а мне главное, чтоб хоть какаято кислота появилась.

Об этой руде поговорили подробнее, и за небольшую премию старик обещал прислать своего ученика для конкретного разговора, мол, ученик его на этой руде специализируется. Перебирая камни дальше, понимаю, что могу опоздать уже на встречу к царю. Так что договариваемся встретиться еще вечером.

Собираясь уходить, обращаю внимание на красивый желтосеребристый кусочек, очень похожий на сплав серебра с чемнибудь. Спрашиваю, неужели старик в сараюшке такой кусок серебра хранит. Старик смеется, говорит, что и меня этот кристалл обманул, а название у него «обманка».

Дает мне в руки, рассматриваю это серебро подробнее. Не серебро, по весу чувствуется, но чтото напоминает. Точно! Такие же разводы на поверхности, как на листе оцинкованного железа! Неужели это цинк? Спрашиваю, что из него выплавляют. Старик опять смеется, говорит – потому и обманка, что в печи сгорает и ничего не остается. Напрягаю мозги, за эти два дня им досталось по полной программе. Точно помню, что цинк плавится и при небольшой температуре, большей, чем у оловянного припоя, которым не раз паял, но меньшей, чем у меди, которую мы в муфельной печи выплавляли.

А что, если эту обманку в печи просто пережигали? Так, может, это все же цинк? Не чистый, конечно, а оксид какойнибудь, но поколдовать с ним можно попробовать, уж больно перспективно было бы латунь вместо чистой меди использовать.

И кстати, раз он желтоватого цвета, то, может, и не оксид, а сульфид? Может, от него серой разживусь? Спрашиваю старика, где эта обманка водится. Оказывается, ее полно в отвалах после выработки медной руды по реке Мезени, что неподалеку от Архангельска.

Мотаю на ус, прошу отдать мне образец. Получаю еще несколько в придачу и еще выпрашиваю железную руду с признаками серы для экспериментов. Тяжело нагрузив и себя, и своего проводника, иду обратно – дожидаться Петрова гонца.

Пока ждал, раздал новые указания, нарисовал, какую хочу посуду из глины, и попросил сделать ее быстрее. О деньгах своим мастерам велел самим договариваться. И горн маленький нужен будет. Развил бурную деятельность. Пока в городе – надо собрать все сведения, какие можно, потом в глуши с этим может быть сложно.

* * *

Встреча у государя с братьями Бажениными состоялась после обеда. Точнее, братья обедали с царем, а меня позвали, когда уже в принципе обо всем договорились. Петр им обещал добро на постройку кораблей на будущей верфи и освободил от налогов на какойто срок. Но мне это было не интересно. После аудиенции у царя мы уединились с Осипом, старшим из братьев, он в дуэте явно был технарь и к своим сорока годам, помноженным на природный ум, технарем был от Бога, мне это стало понятно буквально за полчаса беседы.

Мои идеи подхватывались и обрабатывались им на удивление добротно. Федор не стал с нами сидеть, он был больше по торговой и организационной части, вот и направился в дом Бажениных для отдачи распоряжений и подготовки отхода в Вавчугу.

Мы решили не задерживаться с началом строительства до окончания пребывания Петра в Архангельске, а направить большинство мастеров на место сразу. Кроме того, Федору государь выдал грамоту на приписание к новой верфи черносошенных работников, и Федор теперь будет собирать их по дороге от Архангельска до Холмогор.

Нам же с Осипом нужно было разработать план новой верфи под суда около сорока метров длиной, ста тридцати футов, по выражению Осипа. Кроме самой верфи надо было еще проработать заводикисателлиты. И тут с Осипом мы расходились во мнениях, он предпочитал закупать готовое, а мне не улыбалось отдавать на сторону технологии, настаивал на местном производстве.

За бумагами засиделись до вечера. Понятно, что за один день ничего путного к месту не привяжешь, но время поджимало. Федор назначил отплытие через день. И к этому времени план должен быть готов хотя бы вчерне, так как нам с Осипом следовало остаться в Архангельске до отъезда Петра, а то мало ли что еще всплывет.

К ужину мы с Осипом решили разойтись и все обдумать, а продолжить завтра после заутрени в доме Бажениных. К старичкурудознатцу я опоздал, так что перенесу визит к нему на завтра.

Добравшись до гостевого дома, выслушал отчеты своих мастеров: заказанную посуду обещали сделать послезавтра, и про горн они договорились, но за городом. Рассказал им о назначенном месте для верфи и мастерских, а также о скором отплытии в Вавчугу под руководством Федора.

Мужики остались довольны, Бажениных знали многие и отзывались о них положительно. Попросил мастеров помочь мне мыслями о размещении мастерских, и мы, поднявшись в мою комнату, просидели с бумагами за полночь. Мыслей было много, и ложились они на план местности, нарисованный Осипом, вполне неплохо. Но явно не хватало мощности двух водяных мельниц, которые были у братьев. Наконец, когда уже начались споры, какие печи лучше класть в жилых бараках, понял, что мужики мысли исчерпали, пора на сегодня заканчивать.

К заутрени опять проспал. Хорошая была на море традиция меня за ноги дергать. Добрался к дому Бажениных только благодаря проводнику. Осип встретил за столом, куда нас и пригласил. Так как со временем на еду у меня были постоянные проблемы, не стал отказываться.

За завтраком заниматься делами Осип отказался, не принято тут так было. Еда едой, дела делами. Пока едим, можно только о погоде да восхваления возносить. Кстати, Баженин предложил мне перебираться к ним в дом, на что согласился с удовольствием – времени на походы по городу у меня действительно не было.

После завтрака перешли в кабинет Осипа и трудились до вечера, пропустив обед. Вчерне планы строительства согласовали, о внутреннем устройстве решили думать на месте, но здания заложили с большим запасом, что вызывало у Осипа вполне понятное недовольство, ведь большую часть денег будут вкладывать именно они.

Пришлось пообещать Осипу хорошие барыши в скором времени с побочной продукции заводиков. Этот вопрос Баженина заинтересовал, и после ужина мы уже обсуждали, что и как будем производить на продажу и заодно мой интерес во всем этом. Про интерес сам Осип настоял. Прямо с вечера расписали план нового «кумпанства», куда мы входили втроем на равных долях, то есть мне дали тридцать три процента. Хитрюги.

Ночевать остался в доме Бажениных. И моих остающихся в городе помощников Осип обещал у себя разместить. Традиционно проспав заутреню, пошел в гостевой дом за вещами и для переговоров с мастерами. Сегодня было запланировано отплытие Федора. Мастера, оказывается, уже были на пристани и грузились на ладью. Со мной оставался один Потап, мастергоршечник. Для него пока работ на верфи не было, и он вызвался ко мне проводником в Архангельске. Хотя мне кажется, в его покладистости больше виновата подавальщица в едальне, ну да мне его причины неважны.

Отправилась ладья както буднично, попрощались и отвалили. Федор вообще сидел гдето в трюме и изучал наши планы, заодно сверяя их с закупленными мелочами и крепежом, которыми ладья была изрядно нагружена. А мы с Потапом, зайдя за образцами руд и за готовой посудой, отправились к горну проводить эксперименты. В результате проб и снова проб все же решил, что обманка – это цинк, причем с серой, и серы в нем много. Удалось даже получить капельку серной кислоты и определиться, что железо может быть катализатором. Потап, всячески оглядев и понюхав результат наших трудов, сказал, что знает эту жидкость и что это купоросное масло, которое иногда встречается в товарах иноземцев. На мой вопрос о похожих едких жидкостях сказал, что есть еще крепкая водка, которую ткачи применяют, но ее тоже мало, и нет уверенности, что она это то, что мне надо.

С рудой было даже сложнее, чем с обманкой, но в результате технология стала болееменее понятна. Потап тоже понял, чего от него хотят, и обещал подумать над большими емкостями, холодильниками, трубами и прочем. Так что как получить серную кислоту и цинк в лабораторных условиях, я уже понял. Масштабировать бы до уровня производства теперь.

Как получить литое железо, представлял теоретически, тут надо домну строить, и она была заложена в проект мастерских при верфи. Осталось найти самую главную задумку – азотную кислоту и хлопок.

Для азотной кислоты, имея серную, подойдет любой нитрат, но вот в магазинах тут не надеялся найти мешки с удобрениями. Стоп! Удобрения – отложения в сортирах! Селитра. Ну конечно, надо просить у Петра селитры, и много. Хотя он не даст – это основа дымного пороха, значит, стратегический запас. Но пока ничего на замену не вспоминается, попробую поклянчить. Забегая вперед, скажу, что селитры в течение года навезли в Вавчугу десятки пудов. Надо было просто пустить слух по народу, что белые наросты из сортиров и компостных ям можно продать Бажениным за денюжку малую и проблем с поставками стратегического сырья у нас не стало.

С хлопком были проблемы. Не было его. Точнее, был, но в мизерных количествах, и рассчитывать на значительное увеличение было глупо. Следующим по содержанию целлюлозы веществом, которое знал, была бумага, так что избежать бумаговарения мне не удастся.

Хотя, с другой стороны, у меня рулоны сортирной бумаги не бесконечны, а обходиться лопухами мне не хотелось. Так что стимул для производства технической бумаги появился солидный, и к тому же есть отходы лесопилки братьев, а она у них очень производительная.

Июль прошел в лихорадочных работах. Были отправлены две экспедиции на реку Мезень: одна – на большой грузовой ладье, вторая исследовательская – на малом коче, в верховья Мезени. Там, по заверениям старичкарудознатца, были большие залежи железных руд, что мне понравилось. Ладью ожидали к концу августа, а коч оставался зимовать в верховьях Мезени.

Была заключена масса договоренностей о поставках железа и меди. Железо везли в основном в виде криц, а медь слитками. Договаривались о поставках льна на канаты и паруса – на этом заводике настаивал уже Осип, и я, подумав, согласился. Заодно договорился о поставках льняного масла.

Проблема в том, что дуба на корпус кораблей нам никто не давал. Дефицит. Зато «прочего древу» разрешили вырубать по четыре тысячи стволов в год. И покупать столько, сколько посчитаем нужным. Но как гниет сосна в воде – знаю очень хорошо и, чтоб хоть както продлить жизнь корпусу, решил вываривать доски в растворе соли и в олифе.

С солью никаких проблем не было, тут ее добывали тоннами, а олифу нигде не видел, так что решил заменить ее льняным маслом. Договорился об отправке дальней экспедиции к Уралу, они должны будут идти за первыми двумя и помочь второй в верховьях Мезени если что. А потом идти к Уралу в обозначенные на схемах районы и искать, искать и еще раз искать. Для этой экспедиции выделялись лучшие специалисты, которых порекомендовал старичокрудознатец. Затраты на экспедицию получались внушительные, и пришлось обращаться к Петру, правда, просьба была удовлетворена сразу.

Ну а что наш самодержец? В общем – днем с купцами да по кораблям, а вечером систематические попойки. Мой закаленный походным спиртом организм такого бы точно не выдержал, а он, ничуть не старше, както справлялся. Причем утром выглядел бодрым и трезвым.

Хотя шуточки у него были специфические. В конце июля то ли топили в Двине, то ли крестили там же лютеранина Адольфа, ставшего в православии Антоном. И это, безусловно, был повод для нового праздника. Меня эти гульбища, к счастью, не коснулись, и главное, до обеда с Петром можно было говорить поделовому.

Нашелся сержант. Он, оказывается, занимался солдатами. Привел сотню новобранцев, молодых и рослых, он их по гренадерским меркам собирал. Формы им никто не давал, да и делать они почти ничего не умели, хотя сержант ими занимался. Кроме того, он привел корабельного мастера и подмастерьев, с которыми он строил первый корабль на Соломбальской верфи.

Мастера сразу взял в оборот и, показывая рисунки, уже превращающиеся в чертежи, рассказывал, что и как будем строить – просил подумать. Первой его задачей по приезде в Вавчугу стал отбор досок с лесопилок. Оговорили – отбирать доски в дюйм толщиной и без сучков. Сарай для сушки уже должны были поставить, это оговаривали в первоочередных работах.

Тем временем сержант, побегав несколько дней по городу, както разом решил мои не сросшиеся дела, после чего с новобранцами и корабельщиками уплыл в Вавчугу «для догляду», как он сказал. На строительстве верфей и мастерских уже работали более трех сотен мастеровых, и народ продолжал прибывать. По окончании строительства такая толпа будет, конечно, не нужна, но пока чем больше, тем лучше.

Раз в неделю обменивались с Федором письмами и отправляли ему новые детализированные планы построек и внутреннего устройства. В частности, Федор начал строительство пятнадцатиметровой домны и складов отвалов.

Меня уже знала половина Архангельска как царева мастера, падкого до диковинок – будьто рассказы о необычном или найденные несуразицы. И если диковина пригодилась, мастер платит не скупясь. Эти рассказы, кстати, вывели на залежи угля в устье той же Мезени, так что туда срочно была направлена еще одна грузовая ладья.

Мои личные финансы таяли просто на глазах, и если бы не врученная зарплата, то мог бы стать банкротом. Просить денег у братьев на свои изыскания считал неудобным.

После первой же бани задумался о мыле, мыться золой было както непривычно. О мыле знаю только коронную фразу «Судью на мыло», из которой сделал логический вывод, что можно выварить мыло из жира. Надеюсь, мясо судьи не считалось, а из костей точно знал, что получается либо студень, либо клей, но никак не мыло.

Проверить было несложно, и у горна, который местные кузнецы уже считали моим изза постоянного использования в экспериментах, закипела очередная работа. Потап стал прилежным лаборантом, а главное, не задавал дурацких вопросов типа «и что в итоге получится?». Так что мне не приходилось ронять свой авторитет, когда получалось не пойми что. Достаточно было сделать вид, будто так и задумывалось.

Особенно смешно получилось, когда пытался сделать лабораторный образец бумаги, вываривая стружку в большом чане и периодически подливая туда воды – вышла просто вареная стружка. Варить явно надо было при более высокой температуре и давлении, а это уже автоклав, которого нет и не будет, пока мастерские не заработают.

Заказывать архангельским кузнецам герметичный котел не хотел из соображений, что будет утечка технологии. Да и дорого они брали – и без того уже почти на мели. К сожалению, и с мылом ничего не получилось, точнее, получился вареный кусок жира. Вынужден и эту идею отложить до автоклавов.

В начале августа иностранцы начали разъезжаться. С одним из караванов из восьми английских и немецких судов Петр решил пройтись до горла Белого моря на всех имеющихся в наличии трех русских судах.

После отъезда государя город вздохнул, помоему, с облегчением. Все же ежевечерняя пальба из пушек с фейерверками и лихие скачки по городу в течение месяца несколько надоедают. Вернулся Петр через две с половиной недели. За этот период мы вполне закончили все дела в Архангельске и договорились со всеми поставками, после чего просто сидели с Осипом на чемоданах и ждали. С другой стороны, у меня отпуск, и вполне нормально, что выспался и посидел несколько вечеров на Двине с удочкой. В итоге встречали мы царя отдохнувшие и с радостью, что ожидание заканчивается.

На этот раз Петр не стал затевать грандиозную пьянку. Отпустив большую часть свиты в Москву и отдав Апраксину распоряжения грузить два корабля товарами и отправлять за границу, государь засобирался в Вавчугу.

Сорок миль против течения Двины мы плыли два дня. Потом останавливались на день в Холмогорах, так как там сходил архиепископ Афанасий. Остановка царя в людном месте без молебнов и восхвалений обойтись не могла по определению, и у меня получился свободный день на изучение Холмогор.

Тут оказались отменные мастера по тонкой резьбе и росписям. Подробно говорить с мастерами было некогда, ждал отправления в любую минуту, но посмотреть на их работы стало интересно. От Холмогор до Вавчуги менее десяти миль, так что могу изучить Холмогоры позднее и основательнее.

Государев кортеж прибыл к месту будущей трудовой славы России после обеда. Деревенька Вавчуга мне понравилась – высокий холмистый берег, разделенный бурным ручьем нескольких саженей шириной, на котором и стоят обе водяные мельницы. На правом берегу пасторальный пейзаж, пятнами домиков лежит сама деревенька, и у ручья темнеет длинный корпус лесопилки. Перед лесопилкой большой причал, куда яхта Петра и отшвартовалась. Вот левый берег ручья виделся сплошным армагеддоном. Стройка в самом разгаре, с непролазной мешаниной из выкопанной земли и непонятных обломков. Несмотря на то что сам рисовал планы верфи и завода, увидеть это все «вживую» оказалось некоторым шоком.

Федор водил нас с Петром и Осипом по этим строительным хлябям и взахлеб рассказывал, что сделано, сколько чего потрачено и что еще сделать будет надо. Лично меня повествование не захватывало, както у Федора получалось очень побухгалтерски – приход, расход. Но ключевые моменты радовали.

Ангар готов, и сейчас его утепляют, то есть щели конопатят к зиме. Рядом с первым ангаром стена к стене подготовлено место под второй ангар. Плавильный и сушильные цеха подготовлены полностью, домна проходит прокаливание и просушку. В процессе постройки здания нескольких цехов до зимы должны закончить. Полностью готова жилая слобода при верфи, в бараках кладут печи.

Казармы для солдат, как и было указано в плане, построены на некотором отдалении от верфи, под холмом, в виде высокого здания с плоской крышей – хотя никто так и не понял, зачем именно так. Петр не стал замалчивать непонятное, а сразу спросил:

– Нука, Александр, объясни, почему так задумано?

– Государь, думаю подготовить из сотни новобранцев морскую гвардию для тебя. Это будут моряки, специально обученные штурмом брать суда и укрепления противника с воды.

– Эка невидаль, мои орлы, преображенцы, и это могут делать! – перебивает меня Петр.

– Конечно, могут, государь, но эти подразделения постоянно к кораблям приписаны, а твоя гвардия тебе на суше нужна будет.

– Ну и что, посажу гвардию на корабли, когда понадобится, зачем мне солдат зря держать?

– А их не надо зря держать, они будут постоянно с кораблями море патрулировать и брать на абордаж суда, коль те для досмотра остановиться не захотят.

– Так бы и говорил, что абордажников готовишь, – успокоился Петр. Тут он был не совсем прав, задумка была шире, но пока об этом рано.

– Ну а зачем им дом такой странный заложилто?

– Государь, присмотрись. Дом одним боком очень похож на борт большого корабля. Вот и будут они тренироваться брать судно на абордаж, половина залезает, половина на крыше отбивается, а потом меняются.

– Хитер, – улыбнулся Петр, – хорошая задумка, я у себя такую же укажу сделать. Уже на многие твои задумки взор обратил. Не думай, что старанья твоего не замечаю, и братья о тебе высоко мнят. Но воздам только по результату и со всей царской щедростью! Ты еще говорил, будто есть у тебя задумка, как обозвать таких абордажников.

– Есть, государь, назови их морской пехотой или кратко морпехами.

– Любо, так тому и быть.

Государь пошел к толпе новобранцев, образовавших стараньями сержанта некое подобие строя. Сержант подскочил к Петру с докладом, но тот отмахнулся и встал перед строем.

– Солдаты! Дарую вам сегодня имя будущего полка. С сего дня вы будете Двинской морской пехотой. Флаг и регалии вашего полка укажу сделать и пришлю вскоре. Надеюсь услышать о ваших деяниях на морях только хорошее. Не подведите меня, орлы!

– Не подведем, царьбатюшка! – гаркнул за весь строй сержант.

– Сегодня дозволяю всем праздновать, – закончил свое выступление Петр и пошел к нам.

Мне удалось перехватить государя по дороге, пока не началось…

– Дозволь, государь, форму для них самому выправить, есть у меня и тут задумки. А ты потом посмотришь и решишь, оставить или переделать. А флаг полка укажи на черном фоне исполнить, будет он бурю на море предвещать.

– Делай, о том году посмотрю. А флаг черный на пиратский похож получится.

– Так, государь, мы ведь абордажников готовить будем!

– Хорошо, велю черный, а над геральдикой еще подумаю. Непростые у тебя затеи, но мне пока нравится! – и, покровительственно хлопнув меня по плечу, Петр пошел к братьям и свите.

Буду считать, что официальная часть закончилась. Дальше будет пьянка, которая меня не интересовала. Не то чтоб был трезвенник, в хорошей компании и выпить хорошо можно. Но армия приучила быть «подальше от начальства и поближе к кухне». Видя взрывную натуру Петра и зная свой непростой характер, старался не лезть в его окружение. Вместо этого попытаюсь сделать то, что мне интересно.

Вот и сейчас пошел общаться с сержантом, рассказывая, что хочу от его подразделения в целом и от него лично в частности. От подразделения пока требовались сила и ловкость, поэтому назначил им ежедневный кросс на завтрак и штурм стены на обед с ужином. А сержанту попенял, что он увлекся своими солдатиками, а у нас дело государево. Заодно поговорили про организацию патрульной службы.

Следующим вопросом стало интендантство. Хоть и был уверен, что Федор все хорошо сделает, но параллельный контроль ни одному делу не вредил. Не параллельное командование, а именно контроль. Ненавязчивый, но заметный.

Потом дошел до корабельщиков, с ними осмотрели доски – особых претензий у меня не возникло, только велел начать внутри склада делать отдельный сушильный бокс с печью. В первоначальном плане както забыл это сделать. Вот бассейн для пропитки досок в плане был, но велел выкопать рядом еще один, также обложить его глиной и обжечь. Все же на месте все видно гораздо лучше, чем по эскизам – сразу всплывают недочеты. Пачками.

Поздним вечером походил вокруг домны. Она была в процессе пережога, а мне уже не терпелось начать. Больно уж грандиозные терзали задумки, голова от них пухла.

– Мастер, твоя хата готова, и добро туда уже занесли, – отвлекает меня звонкий голос со спины. Оборачиваюсь и обозреваю юных парня с девушкой. Парень пытался изобразить серьезность и важность, явно расстраиваясь от отсутствия окладистой бороды. Девица за его спиной стояла ладная, но явно не ведала, как себя вести, и общаться боялась, перебирая руками кончики повязанного на голове платка. Молодежь изображает поклон, киваю им с вопросом:

– Здравы будьте. Никак вас ко мне няньками приставили? – Улыбаюсь.

– Нас Федор Андреич поставил за домом твоим ходить. Меня Кузьмой звать, буду за домом да двором смотреть. Жену мою, Надежду, на стряпню да дела домашние определили.

– Что же, Кузьма да Надежда, зовите меня Александром или просто мастером. Показывайте, где ближайшие годы нам жить суждено.

Дом понравился. Большой, просторный, с печью побелому. С небывало большими по местным меркам оконцами, затянутыми бычьим пузырем. Новоманерная постройка избы. На первом этаже гостиная комната и две небольшие комнатушки, в одной из которых жили супруги, а вторая задумывалась явно для меня.

Мне больше понравился просторный чердак, проходивший под высокой двускатной крышей через весь дом. Полы на чердаке были застелены досками, а крыша утеплена соломой, подбитой жердями. Только камина да балкона не хватало для полного счастья.

Рассказав Кузьме, что хочу поменять на чердаке, в том числе про камин и балкон, а также какую мебель и куда хочу поставить, как только сделают нечто похожее, попросил его поторопить мастеров и не самому все рубить, а мужиков кликнуть. Время нынче дорого.

После разговора вышел на правый берег мельничного ручья – присмотреться к поселку и лесопилке. К Бажениным напрашиваться не стал, они там разговоры с царем ведут под штофдругой, лучше погуляю пока на свежем воздухе да на село погляжу. Вернулся к ужину, который мы с Кузьмой да Надеждой и приговорили под разговоры о том о сем. Они, правда, попытались кормить меня одного, ибо, видите ли, мне невместно с ними. Пришлось пояснить наши новые порядки. Даже распалился от упертости молодежи на традициях. Обещал немедля собрать вещи и дом покинуть, коли они за ум не возьмутся. В итоге сошлись на возведении меня в ранг старшего родича, и все расселись за стол.

Наутро царь отбывал в Москву. Провожали его всем миром и даже с искренними слезами на глазах. Все же в это время вера в царя была сродни вере в бога, а в бога тут верили истово и искренне. Глядя на этих людей, заново понимал смысл слов «за веру, царя и Отечество». Было даже както стыдно своего цинизма.

Перед отбытием Петр еще раз пожелал мне успеха и выдал на непредвиденные расходы двести пять талеров. Думаю, что скинул недоиспользованные остатки денег, не растраченные при поездке в Архангельск. Больно уж сумма была не круглая. Но тут могу ошибаться, опять же изза своего циничного ехидства. В любом случае деньги были как нельзя кстати.

Братья ходили довольные, как слоны. Какие им там преференции посулил Петр, не спрашивал, но еще два дня деревня гуляла вместе со слободой. Под это дело собрал всех мастеров и устроил большую пьянку, както захотелось и мне расслабиться.

Большая гостиная в новом доме на поверку оказалась очень даже небольшой. Зато кулинарные старания Надежды были выше всяких похвал. Вот что значит для родича расстаралась – это вам не на барина готовить.

После такого застолья мастера зачастили ко мне домой на посиделки. Не имел ничего против, да и молодые были гостям только рады – их статус в деревне наверняка заметно поднялся. Частыми гостями у нас стали братья Баженины, хотя, конечно, основные вопросы решали не за едальным столом, а на колене, ибо про дела за едой тут не говорили. Мой кабинет на чердаке еще не был готов, над ним активно работали, и его явно сильно недоставало.

К середине августа домна дала первую плавку. Без сюрпризов и тут не обошлось – подвела печь для подогрева воздуха. Так что первый блин был у нас не жидкий, а сметанообразный, разливать его в заготовленные формы было нельзя, тем более продувать воздухом – плавку выковыряли, как смогли, и оставили на потом.

Каменщикам были продемонстрированы батоги за плохую кладку печи. Что делать, традиции тут такие, чуть что, сразу за палку хвататься. Причем батоги, то есть палка или прутья, считались тут легким наказанием – гораздо хуже было попасть «на кнут». Вот после кнута, бывает, и не выживали.

Но для меня все эти способы были несколько непривычны, начал внедрение новой системы наказаний и поощрений – лишил каменщиков половины зарплаты за два месяца, но обещал выплатить премию, если печь переделают быстро и качественно.

Пока перекладывали печь, занялся досками. Заготовлены они были с большим запасом, но сохли медленно. Велел начать протапливать сушильный бокс и заливать в бассейны соленую воду в один и масло – во второй. Объяснил работникам задумку с формированием штабеля досок на поддоне, разделенного прослойками из тонких планок, чтоб к доске был круговой доступ жидкостям. Рассказал, что переносить доски в сушилку и в бассейны надо не по одной, а всем штабелем, при помощи судовых блоков, закупленных в принципе для корабля, но пока использующихся в цехах.

Попробовали на одном штабеле отработать всю технологию, по пути внося в нее коррективы, вроде получилось – отдавленные пальцы не в счет. Разогревали доски, булькали их в соленую воду, давали постоять, вытаскивали на берег, давали стечь и подсохнуть, грели снова и булькали в масло. В принципе получилось, как и хотел – только процедуру придется делать много медленнее, чем мне думалось. Особенно долго надо давать стекать и просыхать после окунания в бассейны, а после масла так вообще пару недель сушить потребно. Отвратительно – начинаются непредвиденные задержки.

Радует только то, что не все доски нужны будут сразу. Будем считать, что лесозаготовительный цех я озадачил надолго, и они теперь будут медленно, но верно обеспечивать нас пропитанным и просоленным материалом.

Пока просыхала печь для домны, заниматься было особо нечем. Строительство шло своим чередом, люди работали не быстро, но както основательно, что ли. Посмотрев, как рубят дома и цеха, не удивляюсь больше, что эти домики до наших дней дожили и в музеи попали. Строят тут на века, по десять раз снимая и подрубая бревна, чтоб они лежали как влитые.

Мое безделье нарушило прибытие ладьи первой экспедиции. Судя по осадке, обманки они привезли несколько десятков тонн. Наши новые, одуряюще пахнущие сосной склады начали прием минерала. Кстати, что интересно, тарой для обманки явились большие ивовые корзины редкого плетения. В эту пору такая тара оказалась дешевле ящиков и мешков. По крайней мере, большинство завезенных на склады заказов упакованы были именно в корзины. В мешках и бочках затаривали только то, что в корзины никак не засыпать – в частности, день назад завезли бочки с льняным маслом и со дня на день ждали обоз с мешками муки.

Развил бурную деятельность, запуская в работу химический цех. Во главе процесса поставил Потапа, технология ему была уже знакома, только к большой посуде надо было приспособиться. Первую партию перерабатывали вместе, надо было подобрать скорость дутья для максимального выхода кислоты, да и улавливать ее было тяжело, пока в холодильнике не образовалась первая кислота – почти все в пары уходило. Вот потом дело пошло.

Решив, что дальше с этой рутиной справятся без меня, занялся экспериментами с белым порошком, остающимся в результате пережога обманки. По логике это должен быть оксид, значит, его можно восстановить углем. Попробовал намешать и прогреть в горне – все сгорело и улетучилось. Вторую партию грел с заткнутой пробкой с отводной трубкой, побулькивающей через воду. Вот тут удача улыбнулась – получил цинк, который, концентрируясь из паров, выпадал на дно колбы с водой.

Довольный результатом, потащил Потапа смотреть новую технологию и разрабатывать для нее поточную линию. Все же нам несколько десятков тонн руды переработать надо, да и довольные оплатой доставленного сырья артельщики уплыли за новой партией, обещали еще больше привезти. А на следующий год чуть ли не на двух ладьях будут обманку возить. Так что цинка у меня будет много, есть медь – пора задуматься о латуни.

Но для начала сделали немного цинка на пробу. Провели маленькую медную плавку, добавляя цинк в разных пропорциях разным медным отливкам, и отдали кузнецам образцы для проверки ковкости и прочности.

После этого пришлось делать еще пару плавок, уменьшая количество цинка в меди. Пришли к выводу, что хороший сплав получился на сорок процентов содержания цинка в меди, и остановились на нем.

Запустили второй раз домну. Вторая плавка удалась – металл жидкой струей стек в ковш, и началась проверка второй части теории. Засунув в жидкий металл толстостенную трубу из обожженной глины, начали активно продувать расплав горячим воздухом от той же воздуходувной печи.

Пламя поднялось чуть ли не с домну высотой. Продолжали качать, пока огонь не пригас, минут двадцать, наверное, качали, после чего разлили металл ковшами по давно заготовленным и прогретым формам будущих больших чанов. Остатки вылили по формам слитков для кузнецов. Металл получился прекрасный, только избыточно мягкий. В последующих плавках было решено часть металла сливать из домны в один ковш, часть – в другой. Один ковш продувать и потом оба ковша смешивать. Таким образом подбирать нужное соотношение углерода в железе.

С появлением литьевого железа и латуни моя жизнь снова стала кошмаром. Разрываясь, бегал между цехами. По моим чертежам отлили большие, пустотелые для экономии железа, валки для прокатки латуни. Валки получились шершавые, как апельсиновая корка. Отливки надо обтачивать.

Пока срочно организовывал токарный цех, велел сделать филеры и тянуть латунь на проволоку, делая из нее гвозди, так как железа в корпусе корабля, обшитом медью, быть не должно. Железо и медь в морской воде быстро коррозируют – раз планируем обшивать корпус латунью, значит, и крепеж должен быть аналогичным.

Первый сделанный нами токарный станок для крупногабарита напоминал огромного деревянного монстра с кожаными передаточными ремнями и не имел режущего инструмента, за неимением возможности инструмент изготовить. Вместо этого был поддон с песком – им и обтачивали. Времени это требовало много, но результаты давало. Так что к концу августа прокатали первый лист латуни. Железо на таком стане катать было нельзя, станок бы точно развалился, но с горячей латунью он справлялся.

Сумасшествие этих дней сказалось и на моих домашних. Желая, видимо, както мне помочь, Надежда не просто шикарно готовила и исполняла пожелания чуть ли не раньше, чем я о них задумывался, но и взяла моду приглашать к нам девушек со всех окружающих сел.

Пришлось проводить с ней беседу по поводу того, что жениться в ближайшие несколько лет мне государь запретил. Врал, конечно, у нас с Петром никаких разговоров на эту тему не было. Но ссылка на царя разом уняла матримониальные планы моей экономки, или даже не знаю, как ее должность обозвать.

Мой чердак, кстати, закончили – остался им очень доволен. Устроили по этому поводу еще одну пьянку с мастерами и братьями. Братья запали на латунные листы, особенно посмотрев, как из них можно чеканить и выпрессовывать детали. Они забирали все листы, которые браковались для корпуса, и продавали их по цене дороже чистой меди, а с повышением спроса и еще дороже, так что навар получался изрядный.

С учетом того, что тридцать три процента в наваре были мои, я братьев не ограничивал. Спрос на листы рос как на дрожжах, и это при том, что торговля к зиме стихла. Страшно подумать, что будет, когда купцы заморские придут.

Еще одной моей удачей можно считать получение мыла в автоклавах. После множества неудачных попыток, особенно с выделением из клейкообразной субстанции самого мыла, у меня получилось нечто пригодное для пользования в хозяйстве. Помогла зола из топок и советы мастеров.

А вот получение в нагрузку к мылу глицерина для меня стало неожиданным. Куда его девать, еще не придумал, делать нитроглицерин было просто страшно. Так что пока глицерин складировали, а мыло с отдушкой из выжимки сосновых иголок стало моим призом за труды и поиски на ощупь. Даже сделал симпатичные овальные формочки для него и раздал первую партию по мастерам. Много отдал Надежде – для раздачи женщинам. Пока бури восторгов было не видно, но зато запасся мылом на приличный срок и отработал технологию. Дальше время покажет.

По этой же технологии сварил бумагу, получив в нагрузку нечто с запахом скипидара. Бумага оказалась типичной оберточной, светлокоричневого цвета с темными вкраплениями. Для ее прокатки сделали еще один прокатный стан из одного ряда валков. Станок конечно же деревянный.

Бумага вылезала из него тонкая, со страшно неровными краями, но мне было на это наплевать – перегнав первую партию, нарезал себе толстую пачку для туалета. Благодать! Вот чего не хватало в жизни! Готов, как все, зубы углем чистить и золой руки мыть, но лопухи в сортире край как неудобно. Вот теперь с бумагой в туалете мы корабль государю точно построим!

Как ни странно, бумажная придумка пошла на ура, и в многочисленных будках сортиров тут же появились коричневые листочки моей бумаги. Пришлось поставить на эту линию двух человек и сделать варку систематической.

Братья немедленно занялись коммерцией, надо заметить, не менее успешно, чем с латунью. А вот на дальнейшие эксперименты времени оставалось все меньше и меньше – мы закладывали на стапеле клипер. При этом вокруг стапеля еще продолжала строиться верфь.

Непосредственно в сборке киля клипера не участвовал, для этого у меня снабженные подробными рисунками корабельные мастера с массой рабочих имелись. Но вот технологии строительства были заложены сильно непривычные для мастеров, делавших ранее все из цельных стволов дерева. Весь набор корабля составляли проклеенные детали из нескольких слоев досок, он не был цельным. Это упрощало и убыстряло сборку – все можно было делать на плазе, а не подгонять по месту. Но вот склейка пакетов досок и их обжимка были для мастеров необычны.

Клеили костяным клеем, который даже не надо было производить самим – его продавали в любых количествах и по бросовым ценам. Единственное, приходилось добавлять в клей льняное масло для водостойкости.

Кроме клея нужно было очень много струбцин. Червяки и гайки для них отливали непрерывным потоком, а остальное делали из дерева плотники. Струбцины получались массивные, но дело свое знали. К моменту закладки успели изготовить около трехсот струбцин, и их количество непрерывно увеличивали, даже пришлось отгораживать отдельную кладовку под них.

Еще сделали массу коловоротов, так как весь набор вдоль и поперек прошивали нагелями на клею. Коловороты тоже отливали, а вот сделать патрон для сверла мне было пока слабо. В результате коловорот был просто изогнутой железкой с квадратной выемкой в торцах, куда вставлялся квадратный хвостовик сверла.

Сверла делали еще проще – отливали квадратный длинный и тонкий брусок, одну сторону расплющивали молотом и, зажав расплющенную часть, несколько раз закручивали. Потом отрубали зубилом кончик расплющенной части на клин и закаливали. Сверла после заточки получались на удивление хороши. Они сверлили дерево и латунь не напрягаясь, а вот в железе ковырялись долго, и только со смазкой и охлаждением мыльной эмульсией.

Одна мастерская была преобразована в инструментальный цех, там работал мой самый грамотный кузнец, с металлом он творил чудеса. Я надеялся с его помощью повторить все наборы инструментов, к которым привык. Кстати, инструменты из моего ремнабора с Катрана лежали тут же, как образцы. Со многих инструментов и крепежа ремнабора даже слепки для отливки делали.

Но пока с инструментом было плохо. Топоры, зубила, стамески, пилы и напильники, к которым еще сверла с коловоротом добавились. Напильники приходилось делать, нарубая на железном бруске множество насечек вручную, затем закаливая заготовку.

Остро обозначилась проблема стали для инструментов. Начали эксперименты с разными пропорциями дутого железа и чугуна, подбирая процент углерода для инструментальных сталей. Затем отрабатывали процесс науглероживания поверхности готового инструмента путем прокаливания его в глиняных, герметично закрытых лотках, засыпанных тертым углем. Такое цементирование поверхности заметно улучшило качество инструмента, но как же долго и муторно пришлось подбирать все нюансы науглероживания. Все приходилось делать на ощупь.

Вечерами приходил домой, выжатый как тряпка. Вроде должен не махать весь день топором, а заниматься руководством. Но получалось както наоборот. Показываешь, что собрали не так, разбираешь и собираешь сам; потом прибегают бумажники и кричат, что у них автоклав не закрывается; пока идешь к ним, подлавливают литейщики – у них новая форма металл не держит; просишь подождать бумажников, бежишь к литейщикам; нас догоняют плотники и жалуются, что им инструментальщики сверл нужного диаметра не дают, а они вчера случайно сломали…

Начинаешь прибавлять скорость перемещения по заводу – начинает подбегать больше народу. И если бы просто рабочие подходили, их к мастерам посылал бы, а к концу дня и еще куда подальше – так ведь мастера и подбегают! Трусит к тебе такой серьезный, пожилой дядька с длинной бородой – его посылать уже неудобно.

Потом, уладив пару затыков, вспоминаешь про бумажников и бежишь к ним. Они радостно сообщают, что героически, значит, с помощью кувалды, справились с проблемой! И мысленно начинаешь выть, понимая, что этот автоклав, скорее всего, выведен из строя.

Весь сентябрь и начало октября стали жуткими. Несколько раз засыпал за столом в нашей гостиной, еще не дождавшись, когда на стол подадут, а один раз заснул, к сожалению, когда уже подали, и по закону подлости рухнул мордой в миску.

К середине октября Надежда начала откровенно причитать, а Кузьма настучал братьям Бажениным как все плохо. На следующий день Осип собрал мастеров после заутрени, которую я традиционно просыпал, и вставил им огромный, жарко тлеющий фитиль, начинающийся словами: «Я вам, мужики, не голова, и не я над вами царем поставлен, но почто…!…!» Остальных слов было много, но история их не сохранила. Я узнал обо всем этом намного позже, а в тот день даже насторожился, что меня не рвут на куски. Если прихожу на участок и спрашиваю, есть ли проблемы – мастер рассказывает, что не получается. А если не спрашиваю, то и он молчит. Обалдеть – первый спокойный день!

Сразу появились новые мысли. Но настороженность не проходила до вечера, пока Кузьма не проговорился про заутреню, а там уж его раскрутил на подробности. И задумался. С одной стороны, плохо, дело пойдет медленнее, вон мы за месяц уже скелет корабля собрали и обшивать корпус начали, тоже, кстати, на клею, нагелях и латунных гвоздях. С другой стороны, до будущей навигации успеваем, неделей раньше, неделей позже – уже не очень принципиально. А мне все же новенького охота, мысли теперь так и прут, и у морпехов все это время не был.

Решил пока ничего не менять, на следующий день отправился посмотреть на моих солдатиков. Первое, что бросилось в глаза, это плохо одетая толпа народа, явно мерзнущая, но уже весьма ловко штурмующая свой дом. Похоже, призом штурма было возвращение в тепло, и этот стимул оказался самый действенный.

С этой верфью из головы вылетело, что у меня люди голые. Мастера о своих подмастерьях сами заботятся, а сержант, видимо, ждет обещанной от меня формы. Надо срочно решать, что делать. Зову сержанта. Наезжать на него по поводу, где он раньше был и почему люди голые, бессмысленно – это моя вина.

– Михайло, рассказывай, где можно солдатам форму быстро справить. Зима на носу.

– Ежели быстро, то в Холмогоры ехать надо, там и запас сукна найдется, и мастерицы шитья сыщутся.

– Тогда готовь свое воинство, после обеда отплывем. Пойду с Федором о лодье говорить. Есть где в Холмогорах остановиться?

– На стрелецком дворе встанем, там место государевым людям завсегда есть.

– Тогда собирайтесь и к пристани подходите.

Федор отдал ладью без звука. Просил его еще проконсультировать меня о ценах на сукно и шитье. Узнав, для чего мне это надо, он махнул рукой и сказал, что пойдет с нами. Так что еще до обеда всей толпой отправились в Холмогоры.

Пока размещались в стрелецком подворье, практически пустом, Федор прошелся по своим знакомым, и на ужин мы с Бажениным и сержантом собрались у местного воротилы пошивочного бизнеса. За ужином, как обычно, никаких разговоров о деле – только присматривались друг к другу.

После ужина нас отвели в мастерскую на первом этаже, где, сидя за столами, переговаривались два молодых подмастерья и мужичок роста невеликого. Пожелав, как обычно, здравия всем присутствующим, выложил на стол рисунки, которые набросал на ладье.

Мои опасения, что будет много вопросов и непонимания, не оправдались. Какието похожие элементы мастера встречали в других типах одежды, даже отложной воротник удивления не вызвал – халаты тут такими порой шили.

Мои пожелания шить не на каждого человека, а сделать несколько размеров, также не вызвали удивления. Задал себе мысленно вопрос: зачем же потащил сюда весь личный состав, если тут уже понимают, что такое разные типовые размеры?

По фурнитуре сказал, что пока пришить простые деревяшки – пуговицы сделаем на заводе. Сержант напомнил, что форма одним верхом не ограничивается. Подвела меня привычка к разделению труда, а тут, оказывается, шьют все, кроме ботинок. Продолжили рисовать остальные атрибуты, начиная от штанов и заканчивая нижними штанами на завязках. Напоследок выложил мастерам рисунки безрукавки, состоящей сплошь из секцийкарманов. Туда думал закладывать элементы плавучести и использовать как спасик, совмещенный с разгрузкой под боезапас. Рисунок был довольно сумбурный и вызвал больше всего вопросов, но и с этим разобрались.

Для зимней формы решили использовать толстое сукно. Для летней – толстую парусину, для белья – льняную ткань, для жилета – парусину. Для берета хотел использовать также парусину и сукно, но портные отговорили – климат не тот – и предложили посмотреть несколько вариантов картузов. Мне понравился вариант, чемто похожий на буденовку, с такими же большими, отгибаемыми вверх ушами, но только не островерхая, а плоская. Дополнив модель своими мыслями по ее улучшению и украшению, утвердили как образец для летнего и зимнего вариантов.

Еще думал пошить наспинные ранцы, но, поразмыслив, отказался. На короткие переходы хватит места в жилете, а на длинные морпехи пойдут или с обозом, или с кораблем. Для полноты картины не хватало тельняшек, но, пока не будет машинного производства ткани, не будет и их. Уж больно дорого в это время ткани обходятся. Сукно так вообще было практически все иноземным. Кстати, надо напрячься и вспомнить, что знаю о ткацких станках.

Пояс и ботинки закажу у обувщиков. Правда, нужен ли пояс к этой форме, до сих пор сомневался. И еще необходимо будет купить отрезы тканей на портянки.

Закончив с портными и получив заверения, что прототип формы они сошьют завтра к вечеру, чему сильно удивился, мы пошли договариваться с купчиной о цене комплекта и о поставках. Тут на себя дело взял Федор.

Торговались они долго и с упоением. А когда сошлись на цене комплекта, спросили, сколько мне надобно. Даже улыбнулся, ну действительно как дети, битый час торговались, обсасывая чуть ли не каждый стежок, а о количестве не спросили. Когда сказал, что надо сейчас двести летних и зимних комплектов, а потом может понадобиться и много больше – торг вспыхнул с новой силой. Тем не менее сторговались почти на два рубля за комплект зимней и летней формы. Сержант мне в ухо шептал, что Федор очень хорошо прижал цену и лучше цены никто не даст. Мысленно с дрожью представлял, на какую пропасть денег попал по местным понятиям.

Отозвав Федора в сторонку, сказал, что столько денег у меня нет, чем очень его удивил. Как выяснилось, денег у меня было много – братья старательно откладывали мою треть от своих сделок за товары верфи, и накопилась уже изрядная сумма, чуть больше семисот рублей. Кроме того, братья готовы давать мне денег вперед под будущие товары, так как спрос на них был велик безмерно.

Осталось только ударить с купчиной по рукам и договориться о сроках. Сотню, ту, что надо сделать срочно, купчина обещал выправить за месяц, но начнет через неделю – ему сукно и парусину в черный цвет отдавать красить придется, по пожеланиям заказчика.

Согласившись со сроками, предупредил – будет хоть один комплект из плохого сукна или гнилых ниток, оштрафую его стоимостью десяти комплектов за каждый испорченный. Купчина помялся, но согласился. Если тут следить за качеством, то мастера за работу отвечали.

Собрав всех солдат во дворе стрелецкого подворья, объявил им, что сегодня для них заказана форма, напугал даже ценой – во сколько она обошлась, и завтра им надо пройти снятие мерок. Кроме того, завтра заказываем обувь, и к обеду всем быть тут – пойдем на мерки к обувщикам. А после завтрашнего обеда до следующего утра объявляю отпуск и даю каждому по пять алтын, то есть по пятнадцать копеек. Переждав радостную разноголосицу, всех отпустил.

Поручил сержанту разбираться со списками того, что еще нужно подразделениям, сам закрылся в комнате, пытаясь вспомнить и нарисовать ткацкий станок. Вот что значит – напугали цены на ткань.

В принципе со станком все было понятно, непонятно только, как поперечную нить протягивать сквозь разведенные вверх и вниз нити основы. Поломав над этим голову полвечера, решил использовать принцип пингпонга: поместить катушку поперечной нитки в чехол, возможно, его придется даже из железа делать, и пинать этот чехол чемто типа теннисных ракеток, тоже железных. Движения решеток, раздвигающих нитки, решетки, прижимающей поперечную нитку, когда она проброшена, и удары ракетками должны быть строго синхронизированы. Поэтому опять всю ночь рассчитывал кинематику и рисовал механизм.

В результате утром пришел к обувщикам маловменяемым. Не откладывая дело в долгий ящик, просто вытащил свои берцы и, поставив на стол, заявил, что хочу две сотни таких на разные размеры, из которых сотню как можно скорее, и что на мерки придет сегодня после обеда сотня человек. Сказал это скороговоркой, засыпая на ходу и не обращая внимания на мастеров, увлеченно крутящих в руках мою обувку. Хорошо, что тут никому не требуется объяснять, почему берцы, а не сапоги или туфли. Видел местные сапоги, в них, ежли они не для барина сделаны, не побегаешь. Берцы шнуровкой компенсируют недостатки кроя, а воду держат не хуже сапог. Туфли для российского климата, это вообще немецкая диверсия. Альтернативы нет.

Берцы у меня были заношенные и без наворотов, то есть без молний, шильдиков и прочего. Странным для этого времени могла быть только рифленая подошва, материалы и ровные стежки. С подошвой решили просто – делать двухслойную толстую подошву из кожи и нижний слой нарезать треугольными вырезами. Мастера не понимали меня, пока я не взял кусочек кожи вырезал в нем до половины толщины кожи треугольные канавки, идущие одна за другой, потом прорезал поперечную канавку по периметру, объясняя, что тут пройдут нитки. Разжевал, что называется, и в рот положил.

Помоему, эти спецы решили, что берцы я шил собственноручно и являюсь экстрамастером. Ценник они драть не стали, Федору даже торговаться не пришлось почти. Договорились еще о покупке кожаных заготовок под ремни, пусть будут, раз деньги у меня есть.

Вернувшись на подворье, выдал денег сержанту для раздачи личному составу, предупредил, что за погромы в кабаках буду штрафовать всех, и завалился спать.

