Book: Порнограф



Порнограф

Валяев Сергей

Порнограф

Роман-версия

Кто ходит по высочайшим горам, тот смеется надо всеми трагедиями мира.

Ф. Ницше.

Неприкасаемые

(часть первая)

Все! Так жить нельзя. Нельзя, Ванечка, сказал я себе. Выразился бы куда энергичнее, да будучи журналюгой со стажем сдержал эмоции. Нас учили в МГУ: долой чувства, главное — факт. Факт бытия интересен нашему потенциальному читателю, а все остальное, друзья мои, душистая парфюмерия, утверждал профессор Воскресенский. Никого не интересуют личные переживания щелкопера, коллеги мои, никого. Как же так, профессор, удивлялся я под смешок аудитории, факт вроде конфеты должен быть в красивой обертке, иначе не притянет внимания.

— Притянет-притянет, молодой человек, — отмахивался преподаватель, постоянно интересуясь моей фамилией. Профессор был стареньким, плохо слышал, страдал склерозом, и ему казалось, что в его оппонентах ходит весь «поток». Через пять лет наших пререканий он наконец начал узнавать меня и, подлавливая в коридоре перед лекцией, грозил пальчиком. — Факт, батенька, факт, и никаких фантазий, господин Лопушкин.

— Я — Лопухин, профессор, — страдал. — Ло-пу-хин. Ударение на втором слоге.

— Вот именно, господин Лепухин. Лепите из себя человека, а все остальное приложится.

Выполнял его пожелания плохо — и теперь имею то, что имею: трех бывших жен, десятилетнюю дочь, комнату в коммунальной квартире, одноименного кота, обжору и ворюгу, пыльный старый кактус, подаренный прабабушкой Ефросинией, которая иногда является из мира теней, печатную машинку без букв «б», «п» и «х», три табурета, невозможно скрипучую тахту, ч/б телевизор «Рекорд» и страстное желание с понедельника начать новую жизнь, как абитуриент перед экзаменом по языкознанию.

И жизнь моя будет прекрасна и удивительна. Потому, что буду говорить всем правду и ничего, кроме правды, включая бывших жен, которых у меня, повторю, три. В мои неполных тридцать три. Какой кошмар!

Как тут ни нервничать. Ис. Христу удалось пятью хлебами накормить пять тысяч соплеменников, а я не способен… соответствовать, как выразилась первая супруга Асоль, материальным запросам ячейки общества. В переводе на язык трудовых масс: не плачу алименты дочери Марии. Девочка живет с мамой, бабушкой (бывшей моей тещей) и дедушкой. Ребенка воспитывают в духе времени: деньги — товар. Есть у папы гонорар — есть прогулки с дочерью. А чаще ни гонорара, ни прогулок. Какие могут быть у бумагомараки выплаты? Свободное слово у нас ломаного гроша не стоит.

Когда удача-таки нам с Марией улыбается, мы идем в парк, где на чистом озерном блюдце плавают кряквы и белые лебеди. Дочь любит мороженое и задавать вопросы. Вопросы очень простые, и на них нет никакой возможности ответить. Почему мороженое сладкое и вкусное, вода мокрая и плещется, небо синие и большое, деревья шумят, это они так между собой разговаривают, а дядя с тетей зачем складываются в кустиках, и почему, папочка, у меня фамилия такая — Цырлова?

— Это фамилия мамы, — отвечаю и вру. — Очень хорошая фамилия, выразительная.

— А мне не нравиться, — вздыхает Маша. — Я хочу твою.

— До нее, малыш, нужно как бы дорасти.

— Заслужить?

— В какой-то степени, — и отвлекаю любопытное чадо птицами, делающими шумную попытку взлететь над озером.

Они не могут этого сделать. По рядовой причине — обрезаны крылья. И лебеди беспомощно колотятся над водой, как в силках. Они напоминают мои попытки вырваться из сетей обстоятельств. Но когда человек сам себя опутывает путами?

Как я мог жениться на девушке с именем Асоль по фамилии Цырлова? Асоль Цырлова — звучит, точно скрипичный концерт И.С. Баха № 6 в продуваемом холодном переходе подземки, не так ли? Меня оправдывает лишь то, что узнал полное Ф.И.О. брачующей только в ЗАГСе, подмахнув документ, утверждающий, что отныне мы муж и жена. Муж и жена — одна сатана, это про нас. А теща в качестве бесплатного приложения, как корейская соя в праздничном наборе для ветеранов войны?

Не успел разойтись и прийти в себя от крепких семейных уз появилась девушка Ая. Ее папа был собаководчиком и разводил цацей, цац-шнауцеров и цац-науцеров. Эта такие породы охотничьих псов. Милые собачки, когда едят и спят. Папа мечтал передать свои знания лично мне — и для начала определил охранять песиков на собачьей ферме. После месяца бессонных ночей я взвыл, как цаца, передавленная грузовиком, и мгновенно развелся. С Аяей, похожей понятно на кого.

Отоспавшись, выбрался на улицу, там была весна, и я влюбился в девушку по имени Аура. Чертенкова Аура — было с чего потерять голову. В первую же встречу она, сраженная моим красным слогом, пала в койку. Ах, Ванечка, как ты чувствуешь стиль! Ах, какая эквилибристика словом. Ах, я вся твоя навеки!.. И я поверил, дурак. Через полгода она превратилась в мегеру, утверждающей, что я банален в образах, пошл мировоззрением и не пора ли мне переквалифицироваться в мерина, чтобы вспахивать дачные огородики и кормить её, изнеженную, блядь, орхидею, не только обещаниями, но и пирожными. Я не выдержал и кое-что сказал по поводу «орхидеи и пирожных»…

И что интересно: все бывшие жены Асоль-Ая-Аура подружились между собой, толстеют без мужской ласки и отныне считаются лучшими подругами. Общая как бы беда сблизила их, и теперь они неизменно перемалывают мне кости и считают своим долгом вмешиваться в мою же личную жизнь телефонными звонками. И поэтому к аппарату не подхожу. По принципиальным соображениям. Когда соседи сообщают, что в трубке плещутся женские голоса.

— Передайте, что я сказал — меня нет и не будет, — рявкаю на любезное приглашение.

Однако — баста, с понедельника начинаю новую жизнь и больше врать не буду. Маленькая ложь, точно камешек в горах, может привести к глобальному камнепаду. С человеческими жертвами. Я всегда хотел казаться лучше, чем есть на самом деле. Девушки очаровывались человеком, читающим под луной стихи Ф. Сологуба: В тени косматой ели Над шумною рекой Качает черт качели мохнатою рукой, а потом выяснялось, что он, подлец, знает всего господина Ивана Баркова: Природа женщин сотворила. Богатство, славу им дала. Меж ног отверстье прорубила И пи… дою назвала и так далее. Неприятно.

Неприятно, когда строишь радужные планы на будущее под Селеной, а после выясняется, что у твоего избранника нет должного уважения к святому местечку, похожему на пещерку, поросшему жасмином, откель вышел весь род людской.

Отныне буду делать все наоборот при знакомстве с представительницами прекрасной половины: читать И.С. Баркова без купюр, а уже потом прочую классическую чисто-поэтическую заумь.

Однако если быть откровенным до конца, то дело не только в личных проблемах, основная загвоздка моего плачевного положения в том, что я ославился во всех СМИ. Своей неуемной фантазией. Вместо того, чтобы лично, скажем, на оленях гецать по чукотской холодной тундре в качестве спецкора журнала «Северные широты», изучая трудный быт коренного населения, я, кулдыхаясь в теплом столичном гнездышке, сочиняю душераздирающий репортаж об охоте на белых медведей. Высокопоставленных членов общества. С такими подробностями, что у читателей кровь стынет в жилах от ужаса. И негодования за изуверство над родной природой тех, кто обязан её защищать нормативными актами.

На главного редактора, как авиационные бомбы, падают мешки с письмами трудящихся, которые требуют немедленного разбирательства с кровожадным автором и его героями. В прессе возникает движение: «Спасем природу, мать нашу!». Открывается валютный счет № 067890356/2. Члены «Гринписа» выставляют пикеты у Дома правительства: «Власть! Не стреляй в медведей, братьев наших меньших!» К ним присоединяются люди с красными знаменами. Администрация вызывает ОМОН и ОБСДОН для наведения конституционного порядка. Начинаются народные волнения: толпы бегут в соседний зоопарк освобождать всех уморенных зверюшек. США и прочие страны мира выражают озабоченность. Международный валютный фонд замораживает свою инвалидную помощь странам СНГ.

И весь этот мировой катаклизм возник лишь из-за того, что Ванечка Лопухин позволил себе пофантазировать, подпустив словесной вольности и некой экзальтированности в репортаже из своего столичного чума.

А кому нужны неприятности? Никому. И поэтому, когда я появляюсь в коридорах СМИ, от меня шарахаются, как от чумы. Главные редакторы баррикадируют двери прелестными безразмерными секретаршами. Многочисленные приятели сочувственно улыбаются в коридорах и заговорщически приглашают пить пиво в Дом журналиста. Прокуренные девицы хихикают и вспоминают за моей спиной мой же репортаж «Парни у огненной реки».

Клянусь — был я на заводе «Серп и молот», был. И даже ходил вдоль главного конвейера и огромных огнедышащих печей. Вместе с инженером безопасности Бряхиным. Было лето, жара и меня пригласили в столовую, чтобы привести обезвоженный организм в порядок. Там было прохладно, пахло вкусным борщом и котлетами, а пиво (в виде исключения) лилось рекой. Все, что говорили мне, я старательно записывал — фамилии передовиков производства, проценты выплавки тугоплавких металлов, километраж стального листажа и проч. То есть сбор информации шел успешно и по полной развлекательной, как тогда полагалось, программе. Утром я обнаружил себя дома с головной болью, но без репортерской сумки. Дело неприятное, да нет таких проблем, которые бы не решил ас журналистского пера. Это я про себя. На память не жалуюсь, и восстановил прошлое во всем объеме с допустимым, разумеется, процентной погрешностью. К моему удивлению, ляпсус оказался такой, что снова вызвал вселенский скандал. Оказывается, мало того, что я переврал все имена и фамилии, но почему-то станколитейный завод превратил в пивоваренный. И потенциальный читатель пришел в глубокое недоумение: то ли у него что-то с восприятием жизни, то ли у корреспондента что-то случилось со зрением. После отравления коксовыми отходами пивного производства.

Словом, меня вызвали на ковер, лишили премии, ославили во всех средствах массовой информации и выгнали взашей. Правда, последнее произошло после того, как я поведал населению о своей встречи со Снежным человеком. В скверике у памятника пролетарскому бузотеру с булыжником в руках.

Ей-Богу, эта встреча случилась. Моя и Йехуа. В полночь. Когда я вышел из редакции после встречи наступающего Нового года. Вместе с друзьями. Но я их быстро потерял в заснеженной пелене, зато набрел на огромное человекоподобное существо, от которого смердело так, что в скверике никто не задерживался. Кроме меня и гранитного пролетарского дебошира. К запахам я равнодушен, а к скандалам меня тянет, выражусь без изящества, магнитом. Иду по скверу, вижу на лавочке скучает мужик в шубе — огромный, как скала, припорошенная снежком. Я к нему — мол, чего, командир, домой не тяпаешь, к жене и детишкам, Новый год на носу, не дай Бог, отморозишь хозяйство; может, того, вовнутрь желаешь? А он в ответ урчит снегоуборочным агрегатом: «Йехуа» да «Йехуа». Но утвердительно. Открыл я репортерскую сумку — бутылку родной под искрящуюся метель, два пластмассовых стаканчика, мандарины, прикупленные по случаю. Хор-р-рошо! Как говорится, праздник всегда с нами.