Поспать не дали. Вечером завалился приказчик от портных и, решив, что мой сон – это причуды от безделья и лености, ломился в дверь, пока не увидел на пороге озлобленного меня. После чего попытался ретироваться, но был пойман. Раз уж меня подняли, хочу посмотреть прототип, интересно же. Сержанта видно не было, зацепил по дороге похожего телосложением морпеха на роль манекена. Форма села на него хорошо, представил вместо деревянных палочек латунные пуговицы, и мне определенно понравилось. Но так как меня выдернули из постели, не придраться не мог. В итоге разрисовали прототип мелом. На нем появился второй ряд пуговиц, уже декоративных, вместо прямого запаха сделали косой, так чтоб ряды пуговиц сходились к низу усеченным клином. Цельный отложной воротник забраковал, нарисовав, где надо сделать вырез, чтоб можно было и шею закрывать, и воротник поднимать отдельно друг от друга, и показал, где должна быть под воротником еще одна пуговица, а где на воротнике под нее прорезь.

Завязки штанов забраковал раз уж не умеют подругому, пусть будут штаны, запахивающиеся как бушлат, и заодно продолжим на брюках симпатичный клин, образованный пуговицами верха. Подумав еще, велел делать рукава шире, чтоб можно было руки в рукава как в муфту засовывать. И заодно штаны внизу расклешить немного, но это уже скорее для шика, чтоб можно было поверх берцов низ брюк надевать.

А вот картуз, сметанный на скорую нитку, мне не понравился. Почеркав мелом, что не нравится, отдал мастерам быстренько переметать и показать снова. Новый вариант подходил форме гораздо больше. Походив вокруг своего солдатика, заставив его поднимать, опускать и завязывать уши картуза, а также поднимать воротник – внесли еще поправки.

Результатами остался доволен. Спросил, смогут ли мастера сшить до завтра одиндва комплекта. Посовещавшись, мастера обещали сшить три комплекта, окончательно порадовав.

На подворье меня вполне ожидаемо караулили жалобщики. Холмогоры хоть и большой городок, но сотня молодых парней за один вечер может и тут наворотить немало. Отослав всех с жалобами к сержанту, когда его найдут, пошел досыпать. Но сон уже не шел, так что опять просидел за бумагами, чертежами и мыслями. Проект ткацкого станка довел до уровня эскизов с размерами – можно будет попробовать его сделать по приезде.

Следующее утро посвятили разборкам прошедшего вечера. Особо не зверствовал, поскольку понимал, на что иду, когда отпускал такую толпу развлекаться. Но были тут и светлые стороны. Вылезли на свет явные лидеры, дебоширы и миротворцы. Если честно, именно этого и ждал.

Теперь, сидя с сержантом над списком личного состава, распределяли их по капральствам, то есть по двадцать – двадцать пять человек, как тут было принято. Справились с этим быстро. Потом, вызвав к себе будущих капралов, вручили им списки личного состава и поздравили с капральскими должностями.

Стоит заметить, что грамотность в Поморье была поголовная, ребенку дарили букварь на день рождения в пять лет. Читали все с разной скоростью, но прочитать написанное мог практически каждый. Вот писать могли не все.

После поздравлений объявил, что их капральства будут называться экипажами, и эти экипажи пойдут в бой одним целым, а посему все тренировки будут вестись только экипажами. И наказывать буду весь экипаж если что. Начнем прямо сейчас: задачи экипажей – загладить нанесенный с вечера членами экипажа урон, да так, чтоб жалобщики пришли к нам с благодарностями. Список жалобщиков у нас есть, а вы, будущие капралы, собирайте своих людей и выясняйте сами, кто и что набедокурил. Первый экипаж, который справится с этим делом, сможет выбрать трех человек, коих мы оденем в новую форму.

Молодые парни купились на дух соревнования, и нам осталось только ждать. Попутно объяснил сержанту, что строить их впредь можно только по экипажам, и первым в строю будет стоять экипаж, признанный лучшим.

Пока ждали результатов покаяний, успели пройтись по рядам местного гостиного двора и купить недостающие мелочи для роты, в том числе и ткань на портянки. К вечеру два экипажа справились с заданием. Как именно, меня не интересовало, пусть хоть дрова колют, хоть деньгами сбрасываются.

С назначенными первым выигравшим экипажем тремя морпехами пришли к портным. Пока портные подгоняли форму по месту, ходил и рассматривал вид будущего ужаса морей. Общий вид мне нравился. Проблема в том, что жилет этот вид несколько портил. Стал советоваться с мастерами. В результате проект жилета значительно поменяли, сохранив и вместительность, и функциональность – вписали его в форму, в основном поиграв толщиной, выведя основную толщину на спину, а спереди плавно уменьшая толщину от плеч к животу. Также поменяли принцип надевания – если изначально он запахивался на груди, то теперь надевался через голову как пончо. Переделывать эти жилеты было уже бессмысленно, договорились сшить новые к утру, а морячки сами зайдут за ними утром вместе с остальными комплектами белья и новой формы. Пока пусть красуются как есть. Общий бравый вид портила только разнокалиберная, разношенная обувь, но обувщики работают значительно медленнее портных.

Вернувшись на подворье, с интересом наблюдал реакцию роты на новую форму. Все же понятие честь мундира не на пустом месте появилось. И вот такие минуты радости от обретения этого самого мундира на глазах у товарищей дорогого стоят.

Утром четыре наших экипажа уходили на ладье обратно в Вавчугу. Мыслями был уже в цехах заводов, однако, проводив будущий полк до казармы, толкнул речь, что царьбатюшка на нас смотрит с надеждой и только мы сможем сломить силы иноземных флотов на морях, в чем не будет нам преград, если станем учиться, учиться… ну и так далее. Судя по одухотворенным лицам морячков, речь удалась. С чувством выполненного долга пошел по цехам выяснять накопившиеся проблемы. И на неделю завис за их разгребанием.

Интерлюдия

УстьПинега, девять километров севернее Вавчуги

Пустой обоз привез в деревню ворох новостей и родоков, ныне соскакивающих в чавкающую грязь дороги и весело перекрикивающихся со встречающей толпой устьпинежцев.

– Да, славно, славно добрались, чегось выспрашиватьто на холоду?!

– Клима, нука подмогни! Потом с Павлухой перемолвишься.

– Степанидато где?! Поди, не кажный день от дела государева гостинцы привозят.

Гомон нарастал, закручиваясь вокруг идущих по селу четырех телег, втягивая в кружение все больше жителей, выходящих с подворий, и собак, носящихся вокруг мерно ступающих лошадей с веселым лаем. Путь по селу заповедан предками, оно тем от деревни и отлично, что в селе церковь есть. А коль церковь осеняет поселение крестами, обоз шел перекреститься на купола, поставив этим точку в переходе.

– Ну вот и добрались, пособил Господь.

Коренастый плотник Павел, осенив себя крестом и поклонившись куполам, натянул на копну серебристых от проседи волос цебаку с длинными ушами, разлегшимися на плечах. Толкнул локтем разгибающегося после поклона соседа:

– К тебе, Петр Ефимыч, разговор есть. Надобно нам посидеть ввечеру пососедски, да и Надьку к младшей твоей привез, им о своем, бабьем, перемолвиться потребно.

Пожилой помор, лицо которого напоминало лик каменного хребта, обожженного солнцем и иссеченного морщинами, задумчиво помял в руках шапку.

– Отчего же не перемолвиться? У меня до тебя тож спрос есть, пойдем прям щас, вечером другие дела сыщутся.

Селяне расходились по домам. Обоз, звякая упряжью, покатился на корабельный двор УстьПинеги. Над селом опять разливалась тишина, не прерываемая даже лаем собак. Обычные дневные шумы большого поселения уступали место любопытным расспросам прибывших.

Из дома пожилого корабельного мастера Петра выскочили две давние подруги, Надежда да Таисия, красующиеся одинаковыми платками. Таисия поклонилась сидящим на дровах перед входом в дом мужчинам.

– Дозволь, батюшка, мы с Надей до опушки сходим?

Недовольный глава семейства только рукой махнул, отсылая младшую.

– Ты чего на Тайкуто осерчал, Петр Ефимыч?

Павел не ведал, как перейти к основному разговору, и искал тему для зачина.

– То наши склоки, не об этом разговор.

Пожилой помор отвел взгляд от уходящих девушек.

– Поведай, что за корабль новый мастер ладит? Люди разное бают, хочу от верного человека слово услышать.

Павел слегка расслабился, о делах новой верфи он мог говорить долго и со вкусом.

Мужчины увлеклись беседой, минут через пять в ход пошли щепки, которыми на земле рисовались диковины, вскоре затаптываемые и уступающие место новым рисункам.

Уходящие девушки постояли, следя невидящими глазами за богатым на мимику разговором двух немолодых поморов, их мысли витали далеко от диковин нового государева мастера.

– Нету мочи так жить, Надька! Как ветка надломленная.

– Ну что ты, Тайка. Господь не оставит…

Таисия только кивнула грустно, прерывая подругу и отворачиваясь от спорящих мужчин. Видно было, что она давно перегорела своей болью, оставившей в душе только грусть и безысходность.

Некоторое время подруги шли молча. Надежда вновь обдумывала дело, вернувшее ее в родное село. И так плохо, и сяк не побожески выходит.

Тяжело вздохнув, Надежда решилась доверить свои мысли подруге, начав, как принято, издалека:

– Ныне у мастера нового в услужении мы с Кузей. О том и поговорить хотела без ушей старших.

Тая удивленно приподняла бровь. За подругой раньше сложные дела замечены не были, они выросли вместе, и Надежда вышла прямой, как строевая сосенка, оставив хитрые планы на долю Таисии. Коли подруга не все в глаза сказала, знать, дело действительно непростое.

– Даже не ведаю, как сказать…

Надежда задумчиво теребила кончик повязанного платка.

– Давай про житье наше поведаю, опосля вместе подумаем…

Девушка увлеченно рассказывала о нескольких месяцах, прожитых в Вавчуге. Едва не в лицах изображала разговоры за столом:

– …а мастер порой кусок в рот сунет, глаза у него замирают, и тут его зови – не зови, не слышит ничего. Бывает, даже вскочит, так и не прожевав, да к себе наверх убегает, у него там «берлога мыслей», как он сам баял.

Надежда увлеклась, перескакивая с одного на другое и возмущаясь вопросам с подвохом от подруги.

– …и ничего он не кичится сановитостью! Нас в первый день за стол усадил, с мастерами чарку испить не брезгует, хоть и с самим государем за столом сиживал. Меня порой выспрашивает да черкает в бумажки для памяти. Мастера только о нем и говорят…

Тая кивала рассказу подруги, про себя грустно улыбаясь, послушать Надьку, так просто святого государь на верфь в Вавчуге поставил. Не бывает так. Хочется верить, но не бывает. Жизнь ее хоть и не успела умуразуму научить, но уже показала себя без прикрас. Не бывает. Просто очень хочется верить.

– …а забавно как говорит, не пересказать. Слова диковинные из него сыплются, как горох из туеска. Сидела бы да слушала. Жаль только не понять его порой…

Не знай Тая подругу лучше, решила бы, что влюбилась деваха. Да точно не в том дело, Надежда с Кузей не один год друг за другом ходили.

– …непутевый он. Страсть какой умный, но бедовый. Пришел раз весь обгорелый, а сам смеется, вышло у них там в кузне чтото. Вдругорядь принесли его на зипуне – бабахнула придумка, мастеру первому и влетело, так как остальных он и близко не пустил. Руки у него все время порезаны да побиты. Он порой даже листы свои кровью пятнает, не замечая. Боюсь, без пригляда в могилу сойдет скорее, чем ему отмеряно. А работные наши ныне ему не советчики, они сами, как парубки, ватажкой за ним в пекло лезут. – Надежда прервала свой рассказ тяжелым вздохом, вновь взявшись терзать платок. Потом посмотрела в глаза Тае: – Хороший он человек, подруга. Но горит как лучина. Может, потому государь и заказал ему жениться, чтоб дело спорилось. О том мне неведомо. Но жаль мастера. Нехристь он, не замечает порой никого, в ботах грязных по мытому ходит, задумавшись. Да токмо рядом с ним чуешь, будто в деле великом и твои силы потребны. Вроде и не родич, да без него станет все постарому. Не любо сие никому. Старшие даже о том говорили. Мастер в Холмогоры уехал, а у нас они собрались да спорили, как дальше жить. Не по покону это, да год пройдет, справит мастер службу, и кончится все. Не любо. Вот нас с дядькой и отправили тебе в ноги упасть. Пригляд женский мастеру край как потребен, хоть и не велел такого государь. Дом ему нужен, чтоб в него вернуться хотелось…

Тая остановилась, стряхивая град капелек, осыпавшихся с мокрого куста на подол.

– Вижу, ждешь ты моего слова, Надина. Не буду глаза прятать да показывать, будто не поняла ничего. Может, так и глаже жизнь пойдет, на вдовую греха не спишут. Да все одно отец в Вавчугу не отпустит…

Обрадовавшаяся Надежда оборвала задумчивую речь подруги:

– Да о том дядька Павел пущай хлопочет, а дальше как Господь положит. Не могу смотреть на тебя такую! Вспомни, какая ты раньше была! Слово во всяком деле нужное находила, мальцов блажащих успокоить враз могла да парубков набедокуривших одним взглядом пристыдить! И ты вспомни о том. Вспомни и не забывай боле!

Тая разогнулась, вытирая мокрые после капель руки о плат. На ее лице робко проступила задумчивая улыбка, которой давненько уже никто не видел.

– И то верно, подруга, коли отец отпустит, то не иначе как знак божий. Тогда и посмотрим.

Две подруги шли по осеннему поморскому лесу, в вершинах которого шумел ветер, сбрасывая на дорогу капельки воды. Все в руках Господа. Но как хочется верить в лучшее…

Продолжение дневника

Неделя ударной работы довела – опять начал клевать носом за столом над миской. Видимо, рецидив моего трудоголизма довел Надежду до откровенных предложений. Она уселась напротив меня, сложив ручки на столешнице, как школьница.

– Мастер, позволь мне подругу мою дальнюю помощницей себе взять.

– Бери, конечно, только зачем тебе помощница вдруг понадобилась?

– Вдовой она осталась, да без детей, да без крыши над головой. И замуж теперь не возьмут, так как детей иметь не может. А была она раньше веселушкой да заводилой. Ни одни посиделки со льном без песен ее не обходились.

– Надежда, я ее тоже замуж взять не могу, к чему этот разговор?

– Вы, мастер, ужо не первый месяц один живете, я же вижу, как вы на меня поглядываете. Коль сладится у вас с Таей, то греха в том не будет, коли царьбатюшка вам жениться запретил. Я с отцом Агафоном о том говорила, он тож говорит, нет греха, коль государев человек царску волю сполняет. Только вот обиду он на вас держит, что молебны пропускаете, как бы архиепископу Афанасию не пожаловался. Архиепископ очень строг.

– Что же ты за подругу свою решаешь? Да и странно, что ты вдруг о том заговорила. А архиепископ обо мне все знает, мы с ним о вере не раз говорили, хотя с отцом Агафоном поговорю обязательно, спасибо, что рассказала.

В принципе тема меня заинтересовала. Женщину уже откровенно хотелось, и про взгляды Надежда правду говорит, бывало, заглядывался на нее с эротическими мыслями.

– О том речь сей час завела, потому как вернулась она обратно в деревню, к дому отеческому, но не принимают ее, терпят только как родную кровь, а сердцем не принимают. И говорила я с ней, о тебе, мастер, по всей слободе да деревне только хорошее слово разносят. Уважают тебя уже не только как человека государева, но и как мастера великого, на задумки хитрые способного и праздно не сидящего. И про царский зарок, на тебя положенный, уже все знают. Никто на Таю даже взгляда косого не бросит, коль сладится все у вас.

– А дальшето как будет, Надежда? Мне тут срок в несколько лет отмерян, а далее ждут меня морские баталии и строительство новых верфей да заводов в других землях. Не вернуться мне сюда, быть может, никогда, а быть может, и сгину, силу флота шведского да английского на море перемалывая. Только об этом молчок!

– От оно как! – Надежда прижала руки к щекам. – Вы же точно сгинете супротив силищи такой. Как же царьбатюшка такого умельца на убойто отправляет?!

– Надежда, успокойся. – Протянул руку через стол и положил на сгиб ее локтя. – Ты же видишь, не просто так мы тут сидим. Сначала самый быстрый корабль справим, потом еще более странные корабли выстроим и оружие на них поставим не чета английскому. Не на убой мы пойдем. На битвы тяжелые – это да, но победить в них мы способны будем, на то очень надеюсь. И государю про эти резоны сказывал. А вот ты должна мне обещать, что никому ни слова, ни полслова из беседы нашей не поведаешь. А то разбегутся твои слова по свету, найдут уши иноземные, и встретят нас тогда в море силы, с которыми действительно будет уже не справиться.

– Да, мастер, обещаю. Прости меня за незнание. Пойду я до деревни, а то както сердце твоя печаль захолонула.

Она встала, накинула платок и вышла в сени, так что доедал в одиночестве. А после поднялся к себе поработать над деталировками ткацкого станка. Появилась у меня мысль самому паруса выделать. Не лично, конечно, но в своем цеху.

Только вот кроме ткацких станков нужен целый комплекс, а мне даже технологии выделывания льна неизвестна. И швейная машинка бы не помешала, но как работает швейная машинка, для меня тайна. Хоть и шил на ней не раз, и шпульку нитками набивал, и иголки менял – да хоть убейте, не представляю, как там внутри нитки с двух катушек умудряются переплетаться. И спросить не у кого. Лишний раз корю себя за недостаточную любознательность в свое время.

Утром, зайдя на верфь и убедившись, что обшивка корпуса идет без затыков, пошел к столярам с кипами чертежей. Тут, кстати, надо сделать одно отступление про чертежи. Пересчитывать чертежи из метрической системы в дюймовую мне было слишком уж тягостно, да и дюймы у разных мастеров оказались разные. Вот мною узурпаторским методом и была введена на верфи метрическая система как основная. Мол, за стенами слободы меряйте, чем хотите, а тут только метрами, сантиметрами, граммами, литрами, градусами и прочим.

Но просто объявить было мало, и плотники лихорадочно наделывали длинных и коротких линеек, выжигая на них риски и цифры. Для образца использовали рулетку из моего ремнабора. Да простят меня потомки за возможную неточность системы, рулеткато у меня была старая. Сделали даже железный эталон, трех метров длины, сколько было в рулетке. И все риски в эталоне очень тщательно пропилили. Позднее по эталону начали размечать клише, после чего разметка линеек стала массовой, и теперь каждый рабочий слободы имел метровую линейку.

С весами поступили так же. Только образца у меня не было, так что за килограмм приняли литр, точнее кубический дециметр дистиллированной воды. Промучившись некоторое время с водой, сделал гирьки на все случаи жизни и тоже утвердил их образцами.

Транспортир у меня был, так что проблем с градусами не возникло. И та же схема – образец, клише, массовое производство. Литры в работе использовались реже, тут спешки в образцах не было. Теперь, к своему удовольствию, все чаще слышал знакомые слова – метры, сантиметры и градусы – не только на работе, но и вне ее. Килограммы приживались медленнее, ну да куда они изпод прогресса денутся.

Разъяснив столярам, чего я от них хочу, пошел в латунный цех. Проволоку мы пока могли протягивать только латунную, на железо мощностей и станков недоставало. Но проволока для новых придумок мне была нужна тоньше, чем протягивали для гвоздей. Так что надо было заказывать кузнецам новую фильеру.

Как обычно одно потянуло другое, то в свою очередь – третье… И конца работ видно не было, хотя уже стало понятно, что ткацкий станок дожму. И вообще пора заняться швейной машинкой, без которой паруса будем слишком долго мастерить.

Подойдя к дому, окликнул Кузьму, занятого во дворе по хозяйству:

– Кузьма, дойди до Бажениных, пригласи ко мне Федора, а коль он не сможет, спроси, когда мне подойти. – Кузьма кивнул и отправился.

Оббивая ноги перед входом от налипшей толстым слоем осенней грязи – скорее бы уж холода, – услышал отголоски оживленного разговора в доме. Поторопился внутрь и обнаружил в гостиной весело переговаривающихся Надежду с, судя по всему, Таей. Пожелав как обычно здравия и получив аналогичные пожелания в ответ, сел к столу. Надежда суетилась, накрывая, а Тая меня просто рассматривала. Девушка была обычная. Ни выдающихся форм, ни особой красоты. Просто симпатичная своей молодостью и женственностью девушка. Для понятий местной красоты была слишком худая, а для меня – то, что надо, не нравилась мне в здешних дамах погоня за объемом. Нравилось мне и ее спокойствие – ни показной стыдливости, не суетливых движений, просто сидит, подперев скулу кулачком, и меня рассматривает.

– Ты Тая? – спрашиваю ее.

– Да, мастер. Сказывала Надежда, что помощница тебе нужна, вот я первая и вызвалась.

Интересно, мне Надежда говорила, что помощница ей нужна и что тебя уговаривали. Впрочем, это неважно.

– А в чем помощь твоя нужна, знаешь?

– Знаю, мастер, и помогать рада буду, – улыбнулась мне Тая.

Пожалуй, так откровенно еще никого в постель не затаскивал, но токсикоз поджимает.

Однако он и еще чуток подождать может.

– Что же, Тая, рад буду твоей помощи. И помогать ты можешь начать уже прямо сейчас. – Я заметил проскочившее в глазах девушки непонимание, удивление и растерянность, но, не дав им всем выскочить на свободу, продолжил: – Надежда говорила, что ты была первой на посиделках со льном. Расскажи мне все, что вы со льном делаете, только подробно и по порядку. От поля, на котором лен выращивают и собирают, до готового холста.

Конечно, обо всем этом можно было и Надежду расспросить, но человек познается в общении, а мне было интересно, что за человек Тая.

Рассказывала Тая хорошо, подробно и не сбиваясь. Действительно хотела помочь. На мои уточняющие вопросы типа: «А почему руками рвете, не проще ли срезать?» – отвечала так же основательно, не спрашивая, что за глупые вопросы.

Технология оказалась весьма сложной. Рассчитанной чуть ли не на год работы. Теперь более понятными становятся ценники на ткани. И ткачество полотна во всей этой цепочке не самое долгое, как выяснилось, занятие. Мысленно посмеялся еще над способами отбелки полотна – их, оказывается, в навозе купали, потом в реке мочили и на солнце просушивали. Несколько раз. Так что ходим мы в рубахах, изначально замазанных навозом. В связи с износом одежды на работе давно уже перешел на одежду из местного льна. Надо будет себе еще комплектик от морпехов урвать, больно уж ладная форма у меня получилась.

За разговорами пролетел ужин и вернулся Кузьма с Федором. Поблагодарив Таю за рассказ, а Надежду за ужин, извинился, что вынужден покинуть столь приятную компанию, и собрался подниматься с Федором в кабинет, когда меня догнал вопрос Кузьмы:

– Мастер, баньку топить?

Баню Кузьма обычно топил в пятницу, а сегодня еще пока среда, хотя почему бы и нет?

– Топи, Кузьма, ты же знаешь, как это дело люблю, – улыбнулся я ему.

Потом, сидя с Федором на чердаке и обсуждая новую мануфактуру, все время прислушивался к шебуршению внизу в предвкушении – баню действительно любил. Как можно не любить насыщенный можжевеловым духом пар и стойкий запах разогретого дерева. Те, кто не любит париться, просто не попали в свое время к правильному банщику в хорошую баню. Нашу баню делал под свой вкус и париться в ней готов был через день – каждый день не осилить даже мне. Но много удовольствий это даже хуже, чем их полное отсутствие. Посему мы обычно парились раз в неделю или немного чаще, когда особо грязные эксперименты проходили.

С Федором остановились на том, что он скупит по деревням выделанные льняные нитки и заготовки кудели. Мне хотелось начать механизировать полный цикл. Пока проверяю ткацкий станок, надо проработать способы механизации получения нити. А к экспериментальному станку у меня уже есть кого пристроить. Пусть пока Тая изучает мою машинерию, а потом помощниц себе набирает и обучает их уже сама. Посмотрим, что за диво мне Надежда сватает.

Проводив Федора, вернулся в гостиную. Баня еще не дозрела, и мы пили травяной чай, переговариваясь о том о сем. Наконец баня поманила жарким нутром, синие сполохи перестали плясать в топке, и задвижки были прикрыты. В парилке сразу стало ощутимо давить температурой.

Первыми пошли мы с Кузьмой. Развалившись на полке, активно потел, предаваясь радостям бани, выскакивая в помывочную, опрокидывал на себя пару ковшей воды из бадьи и шел передохнуть в предбанник. Или даже в сени, когда хотелось похолоднее. Удачная вышла придумка с баней побелому.

Баню рубили полностью по моему проекту, подправленному коегде плотниками. Рисовал эскизы, копируя по памяти баню моего приятеля, которую считаю лучшей из компактных. Единственный недостаток, дом мой стоял далеко от воды, так что пруда, в который можно прыгнуть, тут не было. Зато после бани можно было юркнуть сразу в постель, а не взбираться в гору по грязи, идя от берега до дома.

В предбаннике пили холодный квас. Чай в бане както не прижился. А вот кваса пили так много, что в сенях оборудовали закуток с выносным ведром, можно сказать, филиал маленького уличного домика со всеми необходимыми атрибутами.

После пары заходов в парную сидел в предбаннике, потягивая квас и впадая потихоньку в нирвану. Вдруг Кузьма засобирался, так меня и не попарив, быстро сполоснулся и ушел.

Конечно, будучи не тупее паровоза, впал в нирвану еще глубже, смакуя ожидание. И она пришла. Разделась неторопливо прямо передо мной, ничего не скрывая и не стесняясь, и пошла в парную. Мне надо было пересидеть первый взрыв гормонов, а то токсикоз не даст насладиться самим процессом. Вот и приходилось запивать его квасом и пытаться мысленно пересчитывать доказательство теоремы Пифагора. А потом все было, как мечталось и как хотелось. Тая стала глиной под нетерпеливыми руками подмастерья, заглаживающей его огрехи и возводящей себя к вершинам форм. Обжигающий огонь делал глину только прочнее и звонче, оставив после себя глубокое удовлетворение красиво сделанным делом.

Засыпай, до рассвета осталось чутьчуть.

Ты устала, и надо поспать.

Уходи в царство снов, обо всем позабудь,

И душа перестанет страдать.

Лунный свет из окна на холодных камнях

Потускневшим блестит серебром.

Засыпай, пусть уйдут от тебя боль и страх,

И неважно, что будет потом.

В дом мы вернулись уже за полночь. И первый раз за мою одиссею в этом времени спал не один. Некоторый недостаток этого обнаружился утром, когда меня разбудили на заутреню. Вот странно, вечерню и обедню в церквах тут особо не посещают, а вот заутреня – это святое. Не желая портить впечатление от прекрасного вечера, не стал спорить, а собрался и пошел со всеми. Решил заодно со священником переговорить.

Церковь выглядела богатой, что неудивительно для такого процветающего села, батюшка был пожилой, но еще не старый, с прекрасным голосом. Уединиться с ним удалось далеко не сразу, он раздавал благословения и чтото тихонечко внушал некоторым подходившим к нему прихожанам. Таю и Надежду с Кузьмой отправил домой, сказав, что разговор долгий, а потом мне на верфь надо.

Долгого разговора с батюшкой Агафоном не получилось. Получился очень долгий. Оказалось, у Бажениных длинная история, тянущаяся от новгородца Семена уже более ста двадцати лет. Дед их Кирилл был дьяконом Преображенского собора в Холмогорах. Село это получил в приданое сын Кирилла Андрей, выгодно женившись на дочери купца Григория Попова. Так что, перебравшись в это село, Кирилл не забыл пригласить своих друзей по Холмогорам. И связи с Холмогорами, в том числе с архиепископом, у села крепки и плодотворны.

Если этой историей батюшка Агафон пытался меня напугать архиепископом, то своей ответной, слегка приукрашенной, историей, в которой фигурировало и неоднократное спасение царя, и благословение Соловецкого монастыря, и личные беседы с архиепископом, похоже, заставил задуматься самого батюшку Агафона. По крайней мере, моя некрещеность, если и не одобренная архиепископом, то воспринятая им с пониманием, уже не вызвала бури эмоций и миссионерских потуг. Поговорили весьма плодотворно, обид на меня священник больше не имел, обещал поминать меня в молитвах, правда, не уточнил какими словами. На чем мы и расстались.

Забежав на верфь и подкорректировав начавшуюся обшивку корпуса вторым слоем досок, занялся организацией парусного цеха. Для начала мне нужно было здание, построенное на оси передаточного вала от колеса мельницы. Таких зданий по проекту было выстроено несколько, с расчетом на будущее. Но резервные здания стояли простыми срубами под крышей. Так что работы по оборудованию предстояли великие. Выбрал предпоследнее из резервных зданий, подумав, что энергии ткачи будут брать относительно немного и станочные цеха лучше располагать перед ними.

Озадачил плотников изготовлением большого столаплаза и разделением цеха перегородками. Пока решил выгородить один угол дома для ткацкого станка, а там посмотрим. Озадачил мужиков сразу и пристройкой к дому теплого склада для сырья и ткани. Внутренние стеллажи сделаем, когда будет что хранить.

Столярам указал, где собирать первый ткацкий станок. Прототип станка, изготовленного на скорую руку, был практически готов. Задерживали кузнецы, возившиеся с рамками, натягивая на них гребенки из проволоки.

По чертежам в середине гребенки проволоку надо было расплющить и просверлить в ней отверстие под нить. Но тонких сверл у нас не было, и мастера пытались пробивать отверстия гвоздем. Извращенцы. Вот любят они все по месту да на колене делать, вместо того чтоб потратить вначале время и подготовить нужную оснастку с инструментом, чтоб потом гнать детали потоком. Все были вновь вздрючены за нежелание творчески работать. Далее, в течение пары часов были изготовлены десять сверл и кондуктор для детали, три сверла сломали, сверля отверстия. Надо будет сверлильным станком озаботиться и устроить разнос инструментальщикам.

К вечеру станок собрали. На его пуск остались посмотреть все, кто станок монтировал, да еще из других цехов пришли. Механизм приводился в движение кожаными ремнями, передающими на него вращение вала колеса мельницы, проходящего под потолком. Так что для пуска достаточно натянуть ремень рычагом. Запустив станок без ниток, само собой, стали ходить вокруг и осматривать его со всех сторон. Станок получился очень громкий. Звяканье кожуха для поперечной нитки об бьющие его ракетки было превалирующим звуком, но и остальные механизмы вносили свою шумную лепту.

Подождав минут десять и не дождавшись поломки, назначил одного человека дежурить, а всем остальным велел расходиться. Пусть станок поработает: если сломается, то лучше на холостом ходу. Пробежавшись еще по цехам и решив накопившиеся проблемки, договорился с корабельным мастером, что он будет посылать смену наблюдателей в парусный цех. Поговорив еще о скором начале обшивки корпуса латунными листами, вернулся к Тае.

Дома стало както уютнее. Говорят, что уют в доме создает женщина, это оказалось не совсем так. Надежда прекрасная хозяйка и дом содержит образцово, а все равно ощущал себя в нем как в гостинице. Уют в доме создает близкая женщина. Когда ты ждешь от дома не только крыши над головой и миску еды.

За столом текли неторопливые беседы о разном, в том числе о льне. Подведя разговор к парусам для наших будущих кораблей, спросил Таю, не хочет ли она помочь мне и в этом деле. Согласилась она не раздумывая, видимо, перспектива простого сидения дома, где уже была хозяйка, пусть и подруга, ей не нравилась, да и кому такое по нраву.

Договорившись, что утром все покажу и расскажу, увел Таю на чердак. Все же вечера у меня стали много приятнее, чего не скажешь про утро, так как меня опять разбудили к заутрене. Пришлось посадить бегающую по комнате девушку на колени и объяснить, почему не хожу утром в церковь, и что с отцом Агафоном этот вопрос решил, и он не настаивает. Пришлось даже архиепископа приплести, мол, он мне эти грехи отпустил, а то уж больно грустное лицо у Таи стало.

Развеселить ее не удалось, но хоть добился, что она спокойно собралась – без нервов и всхлипов. Вот, второй день общаемся, уже девушку обидел, а сколького она обо мне еще не знает?! Сон прошел, есть время подумать, что с этим делать. Если она будет каждое утро меня будить, может, и имеет смысл ходить на эти церковные мероприятия. А с другой стороны, это два часа потерянного времени, которое можно провести за бумагами, пока на верфи все равно никого нет. Хотя поспать было бы лучше.

В итоге решив, как обычно, ориентироваться по ситуации, сел думать над следующим механизмом ткачей. Как из кудели получить нитку? По рассказам Таи понял, что нитку тянут из мохнатой бороды кудели, уминая и закручивая пальцами, причем главное – именно закручивание нити. А вот как объяснить механизму, не оснащенному электроникой, сколько кудели захватывать и с какой скоростью тянуть, мне пока было слабо представить. Решил остановиться на полуавтомате. Сделать протяжные валки, через которые будет вытягиваться нить из кудели, и дальше наматывать нити на неподвижную катушку при помощи вращающегося кольца с бегунком. Проблема была в том, что скорость бегунка надо было синхронизировать с валками протяжки, иначе нить рвать будет. А если нить после валков будет не натянута, то, закручивая нить, бегунок начнет создавать на ней закусы, как бывает на веревках, долго сложенных кольцами, а потом распрямленных. Все же хорошо иметь развитое воображение. Станок работал перед моим мысленным взором и красочно демонстрировал узкие места.

В частности, катушку сделал не неподвижную, а ходящую вверхвниз, чтоб нить равномерно по всей ширине катушки наматывалась. Валики протяжки поставил на качающуюся планку с противовесом, чтобы они могли двигаться, держа нить в постоянном небольшом натяжении. Отодвигая противовес, можно было регулировать силу натяжения нити. А вот задачей работника станет следить за тем, как нить захватывается из кудели, поправлять, если что, и менять кудель. Запуск станка сделал ножной педалью. Вообще думал о ножном приводе, но решил, что равномерное вращение в этом деле важнее упрощения и автономности. Хотя образец с ножным приводом можно будет тоже изготовить и сравнить. В конце концов, можно раздать ножные прялки по семьям и получать от них готовую нить, не городя дополнительные цеха.

Набросав балансировку и соотношение скоростей вращения, собрался переходить к эскизам, но пришли мои богомольцы. Вот как незаметно время пролетело. Утром обычно не завтракаю, есть неохота совершенно. Ограничиваюсь чаем или, в былые времена, кофе. Так что спускаться вниз не торопился: пока они там еще позавтракают, у меня есть время прорисовать свежие идеи в эскизы. Потом спустился попить чаю.

Настроение у всех оказалось приподнятое. От печали Таи не осталось и следа, видимо, пообщалась со священником, а тот, памятуя наш разговор, ее успокоил. Тая сама напомнила мне про обещанное дело, а Надежда напросилась с нами за компанию «посмотреть одним глазком». Велел девушкам найти полоски ткани, которые нашлись мгновенно, так как широко использовались женщинами этого времени. Потренировались скатывать из них рулончик и затыкать уши. Договорились о жестах, которыми будем общаться. Может, конечно, предосторожность и была излишней, но, по моему мнению, торчать весь день в звоне станка – можно с ума сойти. Велел подопытным повязать платки, проверить, чтоб изпод них косы не вывалились, и запретил платки снимать. Для понятливости объяснил, что будет, если волосы, пальцы или одежда попадут в приводные ремни или во вращающиеся части. Проняло. Про сдернутый скальп, наверное, слишком живописно поведал. На этом инструктаж по технике безопасности можно считать оконченным, и мы пошли в цех.

Что меня удивило, так это то, что станок продолжал работать. Осмотрел его сам и дал осмотреть моим дамам, остановил. В наступившей тишине вытащил затычки из ушей, показав девушкам сделать то же самое – начал объяснять, параллельно осматривая состояние отработавшего день станка. Знакомые с ткачеством дамы понимали все с полуслова. По большому счету их ручные станки были точно такие же, только скорость работы на них кратно ниже.

Девушки сразу закидали меня вопросами, мол, а как разноцветные нити поперечные пускать или как поднимать нити основы не строго пополам, а некоторой частью, чтоб можно было узоры на ткани выплетать. Похоже, из нашей беседы узнал больше нового, чем они.

Объяснив, что это простейший станок, который должен ткань на паруса делать, без узоров и прочего, предложил им подумать, что надо для более совершенных тканей – потом сделаем станок, который будет красивое полотно для людей выделывать.

Пока предложил проверить нитки, которые на склад завозил Федор, и попробовать ткать ткань на том, что есть. Перебирая нитки, мои дамы отобрали сотню катушек, сказав, что надо склад пересортировывать. Нитки разной толщины и качества лежат вместе. Как они это определили, мне было не совсем понятно, для меня все нитки были примерно одинаковой толщины, для Федора, похоже, тоже.

Тем не менее, набрав нужное количество ниток, начали заряжать машину. Особенность местных ниток была в том, что наматывали их на длинные палочки, а перематывать мне показалось излишним, так что был сделан вертикальный стенд с держателем под массу катушек, куда мы по одной вставляли катушки, протягивая нити через механизм станка, и свешивали их в приемный лоток. Протянув все нити, зажали их свободно свисающие в лоток концы между двумя планками и прижали прижимной доской, которая собственным весом создает натяжение входящих в станок нитей. Зарядили катушкой поперечный кожух и нить от нее временно придавили на станине станка.

В целом зарядка станка оказалась делом долгим и муторным, а объем ниток на катушках был невелик и к тому же разный в разных катушках. Надо будет все же перематывать несколько катушек в одну, увеличив время работы станка и заодно делая длину нити на катушках примерно одинаковой. А то выходит несколько минут работы станка, а потом долгая перезарядка.

Но пока было интересно запустить станок как есть и проверить, что он вообще может. Заткнув уши затычками, показал девушкам широким жестом на рычаг. Они похозяйски подступили к механизму, и Тая запустила нашу первую линию по изготовлению парусов. Шум, звон, полетел какойто пух, но в приемный лоток поползла настоящая ткань. Правда, недолго.

Внимательно наблюдавшая за процессом Тая выключила станок. Оказывается, кончилась нить в поперечном кожухе. Вот ведь глазастая – засмотревшись на работу механики, таких мелочей не заметил. И действительно, чего они ко мне со своей ниткой, тут так завораживающе рычаги ходят, а они мне про банальное…

Сделал зарубку в памяти, пока дамы перезаряжали кожух – надо сделать несколько кожухов и подавать их автоматически, а то это не работа: чутьчуть постучали станком – и остановка. Отошел к рабочим чертежам станка, лежащим на плазе в соседнем помещении, и начал думать. Ясно было, что с одной стороны надо поставить лоток с кожухами, наподобие тех, что видел в мое время у касс супермаркетов для выдачи банок всяческих напитков – берешь снизу банку, остальные съезжают вниз. Заряженные заново кожухи можно класть в лоток сверху, и процесс прерываться не будет. Снизу в лотке сделать стопор, чтоб он сбрасывал кожух на площадку перед ракеткой, но не давал упасть сразу и второму. А с другой стороны надо просто устроить лючок, в который будет проваливаться отработанный кожух. Для лючка сделать пока ножную педаль, а вот выпускать новый нужно только после того, как отработанный провалится. Значит, под лючком ставим нечто типа колеса с четырьмя лопастями, падающий кожух провернет колесо на четверть оборота, и если связать это колесо с выпуском новых кожухов, то все замечательно получится.

Мои раздумья и эскизы периодически прерывались звоном и грохотом станка. Хорошо бы еще чтонибудь со звуком сделать, но пока не представлял, что именно. Прорисовав нужные для модификации детали и проставив размеры, пошел к столярам – такую пустячную модернизацию они выстругают за пару часов. Заодно договорился с ними к завтрашнему утру сделать мотальный станок с ножным приводом. Поставлю его на складе, там все же тише, чем в цеху.

Вернувшись, застал дам раскрасневшимися и с возбужденно горящими глазами. Они израсходовали все нитки и теперь, вытянув из приемного лотка результат своих трудов, придирчиво его рассматривали. С моей точки зрения ткань получилась замечательная. Но мои ткачихи раскритиковали ее в пух и прах. Тут, мол, поперечные нитки редко лежат, тут перетянуты, вот тут вообще петельки торчат.

Поняв, что от этого кусочка тряпки их теперь за уши не оттянуть, предложил им свернуть его и забрать домой для более подробного изучения. Нести конечно же пришлось мне. Пока у меня было время, сел с ними в гостиной и стал подробно выяснять, что получилось не так. На бумаге сразу расписывал по пунктам, что где надо подтянуть или ослабить. Принципиально, к счастью, ничего переделывать не надо.

Пообещав завтра к утру все переналадить, отправился к кузнецам заказать десяток новых кожухов, с тормозной щелью для лучшего натяжения поперечной нити. Работа была плевая, к утру и ее должны будут выполнить. Потом со столярами разбирали раму станка и пропиливали люк для выкидывания отработанного кожуха с четырехлопастным колесом под люком. У противоположной ракетки устанавливали лоток с фиксатором.

Потом запустили станок вхолостую, и так как кожух был только один, выстругали из дерева несколько муляжей и пробовали работу кинематики. В принципе все работало. Небольшие выявленные нестыковки быстренько устранили путем подтачивания деталей, а потом как дети развлекались нажатием на педаль и любовались выбросом старого кожуха и вбросом в работу нового. Старый кожух выкатывался по лотку снизу изпод станины, его можно было брать, заряжать новой нитью и вкладывать сверху в подающий лоток. Единственной доработкой, не предусмотренной чертежом, стал горизонтальный отбойник над желобом приемной ракетки. Кто же знал, что открытый лючок может так заставить рикошетировать прилетающий кожух. Но с отбойником вылеты кожуха из станка вверх прекратились. Теперь рассыпались сами кожухи, но им простительно, они же просто макеты.

Изменив регулировку натяжителей, посчитал, что на сегодня с парусным цехом пора завязывать. Пошел на верфь и проторчал там до ужина. Корабельный мастер решил начать обшивать корпус латунными листами, не дожидаясь, пока второй слой досок дошьют до верха. Вот мы и ползали под днищем, размечая, как начнем и как вести будем. Похорошему, надо было бы обшить корпус под листами кожей или еще чем, чтоб латунь прямо на дереве не лежала. Но корабль мы строили хоть и основательно, но все же на скорую руку. Да и задачи у него довольно специфические, почти одноразовые и прототипные, так что решил не усложнять, а шить латунь прямо на корпус, промазанный смолой.

Единственно, почему отложил обшивку – второй слой мастера плохо простругали. Ползая под днищем, показывал то тут то там ступеньки на стыках досок. Велел застругивать все до идеально гладкой поверхности. Выступ в пять миллиметров на гладком корпусе уже плохо, а несколько таких выступов, особенно ближе к носу, убьют всю гидродинамику скоростного судна.

За ужином дома были только и разговоры о ткацком станке, дамы никак остановиться не могли. С трудом перевел разговор на то, каким должен быть новый станок, чтоб ткань узорчатая получалась. Надежда принесла свое свадебное платье, точнее элементы от него, и показывала на примерах. Тут было принято, что ткань для своего свадебного платья девушка ткала так, чтоб новой родне было сразу видно мастерство обретаемой дочки. Чем сложнее узоры на ткани, тем почетнее. И к этому добавлялась еще ручная вышивка умопомрачительной сложности, которая должна показать, что невеста мастерица не только ткать, но и шить. Вот, значит, отчего девушки в мое время так тщательно свадебное платье выбирают – аукается в них голос предков.

Неэ, такую сложность станком не воспроизвести. Мое время очень много потеряло, когда мастерство невесты перестало интересовать как жениха, так и его родню. Ни одна знакомая из моего времени до самой старости ничего подобного не сваяет. А тут почти каждая такое к свадьбе делает, то есть мастерство имеет уже в юности. Кто называл наших предков отсталыми? Пусть попробует резной браслет из кости вырезать, выглядящий как морозный узор. Лично у меня не вышло, хоть и попытался втихаря порадовать Таю.

За частоколом объяснений моих прекрасных дам, что вот тут надо нитку поднять, вот тут пробросить, а вот в этом месте пропустить – мне все больше виделась гигантская машина, где каждой ниткой надо управлять отдельно, да еще и по сменной программе.

Стряхнув с себя наваждение, сказал, что пойду наверх поработать, и, оставив дам за обсуждением тонкостей ткачества, ретировался. Через часик на вопрос поднявшейся Таи, не нужно ли чего, ответил просто – что нужна она, и работа была заброшена. Утром меня разбудили к завтраку, в коийто раз не подняв к заутрене. Прогресс.

И был новый день. Надежда решила тоже работать до обеда мотальщицей ниток, подготавливая, отбирая и сматывая с нескольких катушек нитки для Таи, а после обеда Надежда отправлялась домой на хозяйство.

Тая ткала, пока нитки не кончались, но обычно заканчивала задолго до ужина. Занималась еще и смазкой станка. Смазка была нужна ежедневная, да и масло было не ах, только льняное. В связи с острой нехваткой ниток станок запускали не каждый день, так что пока не видел смысла в расширении этого цеха. Надо было сначала расширить базу сырья.

Сделали станок для вытягивания ниток. После нескольких модернизаций заработал и он – пришлось срочно делать второй, чтоб две подружки могли сидеть на складе и сплетничать, занимаясь делом.

Забегая вперед, скажу, что склад ниток вынужденно перенесли ближе к селу, так как появилась масса желающих посидеть и попеть в тесном женском кругу за более или менее спокойной работой, да еще и денюжку малую заработать.

Не столько по надобности, сколько по инерции и как вызов моему знанию механики, начал рисовать станок для узорной ткани. Все в принципе то же самое, только гребенок, разводящих нити вертикально, заложил десять штук одна за другой, и механизм поднятияопускания каждой сделал коромыслом с одним длинным коротким плечом. Ну а программу задает и приводит в движение круглый барабан с торчащими из него шпенечками, как на музыкальной шкатулке. Шпенечки в барабане можно переставлять, составляя новую программу. После первой же пробы барабан со шпенечками и ударный конец коромысла пришлось делать из железа. Дерево разносило в щепки. Второй серьезный недостаток: стало очень непросто продевать нитку – мешали вертикальные проволочины соседних гребенок.

Зато появилось нововведение, которое прижилось. Нитка теперь закусывалась в щели специальной длиной иглы и продевалась иглой через гребенки. Причем этот способ и на обычном станке стали применять.

Первая узорчатая ткань с этого станка вызвала бурю ажиотажа. Такую ткань по цене парусины хотели иметь все. Для первой партии мы выбрали самый сложный узор, какой мог потянуть новый станок, и не прогадали. Дополнительным плюсом оказался разошедшийся по деревням слух, будто узорчатой ткани не делают, потому как льна не хватает, что было чистой правдой. У нас сразу начали активно пополняться склады.

Узорчатая ткань стала третьим столпом прибыльности. Продавали ее по цене чуть выше обычной парусины и при этом имели жуткую рентабельность. Федор ходил как кот, переевший сметаны, то есть с трудом, но с мечтательной улыбкой и затуманенным взором. Однако все их поползновения выпускать только узорчатую ткань мною были пресечены. Паруса нам тоже потребны, максимально твердые и плотные. Некому на них узоры рассматривать. И уже пора было начинать их шить. А то парусов планировалось девятьсот квадратных метров, что, с учетом дополнительных фальшшвов, стежков требовало более шести километров. Забросив остальные дела, благо все шло по накатанной, и парутройку дней можно было оставить верфь без присмотра, засел за схему швейной машины.

Со стороны все, может быть, выглядело глупо, но на чердаке начал стругать из дерева крупномасштабный макет. Игла диаметром с ручку от швабры, в ней отверстие под веревочку. Внизу шпулька с катушкой веревки, и между ними доска с дырками. Это была основа, которую помнил из работы со швейными машинками. Мне требовалось разобраться, как две нити переплетаются. Остальной механизм был понятен.

Осознание пришло только ночью, когда понял, что шпулька просто вращается, подхватывая нить с иглы, протаскивая ее по своему корпусу и, полностью провернувшись, сбрасывая нить. Очень просто, но до чего же тонкая механика выходит. Точность и согласование потребны просто ювелирные.

Набросал эскиз шпульки с размерами. У меня нет никого, кто такое сделает. Остаток ночи резал и пропиливал крупномасштабный макет шпульки, потом пробовал крутить шпульку и смотреть, как все взаимодействует. Подвел итог. Могу отлить и сделать все, даже иглу и шпульку, но потребены инструмент и мастера по тонкой работе. В связи с этим решил съездить в Холмогоры, забрать обмундирование и найти мастера, часовщика или ювелира, желательно с инструментом.

Собравшись спуститься вниз, глотнуть чегонибудь, на верхней ступени лестницы обнаружил спящую Таю. При моем приближении она проснулась.

– Тая, так негоже. Что же ты до кровати не дошла!

– Прости, мастер, не хотела мешать. Просто смотрела, как ты примеряешься и ругаешься непонятно. Ты ведь новый станок придумываешь? А что он делать будет? У тебя получилось?

– Тая, благодарю, что не отвлекла, но в следующий раз можешь или тихонечко до кровати дойти, или если тут уж совсем шумно будет, ночевать внизу в свободной комнате. Хорошо?

– Да, мастер.

– А станок новый будет сшивать нам паруса, только чтоб сделать его, уже не столяр, а ювелир нужен. Так что на днях, пока река льдом не покрылась, поеду в Холмогоры. А теперь быстро иди спать.

Утром Тая почти проспала заутреню, Надежда поднялась ее из постели вытаскивать и еще меня корила, что заездил ночью девушку совсем. Просыпаться и отвечать на навет было лень, проще согласиться, что мерзавец, а также сексуальный террорист, и сладко спать дальше.

После завтрака пошел навестить братьев и договориться о поездке в Холмогоры. Федор затащил показывать отчеты о наших прибылях и убытках. Прибыль была уже очень существенной, если так и дальше пойдет, мне проще будет купить корабль, чем его строить. Другое дело, что такие, как у меня, суда еще лет сто строить не будут.

Федор отговорил меня ехать, не такое уж и срочное дело, а он через деньдва туда сам поедет и договорится с мастером, да и заказы наши соберет. Отговорил в основном тем, что для меня тут есть новое дело.

Пока наше кумпанство богатело на трех китах – технической бумаге, листовой латуни и узорчатом полотне. Раньше братья в основном лес поставляли, и на этом поприще у них богатые связи. Так как наш инструмент потихоньку расползался с верфи, то пошли слухи о знатном качестве бажениновской справы и крепежа. К братьям уже несколько раз серьезные купцы подходили, хорошие деньги предлагали за инструменты. За отговорки, что лишних нет, считали, будто братья просто цену набивают. И цены поднимали.

Теперь вокруг этих несуществующих поставок развернулся такой ажиотаж, что братья просят срочно заняться производством инструмента на продажу и они готовы переписать мне половину дохода от кумпанства. Видимо, действительно серьезные силы и деньги проявляют интерес.

Пригласили Осипа, ударили по рукам. Составили список того, что надо делать. Оказалось, надо все, и даже гвозди. А помечаемые рядом с каждым наименованием объемы были совсем уж фантастическими. Счел нужным сразу заявить, что столько криц у нас нет и с такими вялыми поставками железа – не будет. А зимой еще и поставки упадут. Федор обещал поднять все связи и обеспечить цеха железом и углем, даже если переплачивать придется.

Два дня организовывал и расширял литейный цех, надо было наладить бесперебойное изготовление новых форм. Разливать выплавленный металл дело немудреное, а вот формы, куда его лить, уже времени требуют. Особенно учитывая, что большинство форм – одноразовые.

Очень серьезно задумался о прокате стальной полосы, из нее потом можно много чего сделать, а узкую полосу прокатать имеющихся мощностей хватит. Только вот станок для проката уже делать надо из чугуна, и шестерни потребуется мастерить. Нарезать зубья в них попрежнему нечем, значит, только отливать. Опять формы, станки, бессонные ночи.

Делали деревянные станки один в один к настоящим, даже окна облегчения вырезали. Проверяли на холостом ходу, как все работает, и если работало хорошо, деревянный станок разбирали и отливали по нему детали из дутого железа и чугуна, обрабатывая неровности дедовскими методами – напильниками и песочком. А детали деревянного станка складывали в клети на складе. Создавали архив макетов к своим разработкам.

Таким путем сделали прокатный стан. Разогнавшись, добавил к стану еще токарный, два сверлильных и фрезерный станки. Мой современник, поди, и не узнал бы в родившихся монстрах то, чьими названиями эти станки наградил. Ну какой токарный станок без суппорта и каретки? Никакой! Точнее, требующий доработки и обещающий принять окончательный вид в некотором будущем. Только качественного, легированного, режущего инструмента к станкам попрежнему не имелось. Попробовав резать на токарном станке обычными резцами из закаленной стали, быстро отказался от этой идеи – латунь он еще брал, а вот на стали стирался с той же скоростью, как и резал. Надо работать над резцами и эмульсией. Надо…

За всей этой беготней наступил декабрь. Отрезвило меня от лихорадки сообщение Таи за ужином, что ткани они наделали на паруса с избытком. Причем первые рулоны не считали, так как, приспособившись к станкам и разобравшись в регулировках, начали делать более плотную ткань из более толстых ниток. Для парусов она подойдет значительно лучше, а вот для носки хоть и не тяжелая, но слишком жесткая.

Поблагодарил Таю, стараясь больше обращать внимание на ее успехи – благо было на что, – так как последний месяц уделял ей совсем мало внимания и она дулась, хотя старалась сие не показывать. Вспомнил о забытом поручении Федору рекрутировать ювелира, а заодно решил найти время посетить морпехов.

Навестил сначала роту. В форме, набравшись выучки, морпехи оказались вполне ничего. Хотя пока одна показуха, ну да еще есть время их обучить делу. Не то что в моей армии, в которой за одиндва года ничему научить просто не успевали, а раз так, то вообще плевали на обучение, делая из него одну видимость. Моим солдатикам точно в бой идти, и учить их надо со всем старанием. Только где на это время взять, и инструкторов, и программу обучения. Чем дальше, тем страшнее – только теперь начинаю понимать, в какую заваруху попал.

Посмотрев за перестроениями и командами, вспомнил про боцманские дудки, подозвал сержанта и обрисовал идею. Сержант, кстати, форму не сменил, подчеркивая, наверное, что он преображенец, а сюда по делу государем поставлен.

Дело он свое тянул исправно, патрули по заводу ходили – сам видел. Разборки, в том числе и по пьянке, в слободе пресекались практически сразу и очень жестко. Доставка продовольствия и прочего припаса на верфи велась безостановочно. Федор самоустранился от такого геморроя, как хозяйственное обеспечение верфи и заводов при ней, занимаясь только закупками сырья, ну и если наткнется по дешевке – то и продуктов.

Кроме этого, сержант все же был поставлен не интендантом и инструктором работать, а наблюдать за процессом строительства корабля и отписывать царю результаты. Писал царю Михайло исправно, только вот ответов от государя видно не было. И непонятно, почему от него до сих пор не пришли утвержденные регалии для полка.

Озадачив сержанта разработкой кодов свистков соответствующим строевым командам и попросив напомнить государю про регалии для полка, устроил смотр войск. Всех похвалил, обещал скорое начало серьезных тренировок и пошел на обход верфи. Со временем совсем плохо.

Корпус клипера практически полностью оделся в латунный панцирь. Каждый день проверял, насколько гладко свальцевали очередной лист и заглажены ли выступы. Заходя на верфь, рука сама тянулась погладить это золотое чудо. Отличный кораблик получается. Еще заполируем его перед спуском, и будет золотой корабль под серыми парусами. Нет, серые не впечатляют! Даже остановился от этой мысли посреди верфи. Идея не нова, но почему бы ее не использовать вновь?

Подошел к корабельному мастеру, отвел в сторону и предложил идею. Немолодой мужчина пришел в откровенный щенячий восторг, судя по всему, идее быть. Просил никому о задумке не рассказывать. А идея была проста – на золотом корабле могут быть только… правильно… алые паруса. Как тут обстоит дело с красителями, мне даже выяснять не надо. В алый цвет хлопок и лен прекрасно красится ягодами бузины, возможно, и другими ягодами тоже, но раздавленную по рубахе бузину, оставившую яркие красные пятна, лично пытался отстирать всеми доступными способами. Так что на роль стойкого краситель бузина подойдет как нельзя лучше.

Недостаток в том, что ходить под таким парусом долго нельзя – глаза экипажа раздражает и повышает нервозность. Значит, будут два комплекта, обычный серый и парадный – алый. Все равно запасные паруса на борту нужны.

Обойдя остальные цеха и решив мелкие проблемы, благо крупных уже давно не случалось, направился к Бажениным, зайдя предварительно домой за чертежами. Федора не было, он, благодаря нашим поставкам инструментария, а особенно стальной ленты, которую еще додумался оцинковывать, вылез на большие высоты купечества и в деревне появлялся крайне редко. Осип ушел на лесопилку. Правда, там его уже не было – нашел Баженина в отстроенных больших складах у причалов. Осип, глядя на меня, стал неуловим.

Выяснил, что мастераювелира Федор все же привез, но, не рискуя отрывать меня от сверхважного дела, оставил его гостить при мастерской Бажениных, загрузив работой по профилю, то есть посадив украшения делать. А для украшений велел использовать латунь, полированная, она ничуть не хуже золота, стоит же такое украшение столь мало, что доступно всем. Мастер поначалу артачился, но потом втянулся и делает удивительно красивые вещи.

Проводив меня в мастерскую к ювелиру, Осип откланялся. Поговорив с новым работником, посмотрев его работы, решил, что с задачей тонких механизмов швейной машинки мастер справится. Расстелив чертежи, принялся объяснять, чего хочу.

Сразу возник затык – мастер был не слободской и метрической системы не знал. Выдал ему свою линейку, но она оказалась слишком груба для тонкой работы. Обещал принести ему маленькую линеечку с тонкой градуировкой.

Общую идею мастер понял и за работу брался, но ценник выставил как за ювелирное украшение. Ну да богто с ним – заказал десять шпулек с механизмом ее подачи и пошел обратно в цеха озадачить инструментальщиков сделать несколько коротких, сантиметров по пятнадцать – двадцать, линеек, но с очень четкими рисками на каждом миллиметре, а если удастся, то и по маленькой риске между миллиметровыми рисками. Подумав, заказал еще штангенциркуль, подробно рассказав, как сделать, взяв за основу только что заказанные линейки. Нарисовали эскиз. Точность будет, конечно, никакая, но круглые детали мерить станет удобнее. Как только раньше не додумался! Наверное оттого, что в моем ремнаборе штангенциркуля нет.

До дома добрался уже после ужина, застал посиделки за чаем. Надежда начала накрывать, не прекращая разговора. Разговор тек любопытный. Женская часть окружающих сел, издревле занимающаяся ткачеством, начала выражать недовольство демпинговыми ценами наших тканей. Пока еще только личные нападки, в том числе на Надежду с Таей, но с братьями надо поговорить – пускай приподнимут цены, а то мы без льна останемся.

Под эту тему заказал Тае начинать делать парусину на второй комплект парусов и рассказал идею с алыми красками. В радостных визгах обиды на начавшиеся наветы были забыты, и вечер с ночью удался.

Както так получилось, что у меня образовалось свободное время. Мастера набили руку на новинках, люди притерлись друг к другу и решали проблемы уже не через меня, а напрямую, налаживая межцеховую кооперацию.

Зима засыпала грязь прошедшей стройки чистым снежком, прихватив в нагрузку все морозом. Над домами и цехами вились дымы, а над литейным цехом дым жирно клубился. Свободное время проводили в основном по домам, полярный день имеет и своего антипода – полярную ночь. Так что производительность упала во всех цехах и на верфи. За корабль уже практически не волновался. Мастера собирали на полу ангара мачты и реи, тоже по новой технологии, из переклеенных реек, стянутых стальными обручами. Внутри корабля работы уже были закончены, и там оставались только резчики, занимающиеся украшательствами стен, трапов, дверных косяков – в общем, работой, на мой взгляд излишней, но раз людям нравится, пусть будет. Вообще в корабль влюбились все – одно время народ валом валил посмотреть диковину, ахали, трогали корпус руками – не мерещится ли.

Хоть посетителей и просили держать язык за зубами, но слухи поползли сразу и совершенно дикие, в том числе, что корабль золотой. Морпехи, считающие караулы и охрану отдыхом от постоянных маршбросков и штурмов стены, уже задержали несколько ловцов удачи и одного поджигателя, после чего я забеспокоился серьезно – и вокруг, и внутри верфи организовал постоянные караулы. Была даже мысль вооружить морпехов, но потом от нее отказался: обучатся неправильным приемам владения огнебоем, потом замучаюсь переучивать – пусть пока окованными железом дубинками обходятся.

Дубинка была выбрана мной изначально, как простое, но очень эффективное в плотной толпе оружие. Потом еще кортик добавим, а саблю им не надо. По задумке они пойдут на абордаж с двумя длинноствольными револьверами каждый или чемто подобным, когда дойду до этого. А пока пусть дубинки осваивают.

Неторопливо, но систематически, выдавал новые устройства, и это уже никого не удивляло. Отец Агафон, бывало, даже поминал меня в проповедях добрым, как ни странно, словом, так что исчадием или пособником тьмы меня и мои диковины не считали. Наоборот, каждая семья старалась зазвать в гости – то на крестины, то еще на что. Старались в основном через Таю, так что, потакая ее уговорам, весьма ласковым, часто соглашался и принимал предложения. А так как с пустыми руками в гости не ходят, приносил то лезвия для косы, которой тут не знали, обходясь серпами или просто голыми руками, то еще что в хозяйстве полезного.

С косой мне вообще не повезло. Объяснив первый раз, что это такое, подарил косу новобрачным на свадьбу осенью, показав, как пользоваться, прямо в горнице, так как на улице уже снег лежал. Вынужден был обещать устроить летом мастеркласс по кошению. А так как мне тут уже верили безоглядно – раз сказал, что будет хорошо, то так и будет. Ближайшие села начали затариваться косами. Мне живо представилась картина – иду летом с косой на плече, а за мной толпа мужиков из нескольких деревень с косами. Заметят нас царевы стрельцы, могут и плохое подумать.

Сдутый ветром со льда Двины снег навел меня на мысль: а не прокатиться ли? И через два дня появились ужасные уродцы – деревянная Гобразная планка, с нижней стороны которой крепилось намертво лезвие конька, а по внутренней стороне проходили три кожаных ремня, прижимающих к этому пыточному инструменту ногу в районе середины голени, сгиба и конца стопы. Пряжки использовал от упряжи. Коньки вышли на радость хороши. Погоняв по льду буквально пару часов в светлое время, вызвал заболевание всего подрастающего поколения. Так что лучшим подарком ребенку любого пола этой зимой стали коньки. Серийно они не выпускались, но под давлением собственных рабочих пришлось начать делать малыми партиями. Теперь на Двине каталась масса народа. Если наметало снега, то площадки быстро расчищались.

Уговорив покататься Таю и Надежду, Кузьма сразу составил мне компанию, втянул в эту забаву и женскую часть села. Село из богатого уверенно становилось зажиточным, практически в каждой семье был ктото работающий в цехах и неплохо там зарабатывающий, так что свободного времени у всех стало больше.

На работников цехов началась активная охота невест со всех окружающих поселков. Постоянно приезжали сани, даже из очень дальних деревень, на которых целые семьи ехали погостить к родственникам в Вавчугу или в ближайшие села. Вокруг верфи стало оживленно, летом, на строительстве, и то народу меньше было. А с другой стороны, что еще зимой делать?

На меня тоже открыли охоту, то ли по незнанию слухов о царской воле, то ли наплевав на эти слухи. Появляться гделибо без свидетелей для меня становилось опасно, так что или Кузьму, или Таю старался все время брать с собой.

Тая стала грустная от такого наплыва невест на мою персону. Она опять ни словом ни делом не выражала своих опасений, но я уже неплохо ее узнал, чтобы не чувствовать таких изменений. Растормошить девушку не удавалось.

– Тая, прошу, не принимай так близко к сердцу эти злобные взгляды несостоявшихся невест тебе в спину.

– Мастер! – Меня практически все перестали звать Александром, звали только «мастером», даже близкая женщина в постели, это уже както начинало напрягать. – Я не пара тебе. Родовитые купцы и бояре тебя зазывают, сами к нам приезжают, дочек привозят, мешаю я тебе.

– Знаешь, радость моя, ты не мешаешь мне, а спасаешь от казни лютой.

– Это как? – Тая искренне удивилась, даже в кровати на локти привстала.

– Вот не было бы тебя, жил бы много месяцев один, а тут невесты налетели, ударило бы мне мужское в голову, сам бы не заметил, как окрутили. А государь потом посмотрит, что наказ его не исполнил, осерчает и казнить может.

– Так уж и казнит! – Тая легла обратно и прижалась ко мне.

– Не знаю, Тая, а проверять не желаю. Может, и не казнит, но верить перестанет. А без доверия государя жизни мне уже не будет, и дел не доверят, так что все равно получится, что казнил.

Мне уже самому верилось в придуманную историю с царским зароком на женитьбу.

– Мастер, да эти невесты и без венца к тебе идти согласны, а мне до них далеко. Ты, мастер, человек от бога, тебе и женщина должна быть под стать.

Ну, вот почему с женщинами так сложно! Они всегда считают себя самыми лучшими и, наверное, правы, но говорят постоянно обратное и ждут, чтоб их разубеждали. Что за мазохизм такой.

– Тая, раз мне женщина должна быть под стать, так будь ею, не обращай внимания на все эти дрязги! Где были они все, когда мне нужна была помощь? А ты была рядом и помогала в моих начинаниях, да и ноне помогаешь. Неужели ты меня так плохо узнала, что думаешь, поменяю друзей на красивые личики или их родословные. Тая, ты меня обижаешь.

– Прости, мастер, неспокойно мне.

– Мне тоже неспокойно, давай в Архангельск вдвоем съездим. Может, без нас тут страсти и успокоятся.

– Спасибо тебе, мастер, но у тебя дела тут, нельзя тебе.

– Знаешь что, давайка спи, а завтра поедем в Архангельск.

В Архангельск мы поехали только через день, Осип под такую оказию собирал обоз до Архангельска и писал письма, в том числе управляющему в его городской дом.

По мере удаления от Вавчуги Тая расцветала прямо на глазах, ну и еще раскраснелась от мороза. Сани активно пылили снегом, но за один день все равно доехать не получилось. Обоз был тяжелый и еле шел. Ночевали прямо в санях, под толстыми шкурами. За нашей лошадью ухаживала Тая, мне таких навыков не перепало, в чем честно признался.

– Мастер, неужели есть чтото, чего ты не знаешь?

Тая настолько искренне удивилась, что мне стало не по себе.

– Тая, многого не знаю, очень многого. Не удивляйся так больше, ты пугаешь меня. Все знает только бог, так, по крайней мере, говорят священники.

– В селе поговаривают, что ты святой, – говорила она, грустно ковыряясь в лошадиной сбруе и на меня не глядя.

Подошел к девушке, обнял сзади и сказал на ушко:

– Тая, ты же знаешь, какой я грешник и какому разнообразному греху тебя учу. – Тая покраснела еще больше, хоть имел в виду не то, о чем она подумала, а дела рабочие. – Что бы ни говорили, ты всегда твердо должна знать – я просто человек и горжусь этим. Не хочу быть святым и никогда им не буду. А теперь показывай, что с этой скотиной делать надо, вдруг еще в жизни пригодится.

До Архангельска доехали уже затемно и втягивались вереницей саней на двор дома Бажениных при свете факелов.

Утром впервые за последние месяцы осознал, что мне никуда не надо торопиться. А Тая не пошла на заутреню – вот это действительно сдвиг. Обозом занимались приказчики Бажениных, и от меня никто ничего не хотел.

Пока светло, пошли погулять по городу. В мой прошлый приезд было не до экскурсий, а посмотреть на старый Архангельск было интересно. Правда, смотреть оказалось особо не на что.

Центром города были гостиный двор, каменная крепость, изломанная вдоль берега Двины на самом кончике мыса ПурНаволок, к северу от нее, вниз по течению, преобладали иностранные дворы, к югу, вверх по течению, – дворы русские. Самая большая плотность поселения была вокруг гостиного двора, а у стен самого двора амбары лепились вообще стена к стене, непонятно, как только они тут не горят ежегодно.

От гостиного двора до кирхи, считающейся центром иностранных дворов, было метров восемьсот и примерно столько же в другую сторону до сальных ям, то есть пригорода Архангельска. Далее начинали уже заниматься громкими или вонючими делами, с которыми в город не пускали. Получается, что раскинулся Архангельск на два километра вдоль Двины и менее километра вглубь, так как там уже начинались мхи, то есть болота.

Были еще поселения на ближайших островах, в том числе Соломбальская верфь – но в целом городок был крохотный по меркам моего времени. Ездить по нему на лошади или в санях было понтами, если, конечно, товар не везли. А товары везли постоянно. Глядя на суету немногочисленных улиц, казалось, что горожане постоянно перепродают товар друг другу. Груженые сани сновали практически без перерывов. А у гостиного двора, куда мы с Таей неторопливо догуляли за двадцать минут, было вообще столпотворение.

Проведя в свой прошлый приезд в гостином дворе несколько дней, уже неплохо представлял его планировку. Внутри, за стенами, с угловыми и центральными башнями, было два двора: Русский в южной части и Немецкий – в северной. Разделяли дворы проходные стены. По внутреннему периметру стен имелись два этажа складов и кроме этого по всей площади внутренних дворов теснились плотно набитые амбары. Лавки тут были скорее предбанником склада. В общей сложности внутри стен гостиного двора торговало минимум три сотни складов и лавок.

Криков зазывал слышно не было, но гомон стоял постоянный. Народу суетилось много, да еще приходилось постоянно смотреть под ноги, потому что лошадей и результатов их жизнедеятельности было еще больше.

Погуляли по гостиному двору, присматривая чтолибо интересное. Все же в Архангельске товары были разнообразными и порой диковинными. Даже мне порой не сразу становилось понятно, для чего нужна та или иная диковина.

Поговорить с приказчиками, в основном русскими даже в иностранных лавках, было интересно. На тупых лакеев, как ожидал, насмотревшись фильмов под старину, они были совершенно не похожи. Считая себя не известной в городе личностью, был удивлен, когда догнавший нас с Таей купец со всей вежливостью и витиеватыми оборотами стал зазывать к себе на ужин. Отказываться невежливо, да и планов у нас никаких не было, так что согласился. И был удивлен еще больше, когда приглашения последовали одно за другим от других купцов, на них со спокойной совестью отвечал, что уже приглашен к Кондрату Пафнутичу. После такого отказа купцы кланялись, обещали свидеться вечером и уходили, как мне показалось, набиваться в гости к Кондрату.

Подошел молодой приказчик с Немецкого двора и настойчиво приглашал зайти к ним, а мы еще и половины Русского двора не обошли. Предстояли многие визиты, поэтому я решил несколько обновить свой гардероб и конечно же гардероб Таи, которого она вообще, считай, не имела. Рассказав ей о планах, ожидал радости от намечающегося шопинга, но Тая опять загрустила.

– Мастер, может, ты без меня к застольям пойдешь? Я же не знаю, как сидеть с ними да разговоры вести, что надеть да как трапезничать. А коль еще немцы с дамами их придут, то меня засмеют. Иди без меня.

– Тая, без тебя ни на какие приемы не пойду. А о чем говорить да как есть, посмотрим на месте. Веришь, сам не ведаю, как тут принято. Что до одежды, ты права, мы оба не знаем, что надо надеть, значит, пойдем немедля к знающим людям.

У ближайшего приказчика выспросил, где найти лучшего портного в гостином дворе, и пошел по указанному направлению. По пути выспросил еще несколько приказчиков, а то знаю я их, отправят не к лучшему, а к родне или деловому партнеру.

В итоге очутились в лавке портного, чье мастерство признавалось разными приказчиками. Портной оказался пожилым, подтянутым дедом с бритой на немецкий манер бородой. Пока такое тут было редкостью. На меня подобрали комплекты от сапог и ботинок до шубы довольно быстро. А с Таей возникла заминка. Повседневный комплект на нее тоже нашелся, и платья нашлись новоманерные. Но дед однозначно настаивал, что даме платье надо шить, и займет это минимум три дня, если доплачу за срочность. Решив, что навороченное платье для женщины – это как новый автомобиль для мужчины, начали с дедом перебирать фасоны и варианты.

Глянцевых журналов еще не изобрели, но акварельных рисунков были целые пачки. Тая не вмешивалась, скромно сидя у двери, но слушала жадно и с горящими глазами.

Как любой творческий процесс, меня захватил азарт поиска и новых решений, результат был уже не столь важен. Дед оказался не менее азартным, и мы начали черкать на чистых листах – что мы берем с одного рисунка, что с другого. Часть моих предложений дед отвел категорически как неприличные, в том числе и короткие юбки. А вот предложение сплошного глубокого декольте посчитал интересным. То есть ногу показать выше туфли тут неприлично, а выставить напоказ неприкрытую грудь вполне прилично.

В итоге нарисовали нечто с пышными юбками снизу и коротким верхом из четырех лепестков, с загнутыми вниз кончиками листьев, раскрывающихся подобно бутону. Плечи, спина и верх груди обнажены, между листьями также будут видны полоски тела до бедер, пупка и копчика соответственно. На цвете остановились бледнорозовом, почти белом, под платье подобрали перчатки до локтя. От парика отказался категорически – прекрасные, смолянисточерные волосы Таи, если их уложить, всем парикам фору дадут.

Без внутреннего жесткого каркаса задуманная конструкция платья форму держать не будет, и дед прорисовал каркас, который, в свою очередь, забраковал. Поспорив, пришли к соглашению и по этому вопросу.

Осмотрев исчерканный рисунок, дед сказал, что это будет лучшее платье, пошитое им за последние несколько лет. И, косясь на Таю, добавил, что платье очень уж… смелое. Может, конечно, мастер и приукрашивал в угоду клиенту, но мне понравилось. Посему взял с деда слово, что в ближайший год еще такого платья шить он не будет. Дед посопротивлялся, но на год согласился.

Затем он вновь сел рисовать. На мой вопрос, что еще забыли, мастер только удивленно поднял на меня глаза. Оказывается, к такому платью дамы платье кавалера должно быть под стать. Мысленно усмехнулся, представив на себе костюм с аналогичным декольте. Но возможность еще придумать нечто интересное заставила присоединиться к портному. Мужские костюмы были более строгими и допускали намного меньше вольностей, но от панталон, чулок и прочего отказался сразу и наотрез. Нарисовал расклешенные штаны и пиджак по мотивам формы морпехов, с узнаваемыми рядами пуговиц. Дед, поняв, что рюшечки отменяются бесповоротно, начал творить над тем, что есть.

Выходило у него очень хорошо, есть в человеке талант от Бога, усиленный опытом. Жаль только и он увлекается. Узнав, что вышивание узоров, которые он заложил в проект, займет не менее месяца, а я так долго тут быть не намеревался, предложил ему вместо вышивок поиграть аксельбантом и нашитыми веревочными узорами. Идея портному понравилась, и он начал черкать новый лист.

В результате получилась очень впечатляющая белая пара по мотивам формы морпехов, вполне способная стать в будущем моей парадной формой. Даже, наверное, излишне богатой для мундира, ну да тут народ падок на такую показуху.

Если надеялся, что это уже все, то глубоко ошибся. Мастер взял новую кипу листочков и принялся за аксессуары. Начал с женских украшений к платью. Первым делом спросил меня, на какую сумму он может рассчитывать. Я денег взял довольно много, планируя купить в Архангельске всякой всячины да диковинок заморских, а если удастся, то и сырья редкого сторговать, благо в ценах уже ориентировался. Кроме того, братья написали управляющему, что могу брать любые суммы от их лавок и доходов. Подумав, ответил на вопрос портного самым желаемым для него образом – любые разумные суммы.

Мастер попросил Таю пересесть за стол напротив него, скинуть расстегнутую шубу, приспустив платье, еще и платок снять. По меркам Московии, сие грех был неописуемый. Женщин даже лекарям некоторые бояре через ширму только показывали. У поморов нравы были проще, но раздевания перед посторонними не допускали, а тут портной сразу с французскими мерками к нам подходит.

Тая беспомощно посмотрела на меня, но в ответ я только покивал. Дед был увлеченным человеком, когда такие творят, им лучше не мешать. Глядя через плечо деда на наброски ювелирного гарнитура, понимал, что денег ухайдакаю на все это больше, чем привез, ну и ладно. Тае давно пора было обзавестись чемто сногсшибательным. Уточнив, какая будет прическа, и узнав, что этого еще не планировали и мастеров по этому поводу не знаем, дед написал записку, отдав ее со словами, что когда будет надо, должен буду послать по этому описанию, именно описанию, а не адресу, человека – придет мастер и сделает все в лучшем виде.

После чего дед набросал штрихами его виденье прически и принялся за головные украшения. В целом картина была просто убийственная. Но и цена убивала на месте. Поэтому, когда перешли к аксессуарам мужского костюма, ограничился белым тисненым поясом и церемониальным кортиком на нем. От шпаги или сабли отказался наотрез. От перстней и прочего отказался также. И обувь подобрали простую, хоть цена обуви не могла существенно поменять общую стоимость, просто уже устал от выбора и несколько расстроился от цены. Да за такие деньги ладью меди сторгую!

Задавив в себе жабу и поторговавшись только по явно завышенным позициям, я напирал на то, что показал новые фасоны и к тому же буду рекламировать эти фасоны в обществе. Получил вполне приличную скидку и выплатил аванс. Дед предупредил, что после обсуждения с ювелиром и оружейником моего заказа могут быть некоторые изменения, но клятвенно заверил, что изменения будут только к лучшему и он постарается не выходить далеко за рамки оговоренной суммы.

По срокам мастер требовал минимум неделю, даже с учетом переплаты за скорость. Сдвинуть его не удалось, на своем дед стоял твердо. Осталось только согласиться, и мы прошли в жарко натопленную мастерскую, из которой дед шуганул несколько разновозрастных мужиковподмастерьев и начал показывать нам ткани и прочие детали. На это ему сказал, что ткань пусть подбирает сам, раз уж он взялся за сложный заказ. Не буду же объяснять, что в тканях и их ценности в это время совершенно не разбираюсь.

Далее было долгое снятие мерок. С меня их сняли довольно быстро, хоть мерок было много больше, чем делают портные моего времени. А с Таей пришлось повозиться. Для начала она отказалась раздеваться, даже до нижней рубахи. Пришлось отвести ее в сторонку и тихонько заняться внушением, в частности уверил, что я буду все время рядом, даже за ручку могу подержать, а дед и не такое видел.

Когда начали снимать с нее мерки, пришлось делать еще одно внушение – что дед ее не щупает, а занимается делом, от которого зависит наш успех. Дед намекал, что к такому платью даме надо совершенно другое белье, но я резонно возразил, что к такому платью белья вообще не надо.

Только к концу обмера Тая успокоилась, наверное, у нее это просто с непривычки. Ушли от портного поздно, пришлось даже договариваться с мужиком на санях, чтоб подбросил нас с тюками собранной по нашему заказу подмастерьями деда повседневной и праздничной одежды до дома. Ехали молча. Тая была задумчива, а меня душила жаба. Не успели мы войти в нашу комнату, Тая бухнулась на колени, обняв меня за ноги, и тихо заплакала.

– Мастер, что же ты со мной делаешь! Возвысил девку без роду, в боярские хоромы ведешь да мошну на меня всю спустил. А я даже сына тебе родить не могу, я старалась, но не дает мне Господь, хоть молила его истово. Прости, мастер, нет сил дары твои принимать, отошли меня обратно…

Она хотела еще чтото говорить, прерывая монолог всхлипами, и поднять ее с колен не удавалось. Встал на колени напротив нее.

– Знаешь, радость моя, чем отплатить мне сможешь?! Тем, что каждого моего слова слушаться будешь. Коль это обещаешь и строго свое слово блюсти будешь, то считай, отплатила мне все сполна. И нынешнее, и будущее.

– Да, мастер, клянусь как перед богом каждое твое слово исполнять, пожелай, чтоб стояла пред тем портным голой – встану тут же. Да хоть пред целой толпой. Нет мне теперь иного указа, окромя тебя да господа нашего. Но тебя буду во главе слушать.

– Тогда вставай с колен и помогай нам к ужину званому собраться. И запомни, ты теперь со мной по всем этим купцам ходить будешь и держаться с ними на равных, без гордячества, но и без унижения, чтоб честь мою не ронять. Чую, непростые гости нам тут предстоят.

– Да, мастер.

Тая покивала, размазывая слезы по лицу и поднимаясь. Совсем она еще девчонка. Просто жизнью битая.

Разложив по кровати и полу наши покупки, разобрались, где что, и быстро оделись. Обновки легли хорошо, но перед глазами до сих пор стояли рисунки с будущими парадными комплектами, по сравнению с которыми все остальное терялось.

Ужин у купца был многолюдным и шумным. Радовала меня Тая, блюдя слово, стала както свободнее, выпрямилась, смотрела гордо, глаз в пол, как раньше, не прятала. Такой спутницей только гордиться можно, о чем не преминул ей сказать, вызвав робкую улыбку и румянец. Посидев за столом и поговорив о свежих сплетнях, которые меня заинтересовали, Кондрат пригласил к нему в кабинет выкурить трубочкудругую.

Сигареты у меня уже давно кончились, пришлось, как заправскому местному купцу, общающемуся с заграничными шкиперами, курить трубку. Табак для нее приходилось мешать из нескольких сортов, потому что обычный табачок пробирал почище «Беломора». Курить стал значительно меньше – процесс чистки трубки не настраивал на частое ее употребление. Для хранения столь пахнущих устройств использовал маленький пенал, очень плотно закрывающийся, иначе как трубку не чисти, но вокруг нее все пропитывалось табачным духом.

В кабинете к нам присоединились несколько купцов, представленных Кондратом. Разговоры пошли о товарах да о торговле. Купцы зондировали почву. Надо было им товаров, которые шли в основном через Федора, а у него имелись ведомые только ему предпочтения к партнерам по бизнесу.

Отдариваться купцы обещали очень щедро, предложив для старта двор в Архангельске у самого гостиного двора. А далее накручивали по нарастающей. Теоретически я был не против увеличить объемы производства, но при соответствующем подвозе сырья. Однако какие резоны у Федора были торговать с одними и не торговать с другими, это надо было выяснить. Посему, поторговавшись с купцами – иначе тут было не принято, обещал подумать, а на предложение завтра же переезжать в новый дом отказался, сославшись на краткий срок пребывания и отсутствие желания заводить свою прислугу.

В остальном разговор шел о мелочах: кто кому да с каким барышом что продал и какие караваны снаряжают. Часто касались купцы своих конкурентов из Немецкой слободы, судя по обсуждаемым подробностям, следили за конкурентами очень плотно. Именовали иноземцев на русский манер, так что думал вначале, что речь идет о русских купцах со странными именами. Ну какой иностранец из Андрея Иванова? Думал до тех пор, пока купцы не уточняли, что это тот Андрей Иванов, который сын Гоутман. А взять, к примеру, Корнилу Иванова сына Сторм? Не вдруг распознаешь в таком голландца.

Много фигурировало в разговорах заморских девиц, таких как Авдотья Балсырева дочь Избрантова или Сара Николаева дочь Тембоузена, жена Аврама Корса. Некоторых дам как девиц на выданье обсуждали, а некоторых и как конкурентов или партнеров. Стало понятно, что даже в столь небольшом городе активно бурлит светская жизнь.

Обсуждали и будущий праздник в голландских хоромах Немецкой слободы у Ивана Ферколина. Туда вся знать соберется да достаток свой выпирать будет. Хоть Иван и нерусь, но пролезть на тот бал купцы считали для себя обязательным и дочек своих туда протащить намеревались.

Расходились уже за полночь. Тая возбужденно пересказывала женские сплетни, почерпнутые на том же званом ужине. Сплетни крутились вокруг тех же девиц на выданье и бала у голландцев. Рассказывала, что много спрашивали обо мне, но повторения охоты ждать пока не приходилось – тут были уверены в нашем с Таей супружестве. Просил никого не разубеждать в этом заблуждении.

С утра пошли продолжать осмотр гостиного двора, уже в немецкой его части. Были там, конечно, не только и даже не столько немцы. Но для русских все иноземцы были немцами. Правда, несмотря на это обобщение, три длинные пристани, вплотную примыкающие к фасаду гостиного двора, называли Английская, Голландская и Русская. Значит, когда надо, могли называть иностранцев и более точно.

Названия пристаней говорили сами за себя, как и кораблей, которые у них летом стояли в изрядном количестве. Бывало, более двухсот кораблей за сезон в Архангельск приходило, и по несколько десятков разом на рейде стояло.

Приказчики все говорили на русском и имена имели типично русские, но после вчерашнего разговора уже не мог сказать точно, что приказчик русский, он вполне мог быть Еремий Логинов сын Шхунеман, хотя это ничуть не мешало ему активно пытаться впихивать нам свой товар. Добра на прилавках было много и разнообразного, но ничего меня особо не заинтересовало. Долго ощупывал рулон шелка, хороший шелк, плотный и тонкий, мне вполне может пригодиться, но хозяин денег ломил несусветно. По его уверениям, этот шелк чуть ли не сам раджа ткал. Торговались до хрипа, но платить столько за шелк я отказался. Назвал свою цену, сказал, что обсуждать ее больше не буду, и, объяснив, где меня найти, пошел дальше.

Много было готовой одежды и предметов обихода. Все же русская часть двора больше сырьевая, а немецкая – товарная. Как ни стараются, все одно и в этом времени русские торгуют сырьем, как и в моем. На той стороне двора русская лавка торгует моржовой костью, а на немецкой та же кость, превращенная в шкатулку, стоит как вся русская лавка вместе с костью, включая кости хозяина. Вот такая арифметика. Надо все же деньги в свою страну вкладывать, а не в чужие. Вот и хожу, просто рассматривая. Много красивых вещей, еще больше украшений. Так как на потоке ничего пока не делают, вещь от вещи отличается – можно весь день ходить рассматривать и все одно увидишь только малую часть.

У лавки с оружием нас нашел вчерашний приказчик. Попросив его обождать, вернулся к оружейнику. Оружие в лавке рассматривал долго и с профессиональным интересом, как будущий оружейник. Среди огнестрелов попадались и нарезные штуцера – представляю, как в них пулю через весь ствол кувалдой забивать приходится. А вот как тут делают нарезку ствола, было бы неплохо узнать. Приказчик об этом то ли не ведал, то ли не хотел говорить, но только расписывал, закатывая глаза, как это сложно и как толпы мастеров днями и ночами трудились над… Цену даже спрашивать не стал.

Отойдя, поинтересовался у ожидающего приказчика, чего он, собственно, желает. Нас желали проводить к хозяину. Хозяин оказался тучным и громким, ему бы еще золотую цепь с часами на брюшко, и он бы сильно напоминал буржуя с плакатов времен революции.

Такие ассоциации меня не волновали, но вот мысль о часах настойчиво закрутилась в голове. Часы тут делать умели, но наручных не видел, а если вспомнить, что в моем детстве они считались элементом престижа, то стоило задуматься об этой теме подробнее.

За такими мыслями не сразу понял, что хозяин настойчиво зазывает меня на званый обед. Ответил купчине, что сильно занят и просто не имею возможности. Думал уже уходить, но толстячок рассыпался комплиментами мне и моей даме, настаивая на посещении его празднования, говоря, что оно еще не скоро и за оставшиеся десять дней он готов помочь мне решить все вопросы, вызывающие задержки. Также говорил, что на празднике будут все облеченные властью персоны и прямо там смогу решить любые проблемы.

Упомянул купчина, что о моем присутствии на празднике просили старшины гильдий Немецкой слободы. Когда, интересно, они успели просить, если мы только пару дней как тут? С другой стороны, почему бы не выйти в свет, тем более наши костюмчики уже должны будут сшить.

Посопротивлявшись для виду, согласился, после чего пошел вновь по рядам, уже планомерно высматривая часы.

Часы были, но стоили почти столько же, сколько моя будущая костюмная пара. Причем часы самые маленькие больше напоминали яйцо Фаберже. Поговорив с приказчиками, понял, что они простые перепродавцы, и мастера, которые тут считаются часовщиками, способны делать часы только кувалдой. Понятно, что при таком подходе размеры у часов получаются соответствующие.

Вспомнив узоры украшений, нарисованных портным, подумал, что помочь мне сможет только ювелир, и заглянул к портному выяснить, как до ювелира добраться.

Мастер был занят, похоже, нашим же заказом, но мне уделил немного времени. Узнав, что хочу добавить аксессуар браслет, рассказал, как найти ювелира. Жил тонких дел мастер на дальнем конце южной части города, в не самом престижном районе, и был молод. Может, поэтому тут и жил.

Мастерская, как у большинства ювелиров, была в его же жилье и могла похвастаться неплохим оборудованием. Явно большая часть зарабатываемых денег тратится мастером на инструмент, а новый дом отложен на потом.

Ювелира звали просто Марк, несколько не русское имя меня удивило, но выяснять подробнее не стал. Марк рассказал, как идет работа над украшениями к нашим костюмам, он думал, что меня только это интересует.

Когда озадачил его необходимостью браслета с часами, он развел руками, намекая, что не в состоянии такого сделать. И никто, кого он знает, не в состоянии.

Пришлось решать вопросы последовательно. Да, он может сделать браслет на руку, подобный остальным украшениям, в том числе и с корпусом, какой укажу. Да, он понимает, чего я хочу, и может все сделать, только с пустым футляром.

Сошлись на том, что он делает украшения и дает мне поработать в его мастерской над механизмом. Осмотрев все мелкие инструменты и увеличительное стекло, остался доволен. В принципе можно попробовать. Точности у часов не будет никакой, сплошная бутафория с колесиками, но мне и не штурманить с ними потребно, а только пыль в глаза пустить.

Придя домой, попросил Таю несколько дней меня не дергать – очередная мысль ударила. Тая, уже давно привыкшая к моим периодическим выпадениям из жизни, даже порадовалась. Сказала, что по церквам будет ходить и молить господа. О чем – не сказала, но догадаться было несложно. Потом наметила еще небольшую хозяйственную программу и ушла переговорить с управляющим.

Самое время садиться рисовать все, что помню о часах, а это не мало – часы не раз разбирал. Сколько зубьев у шестеренок, какой длины спиральная пружина, конечно, никакими силами не вспомню, а вот общую компоновку часов вспомню запросто. Передаточные соотношения шестеренок придется пересчитывать, опираясь на логику, так как формул не вспомню, если они для часов и были.

Значит, в часах две пружинки: одна заводная, которая запасает энергию вращения, и вторая часовая, которой и задается частота колебаний маятника. Маятник – кругленькое колечко, колеблющееся с бешеной частотой, так, что размазывается в движении, но разглядеть его можно, следовательно, частота колебаний меньше, чем смена кадров в кинофильме. Предположим десять колебаний в секунду. Тогда шпеньковый анкер, отрабатывая по одному зубу в десятизубой шестеренке, создаст опорную шестеренку со скоростью вращения один оборот в секунду. Дальше уже просто – передаточное отношение на секундную стрелку будет шестьдесят к одному, от секундной к минутной тоже шестьдесят к одному и от минутной к часовой двадцать четыре к одному. Очень хотелось сделать циферблат суточный. Порой на севере, если выпадаешь из жизни, не понятно – день или ночь. Во время многосуточного шторма также теряешься во времени. А двадцатичетырехчасовой циферблат можно оформить в стиле иньян.

Единственный недостаток, который всплыл на эскизе циферблата, очень мелкие цифры выходят. Порисовал еще варианты и, вздохнув, вернулся к обычному двенадцатичасовому измерению.

Начал прикидывать свои возможности по пропиливанию зубов в шестеренке. Получалось, тоньше миллиметра пропил мне не сделать никакими силами, и то для этого ювелирную нить надо будет использовать. Значит, один зуб на два миллиметра периметра шестеренки.

Исходя из основного соотношения шестьдесят к одному и из того, что шестеренок с одним зубом не бывает – минимум с тремя, но лучше с пятью, получаем на ведущей шестерне три сотни зубьев. Тридцать сантиметров периметра, что значит девять с половиной сантиметров диаметр колесика. И как прикажете из десятисантиметровых шестеренок делать наручные часы?

Шучу, конечно. Задачу тут будем решать от обратного: оси всех стрелочных шестеренок должны лежать по центру часов. Значит, максимальный радиус, который может себе позволить шестеренка – половина радиуса циферблата. Циферблат для мужских часов можно сделать радиусом в два сантиметра, по причине чего наибольшую шестерню ограничиваем тридцатью зубьями.

Какую можно сделать самую маленькую шестеренку? Пять зубьев – это десять миллиметров периметра, и диаметр около трех миллиметров – такое даже ювелиру нынче сделать затруднительно. Сколько тогда реально? Прикинув, остановился на диаметре пять миллиметров, что дало восемь зубьев.

Тридцать – на большой, восемь – на маленькой. Итого коэффициент будет четыре к одному, что для меня мало и требует слишком много шестеренок. Пришлось увеличивать циферблат до диаметра в пять сантиметров и добавлять диаметр больших шестеренок, так как маленькие уменьшить не мог технически. Вышло шестьдесят четыре зуба к восьми, или коэффициент передачи восемь к одному. А как же получить коэффициент шестьдесят к одному? Очень просто: двумя последовательными парами шестеренок. Одна пара – восемь к одному, вторая – семь с половиной к одному – получим в итоге шестьдесят к одному. Понятное дело, что маленькая шестерня первой пары и большая от второй должны сидеть на одной оси.

Разрисовав механизм и сломав голову над пространственным разнесением мешающих друг другу шестеренок, остановился на шести парах стрелочных колесиков и двух силовых шестеренок, передающих завод от пружины. Так как циферблат вышел большой, вернулся к своей мечте о двадцатичетырехчасовом отображении времени на циферблате, где одна половина будет белой, вторая – черной. Размер каждой цифры часа составил шесть миллиметров, что было уже вполне различимо. Внутри круга часовой шкалы, отдельно пойдет минутная шкала со своими цифрами – размером пять миллиметров и оцифровкой через пять минут. Эскиз вышел симпатичный. Если ювелир преобразует мои корявые цифры в красивые завитушки, будут вообще не часы, а шедевр. И пользоваться ими стоит как ювелирным украшением, так как точности хода не будет пока никакой, а вот на заводе подумаю и об этой проблеме.

Итак, появился объем работ для ювелира. В это время мне предстоит вырезать из латуни четырнадцать кружочков, нарезать в них в общей сложности почти пять сотен пропилов глубиной полтора миллиметра. Насадить в кондукторе кружочки на латунные проволочкиоси, пользуясь оловянным припоем, все это обточить, балансируя, и собрать на шасси, используя вместо подшипников крошку драгоценных камней. Отдельный разговор про подбор баланса, анкера и пружинок. Жуть. Но если на солидном приеме продемонстрирую такие часики, можно смело сказать, что дорогими заказами мы будем обеспечены надолго, невзирая на точность хода и живучесть латуни таких часов.

Определенные сложности возникли с возможностью перевода стрелок для установки нужного времени. Решил эту проблему не совсем изящно, добавил еще один шпенек для подвода времени. Теперь один шпенек был для завода пружины в виде отверстия под ключ в донце часов, а второй – для подвода стрелок сбоку. При вытаскивании шпенька шло отсоединение от секундной шестеренки, и можно было крутить стрелки. При вдавливании его обратно зацеп с секундной стрелкой восстанавливался – тут был тонкий момент, можно было не попасть зубом, но на дальнейшее совершенствование не имелось времени.

Решив довести механизм до совершенства уже в Вавчуге, начал прикидывать часовую пружину и вес баланса, который и будет работать маятником. Понял, что без натурных испытаний ничего не выйдет и надо собрать весь механизм, а потом подбирать ему маятник. Такой вот необычный подход – сзаду наперед.

Когда забирался в постель, Тая уже крепко спала.

С утра пошел к столярам и попросил дать мне несколько круглых тонких колобашек, из которых пошел делать дома увеличенные макеты шестеренок. Большие деревянные часы делать не собирался, но вот нарезать зубья в маленькой заготовке по большой, сидящей с ней на одной оси, будет гораздо точнее.

Два дня ушли на обтачивание заготовок до нужных размеров и форм. Ходил уставший и чумазый, вспоминая добрым словом свои мастерские в Вавчуге и всегда готовую к работе баню. Уже сейчас стало заметно техническое отставание Архангельска от Вавчуги. А что же через годдругой будет?

Полдня отобрал портной на примерки, и не столько мои, сколько Таи. Не оставлять же ее одну было. На четвертое утро снова был у ювелира с узелком шаблонов и завернутыми в тряпицу заготовками.

По моей просьбе ювелир отобрал крупинки рубинов, после чего началась сборка механизма. Малюсенькие рубиновые крошки конечно же не припаивались, но олово обволакивало их и держало как в тисках. К обеду собрал механизм и установил балансирный маятник, сделанный из латуни на глаз, с тонкой ниткой спиральной пружины из моржовой щетины. Нацепил вместо стрелок на оси расщепленные соломинки и завел снизу пружину.

Как ни странно, механизм запустился сразу, без перекосов и заклинивания. Только с маятником явно промахнулся, судя по скорости хода стрелок. На сколько именно? Сравнитьто не с чем! Вот и пошел в гостиный двор за хронометром.