Клюкнули мы с ним по маленькой, начали потихоньку понимать друг друга. Шубка, говорю я собутыльнику, классная у тебя, дядя, как натуральная, медведь, что ли, гималайский? Агы, отвечает, из Гималаев я, Йехуа зовут. Них…я, говорю, заливаешь, однако, брат? Не, бьет себя в грудь, в натуре, братан, из самих что ни на есть Гималай. Ааа, значит, Ёхан Палыч, ежели по нашему? Ёхан, блин, Палыч, соглашается мой новый друг. И пришлось бежать в соседнюю палатку. Мне. Чтобы легче осознать, так сказать, контакт между двумя цивилизациями. Наяву. И где? В центре первопрестольной.

Тяпнули ещё одну бутылку; поговорили о международном положении — НАТО на восток, понимаешь, ломится, как теща из Засрайска в неожиданные гости, потом мой новый друг йехуанул к палатке за новым допингом — заложили ещё грамм по пятьсот, начали было о бабах. Мол, стервозы перворазрядные они все от острова Ямал до отрогов Гималай, да ба! Легка на подъеме — супруга Йехуа. От одного вида которой (и запаха), я протрезвел как стеклышко. Во-первых, далеко не красавица, во-вторых — голая, как в бане, но лохматая, а в — третьих, по размерам больше муженька раза в три. Если не в пять. И яростная, словно сопло стартующего на орбиту космического комплекса «Мир». Явилась из новогодней поземки косматой Снегурочкой и без лишних слов, как треснет моего лучшего друга по немытой потылице. Тот — кувырк в сугроб. А я за ним — меня ветром сдуло. От поступательного движения дамской десницы. Размером с палатку, которая соседний ларек с разноцветьем гирльяндных бутылок.

Прости, брат, сказал мой товарищ по празднику, надо идти, бля, в Гималаи, детки арахис в шоколаде ждут и папку, то бишь меня, Ёхана Палыча. Ну, это святое, ответил я, привет им от дяди Вани, то бишь меня, тоже Ёхана Палыча. Заметано, поклялся Йехуа, выбираясь из сугроба, а ты, Ванюха, передавай привет всему цивилизованному человечеству.

— Базара нету, — закричал вслед удаляющейся в сторону гор парочке. Через денек-другой!.. читайте репортаж о вас, родные мои!

Дал слово — держи. Мне повезло — после Нового года коллектив находился в таком состоянии, как мы с Ёханом Палычем, когда улетели в сугроб от затрещины его любезной благоверной. И поэтому мне не составило особого труда тиснуть рождественскую сказку-быль: «Йехуа, брат мой.». Потом наступили трезвые и привычные дни — у стен редакции снова забурлили активисты этого гринписнутого вконец общества охраны всего живого на земном шаре. С обвинениями в адрес репортера, мол, последний экземпляр Снежного человека был им (мной) нещадно одурманен алкогольным суррогатом неизвестного производства. И это вместо того, чтобы пригласить Йехуа с супругой в ресторацию, допустим, гостиницы «Урожай». Под видом чукчей и нанайцев — передовиков оленеводческого колхоза «Светлый Путь Ильича». Естественно, руководство обратило внимание на марш зевак под окнами редакции. Меня обвинили в том, что я в очередной раз показал всему миру неуважение к природе родного края. Я обиделся — и это вместо того, чтобы объявить мне благодарность. За мужество, проявленное при визуальном контакте с представителями из параллельного мира. Да, употребили, но самую малость. Для лучшего взаимопонимания, понимаешь.

Странно, эти доводы, равно как и обнаруженный мной в сумке кусок смердящей йехуанской шерсти, который я пихал под утонченные носы своих упрямых оппонентов, не дали никакого положительного результата. Меня вытурили взашей. Широко распахнув, кстати, окна — надышались бедняги в полное свое удовольствие, а каково было мне?.. Неблагодарная эта роль выступать в роли полноправного представителя всего цивилизованного человечества. Сначала современники обвиняют во всех смертных грехах, а после — памятник. Из тугоплавкой, блядь, стали. В назидание потомкам.

Что и говорить, желание приступить к новой жизни у меня было самое страстное. С понедельника. То есть с завтрашнего дня. А точнее, утра. Подъем — в шесть. Нет, в семь. Или в восемь. И трусцой вокруг дома. Опыт бега у меня имеется. Частенько приходилось давать стрекача из всевозможных экзотических местечек.

Однажды нас, репортеров из нескольких СМИ, десантировали в Центральную клиническую больницу № 1, чтобы мы донесли до как бы трудящихся и колхозных масс состояние Царя-батюшки. Отбор в «группу избранных» был почище, чем в отряд астронавтов, отправляющихся с глубокой разведкой на ипритный Меркурий. Разумеется, моя противоречивая фигура вообще не рассматривалась. Даже в кандидаты. Постоять у забора клиники.

— Господа, — торжественно известил главный редактор Щусев на производственном собрании коллектива. — Нам оказана огромная честь. И мы её должны оправдать. Предлагаю выдвинуть из наших недр, так сказать, самого достойного из достойнейших.

Не трудно догадаться, кто оказался самым достойным, чтобы лицезреть Государя после оздоровительных лечебных клизм и процедур. Коллектив смирился, а меня черт дернул подойти к Василию, личному шоферу нашего Главного. Мы обсудили сложное международное положение о все том же беспардонном передвижении НАТО на восток, потом как-то само собой случилось — я смахал в соседнюю палатку… Через час мы с водилой без проблем уговорились: ежели успешно проводим акцию, ящик водки — его. От всей моей души.

— Да, на хрена тебе все это, Ваня? — не понимал.

— Вася, одново живем, — отвечал, пытаясь объяснить причину своей производственной суеты: когда ещё возникнет шанс увидеть венценосца в натуральную величину, как Йехуа.

— Ты чего ругаешься? — не постигали меня. — У нас демократия-девка, но за Помазанника Божьего я т-т-тебе…



— Йехуа — это имя, Василий, — объяснился, отбирая гаечный ключ. — Ёхан Палыч… по-нашему.

— Ааа? Это твой д-д-друг?

— Д-д-друг! После тебя!

— Тогда в-в-выпьем за дружбу!

Уговор — дороже денег, это про нас. Так мы живем. Это наш, простите, менталитет. Дал слово — держи его пломбированными зубами, как гимнаст свою вращающуюся юлой жену под куполом цирка.

На следующее утро я напомнил шоферу об уговоре, и он взялся за голову — это безумие, Ваня? А что — мы уже не поём «песнь храбрым», Вася? Поём, вздохнул водитель и отправился к автомобилю, чтобы очистить багажник от канистр с бензином. Местечко для меня. Такой был план наших действий. Оригинальный, неправда ли? Что-что, а я сначала думаю, потом делаю, и только после всего скребу потылицу и недоумеваю:

— Ёхан Палыч, как же это получилось?

То есть, как яркий представитель своего народа, я люблю поучаствовать в нашей общей национальной потехе, которую мы все называем: «Русская рулетка», где главный принцип: авось, нелегкая, блядь, вывезет.

… В багажнике редакционного «Мерседеса» я пристроился вполне комфортно и чувствовал себя, как в материнской утробе. (Редакция — мать родная?) Шум фордовского мотора и движение укачали меня и я прикорнул. И увидел странный сон. Будто я оказался в кремлевских палатях на некоем помпезном фуршете в честь независимости государства Фасо-Бурсо. (Или Бурсо-Фасо?) Улыбалась себе великосветская публика — дамы полусвета и кавалеры в мятых костюмах мышиного цвета. Столы ломились от яств. Могу пересказать пищу, но лень, да и не следует смущать понурый и голодный народец палтусом в собственном соку, сусальными цыплятами из Бостона, грушами с хересом, кремовыми пирожными «корсар» и так далее.

Как утверждают господа философы: кому раковый супчик, а кому всю жизнь рачком-с. Какая у нас самая привычная поза для как бы трудящихся и колхозных масс — верно, рабоче-крестьянская. Для приема пищи властителей дум народных.

Однако вижу: никто не приступает к приему. В чем дело? Ах, ждут первых лиц, то есть первых жоп текущего политического момента.

Фу, молодой человек, слышу напряженные голоса, как так можно? Не сметь трогать возвышенное! Не трогать священную клоаку, иначе гибель в её мстительных газах, как космической экспедиции в ипритных испарениях далекой и чужой планеты.

Ладно, не буду: неприкасаемые — это святое. Лучше вернемся к столу с яствами. Пока все ждали, я прибился к одному из них и принялся жевать осетрину. Она таяла во рту, как снега Килиманджаро, что, кстати, в Гималаях. Я блаженствовал. Потом моя рука, тянувшаяся для очередного удачного цапа, угодила в металлические тиски. Во всяком случае, так мне показалось.

— Положь на место рыбу, сволочь, — услышал гремучее шипение.

Что такое? Служивый лысоватый дядечка, похожий своим романтическим лакейским обличьем на питекантропа, у которого отобрали любимую берцовую кость.

— Отпусти руку, сволочь, — не был оригинальным и я. — А то за себя не отвечаю, блядь!

— А ты — рыбу, гад!

— Рыба в руке, дурак!

— А за дурака ответишь!

— Лабардан, блядь!

— Чего!

— Лабардан-с! — заорал я не своим голосом от боли в запястье. Классиков читать надо, мать твою так!

То бишь возник пошлый скандалец, закруживший меня, как водяной коловорот. Возникло впечатление, что я угодил в косяк фаршированных осетров, мотающих хвостами по моим же щекам — хлобысть-хлобысть! Ничего себе приемчик в честь независимости новой африканской республики!

Когда пришел в себя, оказалось, что публика аплодирует. Не мне. Порфироносцу, шествующему в окружении придворного люда. И прошел бы мимо, да я, оскорбленный таким неуважительным приемом, полоумно заорал:

— И эта демократия-девка, понимаешь, когда рылью в лабардан-с?!

— Шта? — Отец родной надвинулся на меня всей своей державной массой.

— В лабардан-с. Лицом, — промямлил я, решая на всякий случай брякнуться в барские ножки, чтобы сохранить свой недавно потревоженный скелет.

— Не нравится демократия, шта ли? — удивился Самодержец. И подал мне руку. — Из щелкоперов, шта ли? — И похлопал мою рабскую спину. — Ну-ну, скажи правду-мать. А то мои людишки измельчались, псы рыжие, плешивые да кудрявые.

Такая вот цесарская прихоть. Взоры всех присутствующих мигом обратились в нашу сторону. Началась мелкая суета — охрана с нежностью гамадрил начала отжимать желающих помолоть языком с Монархом, снизошедшим до какого-то жалкого партикулярного пачкуна словом.

Я старался не отвлекаться, когда ещё выйдет поговорить с героем нашего, взбаламученного им же, времени.

— Шта, тяжела жизнь, сынок? — спросил Государь. — Думаешь, у меня легка? Ох, и тяжела ж ты, шапка Мономаха.

— Известные слова, — вздохнул я. — История повторяется. Может, выпьем для осветления души? — Предложил. От растерянности: оказывается, и боги на земле тоже живые люди.

— Нельзя, сынок, — сказали мне. — Собственный народ и народы мира смотрят на меня. Пью исключительно под подушкой.

— Жаль, — ответил я. — Теперь понятно, почему у нас как бы реформы идут через жопу. Тот, кто пьет под подушкой не увидит нужд народа. Почему крестьянам не отдают их же землю, а рабочим их же заводы? Где собственность, обещанная за этот еб… ный чубайсик, в смысле, ваучер? Человек должен работать на самого себя, и тогда и ему, и государству будет хорошо. Разве не понятно, что народ объявил вам своеобычную забастовку: никто не работает. Вы сдираете семь шкур, да ещё требуете всенародной поддержке чиновничьей банде, которая ничего не хочет, кроме, как владеть огромным пространством и малопроизводительными рабами. Государство — все, человек — ничто. Так? Нет, ошибаетесь, милейшие, топчитесь на месте… увлекся, это со мной бывает. — Кем вы себя окружили? Блядишкими, понимаешь, людишками.

— Цыц, пес поганый! — вдруг гаркнул мой собеседник. — Ты кто такой? Чтобы мне вопросы такие задавать? Ась?

— Человек! — решил идти до конца. — Который пьет открыто, а не под подушкой. Я тварь, но тварь свободно пьющая и поэтому имею право говорить то, что считаю нужным.

— Ишь какой храбрый? А ты попробуй на моем месте. Обложили со всех сторон, как ты говоришь, блядишкины людишки. Продыху нет.

— Значит, вы, извините, их. А долготерпение у народца не бесконечное, не выдюжат, снова за колы возьмутся, не дай Бог.

— Ладно, не кликушничай, пьяная твоя рожа, — меня обняли за плечи. Не такой я простой, как думаешь. — Многообещающе ухмыльнулся. — А за речи правдивые, надоть тебя, поганца, на кол!..

— На кол?! — и невольно рукой защитил место, куда, собственно…

И проснулся от грубых тыков в задницу. Свят-свят, где я и что со мной? И почему так холодно? И чей это такой знакомый голос:

— Ну, связался на свою голову. Вылезай, чумовой дурень, приехали.

— Вася, — зевнул, вспоминая, что прежде чем, залечь в багажник, заглотил родной и светлой. Для храбрости. — Где это мы?

Шоферюга откровенно ответил, где мы все находимся. И конкретно и вообще. Это меня привело в чувство. Был вечер, деревья штормило от ветра, за ними кораблями плыли далекие освещенные здания сталинской реконструкции. По дорогам катали темные авто и ходили странные люди — в плащах, хотя осадков не наблюдалось. То есть в атмосфере ЦКБ чувствовалась предгрозовая атмосфера, но я со свойственным легкомыслием не обратил внимание на предупреждение, скажем так, природы.

— А куда рупоры-то пошли? — вспомнил причину своего появления на запрещенной территории.

— Туда, — отмахнул Василий в сторону главного корпуса. — Ты того, шебутяга, дыши в сторону при Государе-батюшке. И вообще… тылы береги.

— А чего?

— А того… пристрелят, как собаку.

Я не поверил старшему и опытному товарищу. А зря. Нет, поначалу все складывалось прекрасно. Я побрел по тополиной аллее, трезвея от кислородных процедур, нисходящих с небес. Хорошо, черт дери, жить на свете, господа. Под вечным природным куполом, похожим на храм. Греши и кайся, кайся и греши, и вся недолга. Вот только плохо, что в этом храме нет палатки, где можно утолить жажду грешнику. Впереди я увидел две фигуры в плащах и без мыслей в гулкой от похмелья головы направился к ним.

— Эй, братишки, — крикнул я им. — А где тута Царя-батю показывают?

На такие открытые слова двое в макинтошах отреагировали неадекватно: выперлись на меня, точно на привидение в шотландском замке Йорк. И утеряли дар речи. Я понял, что у них какие-то проблемы со здоровьем и психикой. В таких случаях врачи советуют сделать вид, что ничего страшного не происходит. Надо пройти мимо. Будущих пациентов клиники Кащенко. Что и попытался сделать. И, кажется, удачно… увы, уже уходя, почувствовал на руке знакомый по сну капкан: клац-клац. В чем дело, господа? А ты кто такой? Я? Ты-ты! Рупор, тьфу, журналист! Как фамилия? Чья фамилия? Твоя-твоя, сукин ты сын? Моя, удивился я, Щусев, а что такое, товарищи? А мы сейчас проверим, какая ты щука? Ничего не понимаю, валял я дурака, в чем дело, господа? А вдруг ты лебедь, хохотнули мои новые приятели и принялись наговаривать в шепелявый радиотелефончик всякие слова.

Я понял: лучше будет, если моя душа и тело, покинут подмостки сцены ЦКБ. По причине того, что не знал следующей своей реплики. В таких случаях мои отцы-командиры и великий Станиславский советовал лягнуть партера по чашечки (коленной) и удалиться. С оскорбленным видом.

Меня научили действовать в экстремальных условиях и я уважаю мнение великих, и поэтому решил действовать по известному сценарию: вырвав руку приемом кун-фу из смертельного захвата и, не забыв садануть гражданина куда надо, «Щусев» дал стрекача. Через кусты, меж деревьев. Мой бег мне же напоминал ход лося сохатого от браконьеров.

Мелькали дальние огни, стволы (деревьев и, возможно, АКМ-47), кустарники, бетонные рейки забора, визжали пули, хотя на самом деле повизгивал я от падений в ямы. Чтобы все так жили, как я бежал. От грубой действительности.

Мой забег закончился тем, что я перемахнул через забор, как будто с помощью бамбукового шеста, и… совершил мягкую посадку в мусорный контейнер, крышка которого захлопнулась. За мной. Самым подлым образом. Я почувствовал себя в отсеке космического челнока, протухшего от дальнего перелета. Что за проклятье, мать вашу так, а? Разве можно так жить, хлюпаясь бесконечно в говно?

Ванечка, сказал я себе, вдыхая едкие испарения отходов с барского стола, ты добился того, что хотел: ты по уши в дерьме, а все остальные во фраках. С куртуазными удавками на державных выях.

Эх, видел бы меня легковерный люд, по утрам заглатывающий последние скандальные новости в шумных поездах метро, надеюсь, посочувствовал бы и понял в каких противоестественных условиях приходиться вкалывать передовым представителям четвертой власти. Это я про себя. В бачке. Хотя с другой стороны — самое безопасное местечко. Лежи на кремлевской геркулесовой каше и мечтай об официальном приеме в Георгиевском зале, где награждают тех, кто верно постигает текущий политический момент, напоминающий шалый полет в астероидном потоке космического челнока под управлением проспиртованного донельзя командира Боба. Однако, признаться, удушливый запашок мягких объедков мешал думать о прекрасных звездных далях, где так вольно дышит человек. Елозя спиной на отбросах, мне удалось ногами выбить крышку контейнера, и она, сука капризная, скрипнула, а потом лязгнула, как затвор гаубицы. От рукотворного грома я взвился соколом ясным и, оставляя шлейф чудных запахов, продолжил бреющий полет над маловразумительной бездной. Под треск то ли автоматных очередей за спиной, то ли сухих и сучковатых веток под ногами.

И все бы обошлось, да подвел проклятый запах. Кремлевско-блевотной массы. Нет, вечером я поплескался в теплой ванне, решив, что смыл следы преступления. И утром со спокойной совестью поехал на работу. Напомню, к запахам я равнодушен, и поэтому не придал значения тому, что ехал в вагоне подземки один, не считая двух храпящих на сидениях бомжиков. И это в час пик.

Когда явился в редакцию, то парфюмерные коллеги разбежались по рабочим кабинетам, делая вид, что пришел срочный материал. Через пять минут я был вызван к Щусеву на ковер. Он был печален, человек, естественно. И в солнцезащитных очках. Что такое? Я неосторожно поинтересовался здоровьем своего коллеги по творческому цеху. Лучше бы этого не делал. Началось такое!.. Главный орал как недорезанный. Топал ногами и был похож на ансамбль песни и пляски имени А.А. Александрова. К тому же употреблял ненормативное арго, где слово «мать» выступало лишь связкой. Я не понимал такого экспрессивного поведения. В конце концов несчастный сорвал защитные очки и я увидел крупную фиолетовую печать, выражусь красиво, под веждами, которую ему поставила служба безопасности. На долгую память. О посещении культурно-просветительского мероприятия в ЦКБ.

Выяснилось: не разобравшись в ситуации, старательная служба охраны проверила господина Щусева на благонадежность. Элементарным мордобоем, решив, что тот несанкционированно проник на запретную территорию. Конечно, обидно: мечтаешь увидеть Монарха Всея Руси во всем его великолепии после оздоровительных клистиров, а заместо этого получаешь оплеушины в рыль. И за что? За благонравие и усердную службу.

— А я тут при чем? — начал было валять ваньку.

— От вас Лопухин дурно пахнет! — заорал Главный. — Как в прямом, так и переносном смысле. Вы разъ… бай, которого поискать! Пишите заявление! По собственному! Или будете отправлены с волчьим билетом!

Я задумался, чтобы ответить достойно и с культурой, блядь, речи, но тут был вызван Василий. По его виноватой и понурой наружности я понял: предан с потрохами. И лучше будет, если мой уход будет действительно доброволен, как это часто делает чиновничья бражка, пересаживаясь с одного удобного автомобиля в другой, из одного тепленького местечка — в другое. На подобное рассчитывал и я: перемахнуть перелетной пташкой в другое СМИ. Увы, надежды оказались напрасными: дурная слава бежала впереди меня, как стадо томимых жаждой гиппопотамов по выжженной саване. Все редакции для меня закрылись на санитарный, сдержанно выражаясь, день. И теперь я имею то, что имею. Повторю: комнату в коммунальной квартире, трех жен (б/у), ребенка и кота, а также желание начать новую жизнь — с понедельника.

Кстати, создается такое впечатление, что все народонаселение постоянно пытается начать новую жизнь. Например, раньше страна, где я имел счастье родиться, носила мобилизационное, стойкое, сереброносное название. Потом перед самым Новым годом, помню, вдруг выяснилось, что отселекционированное трехсотмиллионное население уже живет в другой стране; в смысле названия другой; оказывается, три бывших партийных божка, спрятавшись в заснеженной Беловежской пуще и, приняв на грудь по литру горюче-смазочного пойла, решили, что они живут в другой стране, а если они жительствуют в другой стране (что безусловная правда), то и название у этой сказочной, никелированной, разливанно-сытой, скалькулированной хоз., спец. и прочими службами должно быть иное. Какое? Чтобы соответствовало мировым стандартам? Или чтобы обозначало суть нового эксперимента над ошкуриным до ребер народом? И родилось в мучениях, за чашкой горючего чая, название из трех букв. Очевидно, огнеметного чайку было выпито до степени крайнего отвращения к жизни. Отсюда и появились эти три буквы. А вот какие именно? Убей, не помню. Единственное, что помню: букву Г. По причин лишь её, буквы Г., схожести с, буду весьма не оригинален, виселицей. Увы, все мы потенциальные висельники. Были, есть и будем.

Г. - знак обреченности, бесславия и гносеологического краха.

Впрочем, каждый гражданин, живущий в Г., имеет счастливое право выбора: жить или не жить. Проще не жить, и поэтому большинство живет, пожирая собственное, регенерированное говно, надеясь начать новую жизнь. Все с того же вечного понедельника.

Как говорится: «Если бы слабым был я — жил бы беззаботно. Жил хорошо бы я. И весело бы жил. Но сильный я. И — тяжело мне.»

Эх, тяжело начинать новую жизнь, но надо. Надо, Ваня, говорю я себе и плетусь на кухню, чтобы снять с плиты светящий паровозиком чайник.