Часов с секундной стрелкой не было ни у кого из купцов, у некоторых и минутнойто стрелки не было. Поняв мои затруднения, очередной купец предложил осмотреть маленькие каминные часы с маятником типа метронома, секундной стрелки не было и тут, но сам маятник качался с периодом в одну секунду. Цену за часы купец попытался загнуть сумасшедшую, но, набравшись от Федора купеческих ухваток, я сумел снизить цену почти в три раза.

Вернулся с покупкой обратно к ювелиру и начал юстировку своих часов. Сперва снял маятник и принялся обтачивать его. Стачивать, судя по всему, надо много. До вечера стачивал, ставил обратно и снова снимал и стачивал. Несколько раз подходил ювелир, с интересом рассматривал маленький механизм и уходил работать дальше.

Вечером обтачивать баланс приходилось уже по микронам, но с этим возникла определенная сложность. Ювелир предложил свой способ – мехом выдувать на деталь воздух с песочной пылью. Попробовали пескоструить, делая это в сенях, так как клубы пыли поднимались изрядные. Заблестел баланс знатно, все же ювелиры много хитрых ухваток знали.

Собрал – снова мало. Опять пескоструил. Стало очень близко.

Марк уже на меня косится, видимо, не привык сутками работать. Наконец решаю остановиться. На глаз метроном и стрелка дергаются очень синхронно. Теперь тонкую настройку можно делать, чуть сдвигая зажатый кончик часовой пружины. Но это уже завтра. Посмотрим, на сколько мои часы убегут или отстанут.

Положили часы на размеченный листок бумаги, посветили свечой строго сверху и по теням соломинок отметили положение стрелок. Ювелир посматривал на механизм с явным интересом. На вопрос, под него ли надо будет браслет делать, ответил утвердительно и, попрощавшись, отправился отсыпаться. В баню бы…

Утром долго валялся в постели, отходил от очередного цейтнота. Пришедшая с заутрени Тая с удовольствием ко мне присоединилась. Потом она пересказывала новости, которых было немного, и сплетни, которых было в избытке. В планах значилось очередное посещение портного и прогулка по Немецкой слободе, куда мы так и не дошли в прошлый раз.

Но перед этим не утерпел и сходил к ювелиру. Он принял меня с усмешкой, явно ждал, что не удержусь. Показал мне макеты циферблата и стрелок, предложил поставить стрелки на место. Пожалуй, так и надо, а то вдруг вес стрелок на механизме скажется.

Сверили часы – мои отстали больше чем на десять минут. Вытянул чуток кончик часовой пружины, и собрали часы со стрелкой и циферблатом. Завел, попробовал выставить время. В принципе получается. Может, только шпенек придется несколько раз тудасюда подвигать, чтоб шестерни в зацепление вошли. Но приятное, хоть и слегка громкое, тиканье мои часы уже имели.

Оставил часы до вечера, вернулся за Таей по пути на примерку. Платье было практически готово, теперь требовалось надевать его «побоевому», и Тая замешкалась. Спокойно объяснил, чтоб шла за ширму, полностью раздевалась, надевала платье и выходила к нам. Одной такое платье не надеть, так что с удовольствием обещал свою помощь. Порой женщину приятно не только раздевать.

С подмогой в одевании, как выяснилось, погорячился – тут надо быть специалистом. Скорее помог просто запахнуться. Потом внимательно смотрел, какие и в какой последовательности дед застегивает крючки и затягивает шнуровки. Платье уже сейчас было «убийцей кавалеров». Тая сама крутилась в нем довольная до взвизгов. Но теперь бросалось в глаза, что надо заниматься Таей. Не знаю, как она к этому отнесется, но побуду у нее цирюльником.

Дед остался чемто недоволен, натыкал иголок в платье, перестегнул крючки и опять натыкал иголок. Со мной возились не так долго, костюм понравился, ткань мягкая, сидит хорошо и не жмет нигде вроде. Через три дня дед обещал закончить, и к этому времени доставят все аксессуары. Через пять дней будет бал. А потом можно и возвращаться.

После примерки пошли гулять в сторону Немецкой слободы. Дома тут ничем не отличались от русской половины, да и люди похожие, так что особым разнообразием прогулка не отличалась. Посмотрели на кирху, дошли до берега напротив царских палат на Мосевом острове. Повернули обратно, периодически раскланиваясь со встречными.

На одном из подворий звенели клинками. Заборы в Немецкой слободе низкие, понаблюдать было интересно. По всей видимости, учитель обучал пару молодых, добродушно поругивая их на незнакомом языке – английский, немецкий или французский скорее всего узнал бы. Заметив проявленный интерес, учитель прервал своих студиозусов и подошел к нам:

– Сударь желает обучиться фехтованию?

В принципе желал, но это надо делать если не годами, то точно месяцами, а за оставшиеся дни меня ничему путному не научат.

– Мы желаем найти учителя для светских выходов. Если можете подсказать такого, был бы благодарен.

– Жаль, сударь неплохо сложен для эспады и даги. А преподавателя по манерам вы можете найти в любом доме нашей слободы.

– Сударь, вы меня заинтересовали. Почему именно эспады и даги, почему не сабля и кортик. И может, раз уж вы предложили, порекомендуете нам учителя манер на несколько дней из своего дома?

– Порекомендую. – Учитель чтото прокричал на своем языке в сторону студентов, один из них убежал в дом. – Судя по вашей походке и осанке, вы не кавалерист, а в бою на земле и при плотной рубке, когда удары могут приходить с разных сторон, эспада будет удобнее сабли для человека вашего сложения. А дага, в отличие от кортика, защищает руку, что немаловажно в том же плотном наземном бою. Надеюсь, удовлетворил ваше любопытство?

– Да, благодарю.

Учитель отошел, а к нам из дома вышел пожилой крепкий мужчина, который, в отличие от учителя, не стал говорить через забор, а вышел, представился и уточнил, что нам нужно. Представив себя и спутницу, объяснил, что нужно несколько уроков для выхода в свет. Управляющий, эта была должность пожилого в этом доме, согласился на три дня занятий по тричетыре часа в день после обеда, начиная с сегодняшнего. Цену назначил очень скромную, на которую согласился без раздумий. Сразу и отправились на первое занятие.

Наука оказалась интересной, не то чтобы узнал много нового, но тут давалась целая взаимоувязанная система. Регламентировалось все, даже закурить можно было только дождавшись, когда закурят старшие по возрасту, затем почетные гости, и только потом до тебя очередь дойдет. А если старший курить не хочет – сиди и терпи.

Интересно, а если он совсем не курит? На этот вопрос был любопытный ответ: если пепельниц на столе нет, значит, не курим совсем, а если курим гдето в отведенном месте, то некурящие туда не пойдут.

С рассаживанием за стол та же беда. Про вилкиложки догадывался, какой это геморрой, но до сегодняшнего дня надеялся, что он обойдет меня стороной.

С Таей было еще сложнее – книксены и реверансы кому какие и при каких условиях. Слушая объяснения управляющего, наконец понял, почему женщинам достались эти изыски – им просто не согнуться поклоном в платьях с негнущимися корсетами из китового уса. Вот и изобрели вместо поклонов сложную систему приседаний без сгиба тела. К этому добавили еще и мимику – излом брови, опущенный в пол взгляд, положение рук и плеч. А также как, кому и при каких условиях все это преподносить.

Целая глава посвящалась использованию веера. Надо будет веер заказывать, както портной мне про это не сказал. Использование косметики, использование поз. Европейцы совсем от скуки сдурели с этими балами. Вот что значит отсутствие развлечений.

К концу занятия откровенно поплыл. Сумбур в мозгах полный, надо срочно из головы все выкинуть, а то буду думать, как правильно дверь закрыть, чтоб не учинить комуто смертельной обиды.

Отойдя от занятия, мы с Таей запоздало пообедали, за разговорами и воспоминаниями о том, что нам показалось смешным в этих ритуалах. Тая порадовала отсутствием причитаний типа: зачем это все ей надо – командир сказал люминий, значит люминий.

Вечером сходил к ювелиру, подрегулировал часы. Точность стала значительно лучше, если, конечно, каминные часы не врут со страшной силой. Марк закончил гарнитур, но показывать отказался, а вот браслет и корпус часов обсудили очень плотно. Задумка Марка выглядела шикарной, стоя своих денег. Еще одним недостатком, кроме цены, у этой задумки было неудобство застежки. Таким образом часы получались тоже парадные, не для повседневной носки. Утвердив эскизы ювелира и отдав ему дополнительные талеры, уже выцарапанные у управляющего Бажениных, пошел домой.

За дни, оставшиеся до бала, наконецто занялся тем, чем и планировал заниматься на отдыхе – спал, ел, общался с близкой женщиной и прогуливался по Двине без всякой цели. Благодушное настроение несколько портили занятия этикетом, но в здешнем обществе без него было сложно. Это с мужиками да с купцами могу посидеть за огурчиком и жахнуть парутройку стопочек, а с дворянами и под них подстраивающимися приходилось соблюдать некие условности.

Наконец нас пригласил портной забирать платья. Выполненный заказ представлял собой целую груду коробок и коробочек. Одели Таю, платье сидело классно. Присмотревшись к нему на примерках, уже утратил шоковое состояние, но хуже оно от этого не становилось. Потом на Таю навесили гарнитур. Снова шоковое состояние. Марк молодец, все выглядит умопомрачительно. Впечатление, что на все, вместе с платьем, туфлями и украшениями, убили минимум казну небольшого королевства. Веер, кстати, был в комплекте, просто мастер считал его неотъемлемой частью платья и отдельно не обсуждал.

Мой костюм, украшенный множественными орнаментами в цвет ткани и полированными латунными пуговицами, которые от золотых мог отличить только специалист, выглядел торжественно. Другого слова не подобрать. Белый плетеный кожаный ремень с латунной пряжкойзастежкой и эбонитовочерные ножны и ручка кортика. Ни одной вычурной или кричащей детали, все строго и величественно.

Часы произвели впечатление даже на старого мастера. Он рассматривал их вблизи и отставив на вытянутую руку, он их слушал и смотрел за секундной стрелкой.

– Где вы взяли это чудо?

– Сделал мастер, – улыбнулся ему, – просто сделал, а корпус к ним делал Марк.

– Вы истинный мастер, а если сможете сделать еще несколько таких, то будете великим и к вам займут очередь государи и князи.

– Спасибо на добром слове, еще несколько часов сделаю обязательно, но у себя в Вавчуге, туда князей и отправляйте. А вас, мастер, позвольте поблагодарить за лучшую работу, которую когдалибо видел!

Передаю ему мешочек, скорее целый мешок с окончательной оплатой и небольшим привеском сверху. Очень жаль, что не было тут большого зеркала. С зеркалами в эту эпоху оказалось вообще плохо – делали их в Венеции, и стоили зеркала баснословно дорого, некоторые даже выходили дороже сделанного только что платья и драгоценностей. Намотал на ус – займусь этим вопросом, как вернусь в Вавчугу.

Встал рядом с Таей, подставил ей локоть. Она, вспомнив уроки, обвила мою руку. Постояли. Пытался представить нас со стороны. На неподготовленного человека должно произвести впечатление. Вскинул руку, посмотрел на часы. Шикарно. Пожалуй, мы готовы сражать насмерть местный бомонд.

День перед балом посвятили подготовке. Управляющему Бажениных дал указание на послезавтра готовить караван к возвращению и прикупить партию олова, сколько получится, но не менее нескольких пудов.

Вечером в бане провел Тае сеанс цирюльника, не вызвав у нее ни слова протеста, помоему, она стала еще краше. Распарились и отмылись до скрипа. Легли спать пораньше. Утром, после Таиного похода по святым местам, решил немного ее контрастировать, а то больно белая у нее кожа местами, а местами загорелая и обветренная. Надо выровнять.

Расплавил на кухне слегка жженый сахар и растворил его в льняном масле. Получился аналог автозагара. Старательно втирал масло в хихикающую Таю для придания ей «легкой мулатности с блеском». Получилось неплохо, правда, как долго продержится эффект, не знаю, но перед самой поездкой повторю.

Пригласили мастера по прическам, он стонал, что пригласили слишком поздно, но прическу соорудил впечатляющую. Попросил его выделить из прически пару локонов и пустить вдоль висков вниз, как в фильмах видел. Получилось еще лучше. Хорошо, что платье не через голову надевается, а то вся работа могла бы пойти насмарку.

Покрасив еще раз Таю, обтер тщательно полотенцем. Она стояла, опасаясь лишний раз шевелиться. Надел на нее платье. Хотел подкрасить ресницы и губы, а потом подумал, к черту – она прекрасно выглядит без всяких костылей.

Пока сам переодевался, Тая привыкла к прическе и полному комплекту. С прической, в шикарном платье и ювелирном гарнитуре она выглядела принцессой. Могла бы выглядеть королевой, но была слишком молода для этого, королевы все же постарше будут. Тае еще бы двигаться менее скованно, и будет полный блеск.

До Ферколина ехали на санях, и Тая всю дорогу придерживала над головой капюшон шубы. Страсть как неудобно, но красота, как обычно, начала брать свои жертвы.

Отдельного гардероба на приеме не имелось, верхнюю одежду принимал слуга, после чего от дверей объявляли гостей, и можно было заходить в зал. Стремясь произвести максимум впечатления, дождался, когда схлынет основной поток саней, и только потом подъехал к дому Ивана. Скинув верхнюю одежду, осмотрели друг друга – все было отлично. Махнул рукой слуге, мол, можно объявлять.

– Царский корабельный мастер Александр. С супругой.

Про супругу он зря, даже рука Таи на локте вздрогнула. Нагнулся к ее ушку и прошептал:

– Пусть на этот вечер так и будет.

Мы шагнули в заметно стихший зал, и, выждав небольшую паузу, я демонстративно вскинул руку, посмотрел на часы и громко извинился:

– Прошу прощения, дамы и господа, мы опоздали на четыре минуты, дела государевы не дали нам прийти вовремя.

После чего мы сделали следующий шаг уже в полностью стихшем зале.

* * *

Есть поговорка «Встречают по одежке, провожают по уму». Встречу мы отработали на двести процентов. Бомонд был если и не шокирован, то заинтересован точно. Все разговоры сразу закрутились вокруг нас. Таю так просто ощупывали взглядами, некоторые жадными, большинство завистливыми. Держалась она молодцом, правда, от меня старалась ни на шаг не отходить.

Ко мне потоком пошли любопытствующие, выражающие нам всяческое почтение, говорящие о всяких мелочах и рассматривающие нас в упор, только что мерки не снимающие и пальцами материалы не щупающие.

Подходили и те, кто изначально был заинтересован в моем появлении тут, так же разглядывали нас, но говорили уже по делу. Общая канва бесед разбивалась на несколько ключевых вопросов: поставки товаров, поставки станков и инструментов, вопросы о будущем корабле, так как на летнюю регату уже заключают большие ставки.

Пока эти разговоры были предварительными, мне давали время подумать, а вот после обеда явно насядут основательно. Обед прошел гладко, если не вспоминалось, что и как есть согласно занятиям по этикету, мы украдкой подсматривали у окружающих. Тая научилась очень выразительно поднимать бровь, задавая мне молчаливые вопросы, а у меня стали хорошо получаться жесты с шевелением пальцами. Словом, поиграли в «Угадай вопрос – расшифруй ответ».

После обеда сделали небольшой перерыв на кулуарные разговоры. Таю от меня все же утащили к дамам, а кавалеры разошлись кучками по интересам. Пройтись по всем кучкам мне не дали, затянув в обсуждение будущей регаты.

…Нет, корабль не золотой; нет, на верфи только русские мастера и изза границы никто маститый не приезжал; нет, все из своих материалов; нет, размерения корабля и его парусность государь разглашать не велел. Да, корабль к гонке будет готов; да, команда из поморов и капитан русский…

Мои обтекаемые ответы явно вызвали ложную уверенность в том, что русские к гонкам лепят ладью без чертежей и специалистов, да еще плавать на ней будет лапотный экипаж. Судя по всему, нас уже исключили даже из претендентов на приз, а призом, оказывается, царь выставил тысячу рублей и год торговли на кораблепобедителе без пошлин.

Желающих летом будет масса, и послушать про них весьма интересно. Основными претендентами считали три фрегата: два голландских и один английский. Вот в этих трех соснах весь спор и блуждал. Ставки озвучивались чуть ли не равные призу государя. Поинтересовавшись ставками на себя, с радостью узнал, что было семь к одному не в нашу пользу, а теперь снизилось до десяти к одному и будет снижаться и далее. Озвучил свое желание участвовать в ставках. Ставлю само собой на себя, упомянув, что иначе государь меня не поймет, решит, что изначально его корабельный мастер думал, что проиграет, раз заклад не ставил. Убеждал дворянство Немецкой слободы, что мне проще деньгами пожертвовать, чем доверие государя потерять. Даже втянул в обсуждение суммы заклада всю компанию. Они понимающе кивали, говорили: да, не поймет – и предлагали вносить сумму минимум такую, какую государь как приз выставил, а еще лучше двойную.

На двойной и остановились. Сделал грустный вид, печально повздыхал, мол, на какие только жертвы ради благоволения государя не пойдешь. Меня успокаивающе похлопали по плечам и негласно приняли в свой круг.

Теперь говорили о торговле. Намекнул, что мне надо будет восстанавливать дыру в мошне, пробитую закладом, а они могут мне в этом помочь, если… Ну и далее обычный торг. К заключению договоров никто не призывал прямо сейчас, посему никому не отказывал, говорил, что вполне можем договориться, но без обсуждения с кумпанством ничего пока не подпишу.

О часах спросили практически все, некоторые даже просили взглянуть поближе. Вызвал шок, заявив, что это одна из диковин, производимых моим заводиком. То, что несколько приукрашиваю, меня не смущало – в этом времени в чести были рыбацкие байки.

Заявки на часы можно было собирать лопатой, причем по таким ценам, что все свои траты к этому балу закрою несколькими заказами. Над этим стоило серьезно подумать. Обнадежил всех, что когда будет следующая партия, никого не забуду, а по срокам ответил обтекаемо.

Кроме деловых разговоров было много светских и политических новостей. Разосланный Петром вызов на открытое состязание всколыхнул Европу – как же так, какаято выскочка, моря не нюхавшая, а вызов бросает. Приостановился даже дележ испанского наследства. Наиболее быстрые корабли ушли в порты на кренгование и переоснастку. Остальные были заняты обсуждением шансов и ставками. Похоже, этим летом огромные суммы по миру покинут хозяев. История менялась необратимо, такой эпизод в той истории, которую помню, наверняка остался бы в учебниках, значит, ничего подобного не было.

Остальные новости относились к серии «Исаак родил Иоанна, Иоанн родил…». Меня это не интересовало, вежливо слушал, кивал и думал о часах и зеркалах. С часами все понятно, доработать механизм и сделать станочек для шестеренок. Добавить окна облегчения шестерням, а то больно тяжелый механизм вышел. Попробовать сделать все из стали. Еще подумать над юстировкой, а то по несколько дней настройки на одни часы тратить слишком жирно.

Про зеркала сразу всплывает в памяти школьный опыт, когда в пробирку заливали водяной раствор соли серебра, пробирку грели и на ее стенках образовывалась зеркальная пленка. Соль серебра можно получить кислотой. Но, судя по тому, что в фотографии используют азотнокислое серебро, кислота должна быть азотной. Надо по приезде перегнать немного селитры с серной кислотой, получить кислоту азотную и попробовать.

Оторвавшись от разговоров, поспешил вытащить Таю из цепких дамских ручек, а то, похоже, ее раздевать начинают. Погуляв парой по сравнительно небольшому залу, прошли обратно к столам, накрытым для десерта.

Опять разговоры. Курили и снова разговоры. То ли у них тут так принято, то ли отрываются на новом человеке, но прием утомил и морально, и физически. Когда объявили танцы, начал откланиваться. Танцевать мы не учились.

Договорился о внесении заклада в две тысячи рублей, оговорили, что внесу заклад ближе к лету, мне понимающе покивали. Напомнили, что ждут с нетерпением моих поставок, и мы отбыли, вызвав явное расстройство у некоторых дам и практически у всех кавалеров. Таю уже тайно распределили по танцам, да и коекто из дам мне старательно строили глазки и старались присесть в приветствии так, чтоб грудь из корсажа выпрыгивала. Однако мне подумалось, что уходить надо на пике впечатления о нас. Задержись мы еще, интерес начнет спадать, а так нагнал туману, всех обаял и исчез. Пусть так и будет.

Тае этот выход дался тяжелее, чем мне. Всю дорогу она просидела, тесно прижавшись и сильно обнимая мою руку. Мне оставалось ее только нахваливать, говорить, что все сделала прекрасно, а она жаловалась, будто кавалеры ей такие намеки делали, что от стыда можно сквозь пол провалиться. И раздевали ее глазами, только что слюна не капала.

Объяснял ей, что тут так принято и они делали комплименты в меру своего ограниченного понимания, хотя до неприличных предложений никто не дошел. Тая жаловалась, что дамы, не найдя у нее родословной, пытались вежливо унижать, рассказывая про совершенно посторонних, но зарвавшихся содержанок.

Успокаивал Таю тем, что они это от зависти, и это было чистой правдой, так как на приеме краше никого не видел. А еще Таю активно пытали насчет меня. Узнав, что ее драгоценности – мой подарок, на меня явно нацелились несколько охотниц. Вовремя мы отсюда уезжаем.

Из своих ощущений и Таиных рассказов получалось, что впечатление мы произвели очень сильное и благоприятное. Теперь при мыслях о царском корабеле из Вавчуги будут представлять не грязного бородатого мужиканеандертальца, а богатого умного меня с умопомрачительной спутницей. Для ведения успешных дел это весьма важно. По поводу ведения дел у меня возникла одна мысль, которая еще должна была вызревать, но создание имиджа в ней играло не последнюю роль. С лапотником никто серьезные дела делать не будет.

Выехал караван на следующий день ближе к обеду. Пожалуй, дорога стала самым лучшим для меня отдыхом, только тогда смог расслабиться и просто смотреть по сторонам.

Прибытие в Вавчугу прошло буднично. Кузьма за обедом рассказывал новости, никаких серьезных проблем не возникало, все шло своим чередом. Охотницы на меня не успокоились, но на фоне светских дам Тая относилась к ним уже много спокойнее.

Ужинали у братьев, при большом скоплении местных купчиков и просто родственников. Рассказывал новости, практически просто передавал, что слышал на приеме, особо не вникая. Таю терзали вопросами про бал и моды, она, видимо случайно, проговорилась, что на балу законодателями моды стали мы, и теперь и к ней, и ко мне подкатывали на предмет устройства бала в Вавчуге. Вот ведь! Полгода назад только на завалинках сидели, теперь им бал подавай!

Пришлось объявить, что устрою бал в честь спуска корабля на воду. С братьями имел длительную беседу по поводу новых предложений. Федор весьма грамотно пояснял, почему он с теми и с теми дел не имеет, также говорил, почему товары в Немецкую слободу сейчас продавать невыгодно, гораздо прибыльнее будет дождаться кораблей.

Тогда толкнул им дозревшую мысль аукциона, пускай подумают, можно ведь и зимой поднять цену за счет спроса, а склады у нас не резиновые. Хотя, с другой стороны, сырье заканчивается, а поступления будут, только когда реки вскроются.

Несколько дней прошли в подчистке накопившихся проблем. После чего отобрал двух мастеровинструменталистов, сказал, что организую небольшой участок по производству часов. Мы посидели над чертежами и вынутым из корпуса, разобранным и аккуратно разложенным часовым механизмом. Набросали эскизы станочков для нарезки и формы штампов для вырубки из стальной ленты заготовок – постарались максимально точно задать форму маятника. Но без ручной сборки и настройки обойтись не сумели. Дав им обоим поручение организовывать линию в инструментальном цехе, отгородив ее перегородкой, чтоб грязь не летела, сам занялся опытами с зеркалами.

Азотная кислота образовалась без проблем, запасы серной кислоты и селитры на складах имелись значительные. Серебряный талер был с удовольствием сожран азотной кислотой и выпал осадком. Старался все делать при слабом освещении, боялся засветить.

Стекла имелось мало, отобрал самый прозрачный штоф, залил туда воду с капелькой соли серебра, погрел, серебро осело на стенках, но держалось очень плохо.

Экспериментами пришел к тому, что стекло перед серебрением надо мыть той же азотной кислотой, а потом промывать водой и сразу серебрить. На квадратный метр надо примерно четыре грамма серебра, то есть талера хватит примерно на семь квадратных метров. А при цене зеркала в сотни и тысячи рублей можно озолотиться. Вопрос только в отсутствии стекла.

Как делают стекло, видел в фильме. Просто выливают жидкую массу стекла в ванну с расплавленным оловом, стекло на олове растекается, становится гладким и застывает ровным листом. Состав стекла мне не известен, знал только, что требуется белый песок. Но при таком скоплении разных мастеров на верфи выудить у них сведения о варке стекла было не сложно.

Оказалось, что на шесть частей белого песка берут одну часть мела или известняка и одну часть поташа. Но вот плавить шихту приходилось при температурах плавления стали.

Теоретически печь для отжига обманки можно будет раскочегарить до высоких температур, но срок ее службы резко уменьшится. Ну и ладно, летом сложим новые печи. Все одно, даже если включать в себестоимость зеркал постоянную постройку новых печей, прибыль выйдет изрядная.

С песком возникли проблемы. Если указать места, где этот песок есть, старики могли довольно точно, то добывать его зимой стало непросто. Но, как говорится, охота пуще неволи. Дав поручение набрать хоть десяток мешков на пробу, начал оборудовать стекольную линию.

Огородили часть литейного цеха и сделали несколько мелких глиняных противней размером семьдесят на сто пятьдесят сантиметров и столько же глиняных горшков для варки стекла. Оставили их высыхать, а потом отправили на обжиг – технология отработана. В стекольном цехе построили небольшую низкую печь наподобие большой кухонной плиты в размер противня и рядом с плитой поставили длинный стол. К пробе все было готово, ждали песок и отбирали остальное сырье, благо поташ был одним из поморских промыслов, а известняка для плавок железа запасли много.

Пока возникла пауза в стекольном цехе, проверял готовность корабля. Мастера уже большей частью все сделали и, изнывая от безделья, занимались шлифовкой, полировкой и резными работами. Корабль стал напоминать изделие народных промыслов, но все делалось с великой любовью и без вреда гидродинамике, так что одобрил. И вот тут возник вопрос о носовой фигуре. Раньше о ней даже не задумывался, на скорость она не влияет. А тут мужики отошли от потогонной работы и их потянуло на высокое.

Решил объявить общий сбор верфи. Собирались перед эллингом, сходясь со всех цехов, даже из села народ пришел.

Трибуны перед эллингом не имелось, вещал со ступенек крыльца. Сказал, что корабль уже готов родиться и самое время дать ему имя и носовую фигуру. Объявляю о свободном выборе названия кораблю, хочу, чтоб имя дали те люди, которые своими руками создали шедевр. Народ зашумел, над толпой поднимались клубы пара от дыхания и споров. Выждав некоторое время, продолжил:

– Но у меня есть условие! – Подождал, пока споры утихнут. – Корабль нельзя называть в честь святых, пусть его название будет ближе к морю и ветру! И не надо давать ответ прямо сейчас, подумайте, с родней обсудите, через день скажете своим мастерам, а те уже мне.

Народ переварил это условие молча и начал расходиться. Вновь послышались бормотания и споры.

Проверил паруса, начали шить уже второй комплект. А вот со сбором бузины для покраски возникли сложности. Хоть на ветвях она еще встречалась, сильно примороженная, но было ее мало, а копать снег и собирать по ягодке никто не будет. Решил подождать, надеясь, что сборщики все же наберут нужное количество – покрасить можно в последний момент.

В ожидании песка поработал с будущими часовщиками – там процесс шел нормально. Если все получится, сможем выпускать до полусотни часов в месяц. Поговорил с ювелиром о мелких крупинках рубина, он обещал решить вопрос, но при этом просил отдать ему право изготавливать корпуса для часов, причем по цене ювелирки. Договорились, что он будет делать по пять корпусов в месяц с браслетом, который можно подогнать по руке. Нарисовал ему эскиз. Ну и оформлять упаковку таким часам соответственно – шкатулка, бархат и прочее. Ценник ювелиру все же сбил. Ну не нравился он мне – меркантильный чрезмерно.

На остальные часы будем делать латунные корпуса и кожаные ремешки. Озаботил работников и тем и другим, опять рисовали эскизы – как деталей, так и штампов.

Стекло стало актуально еще и для часов. И когда уже собирался посылать за сильно задержавшимися копателями песка, они приехали сами. Рассказывали, что несколько дней костры жгли, песок размораживали. Зато привезли целые сани, выкопали все, что размягчилось.

Песок промыли, небольшую часть замешали с известняком и поташом, засыпали в горшки и поставили их в печь для отжига обманки. Процесс оказался очень долгим, примерно сутки все это варево доходило до равномерной массы, почемуто желтозеленоватого цвета. Надеялся на совершенно прозрачную консистенцию, хотя, с другой стороны, в тонком стекле этот цвет должен быть не особо заметен.

Попробовали первый противень: насыпали в него олова и поставили греться на крышу печи стекольного цеха. Когда олово расплавилось, передвинули противень на стол. Принесли первый горшок и вывалили в него стеклянную массу. Она полежала в центре противня полукруглой медузой и начала растекаться по поверхности олова. Остывало все медленно, надо будет попробовать сделать котел и остужать паром, от воды, понятное дело, стекло треснет.

Когда остыло ниже ста градусов, то есть вода перестала шипеть, залил противень тонким слоем кипятка и вылил туда раствор соли серебра. Все, теперь только ждем результата. Когда противень остыл, слили остатки раствора.

Пленка серебра явно получилась. Теперь задача защитить тонкий слой металла от механических повреждений слоем костяного клея, имеющегося в избытке на верфи. Противень ставим обратно на печь, немного разогреваем для просушки, испарения воды снимаем и заливаем поверхность горячим костяным клеем. Вот теперь ждем до полного остывания и затвердевания. Осталось снять стекло с подложки. Противень, как ни жалко, надо ломать, после чего тонкий лист олова удается отделить от стекла.

Технология получилась сложной и долгой. Много дольше, чем рассчитывал. Надо подумать над оптимизацией процессов, а то получился перебор с циклами нагреванияохлаждения. Оптимальнее будет потоком лить стекло на олово и снимать его, не остужая полностью. Но этим займусь позже.

Первое зеркало было готово только через четыре дня от начала работ, зато мы, освоив цепочку, начали выпускать по пять зеркал в день, правда, задействовано на этом было восемь рабочих и два гончара, непрерывно делающие противни. Так как ручной труд по нынешним временам стоил дешево, себестоимость зеркал с учетом печей, сырья и всего остального обещала сумасшедшую прибыльность.

Для зеркал сразу делали деревянные складские чехлы. Хранить зеркала велел строго на боку. Столярам заказал делать резные рамы под зеркала, они потребовали чертеж. Возмутился, что совсем народ обленился, но чертеж нарисовал, добавив, что вещь будет очень дорогая и рама ей нужна соответствующая.

Пока изготавливали рамы, одно стекло велел не серебрить и вывалить на него только треть горшка, точнее, вывалить один горшок на три противня – хотел сделать тонкое стекло для часов. Стекла вышли неплохие, но одно треснуло – слишком уж тонкое.

На кругляши стеклянные листы подходили в любом виде, и трещины меня не расстроили. Кругляши делали примитивно и на удивление быстро. Низ деревянной колотушки нужного диаметра оборачивали полоской стали. На стекло накладывали деревянный шаблон с отверстием, засыпали туда мокрый песок, вставляли колотушку и крутили. Кругляши получались аккуратные, но требовали полировки. Позже для вырезания стеклянных кругляшей соорудили станочек, можно было считать и эти две линии отлаженными в первом приближении.

Подумав, велел из пяти получаемых стекол два отправлять на склад без серебрения, обычное оконное стекло не помешает, хоть оно и выходило пока дорогим. Начал продумывать непрерывную линию для удешевления оконного стекла.

Когда было готово первое зеркало в раме, повесил его в нашей гостиной, чем вызвал счастливые визги женской части дома. По нынешним временам даже маленькие зеркальца и те были величайшей ценностью, а тут зеркало в полный рост да еще идеально гладкое. После отгремевшей бури чувств позвал братьев Бажениных.

Зеркалом таких размеров братьев практически убил, пришлось даже водки доставать после того, как признался, что пару, а то и пять таких сокровищ в день могу выпускать, как сырьем запасемся, а пока могу ограниченную партию сделать.

Расписали зеркальный товар по купцам практически сразу. Себе отложил несколько штук, на случай, если понадобятся. Когда страсти чуть поутихли, добил братьев окончательно, выложив наручные часы. Пару готовых из ювелирки и пять в полированных латунных корпусах на тисненых кожаных ремнях.

Федор обещал нас озолотить. И никто в его словах не сомневался. И тут меня осенила мысль отправить караван в Москву, отвезти царю подарки, заодно московских купцов заманить. Идея была принята с некоторой опаской – а вдруг государь скажет все в казну сдавать, убытков, может, и не будет, но и барыша огромного не видать. Все же уговорил послать в Москву караван, но не сразу, а чуть погодя, тогда успеем все сливки снять и распродать все, что сделаем. Озадачил братьев клеймом, которое будем ставить на все товары, дабы подчеркнуть солидность кумпанства. Баженины ушли домой думать и спорить.

На самом деле вопрос с отправкой каравана подарков возник не на пустом месте. Приехал гонец от Петра с регалиями для полка и, кроме того, привез письмо. Просто ответить, что у нас все хорошо, будет слабым жестом, а вот обоз с диковинными подарками, которые сами делаем, и письмо, что все хорошо, – это жест сильный.

Регалии полка мне в принципе понравились: знамя, как и просил, сделали черным, в левой верхней четверти вышит серебряными нитками череп на двух мечах. Думаю, два пистолета были бы уместнее, но пока пусть так будет.

Пригласил к себе сержанта, подробно с ним переговорили о караване. Он согласился его сопровождать до Москвы с одним из экипажей, но просил вооружить солдат – так спокойнее будет. У меня наметился очередной цейтнот. Надо срочно сделать оружие – пользоваться имеющимся – это не наш метод.

Изготовить револьверы за месяц до отправления посчитал нереальным, тем более нарезные. Решил сделать гладкоствольные пистоли, но под патрон. Вариант одноствольного охотничьего обреза с пистолетной рукояткой или ракетницы.

Послал сержанта в Холмогоры за порохом, пусть хоть пару бочек у стрельцов выцыганит, делать порох было просто некогда.

Сам занялся отливкой стволов. Технологию отливки подсмотрел у ювелиров, мне очень понравилось. Они делают форму и заливают туда жидкий металл – золото или серебро, потом начинают эту форму крутить на веревочке. Центробежной силой металл вжимает в формочку, и получается очень качественно. А у меня будет центрифуга для ствола, ею будем крутить цилиндрическую формочку вдоль оси. Залитый внутрь формы металл, растекшись по стенкам, создаст мне заготовку ствола без каверн и шлаков.

Недостаток метода – скорость вращения центрифуги должна быть минимум пару тысяч оборотов в минуту, соответственно возникла проблема прочности и балансировки. Но решил попробовать.

Отлили из железа десяток наружных кожухов для формы. Сделали под них станок для вращения с несколькими шкивами. Закрыли торцы заглушками и залили внутрь жидкой глины с песком. При вращении она растеклась и сбалансировалась. Затем дали глине подсохнуть и длинным железным резцом в виде кочерги проточили глину до внутреннего диаметра ствола, а затем проточили до внешнего, но отступив от краев, чтоб образовался бортик, держащий жидкий металл. С одной стороны, проточку выполнили глубже, чтоб получился небольшой фланец.

Пришлось делать еще массу мелочей: лотки, маленький ковшичек для заливки металла, сверла для проточки внутреннего диаметра начисто. Не на один день проблем.

Наконец попробовали лить ствол, было много брызг – в будущем надо защиту делать, но ствол отлили. Пока металл остывал, не прекращая вращаться на станке, ходил вокруг него, как кот около бочки сметаны. Красный, раскаленный метал внутри формы навел на мысль, что вот сейчас и надо выдавить нарезы. Металл уже не жидкий, но мягкий, сунуть туда шомпол, на конце которого цилиндр с выступами, и продавить им нарезы.

Заказал сделать несколько макетов цилиндра из дерева, угол нарезки выбрал таким, чтоб в стволе получился один полный оборот. Отлили по деревянной модели несколько чугунных резцов, отдал их на полировку.

Вторую пробу отливки ствола делали уже пять станков, больше не влезало в цех. Все станки дооборудовались давильным резьбовым домкратом, чтоб загнать и потом вытащить резец для выдавливания нарезов.

Длину ствола, протачиваемого внутри формы, пришлось укоротить до тридцати пяти сантиметров, оставляя широкие бортики, иначе ствол домкратом просто выдавливало из формы.

По результатам второго эксперимента пришлось делать еще один резец – для черновой обдирки внутренности ствола, а то сильно мешали всякие шлаки, которые из расплава выжало в канал.

В результате третьего эксперимента новая технология получалась двухпроходной – сначала проходим диаметр ствола, счищая окалину и стачивая неровности, а потом продавливаем нарезы. Ствол от первого литья проверили на разрыв, заклепав казенную часть. Забили порох, пыж, свинец, благо сержант вытряс из стрельцов три бочки пороха и бочку свинцовой картечи, и пальнули.

Как и следовало ожидать, даже такая тонкая трубка, но отлитая из хорошей стали под центробежным давлением, выдержала выстрел легко. Увеличивали заряд, пока не порвали трубку. Гарантия получалась примерно пятикратной, так что у второй партии толщину ствола чуть уменьшил.

Много времени занимала подготовка формы, а потом еще больше – ее остывание. Опытные кузнецы температуры металла не мерили, а определяли по цвету: начал желтеть – пора протачивать и продавливать нарезы; при яркокрасном цвете металла – пора закаливать.

Закаливали стволы в масле, но пламя при этом чуть не спалило цех. Зато получили первые пять заготовок стволов. Отдал их пескоструить и велел литейщикам продолжать.

Пять стволов в два дня были неплохим результатом. Кроме стволов отливали еще детали попроще: держатель ствола с подпятником, рама для рукояти, соединяемая с держателем осью, надульник с мушкой в виде колечка, а также сам курок и ударник.

Была еще пружина в ручке, но ее не отливали, а проковывали. Пистолет получился простой как грабли. Ствол полировали и растачивали в казенной части. Камеру под патрон точили абразивом, так как до хороших резцов технологии пока не дошли. Кроме того, стволы проверяли на ровность и плавность нарезки, поскольку иногда нарезы плохо выдавливались или вело ствол на закалке.

Когда пришли стволы с полировки и проверки, начал сборку первого пистолета. Держатель и мушку нагревали и в отверстие держателя загоняли холодный ствол до самого фланца. Потом на другой конец ствола насаживали кольцо с мушкой, соблюдая линию мушки с целиком, отлитым на держателе. Процесс получился трудоемкий, но подругому пока некогда придумывать. Остальные детали уже просто собирались. В итоге вышел длинноствольный пистолет с откидным стволом, казенным заряжанием и револьверной рукояткой. И теперь, после уточнения размеров, дело было за патроном, вернее, за гильзой и капсюлем.

Эпопея с гильзой заняла три дня, штамповали латунные колпачки, потом их раскатывали на вращающемся валу, оставляя закраину. После этого штамповали в донце углубление и пробивали по центру углубления отверстие, чтоб края вывернуло наружу. Производительность была очень низкой, от силы два десятка гильз за день. Поставил работать на гильзах в три смены, чтоб хоть до пятидесяти – шестидесяти в день дотянуть.

С капсюлями проблем не возникло, после того как штамповать начали не из нашего стандартного латунного листа, а из тонкой ленты, раскатываемой отдельно. Корпуса капсюлей штамповали и вырубали сотнями в день.

Так как все эти процессы пошли параллельно после утверждения первого ствола, я вновь надорвался, бегая по цехам, и начал падать носом в еду. Теперь надо мной причитали две женщины, но предстояло еще делать наполнитель для капсюля.

В школьные годы мы успели взорвать практически все, что можно. Гремучая ртуть была первой: при наличии азотной и серной кислот и спирта при желании вполне можно сделать из ртути гремучку. Но ртути не было, может, и к лучшему, так как отравиться ей – раз плюнуть.

Оставался вариант при тех же реактивах делать гремучее серебро. Но получалось недешево. Один талер даст примерно триста капсюлей. Ну и черт с ней, дороговизной, заработаю на другом.

Вторая проблема была в том, что свободные здания цехов уже все были использованы, строить зимой химический цех малореально. Отвел под цех самый дальний склад, надеюсь, всю верфь не подорвем.

Начал обучать двоих поморов, пожелавших стать будущими химикамиоружейниками. Талер растворяли в азотной кислоте, не позволяя выпадать серебру на стенки добавлением воды или кислоты, а потом выливали раствор в горшок со спиртом. Шла бурная реакция с выпадением гремучего серебра в осадок. Горшок охлаждали водой. Спирта чистого не было, имелась крепкая самогонка, так что выход был менее ожидаемого – около тридцати грамм с одного талера.

Дальше наступал тонкий момент: выпавшее гремучее серебро надо было отфильтровать, промыть, собрать и высушить. А оно, между прочим, детонирует от несильного удара. Сто раз сказал мужикам про осторожность, поведал про оторванные пальцы и осколки в глазу. Добавил, что, если пожар перекинется на почти готовый государев корабль – достанется всему селу. Вроде прониклись.

Готовое, подсушенное гремучее серебро сразу фасуем в капсюли. Нарезаем тонкие короткие полоски бумаги, складываем полоски пополам поперек, макаем в смолу, прикладываем к горке порошка гремучего серебра, контролируем, что налипло достаточно, и вкладываем бумажку внутрь капсюля, чтоб она прилипла. Торчащие бумажные хвостики отрезаем по ободок капсюля. Наиболее безопасная технология.

В три пары рук сделали чуть менее трех сотен капсюлей до вечера. На следующий день обещал дать начинающим пиротехникам попробовать работать самим, с чем и отпустил по домам. Сам не удержался, перешел на склад и снарядил десяток патронов.

Пробные пули отлили с пояском и углублением в донце, как у пули Минье: поскольку не мог гарантировать идеальность стволов, компенсировал недостатки технологий формой пули.

Вышел со склада, зарядил пистолет, прицелился в приметный сучок, взвел боек большим пальцем и пальнул шагов с пятидесяти в стену склада. Отдача была сильная, но мягкая. Центровку рукояти угадал, не зря вспоминал и рисовал револьверы и пистолеты.

Ощущения от выстрела самые положительные. Только больно уж много дыма. И пороха можно класть поменьше, судя по вылетевшему из ствола огненному факелу. Пошел смотреть результат.

Попал плохо – то ли руки кривые, то ли мушку надо точить. Записал мысленно в программу на завтра стендовую стрельбу с закрепленного пистолета, придется пристреливать каждый ствол, патрона по три – пять. Убойность получилась знатная, пуля в венец стены ушла глубоко, и это в промороженное дерево! Остался очень доволен.

Порадовало еще и то, что на звук выстрела быстро прибежали патрульные морпехи, значит, блюдут службу. Форма морпехов наконец обзавелась тиснеными латунными пуговицами с гербом полка. Картуз обзавелся кокардой на весь лоб. Ночью начищенная латунь, пожалуй, морпехов демаскировала, но, с другой стороны, если сверху жилет и капюшон плаща надеть – будет нормально.

Отослав морпехов патрулировать дальше, вернулся на склад осмотреть гильзу и оружие. Сразу выяснил первый геморрой – вытащить гильзу получилось тяжеловато. Надо добавлять в конструкцию пружинуэкстрактор. Вторым геморроем стал жирный налет на стволе и гильзе, тут уже ничего поделать не могу – свойство дымного пороха. Или все же попробовать создать бездымный порох? Но в любом случае мы забыли сделать шомпол, без которого чистить ствол весьма затруднительно. Придется его отдельно к кобуре прикреплять. Ведь и про кобуру тоже забыл! Плюнул и решил попробовать изготовить бездымный порох. Вот такая загадочная цепь рассуждений.

Проснулся с трудом поздним утром. Явная переработка. Для раскачки сходил в село договариваться, чтоб стачали кобуры из кожи. Разрисовал все очень подробно: и размеры, и где карман для шомпола, и где на ремень надеть, и кожаные ремешки внизу, чтоб к ноге кобуру притянуть. На ремень кармашки под патроны нашить. Отдал им как образец патроны с дымным порохом, которые так с собой и таскал. Мужики обещали пробную пару к завтраму стачать.

Заглянул к химикам, которые гнали для нас кислоты. Забрал азотную сколько было и серную. Огорчил мастеров, что и того и другого скоро понадобится много. Отнес все это дорогостоящее добро к химикаморужейникам. Они уже перегнали очередной талер в гремучее серебро и теперь делали капсюли.

Порадовал обоих планами на новую линию для очередного взрывчатого вещества, глаза у мужиков загорелись – вот это правильные пиротехники.

До обеда оборудовали новое рабочее место, стол, корыта под реагент, корыта с водой, холодильник на улице. После обеда показал, сколько отмерить азотной и сколько серной кислот, как смешать. Залили смесь в корыто, засунули туда лист бумаги, подержали минут десять, вытащили, дали стечь, свернули в трубку и сунули в горлышко горшка. Горшок вынесли на улицу и поставили в снег. И так до самого вечера, правда, до конца не досидел, ушел рано спать – голова разболелась.

На следующий день велел химикаморужейникам взять по помощнику, одному делать капсюли, второму – взрывчатку. Особо осторожными быть с бумагой, пропитанной азотной кислотой: если ее вовремя не охлаждать, вспыхнет и все спалит.

Указав промывать и сушить то, что мы вчера наделали, и начинать новую порцию нитробумажек, поспешил к оружейникам вносить модификацию в пистолет, делать экстрактор. И шомпол со щеткой, пусть из проволоки, но заодно сделают.

Экстрактором назначил плоскую фигурную пружину с вилкой под закраину патрона. Патрон теперь утопится в ствол, только когда ствол закроют, зато при открытии ствол сам отбросится и гильзу вытолкнет.

Вспомнив про заказ в селе, сходил за кобурами, которые оказались еще не готовы, оставил мужикам пистолеты и строго наказал, чтоб к утру все было идеально. Селяне, похоже, обленились от сытой жизни при заводе и делают все спустя рукава – надо поговорить с братьями.

Спать ушел рано, а оговоренный срок отхода каравана в Москву приближался. На следующий день решил собрать пробный патрон на бездымном порохе – если сегодня не получится, вернусь к дымным патронам.

Забрал кобуры с пистолетами, опоясался ими и пристегнул низ кобур к ногам. Попробовал, как входятвыходят пистолеты, удобно ли двигаться и как в кармашки входят и выходят патроны. Все получилось, как задумывал. Пожалуй, первая удача в череде промахов.

Взял еще помощника для химиков, мастера на меня уже начали косо смотреть, так как забираю подмастерьев из других цехов. Новому помощнику велел нарезать просушенные листы на тонкие полоски. Сделал для него весы коромыслом, у которых одно плечо в три раза длиннее другого, причем это соотношение можно менять за счет серии отверстий для подвеса. Пули хоть и все одинаковые, но чуток могут различаться по весу, вот и будем отмерять полоски нитробумажек пропорционально весу пули. На короткое плечо в чашку весов кладем пулю, на длинное плечо в чашку насыпаем нитробумажек, пока весы не уравновесятся. Получается, вес пороха ровно треть веса пули. Можно регулировать соотношение от трети до одной пятой.

Взвесили, засыпали полоски в гильзу, забили гильзу этой же пулей, обжали. Осмотрели готовый патрон всем цехом, передавая его из рук в руки. Чего смотреть?! Пробовать надо! Выстрел получился более жесткий, дыма мало, пуля ушла много глубже. Надо на одну дырочку весов поменьше пороха класть. Гильза при откидывании ствола вышла сама.

Пистолетом остался очень доволен. С третьей попытки остановился на весе пороха, равного четверти веса пули. Проверил дальность – судя по всему, очень далеко, но пулю не нашли. Прицельная дальность такого длинноствольного пистолета получалась даже больше, чем у гладкоствольных мушкетов стрельцов.

Привел еще двух помощников, показал, как взвешивать и набивать. Велел снаряжать все, что успеют выпустить другие цеха. Еще раз рассказал, насколько взрывоопасную штуку делаем, никакого курения, никакого железа, все только руками, щипцами, палочками и нежнонежно, без ударов.