Длинный коридор нашей комуналки напоминает лабиринт, где в закоулках может потеряться неосторожный человек. На старых плесневелых стенах с протравленными хлорированной водой кишками труб, тянущихся под потолком, висят шкафы, старые одежды, велосипеды и прочая бытовая требуха. Десяток дощатых дверей — за каждой из них плющится мелкой монеткой чья-то единственная и неповторимая судьба. С соседями я знаком пока плохо. Знаю: три божьих старушки, доживающих свой век, три алкоголика, сжигающих свое здоровье, одна добросердечная проценщица Фаина Фуиновна и проститутка Софочка, зарабатывающая честным минетом на жизнь, а также две добропорядочные семьи, ожидающих лучших перемен, то есть расселения, и… девушка Саша, студентка финансово-экономического института. Симпатичная, между прочим. Мы с ней познакомились, когда я по рассеянности завладел… нет, не ею, а лишь её чайником. У Александры оказалась такая же посудина, как и у меня, похожая на «божью коровку». По утверждению моей новой знакомой, у неё прекрасные родители, но жить с ними весьма проблематично, как блуднице в монастыре. И взяв кредит у друзей в коммерческом банке «Столичная недвижимость» (название условное), моя деловая современница прикупила комнатенку, чтобы начать познавать жизнь во всем её многообразии. Каждый строит свой воздушный замок, чтобы потом опуститься на грешную землю. Расквасив при этом нос. А носик, вспомнил я, у будущего финансиста курносенький и в милых конопушках. Жаль, что я не банкир, гонял бы полоумно в спортивном «Пежо», дымил гаванской сигарой, пил французский бурбон, имея под рукой платиновую карточку «Американ-экспресс» и не имея никаких проблем при общении со славненькими губастенькими барышнями. А так — в кармане вошь на аркане, прокусанные компостером билеты на трамвай, отечественные мятые сигареты да дешевый запах одеколона «Русский лес» и неудачника.



Неудача преследует меня, точно свора одичавших псов на полуночном пустыре, затопленным лунным серебристым светом. Необходимо выяснить причину этих провалов. А что выяснять? И так все понятно. Во-первых, я утопист и представляю мир куда краше, чем он есть на самом деле, во-вторых, не злопамятен и даже добродушен, особенно, когда выпью столько, сколько требует моя душа. И тогда я люблю человечество, населяющее номенклатурное космическое тельце нашей планеты, как прихожанки Папу римского. Даже своим бывшим в употреблении женам сочувствую. За то, что когда-то сумел своим обходительным лукавством раздвинуть им их же ноги. Доверчивые дурочки, посчитавшие, что своими мокрыми, дезодорированными и тугими, как резина, капканами, они смогут прихватить меня, личность, прошу прощения, творческую. Не удалось: мальчонка вырвался из приторных глубоких ловушек. И что же? Это дает право плевать ему в душу?

Что там говорить: природа несовершенна, отдав все права на рождение женщине. И теперь многие из этих фуксий занимаются мелким шантажом. Чего стоит, к примеру, мама моей дочери — Асоль Цырлова.

— Это не твой ребенок, — заявляет всякий раз, когда я имею честь появиться перед её кофейного цвета (от гнева) глазами. — Ты, сукин сын, определись, а потом ходи!

— В чем я должен определиться, родная, — искренне не понимаю.

— Ты чужой человек нам, мне и Машке.

— Я хожу к дочери, а не к тебе, Асоль моя.

— Я не твоя! И ребенок не твой! Ты определись, а потом ходи!

— В чем же я должен определиться, родная?

Ну и так далее. По бесконечному кругу непонимания и хаоса. А порядок должен быть, без сомнений: пришел — получил — погулял — вернул — ушел. И все довольны. И дочь. И я. Только не бывшая супруга. А поскандалить по старой памяти. А выпустить пар, как чайник. Как же без этого лакомого кусочка жизни? Чтобы самоутвердиться, чтобы отомстить за безразличие к флиртующим формам, чтобы обратить на себя внимание. Как можно с такой бабой жить? Лучше приходить раз в неделю. К дочери. Которая не выбирала ни папу, ни маму. И проблемы, коих не должны касаться этот маленький, неопределенный, прекрасный мир. И поэтому я всегда стараюсь отстраниться от подобных бесед на тему любви, семьи и проч. Я превращаюсь в задумчивого марабу и делаю вид, что в болоте все в порядке. Кваканье лягушек — музыка для голодного (в смысле, пищи) марабу.

Когда мы с Марией вырываемся на тактический простор улиц, скверов и площадей, то вовсю гуляем, соря казначейскими билетами. Сто жвачек, сто порций мороженого, сто книжек, сто разноцветных шариков, сто билетов в зоопарк… Однажды, помню, мы пошли в зоопарк. Дело было летом. Несчастные наши меньшие братья в тесных клетках, вольерах, загонах с многозначительным безразличием поглядывали на мир людей через решетки, сетки и барьеры. Печальное это было зрелище: измаянные львы, беспокойные и голодные тигры, грязные, пыльные слоны, флегматичные верблюды, третьесортные обезьяны, псевдогордые орлы с подрезанными крыльями… Разумеется, детишек не интересовали сложные коллизии, связанные с арестованным зверьем. Наоборот они радовались экзотической животине: Присядем перед дальней дорогой на распускающейся ветви. Глянь, в воде прозрачной скачут живые рыбы, Под расцветающим деревом скачут живые дети. Еще зеленых юных листьев не свернула в черные трубки соседняя фабрика асфальта. Мир такой прекрасный, присядем на короткое мгновенье, На цветущей ветки, перед дальним отлетом.

Потом мы с дочерью нашли укромную лавочку под старыми деревьями и сели на нее, как две пташки. Отдыхали и беседовали на довольно-таки непростую тему. Мы говорили о душе.

— Папа? — спросила Мария. — А что такое душа?

— Душа — это любовь. Ко всему миру. Ко всему-всему.

— А где она прячется?

— Здесь, — похлопал себя по груди. — В грудной клетке.

— В клетке? Как эти звери, — кивнула в сторону зоошума.

— Да, — задумался я. — Получается так: душа живет в клетке. Как львы, тигры, обезьяны.

— А какая душа у них?

— У кого? — не понял.

— Ну, у обезьяны или слона?

— У слона? — Я понял, что есть вопросы, на которые трудно дать обстоятельный ответ. — У слона… такой огромный, серый, добрый шар.

— А у обезьяны?

— У нее, наверно, как мячик, быстрый и разноцветный.

— А у меня какая душа? — выразительно двигал подбородком — жевала лакомый резиновый кусочек счастья.

— Я даже могу увидеть твою душу, — сказал я. — Надуй-ка шарик?

Моя дочь исполнила просьбу: белый и недолговечный шарик вспух на её губах… лопнул.

— Вот видишь: появилась и спряталась обратно. И будет в тебе жить и жить. Чтобы ты всех любила. И маму, и папу, и солнце, и деревья, и дождь, и своих подруг, и слонов.

— И мороженое?

— И мороженое. Все-все.

— И сколько она будет жить?

Я беспокойно заелозил на рейках: ребенок был слишком любопытен.

— Сто лет, — ответил решительно.

— Ууу, как интересно, — и радостно захлопала в ладоши.

У меня же возникли некоторые подозрения: какой-то странный разговор у нас случился? Ребенок умненький, однако не до такой степени, чтобы интересоваться вечными темами нашего бытия? И поэтому осторожно спросил:

— Должно быть, мама о душе говорила?

— Ага, — беспечно ответила, заинтересовавшись букашками в траве.

— И что же она говорила, ёханы-палы? — педагог из меня никакой, каюсь.

— Говорила, — вспоминала дочь, — что ты, папа, душу в бутылку положил.

— Она тебе говорила?

— По телефону… тете Аяй и Аурочке… А мурашки меня видят? Я для них, как слонище, да?

Я заскрипел зубами от бессилия и злости. Все-таки Творец наказал мужчину, обременив его на вечную жизнь с этим плоскостопным женским племенем. Бедные наши дети. Мы строим для них клетки из нашего нетерпения, непонимания и ненависти. А потом удивляемся, почему они не такие, как мы хотели их видеть. Я, несомненно, хочу видеть свою Марию счастливой и поэтому говорю:

— Родненькая, я тебя прошу: больше никогда не слушай чужих телефонных разговоров.

— Что? — спросила дочь, подняв юное и просветленное лицо к летнему небу с плывущими по нему празднично-призрачными душами.

И тогда я подумал: надо делать все, чтобы она не превратилась в рядовую мегеру, преследующей лишь свои мелкособственнические интересы. Необходимо спасть юные души. Если нам не удалось спасти свои. Но как это сделать? Коль ребенок постоянно находится в неприятельском кольце имени Асоль-Ая-Аура. Только залп денежной массы способен пробить вражеский бруствер. Такова правда жизни. И от ней никуда. Возникает вопрос: где взять то, что заставляет женщин поступаться принципами и быть ласковыми, как январский оледенелый ветерок.

Работать и работать, слышу справедливые голоса законопослушных граждан, не потерявших веру в государственную власть, как столп общности нашего неоднородного общества. Что на это ответить? Нынче такое диковинное времечко, что честным трудом зарабатывают только проститутки. И обыкновенные шлюшки, как моя соседка София, по прозвищу «Сахарные губки», и политические бляди, имена которых у всей публики на слуху. Про ожиревших чинодралов, давящихся у корытца, где плещутся хлебные помои из нефти, газа, золота, алмазов, леса и прочих природных богатств родины, лучше умолчать, чтобы лишний раз не будировать кроткий от голода народ.

Так что мне остается лишь одно: или бежать на станцию Москва-Сортировочная разгружать брюссельскую капусту из Курской губернии, или… ограбить коммерческий банк «Столичная недвижимость», где девушка Саша взяла кредит. А почему бы и нет? Приобрести пластмассовую пистолю производства КНР, натянуть на свой славянский котелок тайваньские колготки цвета южной теплой ночи, заглотить для храбрости родной и горькой, и вперед: «Ша, господа! Это ограбление, мать вашу вкладчиков так!»

Нет, больно хлопотно. Могут и пристрелить. За свои кровные, зашибленные кропотливым трудом. В кровавых разборках.

Что же делать? Делать нечего — попить чайку и отправляться разгружать брюссельскую капусту. Чему быть, Ваня, тому не миновать, сказал я коту с печальной обреченностью, и в этот миг в коридоре запела трель. Не телефонная — в дверь. Долгая и уверенная. Так нагло могли требовать к себе внимания либо активный РУОП, либо крайне деловые банкиры, либо нетерпеливые клиенты нашей Софочки, либо невыразительные друзья наших алканавтов, либо глухая соседка, прибывшая на посиделки к нашим бабусям Марфе и Дульцинеи Максимовнам, которые родные сестра, и примкнувшей к ним Ангелине Марксовне, либо христарадники к нашей буржуазной проценщице Фаине Фуиновне, либо посыльный с письмом-уведомлением о расселении нашего мирного клоповника.

Пока я размышлял, кого там черт принес, в коридоре случилось столпотворение. С невозможным гвалтом. Я уж решил, что пожар и пора выносить кота, кактус, телевизор и печатную машинку, однако неожиданно дверь в мою горенку распахнулась.

И я увидел на пороге знакомый абрис: ба! Сосо Мамиашвили. Мой лучший друг по студенческой скамье. В модном летнем костюмчике. С привозным загаром на мужественном лице. С тем же, не побоюсь этих слов, орлиным взглядом.

— Какими судьбами, чертушка, — соскочил с тахты, точно с аравийского скакуна, ошпарив при этом чаем кота. Тот дурно заорал и дернул под стол.

— Вах, и так живет лучшее перо российской журналистики, — вскричал мой друг, аккуратно обнимая меня за бока. — Зачем зверя обижаешь, да?