Заглянул к морпехам, собрал их и толкнул речь, что настал счастливый час обретения оружия. Скоро все получат свое первое… Ну и так далее. Велел усилить тренировки с макетами. Морпехам сразу, как был нарисован пистолет, столяра сделали деревянные макеты с целиком и мушкой, а под деревянный ствол подвешивали кусок железной некондиции, в результате чего макеты даже потяжелее пистолета получались. Теперь морпехи целыми днями целились с двух рук, чтоб привыкнуть к весу и победить тремор рук. Получалось неплохо, полгода тренировок карабканья на стену развили силу и цепкость в руках.

Отозвав сержанта, велел организовать еще два поста рядом с пороховым цехом. Никакого огня и курева, всех, кто будет идти мимо, неся лампы или факелы, отгонять подальше. При малейшем пожаре один помогает заливать, второй бежит по цехам и уводит людей. Все очень серьезно.

Пройдя с сержантом и отобранными им морпехами из дежурного экипажа обратно к цеху, еще раз объяснил, что делать по тревоге и чем это все чревато, вплоть до потери корабля государя. Разошедшись, работникам в цеху повторил лекцию об осторожности. Больно ярко перед воображением заполыхал клипер. Забрал готовые патроны, рассовал их по кармашкам на поясе – сделать успели прилично, не ожидал. Осталось зайти к плотникам, забрать готовый станок для зажима пистолета. Поработали мастера монументально, хотя потом все одно нужно будет сделать железный.

Вновь пришлось сманить подмастерья в помощь оружейникам. Мастер начал стонать, что нет больше людей. Обещал больше не брать… некоторое время. И вообще, пора мастерам набирать новых подмастерьев! Пусть по родственникам да по селам новый клич пустят.

С помощником вынесли станок по пристрелке на холодный склад. Объяснял ему, зачем пристреливать пистолет и как это сделать. Слава высшему разуму, тупые работники на верфи не задерживаются, остаются обучаемые и сообразительные. Остальные быстренько отправляются в артели углежогов, копателей сырья и тому подобное.

Пристреляли первый пистолет с трех выстрелов, подтачивая и подбивая целик с мушкой. Третий выстрел лег вообще идеально, считай, в десятку, отмеченную на щите из толстых досок. Доски пули пробивали и падали между щитом и кованым листом, прислоненным к стене. Потом весь свинец нужно будет собрать на переплавку – гильзы в повторное снаряжение.

Второй пистолет помощник пристреливал сам. Пристрелял с четырех патронов, был похвален и назначен на эту должность постоянно. Показал ему, как после стрельбы чистить стволы ершиком. Далее показал, как пристреленный и почищенный пистолет заворачивать в промасленную бумагу и куда класть. Ну, вроде все. Делаю себе день отдыха. Башка болит, глаза болят. Не заболел ли, часом?

Ушел домой жаловаться на жизнь своим женщинам. Обрадовавшись, что возвращаюсь из очередного цейтнота, они меня залечили и заласкали. И то и другое было замечательно.

Утром валялся в постели почти до обеда. Снова стал чувствовать себя человеком. Болезнь вчерашнюю то ли вылечили, то ли просто так устал, но сегодня был как огурчик, то есть зеленый и пупырчатый. Вспомнил, пока валялся, про конкурс на название кораблю и на носовую фигуру. Сбегал после обеда на верфь, извинился, что забросил корабль, сослался на срочные дела по государеву поручению и сказал, что готов слушать варианты.

О вариантах спорили до сих пор, поэтому меня и не дергали. Назвать корабль как рыбу – не передает заложенного величия. Как зверя лесного – морскому кораблю подходит мало. Перебирали птиц. Хотели назвать стрижом – самая быстрая птица, но больно уж несолидно для государева заклада в спор. Теперь большинство склонялось к орлу.

Выслушав этот довольно путано преподнесенный рассказ, утвердил название «Орел». Велел чеканить из латуни название и вешать его с обоих бортов у носа и еще одно на корме. Носовая фигура была очевидной. Но, порисовав с мастером орла с раскинутыми крыльями под бушпритом, пришли к выводу, что первая же захлестнувшая нос корабля волна поотшибает орлу крылья и получится нехорошо с символом.

Вспомнив многочисленные телепередачи про животных, остановил в памяти кадр, на котором изображен орел перед тем, как схватить жертву. Крылья отброшены назад, лапы выпущены вперед и вниз, когти растопырены, шея выгнута к земле, клюв раскрыт. Очень мощная картина. Набросал увиденное как мог – все же художник из меня плохенький. Показал мастерам, как расположим крылья вдоль бортов, шея под бушпритом, лапы на уровне середины форштевня. Только вот лапы ковать надо, они будут часто волной захлестываться.

Вид получался неплохой, даже на моем низкохудожественном рисунке. Орел, охотящийся на каждую волну. Работники верфи пришли в экстаз, пожалуй, это именно то, чего не хватало нашему произведению искусства. Кораблем этот шедевр уже было сложно назвать, скорее экспонат музея. Надеюсь, он будет еще и быстрым.

Озадачив мужиков обсуждать, как и из чего делать наше носовое чудо, подбросил им мысль, что можно собрать из листов латуни на объемном каркасе, уточнив, что латунь от морской волны почернеет. Мужики предложили позолотить и погрустнели. Думал, им золота жалко, а они, оказывается, готовились ради большого дела собой пожертвовать.

Тут золотили амальгамой золота, то есть растворяли золото в ртути, ртуть размазывали по поверхности металла, металл грели до испарения ртути, а золото осаживалось на металле. Понятное дело, от паров ртути многие рабочие умирали. Поэтому все позолоченные купола церквей – это несколько десятков принесенных в жертву рабочих. Жуть, человеческие жертвоприношения на алтарь христианского бога.

Задумался. Контактные площадки под радиодетали мне золотить приходилось. Но вот раствор брал готовый в магазине, надо вспоминать состав на этикетке. Причем если кто думает, что для золочения обязательно нужно электричество, то он ошибается. Гораздо более плотное золотое покрытие получается, если просто в гальванический раствор опустить цинковый или оцинкованный электрод и медную деталь, соединенную с цинковым электродом проводом. Электрохимическая разность потенциалов осаживает на меди и ее сплавах очень тонкое и прочное покрытие. Все, что требуется, у меня есть, вот только раствора нет.

Хлорное золото получить могу из золота, потравив его царской водкой, а полученный раствор выпарить. Соляной кислоты у меня нет, но имея серную, могу перегнать кислоту из поваренной соли. Только вот летуча она, холодильник придется делать. Кроме хлорного золота в растворе точно было много гидрокарбоната калия, его могу гнать из поташа, пропуская через раствор дым от костра и собирая выпадающий осадок, потом растворю его в воде и профильтрую.

Вроде можно выполнить все операции. Надо будет попробовать пару корпусов часов позолотить. Заметил, что мужики вокруг замерли и ждут, когда их самый больной на голову мастер всплывет в этот мир из глубин мысли. Они уже привыкли к моим периодическим клинам. Пообещав мужикам обойтись при золочении без человеческих жертв, чем сильно их обрадовал, пошел в дальнейший обход цехов.

Мастера молодцы, хорошо научились новые работы делать – за весь обход ни одной нерешенной проблемы не встретил. Коечто стоило сделать подругому, но результата работники добились самостоятельно, и нечего тогда лезть с указаниями. Похоже, завод выходит на рабочий режим, и теперь главное сырье подвозить да новые идеи подбрасывать.

Зашел к химикам, огорчил их новой кислотой, нарисовал оборудование, которое надо сделать и подготовить для кислоты и гидрокарбоната. И сразу же изобразил оборудование для золочения латуни. В нем ничего сложного, только что нужен внутренний стакан для ванны, чтоб не смешивались раствор соли и раствор гальванический. Благодаря этому стакану разность потенциалов и образуется. Дома для этих целей был пористый керамический стакан, ну а тут можно попробовать обойтись карманом, сшитым из нескольких слоев парусины.

Дав химикам два дня на подготовку, зашел к плотникам, попросил изготовить несколько ящиков с ручками – под патроны. Обсудили размеры и как проложить промасленной бумагой. Пару ящиков они мне сразу сделали, остальные велел относить к пороховому цеху.

В пороховом цехе сгреб все имеющиеся патроны в ящик и наказал работникам, как принесут ящики, чтоб грузили в них патроны и сразу уносили из цеха. Ящик с патронами получился тяжеленький. Вынеся его и пустой ящик из цеха, подумал – а чего это все сам таскаю?!

Загадочно улыбаясь, двинулся к морпехам. Сержант отсутствовал. Где это он, интересно? Дал команду капралу дежурного экипажа послать людей за патронами и за пристрелянными пистолетами. И вообще, дежурный экипаж должен больше помогать на заводе, заодно, глядишь, и знаний нахватаются.

Мы с капралом изобразили из себя снежные грейдеры и поползли выбирать место для стрельбища. Берега Двины около Вавчуги высокие, рассеченные множеством оврагов, и найти подходящее место поблизости от казарм труда не составило. Сложнее было до него дойти.

Разметили все, решили делать навес и настил для пяти огневых рубежей. Нарисовали эскиз. Заодно набросал переносную стойку мишени с пулеулавливателем за ней, а то свинца не напасемся.

Поставил на эскизах подписи, дописал, что стоек под мишени надо десять, и поручил капралу самому решать вопросы с плотниками и кузнецами. Вернулись в казармы, застали там посланных за оружием и патронами морпехов. Пока капрал раздавал поручения, меня посетила мысль, что надо устроить охраняемую оружейную комнату – нечего морпехам с оружием и патронами по заводу шляться, пусть с дубинками ходят. На Руси традиционно спокойно относились к мордобою. Если кого палками зашибут, это особого возмущения не вызовет, а вот если пулей убьют, то волнения гарантированы. Вот такая особенность менталитета этого времени.

Отправились с капралом решать, где и какой закуток казармы под оружейную отведем. Нарисовал еще один эскиз – закутка с двумя входами, рядами крючков под кобуры с оружием по стенам и шкафом под патроны. Пусть пока так будет. Между дверьми тумбочку под постоянный пост и сюда же решил поставить знамя, сразу напротив входа будет. Отправил капрала согласовывать вопросы с плотниками, морпехов поставил на пост перед будущей оружейной, пусть пока охраняют коробку патронов и пару пистолетов, привыкают к месту.

Возвращаясь домой, мокрый как мышь после глубокого снега, вспомнил – хотел ведь кортики ввести. А то ехать к царю с дубинками будет уж совсем неудобно. Вернулся к кузнецам. Встав поближе к печам и блаженно отогреваясь, объяснил, чего еще от них хочу. Мастера с радостью отрапортовали, что по просьбе сержанта уже сделали несколько образцов ножей и ждут только моих распоряжений. Тоже мне, нашли специалиста по холодному оружию.

Выбрал из образцов средней длины кортик. Ручка набрана из кожаных кружочков с симпатичной полусферой навершия, прямая, шириной с полручки, гарда. В руке лежит хорошо, баланс отличный, но метнуть его не рискнул – опыта у меня нет холодным оружием кидаться.

Утвердил этот образец, и стали думать над ножнами. Повесить их на ремень в удобное место было просто некуда, кобуры занимали все пространство. Повесить горизонтально, так он за все цепляться будет. Кузнецы посоветовали совместить ножны с кобурой. Интересная мысль. Но тогда напрашиваются и два кортика. А что? Пистолеты выхватывать они не помешают, рукоять пистолета все же изогнута, и если гарда окажется ниже уровня рукояти, то будет удобно выхватывать и то и другое.

А вот вес на ремне уже зашкаливал. Теперь точно надо плечевые ремни к поясу городить. Заказал кузнецам, чтоб делали кортиков столько, сколько успеют, пошел в деревню к кожевенникам с образцовым кинжалом.

Моим дополнениям к заказу на кобуры мужики оказались не очень рады, им теперь готовые кобуры надо частично распарывать. С плечевыми ремнями проблем не возникло, полосок под поясные ремни было много. Решили распускать каждую полоску вдоль и делать плечевые ремни из нее. Присмотревшись к готовым кобурам, указал мужикам, что они тачают только правые, а надо одинаковое количество правых и левых. Видимо, мужики тоже заработались. Заказал к утру сделать хоть один полный комплект.

Уговорил себя вернуться домой, так как начал хлюпать носом. Старался больше ни о чем не вспоминать, а то так до дому и не дойду.

На следующий день поменял свои старые кобуры на новый комплект, воткнул в ножны на кобуре кортик, попробовал повыдергивать и то и другое. Эргономика понравилась, общее расположение тоже. Кобура осталась плоской, а то боялся ее раздутия.

Выяснилось, что ремни спадают с плеч. Вспомнил фильмы про белогвардейских офицеров, указал переставить ремни на спине крестнакрест. Стало значительно лучше. Попрыгал, поизгибался. Пожалуй, остановимся на этом. А то совершенствовать можно до бесконечности.

Забрал еще одну готовую сбрую, отправился радовать морпехов. В казарме полным ходом шла перепланировка. Собрал всех капралов, показал им сбрую, как надевать и что куда вкладывать. Пока без кортиков пусть тренируются. Указал прогнать через сбрую весь личный состав, чтобы могли все быстро надеть и не путаться. Спросил, как огневой рубеж и где сержант. Огневой рубеж обещали не ранее завтра, а сержант поехал в Архангельск через Холмогоры по царевому поручению. Наверное, послали сведения собирать перед поездкой к царю.

Дела шли своим чередом, не требуя моего постоянного пригляда. Завод курился дымами, которые быстро терялись в низком, сером небе. Белые от снега дворы пятнали черные стежки протоптанных дорог – угольная пыль была повсюду, попадая даже на снежные скаты крыш. Записывал все наблюдения, чтоб летом основательно достроить мастерские.

Дома просидел весь вечер на чердаке, прицеливаясь и щелкая бойком. Неплохой пистолетик получился, хоть и тяжелый. Ему бы еще барабан с патронами. Но это все потом. Сроки отправления обоза все ближе, а делать еще много всего. Вечером учил Таю пользоваться пистолетами.

Следующий день был тоже пустой. Показал химикам, как гнать соляную кислоту и гидрокарбонат, оставил их трудиться. Надо будет в цехе вентиляцию сделать, сейчас сквозняком пользуемся, но его становится уже маловато. В пороховом цеху всех похвалил, полюбовался на растущую стопку ящиков с патронами. Как холода спадут, придется цех останавливать и переделывать, уже в другом месте и с другой технологией охлаждения реагентов.

Прошелся по остальным цехам. Порадовала самостоятельность часовщиков, они поменяли штампы для корпусов, и теперь часы будут в узорчатом латунном корпусе. Вспомнил, что понадобится золото, пошел к ювелиру. Опять с ним чуть не поругались, он часы для государя делал, занят со страшной силой. И золота у него мало, с трудом и дорого выцыганил грамм пятьдесят. Все же не нравится мне этот ювелир, хорошо бы Марка из Архангельска переманить.

Братьев дома не нашлось, они теперь постоянно в разъездах были, распродавали все, что можно и нельзя – мало ли как после визита к царю дело обернется. И чем мне заняться?

Свободное время – это зло! Поспешил на стрельбище, больно уж руки пострелять чесались.

Две стойки под мишени, уже готовые, стояли в сторонке, три огневые позиции сколотили полностью и делали помост для четвертой. Решил, что для меня одного места вполне достаточно и никому мешать не буду. Изготовившись к стрельбе, сразу увидел свой очередной недочет – стрелять было не во что. Вернулся в казармы озадачивать дежурного.

Послали морпехов за бумагой и угольными карандашами, велев, как принесут, нарезать ее «на вот такие листочки». Сам решил изготовить шаблонтранспортир для рисования. Сделали мне его быстро, вырубив из кусочка листа латуни. Формы получились не очень круглые, скорее многогранные, но общая канва с пятном в центре и десятком концентрических окружностей в транспортире вполне прослеживалась. Забрал в карман несколько гвоздей и пошел с шаблоном показывать морпехам, как рисовать мишени. Нарисовал пару для себя, в качестве демонстрации.

Нагрузившись сбруей с пистолетами и горстью патронов из оружейки, вернулся на стрельбище. Стрелял неплохо, а главное, с удовольствием. Было несколько непривычно целиться то с одной, то с другой руки, поэтому в левой мишени пули лежали кучнее, а в правой был стыд и позор, хотя тоже относительно кучно.

Пока отстреливал патроны, набежало много любопытствующих из морпехов. На душевном подъеме после стрельбы велел пригласить капралов и принести ящик патронов и пустой ящик под гильзы. Отработали с капралами подход к огневому рубежу. Надо было подойти, надеть сбрую, сделать по одному выстрелу с обоих стволов, подойти к мишеням, пометить попадания крестиком, отойти обратно, сделать еще по выстрелу, почистить оружие ершиками, снять сбрую, пойти к мишеням, свои забрать, свежие повесить. Такую схему наметили после нескольких проб.

Стреляли капралы неважно, все же лидер подразделения необязательно снайпер. Отработав схему, велел всех солдат через нее пропустить, а по мере появления оружия и огневых рубежей использовать по одному рубежу для экипажа и один будет резервным. Потребовал завести лист, где записывать напротив морпеха его результаты. Обещал этот лист проверять постоянно. Потом подумал и велел вывешивать лист в казарме на всеобщее обозрение.

Вспомнив про технику безопасности, добавил, что к мишеням ходить можно только после того, как со всех рубежей отстреляются. Ну, вот теперь вроде все учел. Пусть тренируются, тут им весь комплекс: и зарядитьразрядить, и почистить, и сбрую надеть. Жаль только патронов адски мало на такую толпу. Четыре сотни патронов, это восемь дней работы оружейников! На самом деле с использованием отстрелянных гильз раза в три меньше, но все равно стрельбы не чаще двух раз в неделю. Проведем парутройку стрельб, и особо талантливых буду учить на пятом рубеже. Их к царю и отправлю на показ.

Интерлюдия

Двинский полк

Пятно света металось впереди, вычленяя из темноты зимней ночи натоптанную тропинку привычного патрульного обхода. Под подошвами скрипел свежевыпавший снег, прихваченный морозцем. Масляная лампа неплохо грела одну руку, а вот второй приходилось зябко без меховых рукавиц, да еще Терентий со спины бухтит, горло морозя:

– …не, ты скажи, Данила, верно, что боярин по серебряному поклал за урок стрелецкий?

– Верно, верно, сколь раз уже сказывал. При мне боярин капралам сказывал, что кладет серебряный тому, кто не хуже чем он пальнет. И серебра капралам отсыпал. То не только мне видно было, ты что ж, теперь каждому спрос учинишь?! – Данила хмыкнул в покрытую сосульками бороду, переложил лампу в другую руку и посветил вокруг тропы, разглядывая свежие следы в глубоком снегу. – Глянь лучше, никак опять кого от берега принесло?

Терентий подошел ближе, разглядывая свежий след.

– Да неэ, к берегу ктото шел, аккурат к тропе через Двину. Уж седмицу никого у корабля не ловили. Эх…

Терентий разочарованно ухнул, похлопывая рукавицами и, видимо, вспоминая веселье, когда прошлым прознатчикам бока наминал.

Данила посветил еще на глубокие лунки следов, тянущихся к берегу и теряющихся в ночи.

– Все одно капралу сказывать надобно. Боярин строго заповедал – об всем сказывать, что узрим.

Терентий дружески хлопнул напарника по спине:

– Идем уж, скажем, с нас не убудет. Ты мне иное ответствуй, неужто так просто серебряный дадут?

Патрульная пара вновь заскрипела снегом по тропе, окутываясь паром дыхания.

– Скажешь то ж «просто»! Не видал ты, как боярин из пистолей садил, да еще не отворачивался при пальбе, как стрельцы, а двумя глазами пули провожая. Мнится мне, чтоб то серебро получить, душу запродать потребно будет.

Данилу передернуло от собственных слов, но перед его глазами так и стояли столбы с бумажками, где проклевывались все новые и новые дыры. Продал боярин душу аль нет, но палит он знатно.

– Ну, ты, Данил, не наговаривай! Вспомни, как батюшка о боярине сказывал! Разве ж так о душепродавце молвили бы? Да и работные наши души в боярине не чают. Справный, говорят, и научил уже многому. Знать, и нас научит. Мне бы серебрушка ох как ко двору пришлась бы. Приглянулись мне в мастерских тутошних гостинцы для матушки да Марфушки…

За разговором о гостинцах и родичах морпехи дошли до поворота тропы, где на вытоптанной площадке возвышался деревянный столб со свешивающимися на цепях железной пластиной и колотушкой. На вершине столба слабо светил масляный фонарь, бросая тусклый круг света на окружающую белизну.

– Терентий, хорош баять! Подлей масла в фонарь лучше, у тебя вроде баклажка была. Я ж пока до мастерской обернусь.

Скрип шагов Данилы стихал, удаляясь к темнеющему зданию очередной мастерской, подсвечиваемой только несколькими узкими оконцами, за которыми желтели фонари цеха и слышался человеческий гомон, перемежаемый грохотом инструмента.

Терентий, продолжая вполголоса рассказывать самому себе про платок, про отрез узорчатый, про справный топор с пилой, возился у фонаря пограничного столба, пытаясь залить масло, не снимая рукавиц. Выходило плохо, и Терентий постепенно переходил с мечтательных слов к более насыщенным.

– Ты чего копаешьсято?!

Вернувшийся Данила выглядел злым, поседевшим чертом. Похоже, из мастерской опять натекло, и тропа стала скользкой, радостно отправляя идущих по ней в окружающие сугробы.

– Дай сюда баклажку и подержи фонарь, теперича ты вперед пойдешь!

Заправив фонари и отряхнувшись под шуточки Терентия, морпехи продолжили обход.

– Ты, Данил, не серчай. Слыхал же, царю гостинцы справляют! Вот и торопятся, до ям грязь не донося. Скажем и о том капралу, как велено, глядишь, в останий раз целее будешь.

Данила отмахнулся, уже отойдя от гневной вспышки, хотя Терентий видеть этого жеста не мог.

– Да ладно, это еще что. Вспомни, как третьего дня с кузни каленое железо во все стороны летело, токмо молиться успевай. Уж и не ведаешь теперь, куды ступить. Там яды всякие, о которых боярин строго предупреждал, тут порох особый, который как затаившаяся змея всегда ужалить норовит, железо кругом, грохот. Не по нраву мне сие.

Терентий даже остановился на тропе.

– Ты иное упомни, о чем преображенец сказывал. Да приложи его сказ о том, как солдаты в Москве живут, на наше бытие. Коли сержанту верить, мы тут как у Христа за пазухой. Едим от пуза, батоги в кадке уже засохли, спим в тепле, одеты, обуты, а ты все на судьбу пеняешь! Грех это, Данила.

Под ногами патрульных опять заскрипела тропа. Затянувшуюся паузу прервал Данила:

– Такто оно так, но чего это ты московитов в пример ставишь, глянь, как стрельцы архангельские да холмогорские живут. Им и работники для прокорму дадены, и работой их не неволят, и от новомодной этой бесовщины они подалее…

Терентий опять остановился, поворачиваясь к напарнику и поднимая фонарь повыше, будто пытаясь углядеть в Даниле нечто, чего раньше не замечал.

– Чего ты прошение тоды сержанту не несешь? Боярин сразу говорил, кому не по нраву будет, неволить не станет. До конца зимы еще выбирать можно. Вона, Тихон с Афоней отказалися и ужо в Холмогорах лямку тянут.

Данила хмыкнул, отводя фонарь от лица.

– Видал Тихона в Холмогорах, когда за мундирами хаживали…

Отворачиваясь, Терентий кивнул.

– Вот и я видал. От добра добра не ищут. Ты как знаешь, а мне тут по нраву.

Под подошвами вновь заскрипел снег. Патруль шел навстречу еще одному пятну света в руках приближающейся второй патрульной пары. Настроение морпехов улучшалось с каждым шагом: что ни говори, но брести вдвоем в ночи боязно, и мысли срамные в голову лезут, а вот встретили друзей, и отлегло.

Продолжение дневника

Еще два дня прошли без напряжения. Позолотил несколько корпусов часов, получилось неплохо. Потом догадался латунь перед золочением травить кислотой. Посмотрел, как мастера чеканят элементы носовой фигуры.

Кузнецы преподнесли мне личное оружие и личную сбрую. Старую амуницию отдавать не стал, пусть будет как рабочая, а то подарочный вариант был белый с золотом, под мой парадный китель. Даже ручки кортиков собрали из костяных пластинок. А нашитые бляшки и украшательства, похоже, делали из латуни и золотили – во как, моментом технологии подхватывают.

Посмотрев на все это, дал указание изготовить такой же комплект для царя, только еще богаче. Мастера прониклись и обещали очень постараться. Забрал у них еще два обычных кортика для повседневной сбруи. Парадную амуницию отложил в сундук к парадному кителю, завернутому в полотно.

Свободными вечерами ходил в повседневной сбруе, выхватывал то кортики, то пистолеты. Пистолетами пытался прицеливаться и щелкать бойком, кортиками размахивал, понимая, что учиться такому бою надо долго и вдумчиво.

Работы в цехах велись уже чуть ли не круглосуточно. Все знали, что готовим большой караван в Москву с товарами и подарками царю. Надо чтоб все было солидно, а товаров много. Разговоры в слободе и деревне крутились теперь только вокруг каравана. Надеюсь, до разбойников эти разговоры не дойдут.

Вечерами Тая упрашивала взять ее с собой в Москву, очень убедительно упрашивала. За время совместной жизни она заметно раскрепостилась и многому от меня набралась. Дневная работа за станком ее не очень изматывала, так как льна у нас было мало, вот она и была активной вечером.

Брать Таю не хотелось, был уверен, что она бросится в ноги царю и попросит снять с меня запреты. Кроме того, еще сам не был уверен, что поеду. Дорога хоть и не очень дальняя, но туда на санях, а обратно уже распутицу застать можем, и добираться будем долго.

Сказав о своих сомнениях Тае, вызвал ее удивление. Не ехать мне получается нельзя, подарки должен вручать лично и отчитываться лично. На мои сомнения о ее целях ответила, что даже в мыслях такого не держала, просто помочь хочет, и что ей без меня теперь жизнь будет не интересна. Плохой синдром, однако.

Но вот ее слова о помощи навели меня на интересные мысли. Войсковое соединение создаю, а службы его обеспечения нет. По дороге питаться в деревнях, может, и не удастся. С этой мыслью на следующий день терзал кузнецов. Принес им чертежи полевой кухни на двух колесах, вместо которых можно полозья поставить, и прицепного склада к кухне тоже на двух колесах. За основу взял сцепку пушки и зарядных ящиков к ней, не раз виденную и в фильмах, и на картинках. Кузнецы поскрипели зубами, но одну штуку обещали сделать. После этого заглянул в деревню, проинспектировал кожевенников и нашел старосту. Порадовал его, что ввожу новую службу при войске для кормежки и прочих хозяйственных надобностей войска. Подойдут вдовы да незамужние женщины, но им придется много пешком ходить и, кроме того, никаких женитьб и детей минимум три года. Староста обещал поговорить с большухами и заверил, что вопрос будет решен.

Задумавшись о караване, додумался кроме кухни тащить с собой маленький кунг типа купе плацкарта, туда и раненых, и обмороженных класть можно, и женщин там повезем. Направился с этим к плотникам. Ничего нового им, оказывается, не сказал, используют такие кунги в этом времени. Меня сразу потыкали носом в недостатки – действительно тяжело получается.

Предложил сделать только каркас и рамы под койки, а остальное затянуть войлоком. Теперь потыкали в возможность промочить все это добро, так как с водостойкими тканями тут было сложно. Велел делать каркасный кунг с откидными койками и обшивать войлоком. Печка у кузнецов еще не была готова, заказал сделать в дополнение небольшую печку для кунга, тоже с железной трубой. Кузнецы только обреченно покивали.

По цехам не пошел. Процесс идет нормально, люди все силы прикладывают, не буду лишний раз их подгонять или нервировать.

На стрельбище сегодня тихо, значит, и туда нет смысла идти. Братьев тоже нет. Ощутил себя полным бездельником. Не понравилось. Стал придумывать себе дело. Придумал мундир для отдела обеспечения, точнее, решил слегка модернизировать морпеховскую форму, заменив штаны длинной юбкой и поменяв эмблему на череп с крестом. Заказал в литейной новый штамп и просил передать на штамповку новых пуговиц и кокард. Что бы еще придумать?

Замечая мой ищущий взгляд, мастера, похоже, начинают прятаться. Пора завязывать с предстартовым мандражом. Решил съездить в Холмогоры, хоть пару дней людям на мозги капать не буду. Решил и сразу уехал, предупредив только Кузьму.

В дороге на санях хорошо расслабляться, проблемы уходят на второй план, а вокруг проплывают пейзажи. В Холмогорах мне ничего по большому счету было не надо. Визит вежливости к архиепископу, мало ли он чегото захочет, заеду к портным, возьму у них сукна на наши бушлаты, может, еще чего на рынке присмотрю. Переночую у стрельцов да неторопливо обратно двинусь.

Разговор с архиепископом вышел серьезный, на этот раз не на богословские темы. Сначала он хвалил мои достижения и прочее. Потом ругал за проповедование безбожия, затем снова хвалил. Так и хотелось спросить фразой из фильма «Деда, ты самто знаешь, чего хочешь?». Общий смысл в итоге уловил. Священник был недоволен, что знания свои не передаю.

На мой удивленный вопрос: «Кто же тогда мастеров на верфи обучает?» – Афанасий только отмахнулся. Свелся разговор к тому, что надо училище в Холмогорах открывать, где моряков учить для кораблей новоманерных да корабелов для строительства таких кораблей. Только вот церковь такая бедная и несчастная, что готова расходы переложить на кого побогаче, да на того, кому грехи большие замаливать надо. Ну надо же, какие прозрачные намеки.

Договорились, что начнем это дело летом, а пока пускай церковь соберет поморов, которые не старые да новоманерным кораблям обучаться хотят. Коль найдет тричетыре десятка желающих, пускай в Вавчугу отправляет, у меня места в казарме есть, там и начну. Афанасий удовлетворенно покивал, сказал, что пара десятков молодцов у него уже есть и он их отправит сразу, а остальных пришлет позже.

Афанасий, конечно, неплохой дедок, но что ему мешало просто сказать, что хочет своих приписных морячков переучить на халяву. Торговаться с церковниками все равно бесполезно, они от бога и всегда правы, однако можно попробовать хоть чтото выцарапать под хорошее настроение. Царский корабль он мне и так благословит, капеллан в войсках пока не нужен… Чего бы такого попросить?

Попросил опытных людей для обучения ножевому бою. Дать нескольких учителей архиепископ то ли пожадничал, то ли действительно не было, но вызванному монаху велено было отвести меня к Демиду и передать ему волю церковную – ехать в Вавчугу.

Демид оказался крепким тридцатилетним стрельцом, немногословным, скупым на движения. Покивав монаху, стрелец пригласил меня в дом, налил и предложил рассказывать, в чем нужда. Попивая квас, вкратце рассказал, что надо сотню абордажников учить ножевому бою, причем, скорее всего, против сабель.

Демид только похмыкал, но кричать, что такое невозможно, не стал. Предложил рассказать поподробнее. Рассказал ему свое видение абордажа, когда сначала все сносится пистолетной стрельбой, а потом бой в упор на ножах. Все, что дальше боя, в упор уничтожать огнем пистолетов. Рассказал и про парные пистолеты, и про парные кортики.

– Ты сам чьих кровей будешь? – неожиданно спросил Демид.

– Русских. А почему спрашиваешь?

– Бой твой мудрен, вот и думаю, из каких земель. А то, что против сабель, скажу, что не каждый мастер ножа против отрока с саблей пойдет, а ты отроков с ножами на сабли удумал. Дрянная это затея.

– Не ножи у них оружие основное, не даю им сабли специально, чтоб не хватались за нее почем зря, а врагов побивали огнем.

– Так, а я тогда зачем?

– Коль ножи им дадены, должны уметь бой вести. А задумал ножи затем, что не всегда громкое оружие уместно, может, надо будет тихо подплыть да бесшумно всех вырезать.

– Интересная у тебя задачка, давненько я отроков не гонял. Возьмука с нами еще Бояна, и мне с кем перевидеться будет, и за сотней отроков пригляд лучше. Как, потянешь еще одного стрельца на прокорм?

– Потяну, коль в общей дружинной избе жить согласны да с отроками за общим столом сидеть.

– Отчего же не пожить, нет в том зазора, согласны. Когда поедем?

– Завтра с утра. Хотел еще по рынку пройтись, дела порешать да на стрелецкий двор устроиться.

– К чему тебе двор стрелецкий, у меня оставайся, вечером втроем посидим, о делах перемолвимся.

– Что ж, принимаю твое предложение с благодарностью. Теперь позволь откланяться до вечера.

После Демида заехал к портным, переговорил с ними о раскройке юбки. Порисовали. На мой взгляд, слишком длинная, но мастера в один голос утверждали, что короче нельзя, это как с голым задом ходить. Все же убивают меня эти моды: полпятки торчит изпод юбки – это уже с голым задом. Мастера сказали, что к утру могут сшить образец. Показал им размеры на пальцах, все же фигуру своей женщины надо знать досконально. Договорился на пару юбок к утру и штуку сукна.

Потом походил по рынку. Холмогоры были все же центральным городом воеводства или губернии, не знаю, как сейчас правильно. Торговля тут шла бойко в любой день. Да и выбор товаров не многим хуже архангельского, а цены так и ниже, пожалуй.

Тем не менее ничего такого, что купить захотелось, в глаза не бросилось. Для дома вроде тоже ничего не надо. Кузьма в Холмогоры ездит регулярно. Зато походил по рынку, как по выставке, поговорил с купцами. Те, кто меня не знал, а таких было много, рассказывали, какой у них есть супертовар, прямо из Вавчуги, не чета заморским, и готовы были отдать за бесценок.

Правда, от их ценников хотелось шарахаться, это сколько же они на наши цены накручивают? Задал вопрос, а как он докажет, что товар из Вавчуги. Купец стал тыкать в меня набором наших же стамесок, посмотри, мол, какая сталь, какая полировка. Тут он прав, после того как завел в цехах пескоструйку, подсмотрев ее у ювелиров, вид товаров стал значительно лучше.

Сунув мне стамеску под нос, купец потыкал в клеймо. Обалдеть, на меня с железа смотрел атакующий орел, очень хорошо прорисованный штрихами. Когда это они клеймо запустить успели?

Посмотрел остальные инструменты, все клейменое. Как это раньше не замечал? Причем, что интересно, ассоциируют это клеймо не с братьями, а с царскими заводами в Вавчуге, братьев просто продавцами считают. Надо обсудить с Бажениными такие коллизии.

Обратил внимание – стало на рынке много чеканных изделий, от домашней утвари до украшений. Все же выпуск листов латуни пошел впрок не только нашему заводу, но и всем мастеровым Поморья.

Вечером хорошо посидели с Демидом и Бояном. Легко с ними было, хоть они оба и много старше меня будут. И водочка хорошо пошла под разговоры. Они мне байки травили о своем боевом пути, в ответ рассказывал случаи из походов, выдавая их за экспедиции и тщательно фильтруя исторические реалии. Потом завели разговоры об отроках и обучении. Много рассказывал, каким вижу будущее этого абордажного полка, говорил и о том, что коль себя покажем пред государем, то дело выльется во много большее, чем сотня отроков.

Мужики кивали то ли одобрительно, то ли наоборот, мол, мечтаймечтай. Подвел разговор к сильно интересующему меня вопросу: а что же вы умеете, мужики, чему обучить можете?

– Ножевымто ухваткам мы твоих отроков обучим, на то нас хватит, – отвечал неторопливо Боян. – Еще и иной справой воевать обучим, а то всяко в бою подобрать взамен выбитого можно. А вот подобраться тихо да похитрому, то не к нам, мы ж стенка на стенку ходим, нам то не надобно. Егеря тебе справного надо, они все как есть лазутчики.

– Во, и я думаю, егеря тебе надо, – продолжил Демид, – да опытного зело, чтоб и со свеями успел переведаться, и не старый, и не при делах ныне.

– Это ты на Сему, что ль, киваешь? – спросил Боян, рассматривая на свет огонька фитиля полупустую стопку, стеклянную, надо бы заметить, богато Демид живет.

– Так на кого ж еще? – усмехнулся Демид. – Как, Александр, не объедим мы тебя втроем? Мошны на три жалованья хватит?

– Демид, я все же государев человек, – ухмыляюсь в ответ. – Ты сомневаешься в царской казне?

– Ну, значит, так и порешим, – улыбается Демид в ответ. – А теперь марш все по лавкам. Завтра на чудеса Вавчуги хочу пораньше посмотреть. Зацепил ты нас, мастер, байками своими. Покойной ночи всем.

Несмотря на непривычное место и сон в одежде, заснул моментом, надо чаще водку от бессонницы принимать.

Утром на заутреню никто не гнал. Демид считал, что всяк верит, как умеет – это еще больше расположило меня к стрельцу. А вот на выход он вытолкал всех совершенно бесцеремонно. На улице мне был задан очень правильный вопрос: как думаю идти в феврале в одном, как стрелец выразился, исподнем?

Форма морпеха действительно не располагала к маршам по морозу. Чтото типа большой плащпалатки с капюшоном из толстого сукна будет в самый раз. Нечто подобное нынче у меня надевают патрульные, пора для всех сделать накидки. Обеспечение накидке водостойкости, как, кстати, и водостойкости фургона, выходит на первый план.

Демид оторвал меня от размышлений, сказав, что пошел к егерю и найдет нас на рынке. Мы с Бояном поехали за сукном на плащи и по дороге забрали юбки от портных. Оговаривать с портными плащпалатку не стал, у меня такая была, брезентовая, с нее выкройки снять – раз плюнуть. А у себя на швейных машинах сошьем быстрее. Так чего время зря терять?

На рынке толкались долго, не ориентировался, куда идти, а Боян делал свои закупки. В итоге дошли до первой попавшейся лавки и скупили все толстое, неокрашенное сукно. Человек на пятнадцать должно хватить, а больше просто не было.

Демьян задерживался. В ожидании его ходили по рядам уже просто так. Найти тут резину не рассчитывал, но все же по сторонам поглядывал, мало ли что на мысль наведет. И ведь навело! Глиняный расписной сервиз навел. Единственное, что было в это время водонепроницаемым из мягкого, – это кожа и глина.

Кожа особо не греет, да и жирно будет такую ораву в кожу одевать. А глина размывается водой. Но! Есть еще масло, с которым глина прекрасно мешается. Раньше так клеенки делали: намешивали глину с маслом, пропитывали ткань и прижигали поверхность, получался водостойкий слой. Может, не особото и гибкий, но пока не попробую, не узнаю. И кстати, фарфора чтото тут не видно, и в Архангельске не припомню. Значит, фарфор еще не сделали. А ведь помнится, что фарфор – это тоже золотое дно. Ура! Нашел чем себя занять до отъезда. Вот только о фарфоре знаю лишь то, что его из белой глины делали и силикаты туда добавляли. Наверняка и еще чтото, но начинать стоит с белой глины.

Горшечник, продававший сервизы, истолковал мою задумчивость желанием купить товар. Пришлось прерывать его расхваливания действительно симпатичного блюда и расспрашивать о белой глине.

Сырье оказалась не таким уж редким, копали белую глину и тут, но лучшей считали глину из Гжельского воеводства, что в тридцати верстах от Москвы. Раньше ее копать запрещали, дозволяя только для нужд аптекарских, а теперь смотрят сквозь пальцы, и глина активно расходится по гончарам. Продать такую глину горшечник мог пару мешков. Сославшись, что у нас дело срочное, уговорил мастера сходить за глиной, мол, на санях быстро туда и обратно.

Мало в понятиях горшечника и моих несколько различалось. Два двухпудовых и твердых до звонкости от мороза мешка у меня бы назвать «мало» язык не повернулся. Насколько дорого он с меня взял, так и не сориентировался, ну да ладно.

Вернулись на рынок и встретились, наконец, с Демидом и еще одним мужичонкой такого же примерно возраста, как Демид. Собралась, похоже, троица друзейприятелей, одними походами мазанных. Демид представил мне Семена. Поздравились, и я предложил больше не задерживаться. Сани тяжелые, дорога не близкая.

Семен покидал свои мешки в сани к нашим мешкам, аккуратно уложил завернутый в тряпицу большой нарезной дульнозарядный штуцер, вызвавший мое любопытство, и мы поехали. Точнее скорее пошли, чем поехали. Но к вечеру были в Вавчуге.

Завез новых инструкторов в казарму, вызвал капралов, представил всех друг другу, капралам наказал выполнять пожелания инструкторов, инструкторам строго наказал не вмешиваться во внутренние дела экипажей, у них для этого капралы есть. Если чтото не нравится, решать вопросы с капралом, если не решили – тогда ко мне. Все покивали, мол, им все понятно.

Предложил капралам договариваться о времени занятий с инструкторами, и пусть они гоняют экипажи сколько смогут. Поинтересовался у капралов, готовы ли завтрашние стрельбы, и на положительный ответ просил без меня не начинать. Инструктора забрали свои пожитки и ушли устраиваться. Осталось завезти глину в формовочный цех, а сукно к ткачам. Пожалуй, один мешок глины у ткачей оставлю – буду пробовать делать клеенку.

Тая встретила красными глазами, плохо, что она так привязалась. Нравится она мне, но ведь придется уходить. Трусливо решил отложить этот вопрос на потом. Развеселил Таю обновкой, сказал, если придется юбка впору, возьму ее в войско.

Мне так кажется, будь юбка на три размера меньше, Тая бы в нее втиснулась. Но с размером угадал, фасон не очень, уж больно длинная, но хоть на закладные складки портных уговорил, чтоб широко шагать можно было. Это уже хорошо.

Молодой девушке все к лицу. Ширинку на юбке сделали, как и у морпехов, но с высоким поясом. Пожалуй, так действительно хорошо. Велел Тае подбирать себе замену у станка и готовиться к обучению новой профессии. Не буду говорить, что все это было принято на ура, и так понятно, что девушке охота нового. Свою радость Тая уже научилась очень ярко выражать.

Утром полежал в постели, пока мои со святого моциона не вернулись. Потом пошли на склад, подбирать Тае остальной комплект. Бушлат, конечно, надо перешивать, ботинки великоваты даже самые маленькие, но с толстой обмоткой будут ничего. Можно было оставить старую Таину обувь, но начал приживлять в армии единообразие, и пусть это видят. Если бы меня спросили зачем, потыкал бы в исторические прецеденты, из которых выходит, что единообразие и единоначалие – одного поля ягоды. В коллективе, имеющем единую форму, лучше с дисциплиной и взаимодействием – факт, с которым сложно спорить.

Проверил на складе коробки с пуговицами и кокардами, новых не нашел, пришлось в штамповку идти. Там набрал Тае пуговиц и кокарду, велел отправляться перешивать одежду.

Сам зашел к ткачам, сказал, что Таю забираю и что у меня для них есть работа. Вывалил свою плащпалатку, указал делать такие, пока сукна хватит. Парусов они два комплекта уже пошили и обликовали, так что особых дел на работе у ткачей быть не могло.

Для опытов отрезал узкую полоску и, крутя в руках, пошел за маслом. По дороге подумал, что прижигать мне ее нечем. Решил заодно в деле утюгов прогресс подвинуть. Завернул к кузнецам, они бодро отчитались, что печи готовы. Велел маленькую печь отдать плотникам, а большую перегнать к казарме под навес. Для них же у меня новый полезный заказ.

На этот раз кузнецы были даже рады. Быстро разрисовал утюг с толстенной подошвой и камерой под угли. Ручку указал из дерева делать, а то не взять его будет. И добавил, что надо мне это изделие уже завтра. Кузнецов теперь уже ничем не удивить. Покивали, один сказал, что и ему в дом такое гоже. На том и расстались.

Дошел до пиломатериалов, отлил масла. Двинулся на эксперименты к ткачам. Глину пришлось разогревать и разминать. Масло перекипятил в олифу и начал добавлять к глине до консистенции жидкой сметаны. Порезал полоску сукна на кусочки и намазал первый. Влил еще олифы, перемешал, помазал второй. Мазал густо, чтоб вся поверхность беловатой стала. Последние кусочки мазал практически полупрозрачным молоком. Скорее олифой, чем глиной. Оставил кусочки сушиться на печке и пошел на стрельбище.

Морпехов гоняли инструкторы, залюбоваться можно было. Но все же огнебой идет в полку как основное оружие. Так что оторвал первый экипаж от занятий с инструкторами и отправил на стрельбище. Семен пошел с нами, не мог егерь пропустить такое.

Стреляли по отработанной схеме. Палили плохо, в белый свет. Даже пули после такой стрельбы, боюсь, не найдем. Прервал стрельбу и указал на явные ошибки. Хоть и не специалист по стрельбе из пистолета, но все же попадал много лучше их, значит, научить чемуто могу.

Учить приходилось после каждого выстрела. Кроме того, сделал зарубку в памяти – дать тренироваться по заряжаниюразряжению оружия. К концу тренировки первого экипажа заметного улучшения не заметил.

Пока менялись экипажи, подошел Семен, его наше оружие заинтересовало. Серию он отстрелял много лучше всех, хоть и похуже меня. Подсказал, что он, нажимая курок, ствол опускает – типичная ошибка на длинном стволе. Семен отстрелял вторую серию, результат стал лучше. Потом отстреливался второй экипаж, как попугай, указывал на одни и те же ошибки, а в промежутках обсуждали с Семеном стрелков. Потом прошли третий и четвертые экипажи. У меня язык отваливался.

Поговорили с Семеном о выборе из этой толпы перспективных стрелков. Он углядел около двадцати кандидатов, мне же больше десяти не виделось. Попросил его переговорить с каждым им намеченным, обсудить их успехи и ошибки, а завтра собрать вместе и пострелять еще.

Напоследок Семен заявил, что штуцер все же лучше. На это ему объяснил, что на палубе и в толкучке со штуцером не развернуться, а дистанция стрельбы не более длины корабля. Про скорость зарядки упомянул. Предложил егерю отлить себе пуль по нашему образцу, то есть с поясками и углублением в донце. Такие пули, объяснял ему, забивать не надо, делай их, чтоб входили свободно, а пороховые газы пулю разожмут, и она войдет в нарезы. Семен этой новой технологией сильно заинтересовался, спросил, где можно перелить пули, чтоб попробовать. Все ему рассказал и отпустил.

Заговорили про формочки к пулям, вспомнил про клеймо, решил к братьям наведаться, но они еще не вернулись. И сержант застрял. А ведь скоро выходить, вотвот февраль начнется. Раз уж дошел до деревни, зашел к кожевенникам, договорился с ними хоть двадцать комплектов сбруи закончить до утра и отвезти на оружейный склад. Зашел к старосте, он отчитался, что пять женщин изъявили желание служить. Пять, наверное, много, трехчетырех достаточно.

Прошлись со старостой по домам, переговорил с каждой. Одну сразу отбраковал – стерва редкостная, зачем мне в соединении склоки. Еще одну отбраковал по противоположной причине, очень уж застенчивая. Остальным велел подходить после заутрени ко мне домой. Поговорим предметно.

Вернулся к себе и увел Таю на чердак отчитываться. Форму она подогнала, получился сильно приталенный бушлат. В боковые швы она вставила клинья, так что и грудь явно обозначилась. Одобрил старания, хотя общий вид мне слегка не нравился, изза этой юбки форма теперь чемто рясу священника напоминала. Но, в конце концов, не все в этой жизни мне должно нравиться. Тая формой осталась очень довольна, значит, буду считать женский вариант мундира удачным. Потом обсудил с Таей задумку про лекарей: хочу иметь с собой сведущего лекаря, чтоб солдат мог пользовать. И собираюсь это ей поручить. Тая не сопротивлялась, только говорила, что не умеет. На что задал закономерный вопрос: а кто умеет? Мы тут все не умеем.

Оказывается, был неправ. Имелись тут и бабкитравницы, и лекари, за границей учившиеся. Но, порассуждав, пришли к выводу: бабка с войском не пойдет, а заграничный лекарь тем более. В свиту царя пойдет запросто, а с рядовыми да по буеракам – не пойдет. Предложил найти бабку, чтоб учила. Предложил просто так. Однако Тая задумалась всерьез. Сказала, что есть у нее дальняя знакомая Миланьябобылиха. Лекарка наследственная, но сильно в летах.

Можно к ней съездить, да сманить, коль удастся. На деньги она не сманится, скажет, старая уже, а вот переехать из хутора в глуши в большое и богатое село может и захотеть. Решил отправить Таю завтра с Кузьмой за бабкой: коль поедет, то уж наверняка со скарбом, а комнатку внизу Тая так и не стала занимать. Поселим туда бабку. Жить в отдельной избе она вряд ли захочет, в избе она и у себя на хуторе могла остаться.