— Это я от радости, — повинился. — Какими судьбами, Сосо? Сто лет не виделись?

— Три года, семь месяцев и двенадцать дней, — уточнил мой товарищ, отличающийся от всех нас разгильдяев удивительной пунктуальностью.

— Чаю? Кофе? Или ещё чего? — решил проявить скромное гостеприимство.

Неожиданный гость желал вкусить чашечку индийских опилок, хотя был грузинским князем и уважал исключительно национальный продукт. За милым чаепитием мы вспомнили наше родное МГУ: бесконечные семестры, скоротечные экзамены, душку профессора Воскресенского и друзей, разбредшихся по СМИ, как печенеги по славянским степям.

— Эх, хорошо было, — цокнул Сосо. — Как у Господа за пазухой. Не ценили, брат, не ценили, да?

Я согласился: казалось, что вся жизнь впереди, а она, мерзавка, вот тут, мешается под ногами, как половая тряпка на швабре. Проблемы, кацо, догадался мой друг. Проблемы, вздохнул я. Это понятно, у тебя всегда проблемы, усмехнулся Сосо и поведал о своих поисках меня.

— Какие женщины, — проговорил он, облизывая пальцы в липкой халве. Бенгальские тигрицы. Они так тебя, Вано, ненавидят, что любят.

— Но я же не тигр, — вздохнул, — лучше от них держаться подальше. Сожрут, как дрессировщика, и не заметят.

— Так ты, друже, трижды герой!

— Твоя правда, Сосо. Три раза вырваться из одного и того же капкана. Согласись, дано не каждому.

Отсмеявшись, мы вернулись к проблемам текущего дня. Я коротко изложил свою трудовую биографию. Не слишком удачную. За последний год. И признался, что уже стою на пороге того, чтобы тащиться на овощную базу разгружать вагоны с капустой. Или авокадо.

— Вах! Какая авокада! — подхватился мой товарищ, запуская руку во внутренний карман пиджака. — Три минуты и ты спецкор, гарантия моя! — и выудил на свет божий толстый, как гамбургер, записной блокнот. — Минута! Подобно иллюзионисту, вытянул из воздуха спутниковую трубку телефона. Я открыл рот. — И это только начало, Вано! — Подмигнул, точно джин из сказки. — Чтобы лучшее перо России, — телефончик в его руках пищал, как первый спутник земли. — Алле! Это я — Сосо! Привет!..

Дальнейшие события напоминали театр одного актера и одного зрителя. Лицедеем выступал Сосо, я же сидел как бы на галерке, а ошпаренный кот в партере, то бишь под столом. Мой товарищ думал, что вернулся в старую, добрую и хлебосольную столицу, и его встретят с распростертыми объятиями. Он не знал, что изо всех углов на мирных обывателей щерится хищнический оскал капитализма и выбирать особенно не приходиться: либо ты тоже будешь скалить зубы, либо собственные пломбированные кусалы — на полку. От голода. Помнится, раньше и водка из золотой арканзаской пшенички стоила 4 руб.12 коп., и человек человеку был брат: после первой, и тем более после второй. Бутылки. А что теперь? Родную гонят из северокорейской сои, а люди — волки. Пей — не пей, все равно звери. Могут и укусить. В минуту душевного волнения, которое возникает всякий раз, когда по ТВ показывают откормленные харизмы членов и кандидатов в члены правительства.

Поначалу мой друг бодрился и отпускал шуточки по поводу того, что о моем даровании попадать в самые невероятные истории знают во всех средствах массовой информации. Потом погрустнел и начал коситься в мою сторону, как солдат на вошь. Наконец поперхнулся, едва не заглотив трубку. Когда начал мирные переговоры с господином Щусевым. В чем дело, занервничал я. Мой друг почесал свою княжескую потылицу и признался: ему сообщили такое, что он не верит собственным ушам. И что же, не унимался я. И получил ответ, меня вконец расстроивший.

Вот так рождаются мифы и легенды нашего смутного гнусного времени. Оказывается, есть высокое мнение, что я, Иван Лопухин, готовил террористический акт против Государя свет Батюшки. От удивления и огорчения я свалился с тахты на несчастного кота и заблажил не своим голосом:

— Какой акт?! Они там, что, совсем охерели на государственных дотациях? Нет, акт был! Меня и бачка, ха-ха!..

— Тебя с кем? — вытянулся лицом князь.

Я ответил с употреблением великого и могучего, вспомнив свой сон в холодном багажнике и горячие злоключения после него.

Никогда не видел, чтобы так смеялся человек. После моего подробного признания. С некоторыми подробностями моего душевного состояния. После того, как крышка контейнера с дерьмом…

А не выступать ли мне с вечерами устного рассказа? Буду пользоваться скандальной популярностью и успехом. И пока Сосо хрюкал от удовольствия, я вытащил из шкафа резиновые сапоги и фуфайку. В коротких перерывах между приступами смеха мой товарищ поинтересовался: что я делаю?

— Что-что, — огрызнулся, — пойду на ядерные рудники.

— Почему на рудники, ха-ха?

— А больше никуда не подпустят. На пушечный выстрел.

— М-да, — задумался Мамиашвили, — случай летальный, да нет таких высот, которые мы с тобой, генацвале, не брали, да?

— Не знаю, — вздохнул, — боюсь, что на сей раз нам пик Коммунизма не перевалить.

— А где Мойша Могилевский? — вспомнил князь. — Где эта семитская жопа с ручкой?

— Жопа в Малайзии, — меланхолично ответил я, — вместе с шаловливыми ручками.

— И что делает?

— Бизнес вроде. С хохлушками. Выдает их за шведок — и в бордель. Для янки.

— Комбинатор, — и снова защелкал только ему известный шифр на телефончике. — Алле' Гога!.. — и заклекотал на своем родном: у меня возникло впечатление, что сижу меж скалистых гор, где рвется взбешенная речка.

Потянулся на тахте, вспоминая дивные годы студенчества: от нашей великолепной троицы страдало все руководство МГУ. Я катал неформальные листки и стенгазеты, призывающие к свержению архаичного парткома, любвеобильный и богатенький князь менял девушек «потока», как ковбой объезженных мустангов, а Миша Могилевский по естественному прозвищу Мойша Могила занимался банальной фарцовкой, меняя шило на мыло и наоборот. Сколько было скандалов в парткоме, слез и соплей, нечаянно потерявших честь девиц, шмонов и приводов в ментовку. И что же? Я оказался проницателен: парткомы упразднили вместе с СССР. Все падшие грешницы удачно вышли замуж и, небось, по ночам вспоминают дерби с опытным и страстным наездником из горной страны грез. А Могилевский выбился в люди, то бишь коммерсанты, носит пудовую золотую цепь, пиджак цвета расплющенных мозгов на мокром асфальте, лакированные коцы и таки продолжает менять шило на мыло, только сейчас в качестве оных выступают не джинсы «Levis», а пухленькие оладушки-блядушки из ближнего, но нищего зарубежья.

— Эй, — извлек меня из прошлого голос Сосо. — Ты в руках держал фотоаппарат?

— Держал, — признался я. — У нас в школе фотокружок был. А что?

И не получил ответа, мой друг продолжил клокотать в телефонную трубку. Я пожал плечами — помнится, был увлечен фотографией в девятом классе. Тогда я проживал в столице нашей родины. У одного из дядьков, который был строителем-инженером, правда, потом он уехал в Индию на строительство металлургического комплекса, и на этом моя ранняя городская жизнь закончилась. Но не об этом речь. Речь о первой любви. К фотографии. Был её увлечен! Вместе со всеми мальчишками. Дело в том, что кружок посещала девочка по имени Каролина из ВНР (Венгерской Народной Республики). Мать её была наша, отечественная, а заграничный папа работал в торгпредстве. От наших советских одноклассниц, пахнущих духами «Красная Москва», розовой пудрой и мелкими склоками, Каролина отличалась незакомплексованностью, легкой свободой в поведении и радостью общения с противоположным, так сказать, полом. То есть с нами, прыщеватыми юнцами. За это девицы класса её любили со всей ненавистью будущих ведьм, но дружили, поскольку мадьярская подружка раздаривала шмотки, жвачки и журналы мод налево и направо. Надо заметить и то, что тогда в школьных стенах ходила строгая директива: всем учащимся быть в форме. И все директиву выполняли, кроме Каролины. Кажется, с помощью её папы в школе появился первый компьютерный класс, что давало неограниченные возможности для дочери ходить в чем она хочет. Каролина была сдобна, как колорийная булочка с изюмом, и обтягивала свою нижнюю пышечку в модные прорезиненные джинсики.

Это было что-то! Когда девочку-булочку вызывали к доске, чтобы решить алгебраическое уравнение с тремя неизвестными, все хулиганы к удовольствию преподавателя превращались в самых примерных учеников. Со стальными перьями в штанах. Как говорится, любовь нечаянно нагрянет. Но чтобы коллективная?

Потом Каролина записалась в фотокружок, и все мальчики дружно шагнули проявлять и закреплять пленки. В инфракрасных лучах фонаря. И этот влекущий, плюшевый полумрак и гипертрофированные от него близкие формы девочки действовали самым странным образом: фотолюбители беспрестанно отбегали как бы делать художественную съемку местности, а на самом деле в укромных кусточках ублажали свою молодую разбушевавшуюся плоть. Кроме меня. Я искренне увлекся фотоделом, и поэтому так уверенно ответил на вопрос: держал ли я фотоаппарат? Да, держал, и не только его. А еще, если это кому-то интересно, мечту всего нашего 9 «В» — попку гражданки ВНР, упругую, как юность.

Очевидно, я произвел самое благоприятное впечатление на Каролину своим интересом к её любимому увлечению. За что был приглашен на торгпредовскую дачу — на уик-энд. После экзаменационной сессии. Снимать природу, маму нашу.

Дело было в июне, и натура безобразничала во всей своей летней красе. Прихватив свой старенький «Зоркий-6», я на электричке допехал до станции «Отдых» и там без труда нашел место отдыха венгерских товарищей. Дача была каменная и охранялась государством, как усадебный памятник ХYIII века. Меня приняли хорошо, решив, вероятно, я есть обедневший потомок графского дома Лопухиных. (Что вполне возможно.) Меня угостили фруктовым коктейлем с джином, и мы с Каролиной и двумя породистыми борзыми отправились на местную речушку Вонючку. Купаться и снимать чудный, по утверждению мамы одноклассницы, пленэр. «Пленэр» — это слово я запомнил на всю жизнь.

Девушка была в легком газовом сарафанчике, который она тотчас же кинула на бережку, представ предо мной во всей своей телесной красе. Но в купальнике. И я наконец обратил внимание на девичий, скажем так, полногрудый стан. Когда начал съемку своим древним «Зорким-6». Каролина кокетничала и принимала всевозможные соблазнительные позы. На фоне лона природы. И собак. Я был импотентным юным болваном и не понимал, что, собственно, от меня хотят. Однако скоро естество взяло свое: я почувствовал странную бодрость в плавках, точно туда во время купания запрыгнула плотвичка.

Пришлось забрести в речку по пояс, чтобы выпустить рыбку… И пока я занимался этим маловразумительным делом, девочка заявила, что мечтает сняться ню.

— Чего? — открыл рот.

— Ню, дурачок, — объяснила, смеясь. — Обнаженная, значит, натура.

— Об-б-бнаженная, — заклацал я зубами, воспитанный пионерской и комсомольской организациями имени В.И. Ленина.

— Не бойся, Ванечка, это не страшно.

Она была права — это было не страшно, это было ужасно. Для меня. Такого позора я более никогда не испытывал. Даже находясь в кремлевском мусорном бачке. Хитропопая пышечка затащила меня в кусты и заставила фотографировать в чем мама её родила. На пленэре. У меня дрожали руки, лязгали зубы, пересохло во рту, а плотвичка в плавках, превратившись в агрессивную щуку.

Мама-мия, где я, что со мной и куда бежать? Мир кружился, словно в кошмарном сне, и это было только начало. Когда пленка закончилась, Каролина, продолжая смеяться, цапнула мою руку. И я рухнул на девушку, как аэростат на грешную землю. Дальнейшее помню плохо: все смешалось — слюнявые наши яростные поцелуи, молодое и незнакомое тело подо мной, близкие немигающие глазища с радужной оболочкой цвета национального (венгерского) стяга, теплая и колкая трава, мазки выцветевших далеких небес, лающие собаки…

Проклятые борзые, верно, посчитали, что хозяйка участвует в азартной и веселой игре и решили тоже потешиться, принявшись лизать нас. А носы у собак, как известно, холодные, как айсберги в океане. Что очень действовало на нервы — мои. Словом, получился какой-то ужасный трагикомический зоо-групповой трах. После которого я ухнул в речку Вонючку и, переплыв её, дал стрекача. От стыда. В сторону города-героя Москва. Не забыв прихватить, правда, свою мятую одежду с магического бережка, где я лишился невинности.

Надо ли говорить, что первый день сентября я ждал с трепетом. Мне казалось, что провалюсь сквозь землю. Из-за своего юннатского неудачного опыта первого физического соития. Не провалился. Девочка Каролина уехала в ВНР, а я остался со старыми уже фото, где запечатлена наша счастливая, беспечная и откровенная молодость.

Энергичный голос моего товарища, выступающего в роли благодетеля, снова возвращает меня в пустое, пресное и непристойное настоящее. Довольно потирая руки, Сосо сообщает приятную и неожиданную новость: отныне я буду папарацци!

— Кем буду? — пугаюсь.

— Папарацци, мать тебя так!

— А это кто?

— Это то, кем ты будешь, — поглядывает на часы. — Будешь, кацо, фотки клепать. Скандальозные. Бабки хорошие. Так что рвем на фирму, получишь аппарат и заказ.

— Какой аппарат?

— Самый современный. Для индивидуальной съемки.

— Это все серьезно, князь?

— Граф, а когда я шутил? — удивляется. — Давай-давай, нелюдим. Вперед и с песней.

— Сегодня выходной день? — недоумеваю, сбитый такими решительными переменами в своей скромной судьбе.

— Вах! Какой день! — возмущается благодетель. — Забудь, Вано, все! Теперь ишачишь на себя. Сколько наработаешь, столько и полопаешь. Идет, да?

— Ну не знаю, — машинально принимаюсь натягивать резиновые сапоги.

— Совсем плохой от счастья, да? — кидает мои башмаки под мои же ноги. — Ну ты, Ёхан Палыч?

Конечно же, я знал значение слова: «папарацци» (paparazzo). Это имя собственное: синьор Папараццо — герой фильма Ф. Феллини «La dolce vita», то бишь «Сладкая жизнь». Фотожурналишко. Занимался тем, что «отщелкивал» актеров и прочую звездную публику в самые пикантные моменты их жизни. В чем их мама родила. После публиковал фривольные снимки в «желтых» газетенках и журналах. А зажравшейся публике, оказывается, только этого и надо было тиражи изданий начали подниматься, как на дрожжах. Хозяева смекнули — ба! Это же отличный бизнес. Копаться в грязном белье всевозможных знаменитостей. И сильных мира сего. Обыватель нуждается в великом утешение, что те, на кого он молится и кем восхищается, такие же жалкие людишки, которым ничего человеческое не чуждо. Трах с девочками, однополый трах, собственноручный трах, политический трах, да что угодно. Был бы человек, а трах найдется. В смысле, грешок. И на этом можно заработать неплохие дивиденды. Либо публикуя снимки, либо шантажируя ими счастливчика, превратившегося по неосторожности в жертву.

И вот однажды великий Феллини в сердцах обозвал всех стервятников, кружащихся вокруг его съемочной площадки, этим словом: папарацци, папа ваш Папараццо, после чего оно стало нарицательным.

Удачливые папарацци своими скандальными и сенсационными снимками способны зарабатывать до трех миллионов долларов в год. Как говорится, копейки, да нам бы всем хватило. На теплый коралловый островок в океане.

И вот что получается, господа. В силу каких-то странных и диких обстоятельств я, Ванька Лопухин, должен теперь заниматься этой, всеядной, грязной и охальной работенкой? Ничего себе — лазоревые рассветы на Воробьевых горах, где я вместе с друзьями давал клятву быть профессионалом высшего полета.

Летать над чужими койками, гениталиями и клейкими вулканически-сперматозоидными извержениями? Мило-мило.

Нет, этому не бывать. О чем и заявил своему чересчур активному товарищу. Он меня не понял. Будто я вслух процитировал бессмертное ученье чучхе. На языке оригинала.

— Ванечка, ты о чем? — решил уточнить мой диагноз Сосо. — Что за муки творчества?

— О том, что я журналист. А журналист, извини, звучит гордо.

— Самая древняя профессия, — хрустнул костями мой товарищ. От надсады и досады. — После проституции. Так что не надо, Вано, забивать мне и себе баки. Будь проще и будет райское наслаждение. Для тебя и детей твоих, брякнул-то без злого умысла, патетики ради, а для меня, будто ножом по сердцу. — А потом: мы даже не знаем: какой заказ? Может, кто желает на лужайке всем семейством. На вечную память? Для потомков, да?

— Ну ладно, — вздохнул. — Отказаться можно всегда, так я понимаю?

— Правильно понимаете, товарищ, — обрадовался князь. — О морально-нравственных муках поговорим потом.

— Когда потом?

— Когда набьем брюхо, — и принялся выталкивать меня из моей же комнаты. Взашей. Словно боясь, что я передумаю покинуть четыре обшарпанные стены, ошпаренного кота, пыльный кактус, плохо работающий телевизор, старенькую печатную машинку и скрипучую, как калитка, тахту, где однажды случайно возникла новая планета по имени Мария. — Веселей, папарацци: весь мир у твоих ног! Будет!

Я вздохнул — пока у моих ног тень нищего неудачника, душа которого отсутствует из-за ненадобности. О каких душах может быть речь, когда все они уже сданы в ломбард вечности по цене лома.

Однажды на Тверской прорвало канализационные трубы, и меня, тогда юного гонца за новостями, отправили узнать подробности ЧП. Оказывается, давно, в период первой реконструкции, мудрые головотяпы загнали речку Неглинку в коллектор, а рядом с ней соорудили трубу для общего городского говна. И все бы ничего, да от времени и едких испарений чугун прохудился. И надо такому случится, что слияние двух «рек» сотворился под праздничным «Националем», и вонь поднялась такая, что хоть святых выноси. А дело, признаться, было жарким, удушливым июлем и многочисленные гости столицы из дальнего зарубежья в полной мере ощутили все прелести нашего азиатского бытия. Попытались было закрыть окна, да куда там — кондиционеры ведь не фуй-фуй и впечатление, что проживаешь в газовой камере. Пришлось створки открывать и пялиться на смрадную речку, пробившуюся сквозь асфальт и канализационные люки. Пока вызывали ОСВОД и прочие технические службы, кофейная река, набрав гремучую силу, поплыла под кремлевские стены. Такого количества презервативов я не видел никогда в жизни. Было такое впечатление, что весь просвещенный мир только и делает, что любит себя посредством резинового изделия № 2 Баковского завода. Передовой отряд коммунальной службы лопатами, мешками и матом попытался остановить фекально-кондомное течение. Прибыло столичное руководство с Рамзесом в кепке. Поднялся невозможный хай: где техника, мать вашу эксплуатационную так?! Выяснилось, что вся она была задействована у возводящегося коммунистическими ударными темпами храма Ис. Христа Спасителя откачивались грунтовые воды.

Меж тем смеркалось. Были включены прожекторы на готеле, от их праздничного света картина всемирного потопа приобрела мистический характер. Река неожиданно заиграла всеми радужными красками, похожая на антрацитовую, но холодную магму. Вот только услаждаться прелестным зрелищем мешал запах. И гнус, слетевший на вкусное лакомство. Все участники ночной фиесты трескали себя по потным выям и матерились последними словами. Уши зарубежных товарищей в окнах вяли, как кабачки в пыльных прериях Кентукки.

Наконец с танковым гулом прибыла техника: начался новый этап битвы. И в первых рядах находился наш мужественный градоначальник в кепке, похожий на Рамзеса при строительстве пирамиды имени самого себя.

— Как вы охарактеризуете положение? — влез я (с диктофоном.)

— Как ху… вое! — в сердцах ответил интервьюируемый. Потом устыдился столь аполитичного откровенного признания и заорал. — Но все находится под контролем! Под контролем! И уберите этого придурка! С глаз долой!

Пришлось драпать. По зловонному мелководью. Спасая интервью и свои ребра. К сожалению, мой репортаж с места события так и не был опубликован. На десяти страницах. Его сократили до одной строчки. А меня отправили домой. В отпуск за свой счет. Выветривать запах жизни.

К чему все это? К тому, что мы живем на острове, намытом нашим же дерьмом, однако многие делают фарисейский видок, что они питаются святым духом, а следовательно не испражняются.

Ближе надо быть к народу, господа, и народ накормит вас от пуза. Отечественным продуктом, замешенным на витаминизированном навозе и полезном для здоровья этиловым спиртом. Прав наш Государь свет Батюшка: своя водочка на кизяке, да хрумкий хлорированный огурчик, да кислая, как женушка, капустка, что может быть краше и слаще. Хлобыстнул после баньки, закусил телесной кислятинкой и скапутился. Никаких проблем. И всем хорошо, и власти, выполняющей самодержавное указание и тебе, сердешному. На пути к небесному Вседержителю.

Так что от жизни не уйти, как и от смерти. И поэтому остается жить там, где нам выпала честь. И по возможности не гадить саму себе в душу.

С таким благородным посылом я переступил порог редакции журнала «Голубое счастье». Пока мы катили на разболтанном таксомоторе к пункту назначения, Сосо посчитал нужным меня предупредить, чтобы я ничему не удивлялся.

— В каком смысле? — не понял.

— В самом прямом, — маловразумительно ответил князь, — считай, что выполняешь задание родины.

— Надеюсь, её не надо предавать?

— Кого предавать?

— Родине, говорю, не надо будет изменять?

— Нет, — засмеялся Мамиашвили, — её уже до нас раз сто по сто.

И вот, пожалуйста, переступаю порог барского, недавно отремонтированного особнячка в районе Садового кольца, и что же вижу? Верно — представителей сексуального меньшинства. К этой проблеме я отношусь сдержанно. Каждый любит то, что хочет любить. По своей природе. Кто лижет эскимо, а кто — пломбир. Дело в другом, совершать это надо в скромных местечках, не афишируя свои добродетельные наклонности. Понятно, о каких наклонах идет речь.

Впрочем, встретила нас редакционная производственная суета: в свет выходил очередной номер, и трудно было определить, кто трудится по убеждению, а кто за материальное вознаграждение. Хотя в коридорчиках присутствовал странный запах — запах дорогой парфюмерии. Удушливый и сладковатый, как в вольере у орангутангов. О чем я и сказал своему товарищу. Сосо улыбнулся улыбкой вышеупомянутых животных и заметил, что деньги не пахнут. Я не согласился: это именно тот случай, когда они пахнут, и очень. Меня не слушали — и скоро я уже знакомился с Главным редактором. У него было лицо то ли язвенника, то ли будущего удавленника. Несчастный хлебал гороховый суп из тарелки и нам обрадовался, как висельник петле.