Потом стал рассказывать Тае все, что сам знаю об устройстве человека – скелете, переломах, кровотечении, искусственном дыхании. Большой объем информации, без знания которого удостоверение яхтенного рулевого не получишь. Водители тоже курсы первой помощи проходят, но там на это смотрят сквозь пальцы. А вот неприятности на яхте могут быть в открытом океане, и до спасателей будет полгода на оленях. Так что первая, она же часто и вторая, и все последующие вплоть до последней, помощь может оказать только член экипажа. И думай, брать в экипаж человека, не способного тебя реанимировать, если вдруг сердце остановится, или взять того, кто это умеет. Так что учат яхтсменыдальнобойщики эту дисциплину как одну из важных.

Тая даже дышала через раз. Сразу наверняка не запомнит, буду повторять систематически, а потом и на примерах. А если еще и бабка народных средств подбросит, будет у меня вполне зрелая медслужба.

Утром собрались женщины, попросил Таю переодеться и спуститься к нам. Рассказал задачу: хочу видеть всех солдат кормлеными и здоровыми. Кухни как таковой в казарме нет и не будет, но надо столовую с кухней организовать. Столовую и кухню построим только летом. Сейчас утеплим навес у казармы, там будет продуктовый склад и место для готовки. Печь большую делать не будем, все одно летом разбирать, а готовить будут в походной печи. Кроме того, одну из поварих заберу с собой в Москву вместе с походной кухней. Вторую кухню кузнецам закажу после того, как получу замечания по первой.

И еще, нужен мне лекарь. Один у меня есть, махнул на спустившуюся Таю, но надо минимум двое.

Женщины рассматривали Таю с интересом. Уточняю, что на работу обязательно ходить в такой форме. Из формы выдам все, кроме юбки, сукно для юбки выдам, а шить придется, уж не обессудьте, самим и подгонять тоже самим. Потом пошли вопросы, и проговорили часа два. Надежда нас еще чаем поила с пирогами, так что могли и дольше просидеть. Но Тая поторопила – ей отправляться надо, и беседу закруглил.

Две женщины постарше пошли в повара, ту, что молоденькая, младше Таи, помоему, назначили лекаркой. Она, может, и не очень хотела, но старшим не перечила.

Сходил с дамами на склад, выдал им обмундирование, сукно и ботинки. Выбирали они сами, а меня выгнали на улицу. Показал где что в военном городке и отпустил на пару дней шить и подгонять. А нам пока кухню строить надо. Озадачил этим плотников, сказал, что строение временное и летом будем строить постоянное.

В казарме велел егерю гнать отобранных орлов на стрельбище. Семен привел восемнадцать человек. Догадались прийти со сбруей, принести патроны и мишени. Семен и свой штуцер принес, успел, значит, пули перелить.

Отстреляли серию. Почесал затылок, ну десяток действительно лучшие из всех, а остальныето зачем? Семен объясняет свой выбор тем, что стрелков он чует по повадкам. Решил оставить как есть. Погнал восемнадцать морпехов на склад, выдал каждому персональную сбрую и оружие. Сказал сдавать сбрую в оружейку после занятий. Привел обратно на стрельбище, дал с пяти рубежей отстрелять всем серию, чтоб к оружию привыкали. Потом построил всех и объяснил, что пойдут в охранение обоза и царю будут свою меткость показывать. Посему жду от них точности, чтоб перед царем не стыдно было. Также добавил, что временно забираю их из экипажей и назначу старшего. Старшим будет тот, кто сегодня лучше всех отстреляется. Стреляем две серии, потом еще две.

Может, конечно, и придираюсь, но в мишени попали все. Хотелось бы видеть больше попаданий в яблочко. Старшего назначил. Вернулись, поставил капралов в известность о временном подразделении и его старшем. Заниматься подразделение будет по своему расписанию, в наряды их не ставить.

Старшему велел отрабатывать сегодня зарядкуразрядку оружия и вытаскивание его из кобуры. Показал, как оба пистолета одной рукой перехватить, чтоб второй зарядить быстро. И как закрыть рывком. Велел отработать до автоматизма, завтра буду проверять. Подошел к Демьяну, попросил гонять новую группу чаще, им через седмицу выходить. И гонять морпехов в полной выкладке. Вроде ничего не забыл. Ушел ставить эксперименты с тканью.

Закончив прижигать сукно, сделал несколько выводов. Один из первых – ничто в мире не совершенно. Некую водонепроницаемую пленку получал, но, вопервых, олифа за сутки высохнуть полностью не успела, а вовторых, сильно прижигать не получалось, сукно гореть начинало. Остановился на предпредпоследнем образце. Покрытие получилось светлосерым и гладким, сохранялось после смятия образца, к ткани пристало очень прочно. Хорошенько поиздевавшись над образцом, утвердил сам себе это соотношение как основное, а для тентов выбрал образец на ступень выше по глине. В этом образце было похуже со смятием, зато гарантированно хорошо с водонепронецаемостью.

Как часто надо будет обновлять пленку, пока непонятно, но на наш поход должно хватить с гарантией. Оторвал от пошива моих ткачих, объяснил, как наносить покрытие и его состав. Померил готовую плащпалатку. Тяжелая, хоть и легче шубы. А в остальном так же привычна, как моя старая брезентовая плащпалатка. Всех похвалил и ушел к плотникам, учить их наносить покрытия на тенты наших кибиток. Судя по их радости, скоро у нас тут все сани будут ездить с тентами.

Прибежал разыскивающий меня Кузьма, доложил, что пришли матросы из Холмогор. Познакомился со всеми, пообщались. Мужики выглядели опытными, в море по полгода в год живущие, артель слаженная, с устоявшимися лидерами и связями. Ничего не стал менять, назвал старшего боцманом и порадовал его, что за свою команду будет нести личную ответственность перед царем. Кратко рассказал, чем будут заниматься, и отвел в эллинг.

Команда была в восхищении. Дав им походить и потрогать наш красавецкорабль, пригласил на беседу корабельного мастера со старшими подмастерьями. Познакомив команду с мастерами, попросил корабелов, пока мы будем в походе, рассказать и показать артельщикам все касательно корабля, в том числе показывать на рисунках, где какой такелаж и как к нему добираться.

Пока было холодно, мачты мы не ставили, для этого пришлось бы крышу эллинга разбирать, так что все пока только теоретически. Боцману велел знать весь корабль до последнего гвоздя, скорее всего, ремонтировать его придется своими силами, если что случится. Потом отвел матросов в казарму. Оторвал морпехов от издевательств инструкторов, построил всех и представил. Известие о том, что это будущая команда всеми любимого «Орла», заочно добавило новичкам уважения. Познакомил боцмана с капралами, велел размещать команду.

Проинспектировал строительство пристройки – плотники обивали столбы навеса необрезной доской с огромными щелями. Не стал лезть с советами, посмотрю на конечный результат. Только порекомендовал им оставить незаколоченным кусочек навеса и выкатить под него кухню, а то стены возведут вокруг нее и потом не вытащить будет.

Ушел в формовой цех, было интересно попробовать делать фарфор. Для начала взял стеклянный бой, который, к сожалению, возникал систематически, и мелко его истолок. Кто не знает, скажу, стекло можно сжечь в обычном костре. Если бросить в огонь бутылку и подождать, пока она раскалится, а потом полить ее водой – от бутылки останется мелкая труха, которая за ночь в костре то ли сгорает, то ли рассыпается на мелкие песчинки, но утром в костре уже ничего нет. Вот таким способом толку стекло: сначала бой положить в горшок – и в печь его; горячее стекло полить водой – оно полопается, а вода испарится; теперь постучать по стеклу колотушкой – и будет стеклянная пудра. Вспоминая прозрачную тонкость фарфора, решил, что для такого изделия надо молоть, чтоб совсем мелкая пыль была.

Вот и развлекался нагреванием, поливанием водой и толчением. Когда разбавленная водой стеклянная пыль дала однородную, сметанообразную массу, решил, что хватит. Долил водой, начал промывать. Оставил отстаиваться, занялся глиной. Ее так же разбавил водой, начал промывать. Часть глины убежала с промывкой. Надо чтото придумывать с этими потерями. Привлек к делу самого талантливого, на мой взгляд, гончара из тех мастеров, что у меня работали. Показывал ему все этапы и пояснял, как и почему. Потом обсуждали с ним формы. Указал ему сделать гипсовые формы, используя наши латунные изделия.

Следует сказать, что посуду из латуни мы стали штамповать давно, практически сразу как сделали станок и отлили штампы на все случаи жизни. Вот покупали у нас ее плохо – дорого получалось. Дело сдвинулось после того, как стали золотить. Вот золотую посуду уже начали брать.

Гипс хорош тем, что формы из него получаются гладенькими, одно удовольствие. Запас гипса для формовочного цеха был под моим личным контролем, так как его было мало. Но для фарфора гипсовые формы особо хороши, поскольку гипс всасывает воду из глиняной массы, подсушивая ее, и можно делать очень тонкостенные изделия.

Пока изготавливали формы, начал мешать глину со стеклом. Брал равными долями и тщательно перемешивал. Точно так же месят тесто – помял, раскатал, опять помял. Пока форм не было, развлекался с тестом и думал, как все это автоматизировать.

Когда принесли гипсовые матрицы с пуансонами, сделали первые пробы. Оставили изделия подсушиваться прямо в формах на приступке печи, пошли курить и обсуждать. Сам я не был уверен, что правильно все делаю, говорил, что с составами надо экспериментировать, возможно, надо другие компоненты добавлять, но главное – это мелкий помол и тщательное перемешивание. Песок мы так мелко, как стекло, не помелем, значит, надо чтото кристаллическое, чтобы перепадом температур его рвать можно было – из прозрачного только кварц и слюда на ум приходят, их тоже надо попробовать. Хотя, с другой стороны, тот же кварцевый песок у меня в составе стекла, зачем мне еще?

Затем вытащили наши заготовки из форм и оставили сушиться. Формам тоже надо сушиться, чтоб следующую партию принять. И тут надо сушильный агрегат придумывать.

Так как провозились до вечера, отложил продолжение на следующий день и вернулся домой – смотреть на травницу.

Бабка оказалась действительно очень старой, мирной и домашней. Мои опасения, что попадется брюзга, которой все не так, к счастью, не оправдались. Со временем бабка стала душой нашего дома. Теперь посиделки в гостиной стали неотъемлемым атрибутом наших вечеров. В тот первый вечер, застав всю нашу компанию вместе с Миланьей за чаепитием с потреблением пирогов, порадовался идиллической картине и, присоединившись, перешел сразу к делам.

Подробно расписал Миланье, чего от нее хочу, и спросил, чего хочет она. Замахав на меня руками, бабка отнекивалась от всех благ и утверждала, что передача накопленных знаний для нее в удовольствие, а жить в нашей теплой компании радость. Тогда стал ей рассказывать, что сам немного знаю лекарство, полевое и травматическое, но там, где меня учили, все названия другие, и как называются отвары и травы, из которых они состоят, мне неведомо. Предложил, что буду рассказывать Тае то, что знаю, а бабка будет слушать и добавлять, что знает она.

Первый день просто рассказываем и обдумываем, на второй рассказываем еще раз с уточнениями, которые вспомнились, а Тая записывает. Тая потупилась, пишет она плохо и медленно. Среди нас этим, кроме меня, никто не блистал – но у меня и так дел полно. Решили позвать писца из деревни на наши посиделки. Велел Тае, чтоб зашла за своей новой сотрудницей, не повторять же два раза.

Первый раунд предложил начать прямо сейчас. И до поздней ночи излагал все, что помню из медицины, начиная от скелета, даже смешной скелет нарисовал, лихорадочно прощупывая на себе ребра и вспоминая их количество, а также щупая ноги и руки, вспоминая, где двойные кости, а где одинарные. Названия костей знал не все и только их бытовые имена, типа бедро, таз, голень и так далее. На латыни говорить пускай другого специалиста ищут.

Для полевого медика и моих знаний должно хватить. Рисовал схему сустава, объясняя вывихи и их вправление. Пояснял открытые и закрытые переломы и необходимость лубков и обездвиживания. Чем грозят переломы ребер. От этого перешел к системе дыхания и много говорил про легкие и про то, как мы дышим. Особенно что делать, если поврежденная грудина теряет внутренний вакуум.

Про разряжение пришлось объяснять довольно долго и на примерах. От легких перешел к кровеносной системе и нарисовал не менее смешного человечка со схемой кровотока, которая у меня получилась больно уж куцей, ну, не помню точно, что у нас, где и в каком количестве. Зато наложение жгута и что при этом происходит обсудили очень подробно. Если комуто покажется смешным наложение жгута на шею, то он просто не видел, как из шейной артерии друга, распоротой взбесившимся гиком, хлещет жизнь, и на остановку этого фонтана у тебя только секунды. Еще как накладывают жгут на шею! Бывает даже сначала просто петлю накидывают и затягивают, и только потом накладывают нормальный жгут через подмышку или поднятую руку, смотря где не повезло порвать шею. Так что жгут в полевых условиях спасает жизни чаще, чем чтолибо другое.

Обсудили непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Взорвался от муссирования слова «неприлично». Нет у медиков неприличного! Неприлично сидеть над умирающим и ничего не делать. Если уж так неприлично дыхание рот в рот делать – тряпочку на губы положи, а девичью грудь лапать, надеюсь, не придется – мужики в основном вокруг будут.

Потом обсуждали пищеварение. Вот тут плавал. Рассказал в общем про почки с мочевым пузырем, про печень, желудок и кишечник – что для чего. Про чистку активированным углем, за неимением которого – просто хорошим березовым углем. По верхам упомянул проблемы при ранах живота с занесением грязи.

Рассказал, что кроме видимой нами живности, комаров, мошки и подобной мелочи летают по свету еще более мелкие твари, такие мелкие, что глазом не видно, но их много больше, чем мошки. Назвал их микробами. Кожа их внутрь не пускает, но если хоть малейшая дырочка в ней будет, микробы залезают внутрь и начинают там гадить, отчего ранки загнивают. Чтоб такого не было, надо рану чистить и промывать снадобьями, которые микробов убивают, класть на рану чистую тряпицу и крепко приматывать, чтоб снаружи никто не залез.

А если рана большая, ее надо промыть и зашить ниткой с иголкой. И нитку, и иголку тоже надо промывать, например, в несколько раз перегнанном и очищенном самогоне или водке. Нет, в рану лить водку нельзя, только в самых крайних случаях – она не только микробов убьет, но и живое мясо вокруг раны. Вот вокруг раны протереть обязательно. И любой нож или еще чтолибо втыкаемое в тело надо над огнем поводить и в спирте промыть. Грязными руками тоже в рану не лезть, помыть руки мылом и протереть спиртом.

Бабка слушала очень внимательно и практически на каждый постулат давала кучу растений и способов их приготовления. Тут были щавель, калина, черника, шиповник, пастушья сумка, кедр, мох. Конечно же подорожник, тысячелистник, многое иное при разных внутренних и наружных кровотечениях. Окопник, липа, осока болотная, зверобой, ромашка с клевером, шалфей и бесконечный ряд названий, включающих даже часть продуктов питания: чеснок, петрушку, сырое мясо от укусов, капусту, прикладываемую листами, яблоки, морковку, малину, крыжовник, свеклу, прикладываемую при зубной боли, лук, коноплю.

Становится понятно, чего они тут так мало болеют. Едят одни лекарства и на лекарствах спят – наши тюфяки набивали травами, а не соломой, как раньше думал. Способы сбора трав тоже были не ведьмиными, типа «лунной ночью на кладбище голой», а вполне тривиальные, например, с такогото по такоето брать только корень, ломать на мелкие кусочки, сушить на ветру под навесом от солнца и дождя, свойства сохраняет два года.

А вот в способах приготовления и составах смесей можно запутаться сразу. Тот же подорожник, например. Я думал, что он для прикладывания к ране, но оказалось, что это только вершинка айсберга. Семена подорожника используют при дизентерии, при поносах, язвах желудка и кишок, при диабете, при бесплодии женском и мужском. Корни подорожника употребляют при мигренях, язвах, для стабилизации менструального цикла. Из сушеных листьев делают отвары, сок выжимают и хранят в смеси со спиртом или медом. Принимают по однойдве столовые ложки минут за пятнадцать до еды. И до всего этого дошли, не зная устройства организма, не говоря уже про биохимию!

Даже сосна не была обойдена вниманием: сосновую и еловую смолы – живицы применяли, особенно в смеси с пчелиным воском, во многих мазях, от просто разогревающих до ранозаживляющих. Порошком живицы присыпали трещины на губах и слизистых, прикладывали к фурункулам, обеспечивая немедленное обезболивание и быстрое заживление. Молодые побеги сосны заваривали как ванны от радикулита, а если из них выгонять сок с помощью сахара, то он помогал при туберкулезе, воспалении легких, бронхитах, астме, принимали внутрь по две столовые ложки утром. А сосновые почки заваривали и делали ингаляции. Про сосновый скипидар даже не упоминаю.

Крапиву вообще употребляли от всего – от ран до геморроя. Одуванчика надо было есть по десять стебельков в день в течение трех недель, что очищало организм и убивало большинство мелких болячек.

Тут, чувствую, Тая надолго застрянет. Наговорившись до хрипоты, решаю прерваться. Прошу бабку подумать над десятком трав, которые помогут при большинстве заболеваний и будут самыми сильными, а также которые можно носить с собой в пакетиках, и завтра, по окончании нашего утреннего занятия, надиктовать писарю каждую травку из этого списка – от чего помогает, как заготавливать и как применять. Это будет короткий список первой помощи.

На вопрос, все ли бабушка поняла, она только усмехнулась, мол, не один я такой умный, есть такой список уже давнымдавно, только в нем две дюжины трав.

Это не могло не радовать, пусть будут две дюжины. Но все равно просил надиктовать по каждой травке из этих дюжин рецепты максимально подробно. А писарь пускай перепишет список в нескольких экземплярах.

Утро выдалось тяжелое. Писарь оказался немолодым и неторопливым, мысли очень тяжело выстраивались стройной системой. С трудом дотянул до обеда, после которого оставил бабку и Таю с новенькой мучить писаря и друг друга дальше, а сам занялся делами.

Пострелял на стрельбище с отобранными морпехами, проверил, как дела в казармах, велел строителям пристройки делать внутри перегородку и две двери для санчасти и кухни, печь делать общую на обе комнаты. Будет немного тесно, но нет у меня других помещений посреди зимы.

До гончара дошел к вечеру, тот уже извелся ожиданием. Но времени зря не терял, а месил по нашему рецепту новую закладку. Засунули в обжиговую печь первую тарелку, обожгли, получилось нечто похожее на фарфор, но пористое. Подождав, пока остывает, засунули в печь все оставшиеся заготовки. Остывшую, окунули в сильно разведенный раствор нашего теста. Поставили подсушиваться и начали вытаскивать остальные заготовки из печи.

Все же это не фарфор. Надо попробовать печь разогреть сильнее. Искупали остывшие образцы в жидком тесте, а подсохшие образцы сунули обратно в печь и запустили поддув.

Хорошая все же у меня печь получилась. Тарелка расплавилась и свесила уши краев до самого противня. Надо температуру пониже. А вот градусника и плавной регулировки у меня нет. Попробую в новой партии поставить индикатор.

Выставил одну из подсохших тарелок на противень и поставил рядом кусок медной проволоки. Опять раскочегарили печь поддувом, а как медь начала плавиться, так поддув отключили – тарелка устояла. Вытащили один противень, на его место поставили другой с остатками нашего творчества. Разогрев опять остановили по плавлению меди.

Вот кручу в руках чашку. Стенка тонкая, под ногтем звенит, на свету – просвечивает. Отнес на мороз, нагрел кипятку и вылил в кружку. Не лопнула. Не знаю, фарфор – не фарфор. Получилась технологичная посуда. Дал добро горшечнику на небольшую партию, пока не кончится мешок глины. Велел ему сделать деревянный сушильный шкаф, остальное – потом.

Порекомендовал еще несколько крупных посудин в комплект. Горшечник предложил тарелки красить или раскрашивать перед вторым обжигом, перед тем как окунать. Разрешил делать, как он сочтет нужным. Но просил хоть один комплект сделать для показа царю, а лучше несколько парадных комплектов.

Тема фарфора мне была малоинтересна, только если с коммерческой точки зрения. При речи о царе горшечник весь затрясся, говорил, что не готов к такой чести, на что я резонно ему возразил, что неделя на подготовку у него есть. Немного подумав, не отпуская мой рукав, за который гончар ухватился, пока возражал, мастер спросил, можно ли золотить фарфор. Это было уже интереснее. Потащил гончара к гальваникам со словами: «Сейчас узнаем».

Понятное дело, фарфор гальванизировать бесполезно. Но хлорное золото, в отличие от обычного, можно растворять в воде или спирте, а вот спиртовую золотую краску, да с горячей обработкой, чтоб хлор ушел, а золото осталось, можно попробовать. Показав гончару, где что брать, как разводить и наносить, пожелал творческих успехов и наконец отбыл домой.

Оставшаяся неделя, мысленно отведенная мной для старта обоза, прошла очень бурно. Меня опять начали рвать на части, вися сразу по несколько человек над душой. Отобранные морпехи стреляли лучше, перенес им мишени чуть дальше прицельной дистанции, принятой у Петра для фузилеров, то есть гладкоствольных ружей, бивших на примерно сто метров. Попасть стало действительно сложно, даже мне. Но отборным сказал, кто не уложит через три дня все пули в мишень, необязательно в центр, тот с нами не едет. Стрелять дал команду два раза в день, а у остальных морпехов стрельбы отменил, надо было запасать патроны.

Познакомил морпехов с их новой службой обеспечения, состоящей пока из четырех женщин, заодно заселив их работать в пристройку. Морпехам наказал защищать свою службу обеспечения и в жизни, и особенно в бою, так как оружия у этих служащих нет и не будет.

Если кто из морпехов женщин обидит словом или делом, буду расстреливать лично или поручу капралам. Проняло основательно, ухмылочки исчезли, никто не усомнился, что имею на это право. Поварихи жаловались на походную печь. Пришлось срочно делать печке второй, внешний кожух и засыпать между стенками песок, а потом еще и войлоком, пропитанным глиной, оборачивать. Заказали вторую печь уже сильно модернизированной, но получалась она тяжелее.

Моряки пропитались в казармах духом морпехов и требовали с меня форму. Плюнул и выдал им форму морпехов, с новым штампом, якорем на пуговицах и кокардой. Боцман мне нравился все больше, грамотный и тертый морем мужик стал заходить к нам вечерами, и мы долго разговаривали. Поскольку он не был моим подчиненным, неудобств такие отношения не вызывали.

С утра из меня выдавливали познания мои лекарки, днем они их перерабатывали и записывали. Собирали по деревне сушеные травы и заваривали свои зелья. Дом пропитался запахом трав до подвала. Надо летом первым делом строить им медпункт.

Все цеха соревновались, кто диковиннее и изощреннее подарки царю сделает. Ткачихи требовали позолотить им нить. Прикинул, что кроме нагревания, а это для нити неприемлемо, восстановить золото из хлорида прямо на нить можно было бы водородом, которого точно нет. Или есть другая метода? Надо долго экспериментировать, а сейчас не до этого. Объяснил ткачихам, что пока не могу. Тогда они стали требовать сделать новый программный ролик для станка под их рисунок ткани. Взял рисунок, обалдел от их хотелок и обещал вечером подумать.

Думали с Таей полночи. Чуть упростив рисунок, набросал эскиз расположения шпеньков, но барабан надо в два раза больше. Заказал литейщикам, сам до обеда переделывал станок, чтоб мог работать с программным барабаном любого диаметра.

Пока занимался текстильщиками, ударила мысль, что ночевать в дороге нам будет негде. Срочно нужно шить шатры, желательно из толстого сукна, которого у нас мало. Надо останавливать пошив плащпалаток и сшить хотя бы три шатра. На худой конец два. Порадую новой срочной работой моих текстильщиц.

Даже корабелы подключились всей верфью к изготовлению подарков. Сделали метровый макет «Орла». Делали так тщательно и такой толпой, что на макете имелись даже глиняные матросики на снастях, уж не говорю про надутые паруса и позолоченную носовую фигуру. Инструментальщики изготовили по моим эскизам несколько раскрывающихся многоярусных инструментальных ящиков, с инструментом, понятное дело. Коловорот давно заменили дрелью с цапфовым патроном, и наборы сверл стали с круглым хвостовиком. Надфили и напильники, наборы стамесок и зубил, молотки цельнометаллические с гвоздодером, пилы и лобзики, топоры и топорики, кусачки, плоскогубцы, струбцины, тисочки, наборы измерительного инструмента, правда, в метрической системе. Даже рулетку скопировали, но без возвратной пружины, скручивать измерительную ленту надо было ручкой.

Такой объем инструмента делал набор неподъемным, но мастеров это не волновало, и они впихивали туда все больше и больше. В итоге предложил сделать на наборе колесики и ручку. А также изготовить несколько наборов по направлениям, с разным составом инструмента, но переносные вручную. Мастера, потренировавшись на обычных наборах, взялись за царский. Старался им не мешать, однако предупредил, что все финтифлюшки, мешающие работать с инструментом, царь не одобрит.

Оружейники с кожевенниками расстарались и сделали не оружие со сбруей, а произведение искусства с гравировкой, травлением и золочением. Велел изготовить еще повседневный комплект государю, красивый, но менее броский.

Приехал из Холмогор Афанасий, проверить, как тут его морячки, да на корабль посмотреть, да на завод. Повел его на верфь, зная, какое впечатление «Орел» производит. Водил архиепископа со свитой в казармы, показывал, как стреляют, да как у меня кухня с лекарской устроены. Водил по цехам, показывал царские подарки. Уж на что дедок был со мной строг, но тут и он проникся. Собрал народ на молебен, возносил мне всякие благословения. Потом велел без его посылки к царю не уезжать, соберет мне ее за несколько дней и пришлет.

Озвучил архиепископу мысль, что в Холмогорах есть портные, которые нам форму шьют, да обувщики. Было бы здорово, если бы они для царя образец нашей формы изготовили. Отличный подарок! Только надо и белую парадную, и черную повседневную форму подготовить. А пуговицы и кокарду для государя тут сделаем и пришьем. Афанасий идеей остался доволен, потом спросил, отчего на мне формы нет.

Почему, почему – некогда мне было подбирать да подгонять, да и необязательно мне, вроде как должность у меня гражданская. Архиепископ уехал, велел без подарков от него обоз не отправлять. Убил изза Афанасия целый день.

Вернулся сержант. Быстренько загрузил его строевой для отобранных оболтусов, чтоб были как на параде. Результатами его изысканий не интересовался, пускай сам царю докладывает. Братья вернулись еще через день и развили бурную деятельность по подготовке обоза. Кроме подарков царю, которые не одни сани займут, вывозили все, что есть на складах, подчистую. Вереница саней будет штук сорок.

Поговорил с братьями о клейме. Они заверили, что сами так решили и всем говорили, будто это клеймо государева мастера Александра. Кроме того, порадовали меня финансовым состоянием – теперь становлюсь одним из богатых буратин Архангелогородской купеческой сотни. А то уже думал о банкротстве с этими государевыми заказами, ведь за сырье и премии платил из своего кармана.

Расстарались все. Ткачихи сделали рулон ткани, которой можно что угодно украсить, вплели несколько разноцветных нитей в основу и, подчеркивая узоры, меняли по определенной схеме кожухи с цветными нитками. Уток как систему нитей – надо будет добавить такую функцию в программный барабан. Сделать еще один ряд шпеньков на барабане и управлять выкидыванием футляров с нитями утка из разных направляющих.

Даже нелюбимый мной ювелир расстарался, часы носить на руке можно было только в окружении взвода охраны. Чтото от этого богатства меня опасюки берут, повезем товара и ценностей, наверное, на сотню тысяч рублей под охраной восемнадцати морпехов – считай тридцать шесть пуль в залпе, не так уж и много. Буду думать.

Но думать не пришлось. Архиепископ прислал еще двое саней с возницами и сотню стрельцов для охраны, которые проводят нас до Москвы. В санях были холмогорские промыслы и четыре комплекта формы повседневной и парадной – мне и Петру. Мерки, видимо, Афанасий давал, видел он нас часто, а глаз у него цепкий.

Только вот про пуговицы и кокарды у меня из памяти вылетело. Лихорадочно заказал штампы для царя, понятное дело с двуглавыми орлами на пуговицах и кокарде – делать, золотить и пришивать.

Задумался, что же для себя выбрать, потом усмехнулся, за меня уже все выбрали. Заказал штамп с орлом и такую же кокарду. Золотить не стал, вдруг Петр обидится такой мелочью после стольких трудов.

Задержала нас моя забывчивость еще на два дня. Наутро третьего тронулись – почти полсотни саней с возницами, наш кунглазарет с полевой кухней, сотня стрельцов да восемнадцать морпехов, все же выполнивших мое условие со стрельбой.

С нами шли сержант, Тая и одна из поварих. В последний момент решили идти егерь и боцман. Компания подобралась веселая. Плащпалаток хватило не всем нашим, зато было три шатра и три маленькие печки для них.

Меня почемуто считали главой этого сборища, так что и тут не удалось отдохнуть от предстартовой суеты, опять решать вопросы: как пойдем, да где встанем, да на что жить будем… Благо денег взял с собой с запасом.

Наша полевая кухня, не рассчитанная на такую толпу, работала в несколько смен. Пришлось осаживать стрельцов, которые уже обладали всеми свойствами чиновников моего времени, то есть ленью, надменностью, нахрапистостью и жадностью. Чтоб не возникало впредь такой необходимости, провел учения морпехам, со стрельбами двумя непрерывными сериями без чистки оружия. Скорострельность и точность произвели на всех впечатление, конфликтов больше не возникало. Но патронов было жалко. Не так их у нас с собой много, считай, по сорок патронов на ствол, ну плюс еще штуцер егеря, хотя это уже капля в море. А патроны выгребли все.

Путь был долог и скучен – города и села, засыпанные снегом и курящие столбами дымов, торговые тракты, рыхлые и загаженные лошадьми. Конные разъезды, постоянно крутящиеся поблизости – то ли государевы, то ли разбойные. Несколько раз понадобился лазарет и новые знания Таи. Вышло очень хорошо. Теперь о лазарете в войсках начнут сплетничать и шушукаться. Да и есть отчего, очень серьезная рваная рана возницы, попавшего под сани, со множественными переломами ног – такое тут гарантированно оставляет инвалидом, а Тая вытянула. Возница теперь ехал в лазарете и всем заходящим рассказывал, какая у морпехов лекарка опытная и как у них лечение обустроено. Такие разговоры были мне на руку, и они всячески подогревались.

В крупные города старался не заходить или проезжать их насквозь сразу: местные власти могли от разбойников мало чем отличаться, а вот войсками от них уже не отбиться будет. Предпочитал не рисковать. На привалах собирал морпехов на учебу, в дороге они у меня на санях сидели по всему протяжению обоза. Запасы предпочитал пополнять в небольших деревнях. Может, поэтому и доехали без приключений, что меня искренне обрадовало.

Москва встретила нас тремя рядами крепостных стен и снежной круговертью. У Неглинных ворот простились со стрельцами, они, считай, сдали нас с рук на руки стрельцам московским. Москву нынешнюю не знал совершенно, да и Москву своего времени знал очень плохо. Впечатления Москва не производила, может, потому, что метель закрывала общий вид. Ближний вид был обычен. Низкие одно, двух, совсем редко трехэтажные деревянные домики за первой стеной. Большие амбары и глухие подворья. Усмехаюсь: как была Москва к приезжим неприветлива, так и осталась. Но смешки смешками, а такую прорву народа и телег кудато надо девать. Братья дали мне план, куда двигаться в Москве, стараюсь его придерживаться.

Остановились на большом купеческом подворье, заняв двор целиком санями. Распрягали лошадей и кантовали сани вручную, устанавливая их сплошным помостом. Судя по спорой работе возниц, такой подход тут был постоянным. Несколько лошадей и возниц остались с нами, большинство ушло обратно за стены в пригород, там с таким табуном было проще, чем в городе. Привычно поставили шатры и тут же начали их протапливать. Затопили кухню. Обычные бивачные хлопоты.

Купец, у которого мы остановились, зазвал меня на ужин, звать когото еще он не посчитал нужным. Поэтому ужин был краткий и деловой, поели, потом посидели в кабинете и решили с грузами, купец не забыл стрясти с меня денег за постой каравана, который привез ему товары. Жмот.

Не стал торговаться, отсчитал ему плату, стало противно, поспешил на свежий воздух. Посидел с девушками и больным в передвижном лазарете, поговорили ни о чем. Неприятное чувство не проходило. Прошелся по шатрам, велел выставить караулы у саней и не снимать их до полной разгрузки каравана. Один пост поставил у саней с подарками государю, второй – у лазарета и шатров. Сам завалился спать в центральном шатре. Всю ночь просыпался на смену караулов. Нервы совсем не к черту, так плохо ни на одной стоянке не ночевал.

С утра началась разгрузка телег и распихивание их содержимого по амбарам работниками купца. Закончили только к вечеру, после чего с главным приказчиком прошел к купцу и настоял, чтоб он подписал каждый лист описи. Мужик еще и отнекивался. Очень гнилой тип, как, интересно, братья с него деньги получить собираются?

И тут меня стукнула мысль. Велел приказчику писать письмо о получении груза на всю сумму описи. Купцу указал написать, что товар он получил полностью и деньги за него обязуется отдать в течение месяца в полном объеме. Купец уперся рогом, что такого он подписывать не будет и не голытьбе всякой ему указывать. Сходил в лазарет, где хранил свои личные бумаги и чертежи для Петра, принес купцу лист государя и попросил еще раз сказать, кого он назвал голытьбой, и не собирается ли он воровство товара учинить?

Купец согласился все подписать, но меня уже понесло – лист был порван и срок выплаты установлен в три дня. На четвертый день обещал оформить купцу путь в острог за разграбление товаров купцов, которым благоволит государь, и обман государева человека. Вот и пригодилась первый раз понастоящему грамота Петра. Подворье вокруг нас теперь на цыпочках ходило.

Не дождавшись и на следующее утро вызова к государю, несмотря на то что сержант ушел в Кремль еще в первый день, отправил Семена разузнать, как дела. Вернулся тот быстро. Государя нет в городе, но ожидают со дня на день.

Вызов к Петру последовал только на пятый день нашего пребывания в Москве. Зашел к купцу, сообщил, что нас вызывает к себе царь, и поинтересовался: пора мне жалобу писать или как? Купец рухнул на колени и начал причитать о своей бедности, но верилось ему с трудом, так как каждый день приезжали сани и разбирали товар из амбаров. Более двух третей разобрали уже точно, а с приезжающими купцами не забывал вести беседы и был в курсе того бешеного барыша, который купчик на нас наваривает.

Говорил с купцами с дальним прицелом, с некоторыми очень дельные разговоры получились, не за того купца братья в Москве зацепились, но это дело поправимое. С двумя купчинами, так вообще по рукам ударили на новые поставки, да еще и по московским ценам, что чуть не вдвое барыш поднимет.

Печально вздохнул, предложил купцу не ударяться в бега, а дождаться стрельцов, они скоро будут, вышел командовать отправление каравана. Купец решил все же не обострять, и приказчики засновали, вынося мешочки с золотыми червонцами – все мешочки тщательно пересчитывал, обрезанные червонцы откладывал, проверил бы и остальные на качество золота, да нечем было. Однако на вид золото полноценное и цвет подходящий.

Возился долго, уже начал опасаться, что царя ждать заставлю со всеми вытекающими. Подбил итог подсчетов денег, увидел недостачу и пошел к купцу уже очень злой. Первое, о чем купчине поведал, что сейчас меня придут торопить к царю, вот и скажу, изза кого задержка, кто тут государеву человеку палки в колеса вставляет. Показал недостачу и обрезанные червонцы, добавил, что за такой обман наказываю его еще одной суммой, равной недостаче. И хочу получить все немедленно.

Купец хотел было опять права качать, но тут действительно пришли стрельцы. Деньги нашлись немедленно. Стрельцы нас не торопить, а сопроводить пришли, тут, оказывается, принято сначала посылать предупредить – чтоб собраться да напудриться успели, а потом только приходил посыльный и забирал на ковер. Так что сложилось все замечательно.

Выехали со двора на семи санях, лазарете и кухне, остальные сани уже были за городом. Проехали вторую крепостную стену, за ней дома стояли побогаче – приглядываться не стал. Подъехали к третьей стене и въезду в Китайгород, где нас и ждали. Велел морпехам скинуть плащпалатки в сани и построиться впереди. Сам встал во главе. Таким строем перейдя мост через Неглинку, вошли за третью стену.

Китайгород встретил нас шатрами и дымами. Погода стояла морозная и тихая, множество столбов дыма тянулось вверх над огромной площадью. Такое ощущение, что попал в войсковой лагерь. Солдаты маршируют строем, сидят у костров, стоят кучками. Тут же обозы, так же как наш по приезде, составленные оглобля к оглобле. Стоят небольшие ряды пушек, похожих по виду, но даже на глаз заметно, что чуть разных диаметров по стволу. У него тут что? К каждой пушке индивидуальные боеприпасы, что ли? Или мне чудится от волнения?

Стрельцы вели нас все дальше, вдоль крепостной стены самого Московского Кремля, в сторону ворот, выходящих к Москвереке. Прошли массивную четырехугольную Никольскую башню, охранявшую очередной мост через Алевизов ров. Никаких высоких куполов на башне нет, все очень функционально и скупо. В этом плане Москва меня сильно удивила. Никак не ожидал, точнее, не был готов увидеть городкрепость. Три оборонительные стены, утыканные башнями. Кругом стрельцы и солдаты, както недобро зыркающие по сторонам.

Может, от этих времен у москвичей сохранились такие привычки? Ощущение, что завтрапослезавтра город осадят со всех сторон минимум несколько сот тысяч врагов. Ожидал увидеть крупный торговый город, а увидел город, готовящийся к осаде. Кремль моего времени особого впечатления не производил. Этот Кремль – совсем другое дело: возвышаясь над низенькими домиками, шатрами и строениями Красной площади, Кремль виделся боевой машиной, смазанной и готовой к сражению. Стены были тройные, перед рвом высокая стена отделяла площадь от рва, а за рвом еще одна невысокая стена и только потом возвышались стены самого Кремля с башнями. Несколько непривычно видеть Кремль таким боевитым.

Прошли Безымянную башню, которую в XVIII веке назовут Сенатской, и подошли к Спасским воротам. Тут царило оживление. Стрельцы остановили нашу колонну и пошли на доклад к царю. Петр развлекался, гоняя своих любимцев, то ли преображенцев, то ли семеновцев, не разбираюсь в их форме, но судя по царской короне на знаменах, это явно гвардейские полки, правда, имелись ли вообще другие пешие гвардейские полки, был не в курсе.

Хлопнул мысленно себя по лбу, повернулся к старшему над морпехами, приказал развернуть знамя. Вот и стояли мы такие все из себя красивые стройным четырехугольником, сами все в черном, пуговицы блестят и под черным знаменем с серебряным шитьем. На нас стали обращать внимание, откровенно глазея и переговариваясь, пока эта волна шушуканья не докатилась до Петра. Тот обернулся к нам, присмотрелся к знамени и поскакал навстречу. Осмотрел сверху мое воинство, глянул нам за спину на обоз и соскочил с коня.

– Хороши! – потряс он меня за плечи. – Наслышан об успехах твоих. Михайло вчера на докладе только хвалы о тебе нес! А в его устах это дорогого стоит. Ну да ты мне потом все подробно обскажешь. А пока жди, с преображенцами конфузию решаю.

Он уже собрался уходить, взялся за луку седла, но повернулся ко мне:

– А почему ты обоз дорогой, как Михайло говаривал, без охраны вез?

– Государь, охрана обоза за моей спиной стоит. Как можно государев груз и без охраны!

Петр отпустил луку седла и вернулся обратно к строю, оглядел нас более пристально и сразу начал злиться. Ну молодой был, со временем у него с этим стало получше.

– И эту горстку ты кличешь охраной государева каравана?!

А вот теперь остается надеяться, что мои морпехи меня не подведут.

– Да, государь, эта горстка стоит сотни стрельцов в огнебое.

– Тааааак, – потянул Петр, оглядывая строй еще раз. – Врешь, поди.

– Испытай их, государь, пусть делом покажут, а не словами. Вели пару сотен мишеней у стены поставить да сотню любых стрелков по тем мишеням стрелять направить, а потом мы с того же места стрелять будем, и ты рассудишь, кто лучше.

– Так тому и быть. – Петр вернулся к лошади, запрыгнул на нее и, разбирая поводья, продолжил: – Но коль твои оконфузятся, накажу тебя примерно за хвастовство.

Сказав, Петр внимательно посмотрел на меня, спрашивая взглядом, все ли понятно.

– Государь, а коль не оконфузятся?

Петр громко рассмеялся, мгновенные у него смены настроения, однако.

– Награжу, как же иначе, на том стоим.

И Петр поехал к стоящий поодаль свите и выстроенным колоннам солдат. Пока ничего не происходило, решил повысить свои шансы. Для начала велел надеть всем морпехам плащпалатки и сесть на края саней, пусть будут в тепле и не уставшие, это точность стрельбы сильно повысит.

Через некоторое время поднялась суета. Солдаты бегали вдоль стены, устанавливая деревянные палки с примотанными пуками соломы. В принципе неплохие ростовые мишени. Кругов никаких на мишенях нет, значит, пуля попала – мишень упала. Надеюсь, от наших пуль, меньшего, чем у фузей, калибра, эти снопы тоже упадут. Петр толкал речь солдатам, указывая в нашу сторону. Надо и мне провести политинформацию.

– Морпехи, – вещал я, расхаживая вдоль сидящих рядком на санях отборных, – царь дает нам испытание, и мы можем с честью его исполнить! Нам надо стрелять точнее и быстрее гвардейцев, и мы будем первые! В две сотни мишеней сотня солдат с одного раза не попадет, они будут долго перезаряжать, кроме того, ктото наверняка промахнется, так что будет и третий залп. Мы за это время успеем по десятку пуль выстрелить с каждого ствола, посему не беспокойтесь, и главное, не промахивайтесь. Мишени для вас непривычные, цельтесь в середину снопа. Если попадете, сноп упадет… – Увидев, что рота стрелков выходит на огневой рубеж, прервал свое выступление: – А теперь подъем, идем к рубежу, перед выходом на рубеж скидывайте плащи на землю, стреляйте без перерывов и чистки оружия, гильзы бросайте на землю, потом их соберем. Главное для вас – скорость и точность. А теперь построиться!

Подошли к огневому рубежу, расстояние до мишеней чуть меньше, чем на нашем стрельбище. Очень хорошо.

– Как, Александр, готовы твои охраннички? – подъехал на лошади Петр.

– Государь, позволь тебе часовой механизм дать, чтоб время стрельбы точно отсчитывать.

Подошел к стремени Петра, снимая с руки часы на кожаном ремешке и протягивая их Петру. Обычные часы, без наворотов.

– Диковинна вещица, – сказал Петр, забыв о стрельбах. – У кого покупал?

– Сам делал, государь. У меня еще целый обоз диковинных вещиц.

– Ну, коль так, давай к спору вернемся, обоз еще успеем смотреть. Как время меряют твоим механизмом, мне понятно. Ты готов?

– Да, государь, ждем твоей команды.

Петр отъехал к шеренге выстроившихся стрелков. Глядя на часы, скомандовал целиться, потом дал команду палить, и под грохот выстрелов шеренга окуталась клубами дыма. Им же не видно ничего! А ветра нет. Они же теперь будут стрелять не целясь!

После первого залпа упало гораздо меньше мишеней, чем предполагал. Теперь стрелки быстро перезаряжались. А вот скорость их перезарядки, пожалуй, мной недооценена, шустро они второй залп сделали. А мишеней попадало еще меньше, чем от первого залпа.

Завалили стрелки все мишени с семи залпов, не знаю, насколько это хорошо для петровского времени, но по моим меркам почти пять минут стрельбы было расточительством. Мои морпехи заметно расслабились, в их понятиях стрелки тоже возились неприлично долго. Морпехи начали переговариваться, даже смешки послышались. Пришлось на них цыкнуть, не хватало еще царя обидеть.

Петр подъехал довольный и возбужденный:

– Ну как, Александр? Четыре минуты и половина по твоим часам! Способен повторить или не будешь конфузиться?

– Повторять не буду, государь, сделаю лучше.

– Упорствуешь, значит, и в воинах своих не сомневаешься, хоть их и впятеро меньше, да и фузей у них нет. Это хорошо, веселее будет! – Хорошее настроение, к счастью, не покидало Петра. – Какие фузеи предпочтешь? Могу любые выдать, хошь англицкие, хошь тульские.

– Государь, у нас свое оружие и своя техника стрельбы, мы залпами не стреляем. Надо дать только отмашку на первый залп, а дальше морпехи стреляют по готовности.

– Ну, так пусть идут и стреляют! – весело закончил Петр. – Вон мишени уже установили.

Растянул морпехов вдоль рубежа редкой цепью. За нашими спинами громко переговаривалась и даже смеялась свита. Зрелище мы, конечно, представляли менее внушительное, чем плотный строй преображенских стрелков. Вот в нашу сторону и тыкали пальцами, посмеиваясь и предвкушая.

Плевать на них. Вон Михайло у строя преображенцев стоит, он почемуто не смеется, может теперь сравнивать нашу скорострельность и точность с только что отстрелявшимися стрелками. И всем остальным этот урок надо дать. Прошел перед строем, сказал только:

– Не подведите, орлы! – и велел скинуть плащи. Скинули, сделали шаг вперед. Подошел к Петру: – Командуй, государь, как время подойдет.

Петр посмотрел на часы:

– Целься! – Морпехи выдернули пистолеты из кобур, навели на первые цели. – Пали! – дал отмашку Петр и, подняв взгляд от часов, стал с интересом смотреть за стрельбой.

Морпехи превзошли мои самые смелые ожидания. Стреляли просто отлично, правда, и мишени были крупнее. Темп стрельбы взяли максимальный, гильзы сыпались на снег как град. Выстрелы слились в один непрерывный треск. И затихли. Не осталось ни одной мишени. Петр опустил ошарашенный взгляд на часы.

– Менее минуты, – совсем растерянно сказал он.

Морпехи засовывали пистолеты по кобурам и замирали в ожидании команд.

Петр спрыгнул с лошади, взял меня за плечи:

– Молодец, уел! – К Петру возвращалось хорошее настроение. – Но как стреляли! Пойдем, хочу глянуть молодцов твоих да пистоли их диковинные.

Петр дошел до ближайшего к нам из шеренги. Морпех вытянулся еще больше и ел глазами стену перед собой. Все же сержант успел им чтото вдолбить из шагистики. Петр обошел вокруг, посмотрел форму, даже пощупал, кивнул одобрительно. Рассмотрел пуговицы и кокарду. Отошел на шаг назад да вдруг как гаркнет:

– Товсь!

Окрик заставил меня занервничать, черт его знает, что имелось в виду. Но морпехи вытащили оружие и замерли, направив стволы в небо. Однако надо будет найти сержанта и поклониться ему за предусмотрительность. Обучил морпехов командам, которые царь им дать может, да еще переработал под нашу форму и вооружение.

Петр посмотрел вдоль шеренги, остался доволен и, подойдя к первому, забрал у него один пистолет. Покрутил, подошел ко мне:

– Твоей работы пистоль? – На мой утвердительный ответ продолжил: – Показывай!

Показал всю кинематику: как открыть, как извлечь, как зарядить, как закрыть, взводить и целиться. Петр кивнул, махнул стоящим сбоку солдатам, те опрометью бросились ставить мишени. Ставили плотно, царю тут подыгрывали – не попадет в одну, так другая упадет.

Петр крутил в руках патрон.

– Пуля и порох в одном картузе, это не ново. Картуз медный – то новинка, но дорогая и долгая в деле. А запаливать как?

Показал капсюль, объяснил принцип работы, сказал, что такой картуз воды не боится и в дождь стреляет так же, как при ясной погоде. Петр, не дожидаясь, когда с линии огня убегут все солдаты, зарядил пистолет и выстрелил в сторону мишени. Один сноп упал, тот ли, в какой Петр целился, или другой – не суть важно. Протянул мне руку. Быстренько повыдергав из кармашков пояса патроны, высыпал их в руку Петра. Тот выстрелил еще несколько раз, споро перезаряжая. Игрушка ему явно понравилась.

– И много таких выделать можешь?

– Нет, государь, не успел еще больших заводов построить, на них не один год надобен, а пока по три пистоля в день делаю да по пятьдесят картузов к ним.

– Жаль, – искренне огорчился государь, – то справа добрая. А коль людей да припас дам, сможешь больше делать?

– Смогу, государь, но не сразу. Завод новый строить надо. Те, что есть, ни один не подойдет, даже тульские.