— О, гости дорогие! Наконец-то! Как жизнь? Меня можно называть Макс, разрешил мне. — Не будет никаких проблем, Иван. Нам профессионалы нужны. Любая ваша голубая мечта, ха-ха, друзья мои, сбудется.

— Проще будь, Максимушка, — не выдержал первым Сосо. — Мы с Вано были, есть и будем придерживаться традиций. Для нас путеводная звезда — это п… да! И никаких гвоздей.

— Ха-ха! Гвоздей, — заливался придурковатый редактор. — Простите меня, я без задней, ха-ха, мысли!.. Ну ладно, как говорится, ближе к телу, ха-ха, в смысле, к делу!

У меня появилось крепкое желание накрыть работодателя миской с гороховым супом, чтобы привести в чувство. Не успел — по селектору был вызван ответственный за материальную часть редакции; проще говоря, завхоз по фамилии Шапиро. Он полностью соответствовал своему высокому званию и мучился прокисшей улыбкой от нашей беседы, из которой следовало, что в руки дилетанта отдается дорогостоящий автоматический фотоаппарат «Nikon». В грустном взоре завхоза читался немой укор: «А не сбежит ли этот новоявленный херов папарацци в государство Израиль, чтобы там, загнав аппаратуру, безбедно проживать на шекели, пока мы тут будем страдать за Христовы идеи?»

— Действительно, а где гарантии? — вопросил любитель супца, когда его сотрудник в дипломатической форме изложил своим сомнения.

— Я — гарантия! — рявкнул князь и плюхнул на стол пачку вечнозеленых ассигнаций. — И могу прикупить вашу шарашкину контору. Но без вас, любезные мои, вах-трах!

Его прекрасно поняли, и через несколько минут я оказался обладателем современной и красивой игрушечки, похожей выдвигающимся объективом на дуло базуки — самым эффективным оружием в боях местного значения.

Потом мы начали обговаривать спецзадание. По сведению редакции в нашу варварскую столицу приезжает инкогнито поп-звезда мирового масштаба некто M.D. Необходимо «снять» его не только в окружении телохранителей и истерических фанатов, но и желательно в интимной, так сказать, обстановке. С любимым дружком Борухой Моисюкиным, известным дитем порока. Как и где это уже проблемы папарацци, то есть мои. Хотя мне помогут на первый раз и сообщат о встрече двух любящих сердец.

— Не понял, — признался я. — А зачем все это?

— Юноша, — укоризненно проговорил Макс. — Вы меня разочаровываете. «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся». Первое послание к Коринфянам. Мир, мои друзья, меняется, и мы должны меняться вместе с ним. Публика желает видеть своих кумиров без неглиже. И мы призваны потрафлять её вкусам.

— Вкусам? — не выдержал я. — Голая жопа — хороший вкус?

— Фи, молодой человек, — поморщился Главный. — Будьте добры, выражайтесь более утонченно.

— Да, пошел ты, зачуханец! — и хотел огреть оппонента фотоаппаратом, удобным для такого решительного действа.

Князь перехватил мою руку и объявил во всеуслышание, что я ещё не привык к специфике издания под небом голубым и поэтому меня надо простить. Задание родины будет выполнено. Тем более оно хорошо оплачивается. По высшим расценкам, так?

— Так-с, — ухмыльнулись мне сатанинской улыбкой. И назвали цену каждого снимка. Я тотчас же прекратил привередничать и сделал вид, что любуюсь в окне голубыми, тьфу, небесами.

Да, продался с потрохами! Да, осуждай меня, публика! Поноси последними словами. А что делать? Не свезло нам, ванькам, родиться в родовитом батистовом поместье под Парижем. И неожиданно почившего в бозе богатенького дядюшки в Иберии, то бишь Испании, тоже нет. Ни хрена нет, кроме родной и любимой отчизны, распластавшейся в перламутровой пыли летней полуденной дремы.

Словом, из редакции я вырвался с таким же чувством, как когда-то выпал из автомобильного багажника. Проклятье, разве можно жить с ощущение кола в заду? О чем я и сказал своему спутнику. Тот философски заметил — такая наша планида: власть имеет народ, а народ — власть, и все делают вид, что получают глубокое удовлетворение. Вспылив, я желчно поинтересовался, чем это Сосо занимается, что имеет возможность размахивать пачками цвета весенних лужаек города Вашингтона?

— Фруктовый бизнес, друг мой, — неопределенно ответили мне.

— А почему бы и мне не поучаствовать в этом бизнесе, — резонно заметил я.

— Нельзя, — коротко ответил мой товарищ, — если хочешь, могу дать в долг?

— Знаешь, я в долг никогда не беру, — гордо сказал, — но, вижу, ты очень настаиваешь…

— Ну, Вано, сукин ты порнограф, — и вытащил бумажник. — Сколько?

— Чтобы начать свой бизнес, — потревожил аппарат, висящий амулетом на моей груди. — Сам пихнул в него, сам и расплачивайся.

— Вот после этого и делай людям доброе дело, — и, вздыхая, отсчитал пять ввозных кредиток. — Надеюсь, не пропьешь?

— Обожрусь, — пообещал, чувствуя себя хлебосольным магнатом, угнетающим рабочий класс. И заметил. — Хороший, должно быть, у тебя, брат, бизнес?

— Бизнес как бизнес, — обнял меня за плечи. — Рад тебе помочь, Вано. Дерзай!

— Это как получится.

— Еще как получится. Прислушивайся к себе, и победишь. Я в тебя верю!

— Спасибо, друг, — чуть не прослезился на такие правильные слова.

На этом мы попрощались, князь умчался на таксомоторе делать свою подозрительно-фруктовую коммерцию, а я пошлепал по лужам домой. Если коммунальную душегубку можно назвать родным домом.

Таким образом новая жизнь началась для меня чуть раньше понедельника. Деньги, взятые в долг, жгли, как говорят в подобных случаях, ляжки, и я сделал необходимые покупки. Чтобы соответствовать высокому званию папарацци. Далекий его образ для меня был смутен, как утопленник на речном песчаном дне, и поэтому пришлось положиться только на свой вкус. И интуицию. Я приобрел удобные для бега джинсы и кроссовки, а для маскировки на местности пеструю майку с надписью «I love piece» и кепи с длинным, как жизнь, козырьком. Когда я переоделся и вывалился в наш коммунальный коридор, то произвел фурор. Старушки перекрестились, не иначе антихрист явился, алкоголики протрезвели, Софочка облизнула свои трудовые пудинговые губки — ах, какой клиент! проценщица Фаина Фуиновна пожелала дать сумму под залог, две добропорядочные семьи начали здороваться, а девушка Александра прыснула от смеха и убежала в свою светелку. Готовиться к сессии. С моим, между прочим, чайником. Я же накрутил диск телефона и получил конфиденциальное сообщение о времени прибытия и месте нахождения инкогнито М.D.

Поскольку нашим телефонным аппаратом, казалось, пользовались все жители города, то слышимость была ужасная. Я вынужден был полоумно орать и переспрашивать. Скоро все коммунальное братство знало, что я превратился в какого-то папарацци и у меня тайное сверхсекретное задание.

— Папарацци — это, бля, кто? — спросил один из алкоголиков дядя Гена, гремящий на всю планету пустыми бутылками.

— Это вроде пиццы, — ответствовал я.

— Во, блин, заграница, — восхитился собеседник. — А пицца — это что?

— Блины с помидорами.

— Хорошая, кажись, закусь, — покачал головой дядя Гена. — А дай-ка, соседушко, на тушение пожара души… отечественной.

Чтобы не случилось утечки информации, я дал испрашиваемую сумму на «огнетушитель». Потом отбился от настойчивой Софочки, желающей любви посредством ротовой полости за пятьдесят $, и, наконец, отобрал свой чайник у будущего экономиста Александры, которая успела заметить, что я похож на какаду. Кто бы обиделся — я нет. Потому что действительно соответствовал экзотической птичке. Но с рязанской рожей и «Nikon» на груди.

Уходя на задание, я накормил кота парным мясом. Как в последний раз. Черт его знает, что меня ожидает? Дело новое, незнакомое. Говорят, можно и по аристократической морде лица схлопотать. От телохранителей, в обязанности коих входит и такая благородная функция как защита голого зада подопечного от всевидящего ока фотокамеры. Ну да ладно! Где наша не пропадала. Если уж я нашел общий язык с Йехуа и сумел схорониться в пищевом бачке с кремлевскими помоями, то уж от лап поп-музыкальной хунты как-нибудь увернусь. Как говорится, не делайте мне больно, господа! а все остальное зависит только от личного профессионализма и стартовой скорости.

Конфиденциальный источник Гамбургер (то ли имя, то ли фамилия) утверждал, что поп-звезда М.D. имела честь прибыть под наши осинки и березки. В полночь. И теперь отдыхает в «Метрополе», а точнее, в номере, где когда-то живал со своими домочадцами Предсовнаркома РСФСР тов. В.И. Ленин-Ульянов. Я решил, что со мной шутят: ничего себе история народов мира! В кого я должен превратиться, чтобы проникнуть в этот царский номерок, обитый березовым деревом?

— Это ваши, детка, проблемы, — проказливо гамбургернул источник. Желаю успеха!

А какой может быть успех в таком странном сраном дельце? По-моему, все-таки я погорячился? Из меня папарацци, как из Папы римского космонавт Амстронг. Кто же я есть на самом деле? Авантюрист с «Nikon»? Фоторепортеришко, который по своей дури лезет в жерло действующего вулкана, чтобы натурально заснять кипящую лаву. Хотя картинку природного катаклизма можно спокойно запечатлеть и над кастрюлей с гречневой кашей, залитой платиновым маслом. Надо не ждать милости от природы, а провоцировать её на действие. Вот в чем дело. Я буду провокатором с «Nikon». Люди слабы и каждый из них нуждается, скажем так, в коррекции своего поведения. Есть такая наука — психология. Помнится, мы проходили её на третьем курсе. Слушал я лекции краем уха, но уяснил, что многие из нас подвержены психологической обработки, исходящей из ТВ и средств массовой информации. Проще и надежнее маршировать в одной колонне по пыльному шоссе, чем идти по неведомой, петлистой тропе, ускользающей в тихую глубину леса. Нас учили воздействовать на струны, прошу прощения, доверчивых душ. У каждого человека есть свои маленькие слабости и радости, остается лишь их обнаружить. А, найдя, использовать в своих интересах. Для пользы дела. «Провокация», как утверждает словарь, это 1) подстрекательство, побуждение кого-либо к заведомо вредным для него действиям; 2) искусственное возбуждение каких-либо признаков болезни.

А поскольку ныне все общество больно, то не составит особого труда подстрекать желающих острых ощущений на необходимые действия. И снимать их в одном, как выразился Главный редактор «Голубого счастья», неглиже. Или без.

И тут я вспомнил, что мой друг Сосо ненароком обозвал меня «порнографом». А что? Вполне соответствует историческому моменту, в котором мы все находимся. Папарацци — словцо мутное и невнятное, чужое, как пицца в столичных забегаловках. Народу понятнее: «блины с помидорами». Думаю, что в данном случае, порнограф звучит, как перевод: «блин с Nikon».

То есть фотограф, снимающий сцены, скажем так, интимного свойства. А что — звучит: порнограф.