– Ладно, после поговорим. – Петр вернул мне пистолет морпеха. – А скажика мне, Александр, как у тебя рука поднялась на царскую гвардию конфуз наводить? И что мне теперь с вами делать?

– Награждать, государь. – Пру нахрапом. – И никакого конфуза не будет, коль один гвардейский полк другому нос утер. Будет просто соревнование гвардии, до которой остальным полкам далеко. Назначь наш полк своей морской гвардией, и не будет никому конфузий. Ну а мы не подведем, ты же видишь, какие орлы растут, а ведь полгода только как в полку!

– О куда заметил! – улыбнулся Петр, но без раздражения. Похоже, мое предложение острого отторжения не вызывало. – Но наградить и правда обещал.

Петр отошел обратно к строю солдат, так и стоящих с задранными к небу стволами. Пройдя за Петром, отдал пистолет морпеху, тот взял и снова замер.

– Стойсь! – резко выкрикнул Петр.

Морпехи сунули пистолеты в кобуры и побежали выстраиваться в две плотные шеренги.

А потом Петр начал их гонять. Строевая подготовка, она во все времена одинаковая, команды только разные. Мне бы ни в жизнь не догадаться, что означают многие команды из выкрикиваемых Петром, пока морпехи их не исполняли. Гонял их царь добротно, ему было весело и интересно, а мне скучно и прохладно. Наконец, наигравшись, царь залез в седло и сверху объявил на всю площадь:

– Сим днем объявляю милостью своей полк Двинской морской пехоты звания гвардейского достойный! И от сего дня повелеваю нести полку звание гвардейского, что длань мою над морями утвердит да чести гвардейцев в баталиях не уронит! Виват, гвардейцы!

Морпехи воодушевленно проорали троекратное «Виват!», слаженно, надо бы заметить. А Петр подъехал ко мне. Предложил показывать, с чем пожаловал.

Крикнул морпехам собирать гильзы, одеваться и возвращаться к обозу, а сам тем временем сопроводил царя к нашим саням. Возницы на санях встали, содрали шапки и низко поклонились. Петр осмотрел сверху вереницу саней, задержал взгляд на кухне, проехал вдоль саней тудаобратно и спрыгнул с седла рядом со мной. Вот интересно, он с лошади не слезает из представительских соображений или ему триста метров пешком пройти лень? Да нет вроде, на Белом море при мне по несколько километров отмахивал.

– Ну, показывай, мастер, диковины свои. – Петр пошел вдоль саней, трогая ящики и заглядывая под пологи.

– Дозволь, государь, диковины в доме показывать и, не изволь гневаться, без глаз иностранных, а то уплывут наши секреты за границу. А пока могу лишь то, что на виду, раскрыть.

– Дозволяю, вечером сегодня и покажешь. Раскрывай, о чем речь вел.

– Вначале позволь сказать, что коечем войску твоему помочь уже ныне могу.

– Вот это дело. Показывай.

– Семен! – кричу вдоль саней.

Подбегает Семен в стрелецком кафтане и со штуцером. Кланяется царю.

– Вот, государь, обычный егерь Семен может из штуцера бить в два раза дальше, чем стрелки с фузеями. А это значит, что враг к тебе еще не подойдет, а ты его косить можешь!

– Эка невидаль, штуцер. Да я их специально не заказываю, бой у него и вправду хорош, но за один выстрел штуцера фузея три сделать может!

– Вот в том и дело. Дозволь, мы тебе покажем, а ты уже сам решишь, быстрее фузея или нет.

Петр кивнул, соглашаясь.

– Семен, покажи государю, как из штуцера стрелять можно. Откуда стрелять будешь?

– Отсюда и смогу, коль государь дозволит.

Ему, конечно, виднее. Характеристиками штуцера не интересовался, но пять сотен метров до мишеней должно быть далеко для столь древнего оружия. А с другой стороны, мы же сейчас собрались скорострельность, а не точность показывать.

– Государь, твои гвардейцы семь залпов за четыре с половиной минуты дали. Посчитай, за сколько егерь со штуцера семь выстрелов даст.

– А и посчитаю, – обрадовался Петр новой затее и вытащил мои часы, которые уже засунул к себе в седельную сумку.

– Не далековато ли, Семен? – подошел к заряжающему штуцер егерю.

– Ты, мастер, не волнуйся. Сейчас мы государя нашего еще раз удивим, негоже мне, ветерану, хуже наших молодцов себя казать.

– Ну, Семен, тогда удиви нас всех, только будешь стрелять – шажок в сторону делай, чтоб дым мишени не закрывал.

Семен только кивнул, молча вскинул штуцер, ожидая команды. Петр, посмотрев на часы, скомандовал начинать серию.

За Семена можно было только радоваться: один выстрел – один труп, и это с пятисот метров из примитивного штуцера. Перезаряжал его Семен не менее лихо и уложил семь выстрелов в четыре минуты. При этом положив семь мишеней с пятисот метров.

Петр был доволен. Мне тоже было приятно, неожиданное хорошее всегда приятнее.

– Вот видишь, государь, штуцер не медленнее фузеи получается. А бьет значительно дальше и точнее.

– Вижу, ну а в чем подвох? – спросил Петр, забирая штуцер у Семена и внимательно его осматривая. – Обычный штуцер, даже не из новых.

– Дело в пулях. Семен, покажи. – И стал объяснять Петру про пули, которые газами в стволе разжимает и которые в ствол заходят свободно. А главное, такие пули можно лить в любых мастерских.

– Вот так, государь, можно прямо сейчас войско усилить. Только не заказывай больше фузей, заказывай только штуцера и старые фузеи на штуцера заменяй. И будет твое войско стрелять в пять раз дальше, чем противник.

Петр покрутил в руках пулю, взял еще одну, тоже осмотрел, забрал обе. Часы не вернул.

– Мастер ты, Александр, сложное простым делать. Эка мелочь пуля, подругому отлитая, а эвон что выходит. И фузеи теперь в утиль сдавать.

– Зачем же в утиль, государь. Прикажи, чтобы в них нарезы сделали, и можно дальше с ними воевать.

– Ну да это мастера пущай думают, сегодня же озабочу, – закруглил Петр эту тему. – Показывай, что еще привез.

– Вот, государь, вещь для войска незаменимая…

Подвожу Петра к полевой кухне. С облучка поднялась наша повариха, еще раз поклонилась царю. Тот смотрел на нее с интересом.

– Что же ты, и баб в войско взял?

– Нет, государь, они только служат при войске, чтоб солдаты нужды не знали. А форма на них такая, потому как всем видно должно быть, что это не просто баба, а служащая нашего полка. А чтоб не спутали, кокарды у них другие, не такие, как у воинов. И оружия у них нет. А служит она при этой кухне, которая в дороге солдат кормит и поит, и может еду на ходу готовить. А главное, все солдаты горячую и свежую еду получают и животом потом не маются, наглотавшись чего ни попадя.

– Эка задумка хорошая! Говори подробнее!

– Дозволь, государь, тебе подробно повариха обскажет, это ее хозяйство, и она его лучше знает.

– А и правда. – Петр повернулся к поварихе. – Нука подь сюды. Говори, как у тебя тут все устроено да как солдат кормишь.

Повариха бойко стала рассказывать царю, где и что, откидывая крышки и лючки, бегая периодически к ящику с припасами и показывая, как там все лежит. Самоустранился умышленно, надо престиж служб поднимать. Глядишь, и пойдут разговоры, что служка Двинского полка с царем беседу вела да рукоделие свое показывала. Совсем иное отношение к вспомогательным войскам сложиться может. Петр с интересом смотрел, и слушал, рассказ о том, как на переходе шли без остановок, только чтоб лошади отдохнули да перекусили, а в это время более двухсот человек с этой кухни горячим питались, очень ему понравился, вызвал вопросы, и повариха снова забегала, показывая, что да как. На этой ноте и решил, что мне пора вмешаться.

– А покормика ты нас, хозяюшка, горячим, – обратился к поварихе. – Чего зря говорить, когда показать можем.

Говорил не просто так, еще утром приказал готовить обеда побольше, да держать горячим, чтоб с солдатами, где на постой встанем, сходиться легче было.

– Отведай, царьбатюшка, обеда нашего, – обратилась повариха к Петру, – не побрезгуй, все готово, и мисы чистые, и ложки к ним.

– Показывай, чем потчуешь. – Петр заинтересовался, вряд ли был голодный, но чего только из любопытства не сделаешь.

Повариха метнулась к ящику, вытащила из посудного отделения стопку мисок, ухватила пачку ложек, вскочила на приступку кухни и, открыв отделение горячего, стала накладывать в две миски парящего варева. Подала с поклоном миску с ложкой царю, а потом и мне. Петр уселся на приступку кухни, попробовал.

– Любо, и в пути так ели?

– Да, государь, и готовили не останавливаясь.

– А сколько, говоришь, за раз ртов кормили?

– Кормили более двухсот, только готовили несколько раз подряд. Кухнято маленькая, но никто не в обиде был – одни на час раньше поели, другие на час позже.

– И то верно, горячим кормиться да бабой правильной сготовленным, тут уж и несколько часов задержки обиды не даст. А за раз сколько?

– Давай сами сейчас и посмотрим, – улыбаюсь Петру. – Котлы полные, да и мириться со стрелками, которые нам уступили, надо… Вот давай их кормить да считать.

Петр вскочил, довольный новой затеей, махнул Меншикову, гарцующему рядом на лошади.

– Гони сюда оконфузившихся преображенцев и сам слезай к нам трапезничать.

Подтянувшиеся солдаты начали толпиться у раздачи. Повариха сноровисто метала варево в миски и отдавала солдатам. Ложки у них, как выяснилось, были свои. Не знаю, как Петр, но мне считать было не интересно. Вопервых, мисок у нас девяносто восемь, было сто, но две в дороге покололи. Надо будет придумать, чем заменить глиняные миски. А вовторых, какая разница сколько?

– Царьбатюшка, – окликнула Петра, ходившего около кухни, повариха, – мисы кончились, а треть котла еще есть.

Петр отдал свою миску, слегка опустошенную, очередному солдату, вскочил на приступку, заглянул в котел. Потыкал в соседнюю крышку:

– Там что?

Повариха отщелкнула замки, откинула крышку:

– Отвар, царьбатюшка, отведай после варева!

Петр сам зачерпнул из котла половником крепкий травяной отвар, куда я велел с утра сахару заморского кинуть. Отхлебнул, еще отхлебнул, выплеснул остатки на снег и бросил половник обратно в котел.

– Знатно своих гвардейцев кормишь, – обратился Петр ко мне, спрыгивая с подножки.

– Твоих гвардейцев, государь. Я только их обучаю да справу делаю.

– То верно. Но делаешь хорошо. Буду у себя такие котлы в войске вводить! Алексашка! – крикнул царь Меншикова. – Гони в кузнечную слободу, привези мастера, поспешай, дело государево! Как думаешь, десятка на полк хватит? – спросил он меня.

Чтоб еще знать, сколько в его полку солдат.

– Десятка хватит на три тысячи солдат, коль они за два захода подойдут, а если за три захода, так и на пять тысяч хватит, а более заходов уже плохо, солдат опять голодным станет, а рядом ктото есть будет.

– Так тому и быть, по десять твоих котлов на полк припишу, а о тебе позже поговорим, но служба твоя мне люба! Показывай еще что есть.

Проведя Петра к кунгу, обвел его рукой:

– Вот, государь, наша передвижная лекарская, чтоб раненых да увечных пользовать да на ноги поднимать. А кого на ноги не поднимем, в ней и везем.

Петр распахнул дверь и шагнул внутрь. В кунге ему было тесновато и тент низкий. Так что, увидев по бокам длинные лавки, Петр сразу сел на одну из них, на второй лежал наш возница, и сидела Тая, перечитывая под масляным фонарем конспекты, которые успели собрать из листочков писца.

При виде царя Тая поднялась и глубоко поклонилась. Мужик на койке чуть не расплакался:

– Прости, царьбатюшка, подняться не могу, прими и мой низкий поклон.

Петр осматривал небольшой кунг с не меньшим интересом, чем печь, за свой дизайн мне можно гордиться. Производит впечатление. Тут и стол, и шкаф с настойками, бинтами и прочими принадлежностями, и светло, и тепло – одним словом, комфортно.

– И чем же тебя сподобило? – обратился Петр к вознице.

– Под сани груженые попал, думал, не жилец. У нас в караване и проще случаи были, да не выживал никто. А вот лекарка ваша морская выходила, говорит, летом сам ходить буду. Век за ее здоровье бога молить стану. И за твое, батюшкацарь наш, что воины твои твою милость на нас несут.

Петру речь понравилась, он аж расцвел весь, хотя речь с возницей мне не пришло в голову отрепетировать, совсем стал плохо детали продумывать.

Осмотрев стоявшую напротив Таю и уже ничего не говоря по поводу формы, задал ей вопрос:

– Ну а ты что про болезного скажешь?

– Множественные переломы ног и длинные рваные раны. Раны промыты и зашиты, кости собраны и зажаты тесом. Если больного не беспокоить в течение месяца, пойдет на поправку, через три встанет на ноги, будет еще слаб, и ходить надо заново учиться, но через полгода станет полноценным работником.

Тая поклонилась еще раз.

А я выпал в осадок. Она что? Дословно меня цитирует? Или уже сама понимает, что говорит? Был сражен краткостью и полнотой диагноза. На Петра выступление произвело неменьшее впечатление.

– Где на лекаря училась?

– Я еще учусь, государь, месяц только как лекарем полка назначена. А учат нас мастер и травницы наши деревенские, да вот букварь лекарский составляем, и по нему тоже учусь.

Тая потрясла кипой сшитых листов. Петр, протянув руку, забрал листы и стал их бегло просматривать. Посмотреть там было на что. Нашими общими стараниями и моими множественными поясняющими рисунками возникла довольно полная брошюра полевой помощи, захватывающая и обычные заболевания, и травмы, и ранения. Только раздел хирургии в ней был никакой – все, что вспоминалось про хирургию, это песенка про Маресьева.

Петр досмотрел до конца брошюру, отбросил ее на койку, откинулся и, глядя на меня задумчиво, сказал:

– Значит, еще и служба лекарей при полку. И раненых на поле есть кому посмотреть, да и куда нести есть, да где шить. И воев для этого не занимаешь. Любо мне и это! Да где мне лекарей столько взять!

– Государь, лекарка эта месяц тому слыхом о лекарском деле не слыхала, а вот ведь обучилась! И раненого тяжелого на ноги поднимает. И буквица, по которой учится, у нас есть. Скопировать ее да баб грамотных в службу зазвать – пусть учатся. Даже если больше месяца учить будут, все одно у тебя лекари по всем полкам потихоньку появятся, и нести потери, как от болезней, так и от ранений, будешь меньше. А ведь хороший солдат стоит дорого, сколько одного только пороху надо извести, чтоб он стрелять хорошо обучился. И терять тех, кого еще можно будет спасти, выйдет дороже, чем баб собрать, обучить да платить им за службу немного.

– А коль обрюхатит кто, сбежишь со службы? – обратился Петр к Тае.

– Мастер запретил нам тяжелеть три года, государь, и мы согласились и слово свое держать будем. А кто насильничать станет, мастер обещал лично расстрелять виновного.

Петр перевел взгляд на меня, подняв бровь. Както неудачно Тая разоткровенничалась.

– Государь, я отдал солдатам приказ всех женщин служб беречь и защищать. Солдат, нарушивший приказ командира и вызвавший брожение в полку, мне не нужен. Нарушил раз, нарушит и другой. А мне в бою надо быть уверенным, что приказ исполнится точно и в срок. Со служащими у меня действительно договор на три года работы. Три года баба в состоянии не тяжелеть, даже если живет с кемто, тем более лекарка. А за три года она и сама научится, и опыту наберется, и смену себе подготовит. Коль дальше служить захочет, то еще на три года договор составим.

– А ты живешь с кемто? – повернулся к Тае государь.

– Да, государь, более полугода. – Тая даже не покраснела, вот что значит разок бал посетить.

– А солдаты как на то смотрят? – А вот это мне самому интересно было.

– Уважают мой выбор и моего избранника. – Ну, тут, конечно, не совсем типичная ситуация, мы с Таей особый случай, а вот над остальными случаями, которые наверняка будут, придется задуматься. – Нет мне зависти от солдат, и относятся они ко мне подоброму. И выхаживать их всех буду, случись что, всеми силами. Не только мужи свое слово держать могут, государь. – Тая низко наклонила голову, видимо, для нее такая речь верх неприличия и непокорности божьему помазаннику.

– Славных баб да воев ты подобрал, – усмехнулся Петр. – А мастер – это что за лекарь?

– Не подбирал, государь. Каких рекрутов привели, тех и учил, бабы сами вызвались, когда свою нужду по деревням объявил. А мастером меня на верфях да заводе кличут, вот и к остальным приклеилось.

– Так ты еще и лекарь?

– Слабый лекарь, государь, для поля боя сгожусь, а школ специальных не кончал. Но что знаю, в той буквице и изложил, да еще травницы деревенские добавили. Вот и хватает хворых на ноги поднимать.

– Когда же ты успелто все?

– А вот с этим плохо, государь, – искренне огорчился я. – Мне еще несколько лет надо, чтоб помощников обучить всему, что знаю, да дела наладить. Не успеваю все, что хочу, сделать, сутками работаю, а все одно не успеваю.

– Бабу себе справную заведи, чтоб от дел завлечь могла. Только смотри, домом не увлекись! Ты мне много чего обещал! А хошь, пошлю тебе пару девок с Немецкой слободы? – Тая заметно вздрогнула.

А Петрто как мне подыграл, теперь у меня легенда железная. Но с Таей меня уже видели на балу в Архангельске, не поверю, что нет тут тайного сыска, который вмиг про меня все выведает у моих же солдат, если государь поинтересуется. Значит, шифроваться нет смысла, проще самому правду сказать.

– Не надо пары девок, государь, мне одной справной бабы вполне хватило уже, – и показываю глазами на Таю, которая както сжалась в своем углу.

– О как! – усмехнулся Петр, посмотрел на Таю внимательнее. – Больше полугода, говоришь? – оскалился Петр еще раз. – Ты, гляжу, везде успел! Но вижу, что и дело хорошо справляешь! – продолжил он, переходя на деловой тон. – Подумаю над диковинами твоими, по душе они мне. Есть еще что показать?

– Есть, государь, и много, но осталось то, что лучше в горнице показывать. И коль дозволишь, без глаз лишних, – ответил, открывая дверь и пятясь на улицу.

– Коли так, после ужина за тобой пошлю, лагерь ставь у шатров преображенцев, вы уже, считай, познакомились, – закончил Петр, спрыгивая вслед за мной на площадь.

Подскочил пешим Меншиков, доложил, что привез мастеров, Петр указал им на кухню, сказал, что такие же хочет и много, чтоб меня расспросили, как сделано.

Остановил собравшегося было уходить Петра, обратил его внимание, как телега сделана. Сообщил, что пушки также перевозить можно, пушку и зарядные ящики к ней. Петр посмотрел так и эдак, кивнул, сказал, что вечером поговорим, и ускакал к себе.

Мастера считали себя самыми толстыми утками в этом болоте, поэтому особо продуктивного разговора с ними не получилось. Оставил их ковыряться самим и занялся лагерем, точнее, налаживанием отношений со стоящими рядом.

Вечером прискакал Меншиков, передал, что Петр отложил аудиенцию на сутки, и завтра он за мной зайдет. Пригласил тезку к нам на ужин. Он поколебался, но спрыгнул с коня и присоединился к компании в центральном шатре.

Шатер волевым решением был мной отведен под представительские цели, так что морпехам пришлось тесниться в двух оставшихся. Правда, они большей частью разбрелись по остальным бивуакам, осталась только дежурная смена при знамени и царских подарках. Всем морпехам еще при отбытии было строго указано про корабль – или ни слова не говорить, или описывать ту ладью, на которой они в Вавчугу плыли. Тут повторил указ еще раз. А все остальное надо рассказывать красочно, мол, все у нас есть и все мы можем. Надеюсь, слухи расползутся быстро и нужного мне оттенка. Даже хорошо, что аудиенцию отложили. Думаю, завтра днем Петру много интересного доложат.

Компания, ужинающая в шатре, была разномастной и в основном офицерской. Офицеры сами шли знакомиться к обласканному царем подразделению, тащили штофы и предлагали обмывать. Отказываться было никак нельзя. Вот и приглашал всех в шатер. А в шатре было хорошо. Светло, тепло от печи и хорошо от выпитого. Наши скатанные плащи служили прекрасными пуфиками, и компания, вкусно поев и выпив, теперь травила байки. Кстати, самые расторопные офицеры напросились столовать у меня своих солдат, пока мы тут будем стоять. Припасы за их счет. Не возражал, очень полезно, чтоб побольше солдат и офицеров оценили достоинства полевой кухни и недостатки разрозненного приготовления на множестве костров. Сейчас кухня уже заканчивала вторую варку для нетерпеливо топчущихся рядом солдат второй смены. Повариха весело переругивалась с самыми нетерпеливыми, а солдаты называли ее кормилицей и просили поторопиться, причем все были доброжелательны. Может, еще и потому, что рядом наш пост при оружии стоял, а на поварихе была наша форма. Простую бабу в зипуне и по заду уже наверняка бы похлопали, и вести себя могли хамски.

Сели с Меншиковым рядышком, и пока он ел да запивал – расспрашивал тезку о новостях. Основные сплетни уже знал: Петр идет на Азов. Теперь были бы интересны подробности.

Поговорили с час гдето, и Александр откланялся, пока он еще не тот Меншиков, которого себе представлял. Вполне вменяемый парень, хитрованистый, но не заносчивый. Однако ростки будущего уже проклевываются. Мне он ничего нового не рассказал, а вот меня пытал много и дотошно.

Офицеры в шатре расходиться и не думали. Бегал к Тае погрызть березового уголька, а то даже мне такие ударные дозы алкоголя великоваты. Укушавшиеся сладко дрыхли там, где и сидели, новопришедшие и соответственно принесшие еще огненной воды отодвигали спящих к стенам шатра и продолжали.

Новоприбывающие уже послушали баек от моих морпехов, и теперь вместо разговоров о боевых подвигах начались вопросы на тему «А правда, что?..». Придется, значит, и мне принять деятельное участие в распространении нужных слухов, но уже в офицерской среде.

Посиделки не заканчивались, уставших сменяли выспавшиеся, и утром я понял, что скоро сдохну от пития такими темпами. Поискал по шатрам Семена, как самого опытного, растолкал его, объяснил ситуацию, потом притащил в центральный шатер, представил как полкового снайпера, чем удивил всех, в том числе и Семена, объяснял, кто такие снайперы. Офицеры подхватили мысль с интересом, все хорошо представляли, что будет, если в войске выбивать командиров.

Оставив Семена на растерзание, пошел в соседний шатер и завалился на плащпалатку.

А днем проснулся знаменитым. Со слухами несколько перестарался, но, не имея опыта в этом деле, считал, что кашу маслом не испортишь. Оказалось, очень даже испортишь. Спокойно посидеть с морпехами теперь не удавалось, на наши тактические занятия набивалась толпа народу. Решил под это дело толкнуть идею рассыпного строя, которая встретила острое противодействие: как, мол, толпа от конницы отобьется? А как от шрапнели в упор да из десятка орудий? Мои доводы натыкались на стену традиций, но вода камень точит, вот и дискутировали весь день. Убедить не убедил, но хоть мысль закрепил. К вечеру начал готовить представление по вручению даров – надо было отрепетировать, что за чем вносить и как преподносить.

Дождавшись приглашения, потянулись обозом ко дворцу. Перетаскивали с саней всю поклажу к дверям, но вносить внутрь велел только по отрепетированной схеме. Пригладился, кивнул распорядителю. Тот исчез за дверями, и вскоре меня запустили.

В комнате народу было полно, видимо, шло обсуждение Азовского похода, интимной обстановки не получилось, ну да царю виднее.

Склонил голову в сторону Петра.

– Государь! – Потом склонил голову в сторону свиты и потом обратился опять к Петру: – Позволено ли мне будет занять много твоего времени на вручение даров, любовно собранных народом, и объяснений особенностей этих даров?

– Много?

– Если с объяснениями, то да, много, государь.

Петр махнул рукой, чтоб сворачивали карты.

– Начинай, а там посмотрим.

Подошел к двери, стукнул, занесли первые сундуки из Холмогор. Тут обходился без особых объяснений, ну сувениры они сувениры и есть. На осмотренные безделушки царь махал прислуге, и та все уносила. Наконец закончил с холмогорским.

Закончил формой морпехов для царя. Вот тут заскучавший Петр оживился, посмотрел и то и другое. Портные расстарались. Петру понравилось. Он решил, коль с гвардейцем в форме общается, так самому надо переодеться. Ушел переодеваться в парадную форму. Свита тихонько шумела, обсуждая. Слухи обо мне тут уже явно знали, смотрели если и не с уважением, то все же не как на пустое место.

Царь вернулся быстро, да и что там надеватьто? Не то что эти их чулки с подвязками.

Похвалил за удобство формы, сказал, что непривычно просто все, но он подумает. Берцы ему особо понравились. А картуз царь крутил в руках, любуясь на кокарду.

Под обсуждение формы по моему стуку занесли продукцию наших ткачей. И началось представление товаров Вавчуги. Ткань была великолепна, и это все оценили. Громкое обсуждение пошло после того, как заявил, что за день завод может делать более тысячи аршин любой такой ткани, лишь бы лен был. То есть ткани для одежды примерно на пятьсот человек в день.

Кроме того, намереваюсь довести выпуск в течение ближайших лет до десяти тысяч аршин, но все упирается в сырье. Нужны поставки с больших территорий, богатых льном, но прав на это у меня, увы, нет. Вот, закинул первый шар, воспринятый вполне благосклонно и с пониманием.

Хорошо, продолжаю о низовых товарах, то есть о слитках железа, листах латуни, даже доски пропитанные упомянул. И на все были образцы, и каждый вызывал интерес с обсуждением, так как подробно объяснялись преимущества перед обычными товарами и что из показанного можно делать.

Слушатели мои подустали. Перехожу к более интересным товарам. Объявив, что к царской форме положено оружие, дал команду вносить парадную сбрую. Показал, как все застегнуть, дал царю наиграться выхватыванием то пистолетов, то кортиков. Петр раскраснелся и потребовал картузов, то бишь патронов – занесли шкатулку с сотней зарядов. Десяток из них был тут же расстрелян Петром с балкона по воронам, даже, помоему, государь в когото умудрился попасть. Петр нахваливал оружие и меня заодно. Напомнил, что заинтересован в больших количествах подобного.

Закатил второй шар по поводу того, что права не имею железо собирать, а железа под Архангельском почти нет. Мне бы Уральский хребетик для нужд заводов, да чтоб никто там мешать мне не смел – вот тогда построю большие заводы, и будет много вкусностей. Второй шар государь воспринял задумчиво, но тоже с благосклонностью.

Далее занесли сбрую повседневную, которую общество приняло с интересом, но уже без стрельбы и ажиотажа. К форме начальника положены часы, чтоб точно время знал и атаки согласовывал. Преподнесли парадный вариант часов, которым дворяне долго любовались и обсуждали. Для дел, а не для парадов нужны часы обычные – морпехи преподнесли шкатулку с простыми часами. Конечно, не совсем простыми, а царскими, но все же попроще.

Под это дело выложил на столе в рядок и открыл пеналы с пятью навороченными часами, сказав, что вот часы для тех, кому Петр сам вручит. И выставил пятнадцать пеналов с простыми часами, на кожаных тисненых ремешках, но с позолоченным корпусом. Сказал, мол, генералы и командующие должны иметь часы для согласования своих действий.

Часы и привлечение их к военным делам с объяснением на примерах, как можно использовать диковину, имели огромный успех. Далее старался представлять диковинки с объяснением так, чтоб ажиотаж и заинтересованность только нарастали. Особо напирал на то, что это не единичные экземпляры, а серийная продукция, которую могу от нескольких штук и до десятков, сотен, а то и тысяч штук в день делать. Те же пуговицы с гербами для армии, например.

На пуговицы, кстати, сразу получил царский заказ, так что линия эта долго загружена будет. О форме гербов на пуговицах и нагрудных знаках Петр обещал сообщить дополнительно.

Промахнулся только с фарфором – он особого ажиотажа не вызвал, несмотря на шикарную работу художников. Ну мужики, чего с них взять. Тем не менее предложил фарфор дать потом на оценку придворным дамам, а сам побыстрому исправил угасший интерес зеркалом.

Снова ажиотаж и разговоры, и опять мысль – могу по несколько штук в день таких делать. Петр перед зеркалом снова занялся разглядыванием формы и выхватыванием то кортиков, то пистолетов.

На финал оставил наборы инструментов. И снова фурор. Петр по достоинству оценил не только каждый инструмент, но и тару. Рассматривал внимательно и клейма. Остался очень доволен. Помоему, государь обрадовался инструменту больше, чем пистолетам.

Подведя запас подарков к концу, постарался максимально взвинтить слушателей. И мне это вполне удалось. Теперь завершающий штрих.

– Государь, господа. Хочу рассказать о том деле, на которое меня государь поставил. Единственное, о чем прошу, о деле этом никто, кроме вас, знать не должен. Коль слухи, хоть малейшие, просочатся, мы не сможем достойно выиграть государев спор. И изза этого престиж России пострадать может.

Дождавшись удивленных кивков от большинства, а главное, от Петра, стукнул в дверь. Два морпеха занесли большую коробку и, поставив ее на стол, сняли декоративный чехол из полированного дерева.

Мои зрители и слушатели замерли, глядя на стол, да я и сам залюбовался. На подставке, имитирующей бурные волны, летел, чуть наклонившись вбок под ветром, корабль, окруженный облаком парусов. Очень сильное впечатление. Держал паузу, пока шепотки не начались.

– Корабль, который поручил мне государь, построен. – Выдержал еще небольшую паузу. – Весной он будет спущен на воду, а летом выиграет спор государя, в том можете не сомневаться.

Глядя на макет, в этом действительно никто не сомневался.

Петр разглядывал кораблик, трогая его рукой, как будто проверяя, не призрачный ли он. Вокруг стола столпилась свита, пожирая макет глазами, оставив меня в одиночестве торчать посередине зала.

Петр начал задумчиво барабанить пальцами по столу. Повернулся ко мне вместе со стулом, придворные расчистили ему коридор для обозрения. Рассмотрев меня, как до этого мои подарки, государь спросил:

– Говоришь, все тебя мастером кличут? Что ж, народ у нас сметливый, в глубину видит. Буду думать над наградой для тебя. В том, что спор выиграешь, мы уже не сомневаемся. Как корабль назвал?

– «Орлом» назвали, государь. Не мною назван, все работники и бабы вместе имя дали, все влюблены в этот корабль. Там ни одного гладкого места не осталось – все резьбой затейливой изрезано. А после названия и фигура носовая определилась – в виде орла атакующего. Опосля этого в клеймо мое стали орла ставить. Вот теперь все товары, у нас выпущенные, так и клеймим – атакующим орлом. И тем клеймом за качество отвечаем.

– Добро, Александр. Зело ты порадовал нас. Пока не спрашиваю, чего хочешь. Подумай, да и мы подумаем. Есть и у меня большие резоны на тебя. И приглашаю тебя с дамой, – тут Петр усмехнулся, – на бал в твою честь. Там этот разговор и закончим. Бал назначу… – Петр подумал, – о среде на той седмице. – Повернувшись к свите, государь продолжил: – Всем быть обязательно! – Вернув взгляд ко мне, царь закончил аудиенцию: – Ступай.

Склонив голову, попрощался с Петром и свитой, сделал пару шагов назад, повернулся и вышел. Все в комнате молча проводили меня взглядами.

Закрыв дверь, прислонился к ней и постоял, отходя от напряжения, которого ранее и не замечал. Махнув морпехам, порадовал, что все хорошо, собираемся и уходим. Но эта аудиенция из меня все соки выпила. Если теперь еще меня ждут в шатре с расспросами, то будет совсем плохо. А ведь наверняка ждут. Офицеры оттуда и не выходят, только новые приходят – как только помещаются, непонятно.

Далее была очередная пьянка, она, помоему, со вчера и не прекращалась. Сцепив зубы и взяв себя в лапы, снова стал радушным хозяином, подробно рассказывающим об аудиенции и о диковинах, что привез. Кроме корабля, разумеется, такие слухи мне не нужны.

Пили за мое здоровье и за будущую большую награду. Что будет большая, никто не сомневался, тут так принято. Малую вручают сразу, а над большой думают. Все сошлись на том, что деяния стоят большой награды.

Скрипя зубами на свою жабу, проявил широту души и двум самым именитыми гостям подарил часы на кожаном ремешке из оставленных на презенты пяти часов. Сказав, что такие же были преподнесены царю в числе подарков. За дорогие подарки тут, оказалось, принято отдариваться самым дорогим, и теперь у меня появилась персональная лошадь в полной экипировке и шикарная, навороченная, по утверждениям знатоков, шпага.

Ну и на кой они мне, не умеющему ни того ни другого? Однако знакомства были важнее, и, отозвав на улицу первого дарителя, долго благодарил, расхваливал подарок, а потом признался, что, будучи моряком, проводящим жизнь на палубах, обихаживать и ездить на лошади не умею. Так приобрел первого благосклонно ко мне относящегося высокопоставленного офицера, а с ним и головную боль, и больной зад от его настойчивых попыток сделать из меня истинного казака. Со вторым случилась та же история: признавшись в незнании приемов фехтования со шпагой, поскольку по форме одежды для нас важны были пистолеты и кортики, умолчал, что кортиками в общемто тоже не владею – в результате получил синяки по всему телу, особенно на руках, от уроков владения шпагой. Про шпагу раньше думал, что это шампур, на которой накалывают. Фильмы и спортивные соревнования моего времени сложили о шпаге именно такое впечатление.

То, что дали мне, все называли шпагой, и был это длинный узкий меч. Лезвие в разрезе походило на сильно вытянутый ромб, шириной у основания чуть меньше трех пальцев и сужающийся к верхушке в иглу. Как меня заверили, им можно протыкать доспехи не напрягаясь, в чем мне даже сомневаться не приходилось, при такомто весе и остроте кончика.

Кроме того, эти же доспехи можно было рубить, что для шпаги раньше считал невозможным. А вот орудовать этой тяжеленной штукой было трудно. И както резко взяло сомнение про многочасовые бои на мечах. Сотня ударов такой железкой должна полностью иссушить организм любого силача. Мне и полусотни хватало. Подтянуться полсотни раз было бы не легче.

О лошади особо сказать нечего, милейшее создание, оглаживать и чистить его стало для меня способом релаксации. Ехать не торопясь было тоже вполне приятно. А вот торопиться верхом на лошади стало пыткой, и я предпочитал все же сани. Лошадь отдал Тае под крылышко, сказал, что это мне подарок. Думаю, две женщины найдут общий язык.

Отношения с окружением сложились хорошие, но без злопыхателей не обошлось. В целом наш полк, точнее, его представителей, стали считать отличными ребятами, с которыми можно «ходить в разведку» и воевать бок о бок. Меня стали приглашать на посиделки высшего офицерства, на котором, в частности, обсуждали поход к Азову.

В стратегию не лез, предлагал всякие тактические ухищрения, принимаемые обычно с интересом. И совершенно без своего желания обрел славу необычного, но интересного тактика. Теперь уже ко мне обращались с вопросами.

На стратегические вопросы благоразумно отвечал, что для их решения у нас государь и высшие офицеры, а наша задача наилучшими приемами реализовать их планы. Чем заработал еще и ореол верного царю офицера, вместе с благосклонностью высших чинов. Такого не планировал, но раз карта легла, решил разыграть ее по максимуму.

В итоге остался совсем без презентов и сувениров – все было раздарено при наилучших стечениях обстоятельств. В средствах мы были не ограничены, сидя на золотой казне Бажениных, но жить предпочитали скромно. Это тоже было замечено и посвоему истолковано. Хотя скромность была не напоказ, а скорее по привычке.

Мои знакомые стали намекать, будто жаловались царю, что столь блестящий офицер и без поместий. Так что, смеялись они, подбирай себе место для поместья под Москвой. Поместье меня интересовало мало, а вот место под Москвой интересовало как перевалочный пункт.

Подумав, решил соединить поместье с белой глиной, так как другие залежи чегото ценного под Москвой мне были неизвестны. Вот большой заводик под Гжелью, совмещенный с перевалочными складами в дневном переходе от Москвы – интересовал.

Начал упоминать в разговорах именно это место. Самым впечатляющим доказательством хорошего отношения солдат и офицеров, базирующихся с нами в Китайгороде, было вручение нашему подразделению гвардейского знамени. Знамя вышивали, не ставя нас в известность, а потом поставили перед фактом, что полки собраны для чествования собрата.

Переоделся побыстрому в парадный мундир, и пошли с морпехами строем на процедуру. Были речи, торжественный пронос нами знамени перед строем, а потом под батальонный марш полков мимо нашего знамени и нас, стоящих вокруг него в каре, с криками «Виват!». И потом большая пьянка.

Доел запас угля Таи, надо срочно обновлять. Теперь разговоры крутились вокруг бала. Судя по всему, там собирался быть весь город. Не думаю, что тому причиной моя персона, скорее просто очередной повод устроить большую гулянку. Но все же надо будет готовиться, а времени уже не остается. Занят круглые сутки – либо с офицерами, либо с солдатами. А теперь еще и купцы повадились, с ними тоже много договоренностей заключили. Однако уточнение деталей купеческих договоров и их подписание откладываю на после бала. Купцы, приняв мои отложенные договоренности за сомнения, тут же применили тяжелую артиллерию. В эти времена поговорка «не подмажешь, не поедешь» была более актуальна, чем в мое время. Теперь у меня появилось подворье в Москве. Все чинно, с документами и без прямых обязательств – мол, это просто подарок, заезжай почаще.

Подворье мне понравилось. Купцы не просто подарили, чтоб было, а выбрали с умом. Большой внутренний двор, крепкий дом, два просто огромных амбара, чемто напомнивших мне металлические полукруглые ангары моего времени – только эти были деревянные. Куча мелких пристроек, начиная от конюшни и заканчивая двухочковым сортиром. К дому прилагались средних лет управляющий и старичокдворник.

Обсудив с новыми сотрудниками нашу дальнейшую жизнь, написал письмо в Вавчугу братьям. Пусть думают, чем грузить амбары, где хранить, у нас уже есть. В письме особо прошелся по их бывшему деловому партнеру и попросил никаких дел с ним не вести, тут есть и более интересные варианты. Предлагал Федору переехать на время в Москву и наладить тут плотный контакт, описывал цены, не менее которых тут можно взять за наши товары, намекал, что, если Федор постарается, возьмем и больше. Если после этого брат Баженин не прискачет сюда сломя голову, то сожру свой картуз.

Жить дома не стал, все же в Китайгороде уже быт наладился, и стоило закончить свое пребывание именно там, рядом с нужными людьми, а не переезжать. Офицеры этот жест оценили. С купцами отметил новоселье как обычно – пьянкой и разговорами. Искренне благодарил за подарок и сообщал, что сюда едет Федор, мой партнер, с которым и будут заключены договора. Предварительно все соглашения одобряю и даже думаю над увеличением объемов – о ценах позже.

Расстались вполне довольные друг другом. Вернувшись к шатрам, попал на продолжение попойки, где отмечали новоселье, а может, и нечто иное. Вернусь в Вавчугу, надо будет основательно лечить печень.

Наконец приблизился бал, и офицеры рассосались готовиться к мероприятию. Вздохнул с облегчением. Мне они все нравились, причем многие действительно были отличными знакомыми. Но устал безмерно от этого словоблудия и водкопития. Поручил Тае готовиться к балу, как сумеет, распаковать наши архангельские наряды, сделать, чтоб они снова выглядели блестяще. На ее начинающийся мандраж по поводу страхов и царей напомнил, что она обещала слушаться – вот и исполняй, что сказано, без страхов и опасений. Все будет хорошо. Сам упал в шатре и старался просто расслабиться, сбросить напряжение.

Сбросить его с Таей не получалось, больно людно было, да и занята она. За день, ночь и следующее утро подготовили все, что могли подготовить к балу, и теперь просто ждали вызова. Ради этих сборов перенесли раненого возницу в шатер, чем мы с Таей не преминули воспользоваться. Теперь Тая сидела в кунге, с прической, натертая, боясь лишний раз шевельнуться, чтоб все не рассыпалось.

Наконец нас пригласили. Торжественного входа, как в Архангельске, получиться не могло, так как мы были одними из первых. Зато нас поставили на помост и поручили благосклонно кивать всем приходящим.

Поставил и обсказал, что делать, сам Петр, когда обратился к нему с признанием своего невежества в дворцовых делах. Кроме того, Петр обещал подсказать, что потом делать, улыбнулся Тае, сделал нам обоим комплименты, высоко оценив наши наряды, после чего забыл о нашем существовании.

Так как ко всем разговорам царя прислушивались и тут же о них судачили, делая выводы, то нам окружающие начали делать еще более изощренные комплименты. Дамы интересовались у Таи, откуда такой прекрасный покрой и замечательные драгоценности, хотя на самих висели гирлянды бриллиантов.

По залу сразу пошли слухи, что мы тут не просто ширма, а нечто большее, и у царя на нас планы. Сразу появились желающие стать нашими лучшими друзьями. Очень сложно было остаться вежливым и улыбаться. Не завидую дипломатам – адова работа эти приемы, особенно если анализировать постоянно, кто что и кому сказал, по какому поводу и каким тоном.

Радовало, что было тут много моих знакомых по Китайгороду, и они заражали остальных присутствующих энтузиазмом, рассказывая обо мне байки. Так что общее мнение о нас с Таей складывалось положительное.

Тая блистала, была любезной, на откровенные комплименты не краснела, а только улыбалась. Сумела поддержать несколько наших бесед. Например, вызвала удивление у немецкого старичкаполковника, с которым мы подробно обсуждали полковые службы – насколько станет эффективнее обычная войсковая часть, если приложить к ней медицинскую службу. Подробным разбором проблемы она и меня удивила, такого мы с ней не обсуждали, это уже ее личные выводы. Тая только мне мило улыбнулась, мол, и мы не лаптем деланные.

Тем временем сбор гостей закончился, и все наговорились, обсудив самое животрепещущее. Теоретически уже можно было расходиться, но так было не принято, и все ждали развлечений. Телевизора этому времени явно недостает.

Первым развлечением был обед. Нас посадили во главе длинной череды столов и начали тостовать за наше здоровье. Первым кратко сказал Петр, добавив, что у него есть еще что сказать, но он хочет послушать своих верных подданных. Подданные не подкачали. Зачинщиками и тут выступили мои знакомые – вспомнили все, вплоть до блестящего тактика, хотя тут они изрядно приврали. Им поддакивали вельможи, которых не знал совершенно, но эти скорее выступали «для галочки». Купцы, которые тоже тут присутствовали, хотя узнать их в нарядах было сложно, помянули меня как знатного промышленника и чуть ли не «локомотив» всей русской экономики. Пришлось поглядывать за спину, не режутся ли там случайно крылья, белые такие и с нимбом в комплекте. Петр кивал благожелательно, переговаривался с соседями, периодически намекал мне, что вот тут надо ответную речь произнести.

Так обед и шел – много звона посуды и разговоров, мало еды, просто некогда было этой мелочью за столом заниматься, хотя вкусностей было полно. Тая тоже сидела, проглотив лом. В нее прилетело несколько тостов, на которые и ей пришлось толкать речи. Первым отметился удивленный ею старичокполковник, разлившись соловьем, какая талантливая спутница подрастает под крылом такого одаренного тактика. Петр опять посмотрел на меня, подняв бровь. Кратко поведал ему о том, как Тая раскатала этого старичка фактами и умозаключениями.

Наконец отобедали, поток восхвалений иссяк, народ подустал. Самое время для танцев и музыки. С танцами не ко мне, а музыку послушаю, так как уходить мне с праздника в честь меня же не положено.

Петр взял слово, начав толкать заключительную, как мне казалось, речь. Сказал, что ему понравилось столь единодушное одобрение моих многогранных талантов и что он не может оставить такой, наделенный Господом самородок без надлежащей огранки и оправы. Мне даже зябко стало – сейчас как начнут гранить и оправлять, потом ведь не сбежать будет.

– А посему, – продолжил Петр, – имел ранее беседу со своим царственным братом, императором Священной Римской империи, решая о достойной награде верным и зело полезным подданным. Ныне, по ходатайству моему, вручаю мастеру Александру титул князя Римской империи. Виват, князь Александр!

Бурная радость окружающих меня просто оглушила, нельзя же так радоваться, мне вот не очень радостно. Теперь с меня спрашивать начнут по полной программе, отрабатывай, мол, титул. Интересно, а налоги мне тоже в Рим отправлять?

Петр, переждав шквал виватов и просто криков, поднял руку и продолжил в затихающем зале:

– С лета взращивая новых воев, князь Александр заложил основу новому полку, новому во всем – от формы до вооружения. И в деле этом достиг успехов столь значительных, что нашим указом присвоено полку звание гвардейского! А вот командует этим полком человек без звания, что для гвардейского полка неможно. Выслушав отзывы верных офицеров моих о талантах военных князя Александра, утверждаю его в должности командира Двинского морской пехоты лейбгвардии полка с присвоением ему звания полковника.

Новый шквал оваций, хоть и не такой бурный, похоже, некоторые уже точили зуб на командование морпехами. Фигу им, загубят на корню специфические войска, не для атаки на полях задумываемые. Но общий настрой все еще оставался положительным.

И Петр наконецто подвел итог:

– Сей князь у нас получился титулярный, жалую ему земли подмосковной с деревнями и жителями, дабы князь поместьем озаботился и земли те возвысил. А также жалую ему привилегию бессрочную на недра гор Уральских, о коих он так просил, да на земли с жителями, кои ему для рудников да заводов потребны будут. И жду от привилегии той прироста великого славы русской, как в товаре, так и в оружии. Что скажешь на это, князь Александр?

А что тут сказать? Обложили как волка красными флажками.

Нет, ну Уралто меня интересует, по всем историям получается, из той кладовой можно очень много зачерпнуть. Но вот в таком контексте мне уже не нравится. Тихонько работать ведь не дадут.

Тем не менее ответную речь толкнул – закачаешься. Самое главное, не запутался в своем же словоблудии. А если отбросить девяносто девять процентов накрученной мишуры, то получится – да, спасибо, берусь за эту работу, но быстрых результатов не ждите, все с нуля делать надо, а вот как сделаю, о славе русской не то что заговорят, кричать на каждом углу будут.

Ответной речью все остались довольны, и началось повальное тисканье и целование именинника. Масса молодых дам внезапно воспылала страстными чувствами. Некоторые главы семейств обсуждали со мной деловые аспекты, что их земли пришлись бы мне кстати для рывка на Урал, и они могут мне помочь… Правда, опять все сводили к женитьбе на их дочерях. О моих знакомых даже не говорю, радость их была такая, как будто наградили лично их. Все это происходило на фоне танцев, в которые меня старались затащить. Одна нервотрепка. Таю так вообще старательно от меня оттерли, видимо, тут знали, что она мне не жена, и пришлось разыскивать ее по всему залу. С ней под ручку было меньше шансов услышать весьма откровенные предложения от прекрасной половины зала, да и желающих потискать меня и выпить со мной чарку стало поменьше.

Как выяснилось, пережить награду порой сложнее, чем ее заслужить. К огромному моему облегчению, Петр пригласил в кабинет. Увидев умоляющий взгляд Таи, попросил разрешения у Петра, чтоб она нас сопровождала, иначе ее тут сожрут. Петр разрешения не дал, приказал управляющему позвать Анну Монс и передал ей Таю с наказом обеспечить несъедобность моей подруги. А мы имели долгий разговор в кабинете государя.

Разговор очень плодотворный. Петр, сказав «А…», больше уже не останавливался. Бумаги он писал прямо в кабинете, гоняя слуг то за одним, то за другим дьяком. По бумагам выходило, что мне можно было пинком распахивать любые двери и ставить в интересные позы всех сопротивляющихся. Только теперь зримо до меня дошло, что такое картбланш.

Поговорили и о делах текущих. Тульцам уже направили указание делать только штуцера, пули для них переливают и активно снабжают самые боеспособные полки, во главе с преображенцами и семеновцами. Государю требовались пушки и оружие. Обещал заняться этим сразу по возвращении на заводы, но пояснил, что быстро не будет, просто нет для этого сырья и цехов. Большим потоком оружие пойдет только после старта уральских заводов, а это не менее трех лет, хотя рудознатцев на Урал отправлял еще летом. Пока они руду да уголь найдут, пока заводы поднимем – это не менее трех лет, и то если государь много людей для этого выделит.

Петр несколько расстроился: три года в нашем возрасте – это целая вечность, и Азов придется воевать старыми способами. Людей обещал, но и спросить грозился строго. Обсудили развитие торговли. Затронул тему развития представительств за границей. Нам жизненно необходимы не только торговые корабли, но и торговые представительства за рубежом, куда эти корабли могли бы везти товар. Без этого нас будут вынуждать продавать товары по дешевке.

Потребно большое турне государя по заграничным землям, где он мог бы заложить наши торговые фактории и оставить там верных людей. На возражения Петра, что представительств и так полно, пояснил разницу между занятиями политикой и торговыми делами. Не надо это смешивать, хоть и дружить между собой эти представительства обязаны плотно. Закономерно всплыл вопрос о кораблях, как военных, так и торговых. Рассказывал, почему поморы не строят большие корабли. Да просто денег у них нет на большой корабль и его содержание. Надо организовывать кумпанства, которые могли бы потянуть корабль в складчину.

Но тут важен интерес государства, например, льготы какието этим кумпанствам на торговлю, коль они на кумпанство три и более корабля построят, способных море пройти, и не менее определенного веса груз взять. А для строительства военных кораблей можно те же кумпанства привлекать. Только вот следить за этим надо строго, а то построят они корабли из чего попало, лишь бы перед царем отчитаться. Петр обещал подумать.

Говорили и о мелочах. Государь даже упомянул, во сколько его кузнецы оценили мои походные кухни, и на такие деньги он лучше новые пушки и штуцеры закупит. Кузнецы тут зажрались. Уговорил Петра не отказываться от затеи, обещал прислать ему столько кухонь, сколько смогу сделать. Окончательно впав в маразм, обещал сделать их за свой счет, пусть это будет налогом с производства.

Петр согласился, порадовав, что освобождает меня от остальных налогов, коль буду десять кухонь в месяц ему поставлять. С уральских заводов он, для начала, будет требовать по десять пушек в месяц. Все, что больше выйдет, он согласился покупать.

На чем и сговорились. Вновь бумаги, и опять бегали чиновники. Очень плодотворный вечер, обсудили и решили тьму проблем, которые могли возникнуть в будущем.

От Петра вышел с толстенной папкой свитков и сильно навеселе, так как решение вопросов Петр сопровождал стопками. А угля под рукой не было. В зале продолжалось веселье. Вся эта суета мне теперь казалась милой, но приходилось постоянно себя контролировать, в том числе и походку. По пути отбивался от искренне желающих со мной выпить и пообщаться. Ссылался на дела, порученные государем, предлагал поговорить завтрапослезавтра.

Удовлетворил только церемониймейстера, требующего от меня герб. Выдал ему кокарду с картуза и велел придумать самому нечто величественное на этой основе. Чиновник искренне обрадовался такому доверию и обещал приложить все силы.

Таю нашел с трудом – ее плотно окружали дамы и активно пытали, но выглядела Тая прекрасно, даже раскраснелась. Забрал ее, поведав разочарованным дамам, что государь дал поручения, требующие немедленного выполнения. Кстати, не соврал. Государь говорил, что мне отдыхать надо, хоть иногда, и бабу – вот это иногда и наступило.

Добирались до шатров как в тумане. Буркнув ожидающим нас в полном составе морпехам, что все хорошо, государь был очень щедр, наградил меня титулом и званием полковника, а также напоил до состояния лежания, завалился спать в кунге у Таи.

Осмысление всей той пропасти, куда угодил, пришло только днем, вместе с Бодуном, родным братом Бахуса. В центральном шатре по новому кругу шла попойка моих старых знакомых. Мое отсутствие никого не смущало, и я решил пока им не мешать. Пускай отмечают, бояре внесли заметную лепту в события. Только вот почему их бодун не мучает, хотелось бы мне знать?! Даже принятые две стопки водки в лечебных целях особо не помогли. Наверное, это у меня нервное.

Прикидывая будущие задачи и траты на них, начинаю понимать – денег у меня на все не хватает катастрофически. Недавно казавшиеся громадными суммы теперь стали мизерными. Надо было срочно зарабатывать. Завод попробую перевести на три смены, но необходимо гдето набирать рабочих. Значит, для начала утрясаю вопросы с поместьем в Гжели, а потом обираю местные деревни и веду караван работников на завод. Так как большой вал товаров собьет цены в России, надо договариваться с иностранцами и продавать за рубеж. Надеюсь, кораблей летом в Архангельск приплывет много, и надо постараться набить им всем трюмы моими товарами.

Тут меня посетила мысль, что едущие на соревнование иностранцы могут не взять с собой многомного денег для закупки товаров в обратную дорогу. Суммы их обычных корабельных касс с высоты моих будущих трат кажутся мизерными. Следовательно, надо посетить послов и иностранных купцов, дабы те намекнули моим будущим донорам про дорогие товары.

С этой мыслью через день напросился на аудиенцию к Петру. Изложил как есть, сказав, что денег на все наши дела мне требуется много, а оголять казну перед войной нельзя. Пояснял, почему надо высосать именно иностранных купцов и что для этого необходимо.

Решили созвать из заморских купцов и дипломатов званый прием у государя, на котором объявим большую ярмарку, приуроченную к регате. Выставим привезенные мной подарки как образцы товаров на будущей ярмарке, исключая оружие и макет корабля.

Идея Петром была одобрена, и он рьяно начал ее осуществлять. Прием был назначен через три дня. Это время посвятил предварительным переговорам и намекам. Стал частым и желанным гостем Немецкой слободы. Таю перевез в подаренный дом – для организации ответных визитов. Большая часть офицеров посещали меня и там, правда, круглосуточные пьянки закончились.

Прием у государя поставил жирный восклицательный знак на моем начинании. На приеме было много говорильни и еще больше посулов. Петр официально делегировал мне полномочия судить регату и вручить приз выигравшему. Денег на приз, между прочим, не дал, видимо, считает вопрос с выигрышем решенным. А ведь судейство лишало меня права на участие, значит, рулевым пойдет ктото из неопытных! При таком раскладе выигрыш уже не столь для меня очевиден.

Перед выставленными образцами постоянно толпился заморский народ, и мне приходилось работать еще и гидом. Но основная цель была достигнута. Регата заинтересовала не меньше, чем ярмарка. Денег привезут много, и корабли придут не только на соревнования – в скоростных судах много не увезешь, но и придут торговые толстопузы, которые будем загружать, пока не осядут по пушечные порты.

Теперь оставалось решить вопрос, чем загружать. Нужны были рабочие и сырье. Благо связи с купцами уже налажены, оставалось договориться о поставках. Что и сделал, истратив большую часть золотого запаса в обмен на заверения о доставке железа и меди к сроку.

Одними заверениями они у меня, конечно, не отделались, была заключена масса договоров, часть из которых оплатил золотом, но большую часть оплачивал поставками товаров. Весело Федору тут разгребать за мной будет. Теперь сырья должно было хватить на рывок к ярмарке. Оставалось набрать людей и скорее возвращаться к работе.

Так как март уже намекал на свой скорый приход оттепелями, принято было решение срочно все сворачивать и выдвигаться в Гжель. Ну и конечно была прощальная пьянка, с заверениями в вечной любви и дружбе. Чуть не сдох.

Ехал до Гжели как полноценный Таин пациент. То есть в кунге, на койке, с мокрой тряпкой на голове и ковшиком на полу. Возница, которого мы взяли с собой, мне искренне сочувствовал, но лучше бы он молчал.

Может быть, моим крайне отвратительным состоянием и объясняется то, что, доехав до места, был крайне недружелюбен. А было так. Отдав команду выспросить у местных лучшие залежи белой глины недалеко от Москвыреки, получил наводку на деревню Кузяево, которая конечно же имела своего боярина. Вот этотто деятель и начал качать права, что его роду уже более двух сотен лет и что он не потерпит и так далее. Голова продолжала раскалываться, тошнило и к мирным переговорам ничего не располагало. Посему боярин был посажен в его же собственный поруб, собрана деревенька в полном составе и крестьянам было объявлено – власть сменилась. Далее состоялся разговор со старостой, после которого его с двумя морпехами отправил к воеводе.

К приезду воеводы с сопровождающими был уже более вменяем. Мои бумаги вызвали у воеводы нервную дрожь и периодические выкрики «помилуй, князь!». Всячески высказав ему свое неудовольствие, позволил загладить его вину, пригнав мне две сотни рабочих, способных к активному труду. А также повелел озвучить по всему кусту прилежащих деревень, что к ним приехал новый князь и это надолго. Обещал ревизии и проверки.

Воевода спал с лица окончательно. Обещал собрать людей в три дня. Велел воеводе вытаскивать из поруба боярина и держать вместе с ним передо мной ответ, как пред государевым посланцем. Боярин, под внушением воеводы, все осознал, еще не дойдя до дверей комнаты его же кабинета.

Вообще такой рейдерский захват мне стал несколько неприятен, будь мне тогда не так хреново, решил бы вопрос поиному. Теперь было поздно откатывать, оставалось только додавить всех авторитетом и повязать договорами. Под конец нашей беседы помещик на коленях благодарил меня, благодетеля, что назначил его директором фарфорового завода, который еще надо построить.

Кустарные мастерские по выделыванию изделий из глины тут уже были. А вот с рекой, похоже, промахнулся. Из рассказов мне показалось, что местная река больше похожа на большой ручей, зимой этого не видно, а вот что будет летом, надо смотреть. Отыгрывать назад поздно, так что три дня, проведенные за сбором будущих ударных тружеников, прошли в налаживании отношений с окружающими деревнями и жителями этого села.

Покидал жалованное мне поместье уже со славой хорошего, но строгого князя. Потратил относительно небольшую сумму денег на помощь и решение больных для села вопросов, в основном это покупка скота и птицы для семей, по той или иной причине оставшихся ни с чем или без кормильцев. Несколько больше денег потратил, выдав задатки на постройку поместья и корпусов завода. Зато собранные по селам и всячески мной обласканные мастера обещали сделать все приготовления и начать строить завод в самом перспективном месте, а поместье – в самом красивом. Мастера даже заспорили, где именно, и, что удивительно, новый директор завода принял в этом живейшее участие.

Мне предлагали съездить на место и посмотреть самому. На это ответил, что доверяю выбору мастеров как собственному, только прошу, чтоб до завода не более чем за полдня добраться можно было. Мастера заспорили по новой, еще активнее. Просил их решать дальше без меня, выдал каждому по червонцу, в том числе новому директору. Пояснил, что это премия за будущую хорошо сделанную работу, с чем и отбыл в Вавчугу.

По чиновникам местным не поехал принципиально – денег на взятки было жалко. Пусть воевода разруливает. Работников местный посадник собрал для меня крайне разношерстных. Дел для Таи существенно прибавилось, а кухня работала теперь вообще без перерыва. Работников надо было срочно откармливать, причем небольшими порциями.

На второй день пути собрал всех на поляне и толкнул речь. С общим смыслом – работникам сказочно повезло, они теперь будут сыты и согреты, но от них требуется год ударного труда. К следующей зиме они либо смогут вернуться в деревни, либо получат право перевезти к новому месту жительства того, кого посчитают нужным и кого смогут сами содержать.

Моя речь горемык взбодрила, и дальше они шли бодро. После Вологды места пошли глуховатые, вот тутто нас и прихватили охотники за быстрой наживой. Если они думали, что большой санный караван с кучей народу должен везти много дорогих товаров, то сильно ошиблись. Несколько саней были забиты глиной, несколько продовольствием и фуражом, а остальные были пусты, точнее, везли работников.

Произошло все очень буднично. Ни тебе поваленных деревьев, ни выкриков из чащи. Просто несколько человек выходят наперерез каравану и берут под уздцы первую лошадь, а остальные «зипуны» выходят по бокам из лесу. И переговоры никого не интересуют, мужики начинают молча, поделовому, рыться в санях. А чего тут говорить? Это уже их добро, какие могут быть переговоры?

Ошалев от такого нестандартного и очень уж будничного ограбления, слез с саней и пошел в голову каравана, предположительно к атаману. Подойти мне не дали и так же молча закатили прикладом в морду. Увернуться почти успел, удар разодрал кожу на скуле, хорошо, что ниже уровня глаз.

Глаза мне очень понадобились – первые два выстрела в упор дали два трупа. Ко мне, лихорадочно перезаряжающему оружие, бежал еще один кандидат в покойники, а второй прицеливался из фузеи. Попадет ведь, больно уж близко. Радовало только то, что вдоль телег застучали выстрелы наших пистолей, и ни одного ответного выстрела ружей.

Выкинул из пистолетов гильзы и бросился в ноги к набегающему лесному брату, зарядить все одно не успеваю, а стрелок не рискнет выстрелить в образовавшуюся кучу, надеюсь. Мужик, не ожидавший подката, споткнулся, но все же рубанул меня тесаком, задев плечо, толстая плащпалатка спасла от серьезной раны.

Одним движением выхватил кортик и всадил в бок упавшему, стараясь попасть в мягкое, между ребрами и тазом, а то клинок может и не войти или по ребру соскользнуть. Но удар удался. Тихо уже не было, мат и ор стояли вдоль всей колонны, и присоединение к этому хору еще одного вопля погоды не делало, но вот стрелок решился стрелять. Благо выстрел из кремниевого ружья предваряет вспышка пороха на полке, и доля мгновения была, чтоб откинуться на снег, прикрываясь еще одним покойником.

Все же пуля быстрее – больно стукнуло по груди. Но так как был к стрелку почти боком, похоже, пуля ушла рикошетом. Нашел в себе силы зарядить оба пистоля.

А тебе, дружок, бежать ко мне уже поздно – лучше бы от меня бежал. Разрядил один ствол практически в упор и пошел назад вдоль обоза, опираясь то на вздрагивающую лошадь, то на сани свободной рукой, во второй сжимал заряженный пистолет.

Битвы вокруг саней не шло, было хаотическое мельтешение людей. Видел двоих убегающих в лес. Дошел до кунга. Таи внутри не было. В голове звенело все сильнее, присел на порожек и стал просто ждать развития событий. Через пару минут меня нашел старший у морпехов, доложил: с нашей стороны два ножевых ранения, одно серьезное, там Тая. Лесных братьев никто не считал. Велел стаскивать всех покойников в одно место, на обочину у головных саней.

Умылся снегом. Морда, похоже, вся в кровище, грудь болит, плечо болит, но рука слушается. Дал старшему приказ взять семь человек и пройти по следам убежавших – если догонят в течение часа, привести сюда. Будут сопротивляться – пристрелить и не геройствовать. Не догонят за час, возвращаться. Велел еще позвать ко мне Семена.

Семена попросил пройти по лесу вокруг каравана и посмотреть следы, может, кто отсиживается за деревьями, а может, и еще кто сбежал. Просил его выяснить, с какой стороны пришли эти заблудшие души.

Потом прибежала Тая и принялась причитать, что у нее там тяжело раненный, а она ничего сделать не может. Меня она за раненого, видимо, не посчитала. Велел нести его в кунг. Принесли, положили и раздели.

Умылся снегом еще раз. Снимать плащпалатку не стал, чтоб не пугать Таю. У морпеха глубокая рана в правой стороне груди, хорошо, что не живот. Засыпали травами, прижали и загерметизировали. По глоточку Тая вливала в него крепко заваренный отвар, но видимого улучшения не наступало. Спросил, как второй. Оказалась глубокая рана внешней стороны бедра, не очень опасно. Был присыпан, перебинтован и лежит на санях спокойно.

В дверь стукнул Семен. Пересилил себя и вышел на улицу. Отсиживающихся вокруг каравана егерь не нашел, зато отыскал широкую тропу. Попросил его посторожить эту тропку до возвращения наших и вернулся в кунг. Чуствуя, что кровь из моих царапин останавливаться и не думает, сказал Тае перевязать. Она недоуменно начала смывать подсохшую корку на скуле, по которой уже начинал, наверное, расползаться здоровенный синячище, но я остановил ее и снял плащпалатку.

Тая зажала себе рот рукой, и глаза у нее стали как два талера. Ну да, на груди пропахана целая борозда и торчат в разные стороны ошметки то ли бушлата, то ли мяса. В довесок порубленное плечо, вокруг которого большое мокрое пятно. Все же Тая не выдержала:

– Мастер! Да как же так!

На ее крик с улицы заглянул морпех, и буквально через пять минут они все толпились у кунга. Слышимость через стенки была отменная, и я невольно оказался в курсе основной версии о том, что я при смерти.

Пока Тая промывала мне раны, присыпала, шила и заматывала, сказать ничего не мог, уж очень больно было. А вот после тугих перевязок сорвал накопившееся напряжение, объясняя, что еще всех их переживу, и надо дело делать и по постам стоять, а не ошиваться около вполне здорового меня. Стало легче. Морпехам тоже полегчало от моих бодрых воплей, и они разбежались вдоль каравана.

Разбойников на обочине насчитали тридцать два и забрали у них восемь фузей. Когда вернулись наши из погони, разбойников стало тридцать четыре. Такую толпу в голом зимнем лесу уже не подержишь. Значит, рядом база.

Выдвинулся с десятком морпехов и Семеном по тропе. Тропка шла параллельно основному тракту и выходила на весьма истоптанный санный путь, поворачивающий в глубь леса. Логично, не на горбу же они награбленное тащили, значит, так на санях и везли. А по лесу вдоль тракта шли, чтоб не наследить на дороге и не спугнуть. Велел двоим морпехам вернуться и пригнать сюда пару саней, возниц оставить в обозе. На санях поехали дальше, высматривая следы.

Ехали километров пять и въехали в небольшую деревеньку. При нашем появлении жители повыскакивали из домов, а потом так же быстро попрятались. Остановил сани у самого богатого на вид дома. Зашел и стал стучаться в дверь, не обращая внимания на заливающуюся лаем псину.

Раны болели, голова кружилась. Было не до переговоров. Дверь не открывали, хоть за ней и стоял ктото, судя по звукам.

Отошел от двери и приказал морпехам поджигать дом. Те пару секунд стояли, онемев от приказа, а потом бросились к сараю и потащили солому. В доме запричитали. Дверь открыл высокий старик, глядящий на меня недобро. Приказал морпехам отставить поджигать дом и пошел на старика. Подойдя вплотную, спокойно ему сказал:

– Старик, у тебя полчаса, чтобы около моих саней собралась вся деревня. Если этого не случится, сожгу всю деревню вместе с ее жителями. Если они думают разбежаться и отсидеться в лесу, то возвратятся они на пепелище посреди зимы. Время пошло, старик, и мне боле говорить с тобой не о чем.

Повернуться к старику спиной не рискнул, отошел вбок вдоль дома, сел на большой пук принесенной морпехами соломы и начал набивать трубку. Все же поганая штука жизнь! За смерть лесных братьев совесть меня не мучает, а вот что делать с деревней, которую они кормили своим разбоем? То, что большинство соберется, не сомневался, вон как старик лихо дома оббегает. И что дальше? А оставить такой нарыв на пути, по которому потоком пойдут и товары, и сырье – тоже не сахар. Подозвал морпехов, велел, когда все соберутся, троим остаться со мной, остальным пройтись по домам и все дома проверить, не затаился ли кто.

Собирающиеся деревенские гудели перед воротами старика, слышны были и бабьи причитания. Выждав ровно полчаса, вышел к жителям, сел на сани, стоять было тяжеловато, и заговорил:

– Селяне, сегодня тридцать четыре человека из вашей деревни напали на мой обоз. Мне не интересны ваши оправдания, даже если они у вас есть. Сегодня эта деревня будет сожжена, а ваша судьба в ваших руках. Вы можете собрать то, что унесете на себе, и идти на все четыре стороны. Вы можете загрузить в сани моего обоза все, что для вас ценно, и двигаться с ним на новое место жительства. Другого выбора у вас нет. Спорить с вами не буду, любой бунт стану карать немедленно. Вы все меня услышали?

Крестьяне от моего спокойного голоса и от страшного известия стояли как онемевшие. Потом начался вселенский плач с основным мотивом – да что же это такое делается!

Говорить в таком гомоне было невозможно. Спокойно вытащил пистолет и пальнул поверх голов. Плач захлебнулся, не успев набрать обороты.

– Голосить надо было раньше, до того как мужиков своих на промысел кровавый отправляли. Теперь жду вашего решения. Те, кто уйдет куда глаза глядят, идите по эту руку от саней. – Махнул налево. – Те, кто пойдет с обозом, переходите по эту руку, – указал направо. – Тех, кто останется прямо передо мной, когда докурю трубку, застрелю. – Демонстративно взвел боек, положил пистолет на колени и стал набивать трубку. Курить не хотел, но надо было занять руки и дать какойто понятный всем знак.

Гул возник снова, но в визг и плач уже не срывался. Хныкали только дети. И что с ними делать? А со стариками и теми, кто, возможно, лежит по домам и ходить не может? В какую же задницу меня загнали этим нападением!

Толпа рассасывалась налево и направо. К счастью, направо пошло больше, уйти решились только те, у кого родственники в хуторах поблизости, которым еще напакостить односельчане не успели. Прямо осталось человек пять еще не совсем старых, но уже в летах. Со стариком во главе, смотрящим на меня еще с большей ненавистью. Затягиваясь в очередной раз трубкой, понимаю, время утекает. Махнул старику:

– Подойди. – Когда старик подошел вплотную, взял на всякий случай пистолет с колен и тихим голосом, чтоб только он меня слышал, начал: – Что же ты делаешь, гад старый! Ты почему без надзора молодых оставляешь! Ты ради каких зароков хочешь на этой дороге кровью умыться?! Эти зароки стоят того, чтоб племя свое в беде оставить? И не ври мне, видал таких верных делу ранее, у меня полстраны таких было. Ты за собой еще и приятелей своих потянешь, они верят тебе и идут за тобой, а ты их под пули заводишь. Думай, старик, стоит ли так глупо терять опыт, который еще может помочь молодым. Ступай, моя трубка гаснет.

Старик отошел так же молча и заговорил тихо со своими единомышленниками. Трубка действительно гасла. Тяжело вздохнул, загнал патрон во второй пистолет, взвел второй боек. Отложил трубку.

– Морпехи. Целься!

По бокам от меня вытянулось шесть стволов со взведенными бойками. Поднял оба свои пистолета. Мир замер, в душе все затихло и съежилось. Старик смотрел мне в глаза по линии прицела. Уж не знаю, что он в них увидел, может, мою заледеневшую душу, но он отвел взгляд, повернулся и пошел к большинству селян справа, а за ним потянулись и единомышленники.

Не скажу, что отлегло. Чувствовал себя насквозь промороженным. Встал с саней, посчитал толпу справа, почти шесть десятков. Велел одному морпеху ехать на санях к обозу и гнать сюда половину наших саней, тех, которые негруженые. И побыстрее.

Дождался сбора морпехов, обыскивающих дома. Как и боялся, было несколько неходящих стариков. В одном погребе нашли двух прячущихся мужиков, видимо, эти убежали в деревню по протоптанной тропе, и мы их не заметили. Приведенные мужики смотрели на меня зло и с вызовом. Приказал их связать и кинуть на сани.

Тем, кто решил уйти, дал время на сборы, пока курю трубку, и начал набивать ее в третий раз. Морпехам велел разойтись по околицам: ежели кто побежит из села в лес – стрелять не задумываясь. И один выстрел вскоре прозвучал. Философски пожал плечами, душа свернулась еще плотнее. Но в итоге уходящих собралось столько же, сколько расходилось по домам. Видимо, выстрел был предупредительный.

По одному вызывал толпящихся селян к саням, осматривал, заставлял попрыгать. Выгреб у них много ценностей, даже золотые червонцы попались. Ничуть не сомневался, что попробуют уволочь награбленное. Некоторых даже раздел до исподнего, хоть и холодно было.

Осмотренных селян, которые расходились по родственникам, отпускал при условии, что они сразу уходят и к околицам, на которых дежурили морпехи, не приближаются.

Пока ждали саней, ходил перед толпой оставшихся жителей. Они за мной следили как бандерлоги за Ка. Решил все же прояснить их ближайшее будущее. Остановился и заговорил:

– Мой обоз идет к Холмогорам. Там, в большой деревне Вавчуге, построены завод и верфь, где все вы теперь будете жить. Кормить вас буду только в пути, пока идем на место. Каждый из вас должен подумать, что он может делать, кроме грабежа. Работы на заводах очень много, и для баб, и для мужиков, и для стариков. Зарабатывают рабочие до сорока рублей в год, не все, а кто работает хорошо. Мастера в цехах по десять рублей в месяц получают. Поселю вас всех в рабочем бараке, будет тесно, но до лета доживете. Кто решит работать дальше, дам ссуду на постройку домов. Кто уйдет разбойничать в леса Вавчуги – вырежу всю родню. Если еще не поняли, то вы теперь все живете в долг. В долг перед теми, кого убили на этой дороге. А чтоб вам не казалась сладкой судьба ушедших, замечу, по приезде в Вавчугу пошлю в Холмогоры подробный отчет, и все близкие хутора с деревнями будут проверять стрельцы. А уж что они решат, кто разбойник, а кто нет, этого никто не знает.

Остановился, сглатывая тяжелый комок и пытаясь унять кружение в голове.

– Теперь о сборах. Скоро сюда прибудут два десятка саней. Складывать на них только то, что вам нужно для дороги. Если ктото попробует унести с собой краденое, рано или поздно об этом узнаю, тогда ответит за такого вся его родня. Не рискуйте близкими ради золота, мне не разобрать, краденое оно или честно нажитое – все деньги и все ценности буду считать крадеными. Напомню, вы живете в долг. Всю живность можете забирать с собой, как и все припасы, какие на санях поместятся. Если ваши собаки покусают кого из каравана, такую собаку пристрелю, так что следите за ними сами. Кормление и уход за живностью на вас, и по приходу она останется с вами.

Становилось совсем плохо, в ушах звенело, и я уже сам с трудом понимал, о чем речь веду.

– Стариков и неходящих грузите в сани. Заболевшие могут обратиться к нашему лекарю. Все возникающие проблемы решайте с вашим старостой. Если он их решить не может, пусть обращается ко мне. Бабы с грудными младенцами и совсем маленькими детьми могут ехать в теплом кунге, но там лежат наши раненые и места очень мало. Думайте сами. И повторю в последний раз – вы живете в долг. На этом все!

* * *

Вечерело, когда хвост последних саней, на которых ехали переселенцы, скрылся в лесу. В селе остались двое саней и четверо морпехов с Семеном и мной. Морпехам было приказано прочесывать каждый дом, не остался ли кто или чтото ценное. Проверять от чердака до подпола. Проверять, нет ли захоронок и тайников. Отыскать все спрятанное не тешил себя надеждой – состояние здоровья было совсем никакое. Попросил Семена посмотреть места, где, по его мнению, могут быть тайники.

За ночь поиска собрали некоторое количество припрятанного. Для содержания переселяемых на какоето время должно хватить. Семен нашел большой тайник в хлеву, этого хватит уже на длительное содержание всего каравана.

К утру обыскали все дома и постройки – очень поверхностно, но насобирали много. Значит, еще больше запрятано глубоко, и мы вряд ли уже найдем. Но в том, что деревня кормилась разбоем, теперь уверился окончательно. Приказал поджигать дома и все строения. Жаль было до слез. Дождавшись, когда над всей деревней встал столб огня и дыма, уехали догонять караван.

Конец дороги был тягостен. Переполненные сани шли медленно, оттепели портили дорогу. Кухня не успевала прокормить столько людей, и припасы таяли на глазах. Патовая ситуация. Послал вперед верховых, просил направить навстречу, сколько смогут, саней и припасов, а также чтоб уплотнили бараки и освободили пару из них для прибывающих.

Пока помощь не пришла – тянули обоз сами, как могли, и упорно шли домой. Несколько раз приходил староста бывшей деревни, проблемы и там нарастали снежным комом. Возницу из кунга переложили в сани. Потом туда же переложили и нашего морпеха, он был плох, но в кунге с орущими детьми ему еще хуже. Шанс вытянуть раненого был велик, и Тая разрывалась между кунгом и подранком.

Мои болячки не заживали, повязки постоянно кровили, и не проходила слабость. Когда нас встретил караван, посланный на помощь, устроил дневку. Перекладывали вещи по саням, слушали новости. Новостей оказалось много, а сил мало. Вычленил для себя основное – все хорошо, и пошел в сани отсыпаться.

Несмотря на подоспевшую помощь, дошли до Вавчуги с трудом. Больно велико было напряжение перехода. Указав размещаться нанятым в поместье работникам в одном бараке, и частично во втором, а деревенским всем во втором, подозвал бывшего старосту:

– Теперь твоя задача набрать работников, способных прокормить остальных. На меня пока не рассчитывай надолго, а может, коль не выживу, тогда совсем.

– С чего же ты, боярин, свет этот покинуть решил? – усмехнулся староста, считая меня, наверное, очередным говнюком, только и занимающимся сбором дани. Стало обидно.

– Князь я, староста, не боярин. Дырок во мне твои мужики навертели, – при этих словах распахнул плащпалатку, показывая разодранный на груди бушлат и залитые кровью повязки под ним. – И эта проводка каравана остатки здоровья сожрала. – Запахнул плащпалатку, глядя в округлившиеся глаза старосты. – Ступай и следи за своими. Я ведь не шутил про родичей.

Староста кивнул и ушел в барак, постоянно на меня оглядываясь. Худо мне чтото. Надо хоть посидеть, что ли. Прямо тут и посижу. Нет, пожалуй, лучше полежать. И поспать.

Интерлюдия

Рабочий поселок Вавчуга

Весеннее солнце подтопило тропу, змеящуюся в глубине снежных каньонов, расчертивших засыпанный рабочий поселок. К темной паутине тропинок добавились полосы сажи на белых крышах, окончательно создавая запутанный орнамент черного на белом. Не любит зима красок, предпочитая скупые штрихи угля на светлом холсте. Но время зимы прошло, и жизнь переставала быть двуцветной, вбирая в себя многоцветие наступающей весны. Первыми в поселке это почувствовали дети, весело расплескивающие лужицы кожаными струснями или отцовскими опорками.

За веселым щебетом детворы угрюмо наблюдали двое патриархов недавно сожженного села.

– Так что думаешь, Карп? Доколе тут еще сидеть станем?

Крепкий старик, к которому был обращен этот вопрос, оседлал бревно, откинувшись на стену барака в пятне солнечного света. Отвечать ему было явно лень, тем более что вопрос этот возникал уже не первый раз.

– Родион, экий ты неугомонный. – Карп приоткрыл один глаз, зажмуренный на весеннее солнце, и глянул на собеседника, возвышающегося над ним крепким, хоть и слегка побитым непогодой дубом. – Пошто меня пытаешь? У тебя свой род и своя голова. Коли так за брата мстить охота, сам и иди, неча за собой всю деревню тянуть.

Родион, не первый раз услышав эти слова, вновь покрылся красными пятнами. Но реветь раненым медведем не стал. Не принято было голос на старшего повышать. Вместо этого он зачерпнул ноздреватого снега и растер его по лицу, пятная льдинками седеющую бороду.

– Не пойму тебя! У тебя двух сынов боярин энтот живота лишил, а ты сиднем на бревне греешься!

Карп, не повышая голоса, строго цыкнул на родича:

– А ну цыц! Ишь раздухарился. Может, еще Поморскую Правду помянешь?!

Родион мотнул головой, стряхивая снег с бороды и одновременно с этим отметая слова старосты.

– И помяну! Не по покону…

Договорить ему Карп не дал.

– Цыц! Не по покону ему. По Правде – ходить с вырванными ноздрями да отрубленными руками, а детям нашим на колу сидеть. У этой Правды заступничества просишь? Али на слово лесных братьев уповаешь, по которому кто силен, тот и прав? Ты сказывай, не мешкуйся…

Но Родион, обозленный в последние дни от подобных разговоров, закусил удила.

– Хоть бы и так! Не холопы мы и не в закупе, спину на князя энтого гнуть! Велика Русьматушка…

Карп вновь не дал договорить родичу, явно начиная злиться:

– Так иди! Кто тебя стережет?! Скажи только, отчего ты ныне заголосил? Солнышко тебя пригрело? Чего молчал, когда нам люди этого князя скарб домашний несли? Сам вон обут, одет, поснедал с толком, родичей на работы спровадил, а теперя хулишь? Не советчик я тебе. Сходи в село, помолись, Господь в уме укрепит.

Родион, тяжело дыша и глядя исподлобья, проговорил сквозь зубы:

– Вижу, тебя Господь в уме укрепил. Крови родичей уже ты не видишь.

Карп встал, неторопливо отряхивая зипун рукавицами, зажатыми в одной руке. Выпрямившись, он сравнялся ростом с Родионом. Теперь перед крыльцом стояли два побитых жизнью старых дуба.

– Укрепил… – Голос Карпа не повысился, но стал холоднее окружающего снега. – И не только Господь. Ты, Родион, потому и не староста, что вокруг себя не зришь. Все о себе да о роде своем думку тешишь. Считаешь, что кровь меж нами да князем. То верно. Но и меж князем и нами кровь, и не только воев его, но и княжеская. Другой на его месте всех бы на кол посадил. Этот перешагнул. – Староста, обойдя Родиона, начал подниматься на крыльцо, но с половины дороги повернулся, опираясь на потемневший за зиму опорный столб. – Вот тебе мое последнее слово, родич. Коль невмоготу тебе через кровь мост перекинуть, ступай с богом. Сам ступай, за собой никого не неволь. И ступай на восход. Неча тебе в этих землях судьбу пытать, род остающийся под плаху подводя. Разные у нас пути ныне.

Два пожилых мужика проводили взглядами толпу ребятишек, пробежавших в сторону верфи. Среди детей увидеть можно было и пацанов из села, и мальчишек рабочей слободы. Дети, оправившись от зимы и потерь, теперь радостно встречали лето. У детей не бывает чернобелого мира, их мир всегда полон красок, особенно когда редкое солнце намекает на тепло. Сулит надежду.

Продолжение дневника

Очнулся на своем чердаке. Хорошо! Ехать и идти никуда не надо. Плохо, что такой беспомощный. Надеюсь, под себя не ходил, такой слабости себе не прощу. Рядом сидели Тая и бабка. Собрали консилиум. Откашлялся, как мог более строгим голосом попросил Таю собрать тут мастеров всех цехов. Тая убежала немедленно, никаких стенаний над больным, и это правильно. Бабка рассматривала меня, как нумизмат редкую монетку.

– Ну что, Миланья, поднимете меня за пару дней?

– Да тебя, милай, и за пару недель, кроме господа нашего, никто не поднимет. Что разговариваешь, и то чудо великое. Попей пока настоечки, а то потом опять бревном ляжешь, и снова незнамо как тебя лечить.

Прихлебываю настойку мелкими глотками. Бабка заботливо придерживает кружку. Жду мастеров. До конца разговора с ними мне надо обязательно продержаться. Мастеров собирали долго. Или мне казалось, что долго. Постарался говорить перед собравшимися краткими тезисами.

– Все цеха переводите на круглосуточную работу. Рабочих набирайте из двух новых бараков – и мужиков, и баб, кто сможет, берите. Сырье используйте все, что есть, еще привезут. Товаров надо на сотни больших морских судов. Оружия не надо. Патроны надо. Надо много полевых кухонь, обещал царю. Стекол не надо, делайте только зеркала. Новых работников ставить только подсобниками, пока не научатся. Помогите новеньким обустроиться, расходы потом оплачу. Царь поставил нашу работу всем в пример. Не посрамите меня перед царем, мастера. Как смогу ходить, расскажу, что дальше делать. Пока увеличивайте выпуск того, что умеете. Не жалейте угля, руды и труда, осенью отдохнем. Ступайте, сил больше совсем нет. На вопросы после отвечу.

Мастера потянулись к выходу с чердака, а у меня в голове выключили свет.

Потом свет несколько раз вяло включался, и, не давая заговорить, выключался снова. Наконец включился основательно. Озадачил отчетом сидящую рядом Таю.

Завод работал как проклятый. Товарами забили уже все наши склады и складируют на улице. Сырье спалили практически все. Новые поставки начались, но завод перевели на две смены, сырья не хватает. Легенды обо мне ходят совсем уж небывалые, но эти рассказы могли подождать. Просил рассказывать о проблемах.

У ткачих кончились цветные нити и новые будут не скоро, поэтому производить самую навороченную нашу ткань они не могут, а производить простую не рискуют. Вот и перегоняют пока лен в нитки, ожидая распоряжений. Велел Тае поговорить с ткачихами и подобрать максимально красивый рисунок под чистобелые нитки. Узор принести мне, составлю программу.

В фарфоровом цеху идет до сорока процентов брака, и мастер ничего с этим сделать не может. Рекомендовал перемешивать и измельчать компоненты еще тщательнее и давать тесту отлежаться, может, дело в плохом новом сырье или примесей много. Но тут, боюсь, без меня в цеху не обойтись.

У стекольщиков постоянные перебои с песком. Велел забирать из бараков всех, кто может работать, и устраивать у карьера временный лагерь. Шатры и кухню пусть возьмут у морпехов.

С химиками проблема, не знают, куда кислоту деть. Горшечники зашиваются по остальным цехам. Пусть горшечники берут еще подсобников, отжиг обманки не останавливать.

Мощности мельницы не хватает, несмотря на начавшийся паводок. Остановить прокат латуни, использовать для штамповки складские запасы листов.

И так по каждому производству. Завод без чуткого руководства на повышенных оборотах явно шел вразнос.

Потеплело настолько, что в эллинге начали разбирать крышу и ставить мачты. Вот куда они торопятся? Общая лихорадка захватила?

Было две большие драки среди рабочих новых бараков. Морпехи сильно побили несколько человек, пока разнимали, правда и им досталось. Медпункт перегружен. Капралы интересуются, можно ли проводить стрельбы. Можно, конечно, жаль, что не разрешил еще перед уходом.

Было несколько писем от Федора, он рвет и мечет. Но в целом договоренности с московскими купцами продвигаются и развиваются. Просил Осипа составить список каравана в Москву, согласовать его с Федором и как сойдет полностью лед – отправлять, а Федор пусть встречает. Иностранцы иностранцами, но и договоренности забывать нельзя.

Бабка наша как в воду глядела. К концу второй недели начал ходить по чердаку. А к концу третьей прошелся по цехам. Завод действительно работал как проклятый. Теперь примерно представляю значение фразы – пятилетку в три года.

Вычленил основные проблемы. Прекратил совсем производить товары низкой переработки, то есть слитки и листы. Оставил только оцинкованную полосу и проволоку.

Патронами завалили склад. Остановил производство, велел только нитроцеллюлозу производить, пока еще холодно, и складывать ее в чаны под слой воды без просушки. Остальным подмастерьям подыскивать место под пороховой цех и помогать химикам.

Вдоль берега громоздились штабеля товаров, накрытые парусиной. Велел поставить и тут посты морпехов. Уговорил Осипа ехать в Архангельск и арендовать много больших складов на полгода, а также договариваться с ладьями на перевозку грузов от нас в эти ангары. Иначе скоро мы тут завалим весь берег, да и товар попортим.

Обратив внимание, что на меня несколько странно смотрит большинство как жителей, так и работников, нашел время расспросить Таю о слухах. Оказывается, я страшный человек! Пули на лету ловлю зубами и хладнокровно расстреливаю полдеревни. Из положительного – обласкан царем и спасаю целые деревни от лютой смерти. Как это все в одной моей тушке поместилось, никого не интересует. Но службы за мое здравие проводят регулярно. Мой титул тут никого особо не волновал, ну князь и князь, главное, чтоб человеком хорошим оставался.

Подарки мои из Москвы расставили и развесили по чердаку. Лошадь стоит в конюшне у дома, которую срочно сооружали. Уход за ней попрежнему на Тае, но в основном с ней возится Кузьма, а Тая возится со мной. Все же здоровым себя пока не чувствовал.

* * *

Окончательное выздоровление оказалось таким, что захотелось залезть обратно в постель. На меня плотоядно облизывались все мастера, и над головой висела куча проблем, которую возглавлял этот злосчастный заклад. Пожалуй, не встреться с Петром, жил бы себе спокойно, ладью бы какую водил, с кузнецом местным диковины бы делали изредка, под настроение. А тут такие гонки, что чувствую себя лошадью. И кстати, очень похоже. На скачках всю работу делает лошадь, а почести и вкусности достанутся жокею. И что нас еще роднит, нет у лошади возможности отказаться от скачек. Скачки назначены, коль не можешь, то ты дохлая кляча. В прямом смысле дохлая. Верно говорит народная мудрость – труд сделал из обезьяны человека, и теперь он планомерно делает из него лошадь.

Одним из первых дел было разослать слух о вербовке рабочих для очередного большого строительства. Просил собраться как можно больше народу, в основном плотников и каменщиков, лето тут короткое. Платить обещал рубль в месяц, мысленно ужасаясь, что за лето может получиться расходов, сравнимых со стоимостью «Орла». Но надо было много строить и перестраивать, в том числе копать яму под новую домну и строить ее.

Про массированное строительство жилья и новых цехов вообще молчу. И необходимо срочно увеличивать мощность мельницы. Благо плотина и расход воды позволяли поставить еще минимум два колеса. Но потом надо будет искать другие ходы, расход воды не резиновый и никакими ухищрениями, кроме разворота рек, его не увеличить.

Потом вспомнил о переселенцах и нажаловался в Холмогоры на татей, шалящих по трактам и мешающих государеву делу. Переселенцы, пришедшие со мной, татями уже не считались. Все – далее не моя забота, совесть так не считала, но мы вели переговоры, и была надежда на компромисс.

За прошедшие после ранения недели втянулся в новый ритм работы. Вносить свежие диковины не имело смысла, хоть и хотелось. Но основная задача была обеспечить ярмарку товарами, а будущие проекты деньгами. Управление заводом, работающим на грани фола, само по себе интересно. Каждый день аврал. Плохо, что начали разваливаться станки, так что пока работал один, рядом надо было строить другой.

По Двине пошли первые ладьи, и мы начали перегружать товары с забитого вавчугского берега в архангельские склады. На «Орле» установили мачты и заканчивали с такелажем. Команду матросов отправил на тренировки – карабкаться на мачты и ставить паруса. Пусть еще до спуска корабля осваиваются.

Эти потенциальные гонщики вызывали у меня чувство тихого ужаса. Нет, они прекрасно разбирались, куда повернуть реи и как поставить стакселя, им надо было только механику действий показать, причем одного раза хватало. Проблема была в том, что мне не приходилось ходить на таких судах. Было дело, лазил по «Товарищу» и «Крузенштерну», но чтоб на нем полноценную парусную вахту отстоять… Так что я делал вид, что крутой ходок на клиперах, а мои матросы делали вид, что они будущая крутая команда.

И еще одна проблема. Это были опытные и тертые морем мужики, но медлительные и в большинстве немолодые. Тройка молодых и юнга не в счет. Так что их влезание на верхние ярусы напоминало старт ракеты, медленно, но величаво выходящей из шахты. Думал даже разбавить холмогорскую артель молодыми кадрами со стороны, но потом посидел, послушал разговоры поморов и понял, разбавлять – только портить. Это сбитая артель, друг друга понимают с полуслова, устоявшиеся связи. Нет, пусть будет как есть.

Зато у мужиков была явно повышенная выносливость. Они с мачт сутками не слезали, так что решили вместо скорости использовать выносливость. Будут всю гонку при парусах висеть. Представил на секунду, как это будет жутко – мокрые до нитки, на пронизывающем ветру. Боцман только усмехался, мол, им не привыкать. С боцманом занимались отдельно. Дать ему курс навигации было сложно, имелись и еще дела, да и сам он неплохо водил суда. Ограничились рисованием множества схем, как будем ориентироваться с помощью солнца, звезд и часов. Часы, само собой, ему выдал, даже пожертвовал прозрачный гермопакет от сотового телефона из невосполнимого запаса Катрана.

В целом все налаживалось. Новые рабочие втянулись, сырье на складах прибывало быстрее, чем перерабатывалось. Брак был умеренный. Оставалось удержать этот темп до ярмарки.

Чтобы не отвлекать мастеров на новые задумки и не сбивать темпа производства, выплескивал свежие мысли на эскизы, потом обсчитывал их и делал чертежи. Первым стал револьвер. Ранение очень ярко показало, что одного выстрела мало. Револьвер был самым простым многозарядным оружием, которое хорошо себе представлял и мог воспроизвести.

Вот автомат Калашникова тоже хорошо представляю и разбирал не раз, и теоретически все понятно. Но! Попробуйте нарисовать детали с размерами, сразу станет ясно, о чем речь. С револьвером проще, тут, не зная деталей, можно экспериментировать. Голая механика. Тем более очень хорошо помню, как работал механизм моего детского револьверчика, с пластиковым кольцом вставляемых пистонов.

После чертежей перешел к деревянному макетированию. Самым сложным оказалось изготовление возвратнопоступательного движения барабана, которым выступы барабана входят в ствол, иначе половина пороховых газов уйдет не в ствол, а в щели между стволом и барабаном. Хотел бы посмотреть на чертежи современных мне револьверов. Как конструкторы этот момент обходили.

У меня механизм хлипковат получался. Макетировал на чердаке, чтобы никого ни отвлекать. Перепробовал несколько идей, остановился на башмакеэксцентрике, которым барабан вдвигается в ствол и фиксируется. Взвод барабана только бойком, как и у однозарядных пистолетов. Хотел использовать наработанные навыки морпехов. Барабан откидывался вместе со стволом, как и в моей детской игрушке, и снимался. Старался сделать барабан максимально легким, с целью носить несколько заряженных барабанов на поясе.

Когда меня удовлетворило все в очередном макете, с тяжелым вздохом отложил его «на потом». Отвлекать мастеров не хотелось – ярмарка важнее.

Теперь пора переходить к судам сопровождения наших купцов. Интересуясь, почему мы не ходим на кораблях в заморские земли, выяснил две основные проблемы. Первая – не имея торговых представительств за рубежом, наши купцы натыкались на сговор иностранных купцов, и продать товар за границей получалось не выгоднее, чем продать его в своем порту. Этот вопрос, надеюсь, Петр решит. А вторая проблема была в пиратстве. Те же иностранцы, загрузившись в твоем порту и отойдя от него на сотню миль, становились пиратами, не пропускающими ни одного более слабого суденышка. И свидетелей предпочитали не оставлять. Ушло русское судно из порта и сгинуло. А шторм тому виной или еще что – только господу ведомо. Вот и не ходят массово на кораблях наши купцы. В портах заморских их зажимают и неизвестно, дойдешь или нет.

Проект торгового корабля, способного отбиться от пиратов любых мастей, становился актуальным, но не получался. Мощные орудия и обученная ими пользоваться команда плохо вязались с торговым, толстопузым кораблем. Решил вернуться к практике конвоев. Несколько торговых кораблей, проводимых специализированным военным. Но для этого надо говорить с купцами. Они отказываются от артиллерии на борту, что заметно удешевляет и облегчает торговый корабль, а взамен платят за конвой. Только вот что делать со штормом, разбрасывающим корабли по всему морю, или если им в разные порты надо. Радио мне изобрести пока не из чего. Остается только дымами общаться.

Решил взять идею конвоя как основную и стал ее досконально прорабатывать.

За основу торгового судна взял винджаммер, который в общемто был почти тем же клипером, но оооочень большим. Это были последние грузовики парусной эпохи. Их основная фишка пряталась в длине. Сотня с лишним метров длины для них были нормой, при ширине метров пятнадцать. То есть тот же принцип, что и у клиперов – длина бежит. А для уменьшения численности команды применим на них только гафельные паруса. Тогда численность экипажа этой махины не будет превышать тридцать человек.

Недостаток такого длинного корпуса – киль надо делать железным. И шпангоуты. Да и обшивку тоже желательно. Но киль все же основное. И следующая проблема – видел винджаммеры только на картинках. Ни особенностей, ни обводов выжать из себя не мог никакой медитацией. Оставалось только масштабировать «Орла», точнее, вытянуть его в длину и чуток в ширину с высотой.

Попробую остановиться на габаритах сто на пятнадцать, железном киле и деревянном наборе с обшивкой. Делать такие корабли в Вавчуге нельзя, просто негде, больно уж здоровенные. Остается Соломбальская верфь, где места больше, но и там судно в сто метров длиной не соберут.

Стал рисовать эллинги Соломбальской верфи как их помню. Выходило, ни один не подойдет. Эллинг придется строить новый, да не один, а минимум два. Иначе затея не окупится.

Теперь все упирается в прочность киля, от этого и надо плясать с длиной. Порисовал киль, вывешенный за нос и корму, начал играть длиной и весом судна. Получалось плохо. Решил добавить к схеме два железных подпалубных стрингера. И соединить их треугольными распорами. Получилось гораздо легче, чем один мощный киль. Но эта схема