Порнограф, е'

У нас сейчас всякий труд в почете. Конечно, лучше и проще топтать брюссельскую капусту в овощехранилище и делать вид, что ты благородный отпрыск графской семьи.

Нет, надо принимать жизнь такой, какая она есть. А всех пустотелых ханжей отправлять туда, откуда они вышли. Вышли же они и все мы из природного душного овощехранилища. Такая правда жизни — голая. И делать вид, что это не так, бессмысленно. Другие времена, господа. Нет запретных тем, поз и политических убеждений. Не надо добровольно натягивать презервативные шоры на себя. И других. От этого мир не изменится, а лишь будет потешаться над вашими пошлыми и потливыми потугами выглядеть в койке лучше, чем вы есть на самом деле. Получайте удовольствие от жизни, господа, в полном объеме, и будьте счастливы. Если вы, сутяги, ещё способны на подобное откровенное чувство.

Так что, вперед-вперед, папарацци, в смысле порнограф! В мир неведомый и опасный, наполненный неестественными страстишками, неожиданными новыми ощущениями и прочими блудливыми отклонениями. От общепринятых норм нашего капитализированного овощехранилища имени В.И.Ленина.

… Итак, накормив одноименного кота, я выбрался из квартиры, где каждый жил в свою охотку. В своих комнатных пеналах, считая, что его жизнь единственна, бесценна и будет вечной. Как заветы Ильича.

Дом от прямого попадания бомбы, имя которой Время, выглядел весьма неприглядно. И готовился то ли к скорой эвакуации, то ли к неторопливой реконструкции. По стенам ползла плесень, деревянные лестницы прогнили, из подвала тянуло болотом, под ногами скрипело битое стекло, но что утешало так это кирпичная кладка толщиной метра три. С ней можно было выдержать месячную осаду. От неприятельских сил, вооруженных зенитно-ракетных комплексами «Круг» или «Оса», гаубицами Д-39 или Д-1, танками Т-80 или ПТУРами и так далее. А почему бы и нет? Если я зайду слишком далеко. В своей новой трудовой деятельности. Не всякому понравится, когда его личный музыкальный, скажем так, инструмент нижнего регистра будет растиражирован на всю страну и мир. И поэтому главная моя задача: сделать все так, чтобы не начались преждевременные военные действия. В крепости, где я живу.

По руслу шумного Садового кольца катила бесконечная механизированная река. Над ней темнел приятной для глаза дымкой угарный смог. Я вдохнул полной грудью этого злого воздуха и почувствовал себя в полном порядке. Гость из дальнего зарубежья от нашего веселящего СО и СН дуба бы дал, не отходя от аэрофлотского трапа, а нам бы что. Только укрепляем нервную систему и здоровье. А будет здоровье, убежишь. От возможного хука телохранителя в зубы. Или жужжащей пчелкой пули.

Перспективы меня ожидали самые радужные, и поэтому я испытывал такой праздничный подъем духа. А, может, меня волновали заинтересованные взгляды встречных скромниц, обращающих внимание на мой канареечный прикид?

К женщинам я отношусь терпимо, как занемогший ребенок к горькому лекарству: не очень хочется, да надо. Употреблять. Чтобы быть веселеньким, здоровеньким и хекать за мячом по пыльному пустырю. В желании смастерить хек-трик.

Эх, хорошо без этих недоразумений с отверстиями, но с ними ещё лучше. В полночный час празднично-искрящегося совокупления. Правда, после наступает будничное утро и ты, обнаружив рядом с собой помятую, облитую по уши засахаренными спертомазоидными потоками похрапывающую особу, вздрагиваешь от ужаса: Бог мой, теперь и отныне веков обречен видеть потертые бока любимой и по ночам слышать её крепкие зоологические рулады. Нет, только не это! В женщине должна быть тайна, которая хоронится в её же пещерке, поросшей колкими зарослями вздорности, самовлюбленности, пошлости и дешевого кокетства. А когда ты туда проник (в буквальном смысле этого слова) и ничего не обнаружил, кроме хлюпающей вулканической бездны, угрожающей твоей личной безопасности и свободе, то остается одно — спасать тело и дух. Чтобы затем снова мечтать о прекрасной, пропахшей уксусной мочой тайне. Это к тому, что плохо учусь у жизни, и незнакомые девахи с бесовскими зеницами и вакуумными губками кажутся мне ангелами. (Не падшими ли?)

Сделав вид, что изучаю исторические достопримечательности древней столицы, я миновал современные соблазнительные формы и обнаружил себя у объекта, меня интересующего: гостиница «Метрополь». Она была похожа на малахитовую шкатулочку. У её чистеньких стен сновал запыленный и дикий народец, далекий от проблем проживающих в царских номерах. Казалось, буржуазная цитадель высокомерно поглядывает чистыми и открытыми окнами на гостей столицы, прибывших из необъятно-азиатских засрацких просторов. За что, спрашивается, кровушка проливалась, если все осталось на прежних местах: кто-то горький кумыс в своих бескрайних степях сосет, а кто-то в королевских покоях минетный привет принимает. От любвемобильных пролетарок.

Смутна, кровава и тяжела наша история, да надо жить днем сегодняшним. И решать проблемы. А они были. У меня. Потому что парадный вход охранялся не швейцарами, которых можно было купить за долларовый бакс, а людьми суровыми, с непроницаемыми, как плащи, лицами. Их профессиональные тяжелые взгляды прожигали насквозь любого самонадеянного болвана. В кепи. И без. Что может быть опаснее отставника спецслужбы? Во-первых, обижен на весь белый свет, а во-вторых, шуток не понимает, служа не за страх, а на совесть. И поэтому шмаляет при любом удобном случае. По тому, кто направляется к нему с мирной миссией рассказать анекдотец: «Девушка, вас можно пригласить на чашечку кофе? Можно, только обещайте в постели не курить.» Ведь не поймет честный служака, ахнет из казенного ствола и… трудись всю оставшуюся жизнь на медикаменты. Такая перспектива меня не устраивала, и я, решив не рисковать своим дорогостоящим «Nikon», продефилировал мимо парадного входа. Но с независимым видом, мол, гуляю, господа вертухаи, в свое удовольствие, вашу ефрейторскую мать!.

Моя прогулка закончилась в летнем дворике, куда проник через щель в дощатом заборе. Старый дом, как и наш, тоже находящийся в аварийном состоянии, подступал к «Метрополю», словно фантом, убеждающий эстетствующих любителей экзотики, что они находятся именно там, где они находятся. Во всяком случае, не в легкомысленном Париже.

В доме наблюдались признаки строительных работ, но весьма слабые — час был обеденный: у песочных пирамид стояли два грузовичка, с верхних этажей летели обрывки голосов, ветер пылил цементом. Гул город напоминал, что где-то далеко плещется Индийский океан, где удобно, как утверждают некоторые мудаковатые на голову политики, мыть сапоги. И мозги, протухшие на политической горе.

В подъезде было прохладно, как в сумеречной реке. Полуразрушенная лестница была покрыта меловой пылью и невразумительным прошлым. Я действовал по наитию, полагаясь исключительно на госпожу Фортуну. А вдруг приоткроет нужное окошко в покои для коронованных особ. Щелк — и никаких проблем для меня. В обозримом будущем.

Медленно поднимаясь по ступенькам, я приближался к летнему небу, зияющему в рваных прорехах крыши. Вместо того, чтобы лежать пузом вверх на мусорном пляжном песочке Серебряного бора и обжариваться, как пирожок, я занимаюсь вот этим сомнительным восхождением.

Не свернуть бы шею? Да, что там она, «Nikon» бы не поцарапать. При удачном приземлении. Молодого кораллового организма в кузов, скажем, грузовика. Будет печально, если в счет поврежденного аппарата у меня реквизируют кота, кактус, печатную машинку, телевизор и тахту. Вместе с призраком прабабки Ефросинии. Так что остается одно: быть бдительным и смотреть себе под ноги… И на этой правильной мысли я опустил глаза долу. И почувствовал свой холодный скелетный каркас, заиндевевший от ужаса. Подо мной лежала бездна, сработанная ударной строительной бригадой под руководством прораба Попова. Половина дома превратилась в щебень и труху. Остались лишь крепостные стены. Было впечатление, что сюда угодил многотонный фугас. Я почувствовал легкое головокружение, как Йехуа на пике Коммунизма — от затрещины родной благоверной.

Мама-мия, спаси и сохрани! Я отступил от ступенек, ведущих в никуда. Куда? Куда, ёханы-палы?.. А пойдем-ка мы другим путем. И я побрел по длинным коридорам, на стенах которых сохранились тени прошлого. В комнатах от ветра шуршала сухая бумага, будто там ходили неприкаянные привидения. Интуиция привела меня к небольшой чугунной лесенке, как бы ввинчивающейся под крышу. Я оптимистично затопал по её ступенькам вверх, руководствуясь своим основным принципом: верь в себя, Ваня, а остальное приложится. И не ошибся: дверца на чердак отсутствовала и мой путь закончился на краю крыше, которую не успели снести. Я сел на деревянный брусочек, чтобы перевести дух. Горели золотом купола Кремля. По брусчатке Красной площади гуляли летние гости столицы. Огромный котлован на Манежной, где строили подземный город будущего, был похож на открытый карьер по добыче якутских алмазов. Старой посудиной эпохи конструктивизма плыла в пыли гостиница «Москва». У подземок наблюдалось броуновское движение пассажиров. У памятника всемирного гея Карла Маркса разморенными бомжами сидели последователи его бессмертного учения, об этом можно было догадаться по алым и вялым тряпицам. А на автостоянку «Метрополя» заплывал лимузин цвета последней ночи Помпеи.

Мама моя, вспомнил я свою сверхзадачу и обратил взор на открытые окна пятизвездочного борделя. И сразу возникло впечатление, что я, жалкий папарацци, сижу на галерке и наблюдаю сцены из жизни патриций. Нет, ничего такого предосудительного не происходило. Во всех номерах. Кроме одного. На втором этаже, где, как утверждал информатор Гамбургер, находились апартаменты поп-звезды М.D., прибывшей, напомню, инкогнито в наш экзотический край. Чтобы познать горячую lоve варвара в шароварах, но с голым торсом?

Представляется, мои работодатели прекрасно были осведомлены о взаимных слабостях поп-звезд. Это я к тому, что в бывшем номере Предсовнаркома, мелькали не только торсы, но и то, что находилось ниже. Право, зрелище было отвратительным. Мог бы пересказать его в подробностях, да поскольку мы живем в пуританском обществе, умолчу. (Да-да, все мы пуритане, когда дрыхнем со своими досконально изученными, как пересеченная местность, спутницами жизни.) Скажу лишь одно: казалось, что два ожиревших физкультурника занимаются гимнастическими упражнениями. Со своими булавами. И мячиками для игры в пинг-понг.

Я крякнул от досады на самого себя: где вы, прекрасные порывы? но тем не менее с помощью объектива приблизил место действия и принялся работать. Если то, чем я занимался, можно так назвать. Конечно же, я нервничал и поэтому торопился. Это во-первых. А во-вторых, в соседних окнах начали появляться праздные гости столицы, решившие некстати полюбоваться строительными лесами. Какой-то активный бюргер с берегов Рейна, похожий, естественно, на пивной бочонок, загоготал во весь голос, привлекая внимание общественности к моей трудолюбивой персоне. Его нелепый хохот был услышан миру явились нарочито улыбающиеся, ухоженные эротическим массажем физиономии любителей славянской старины. И каждый из них посчитал нужным поприветствовать меня: кто гортанным криком, кто махом руки, а кто и воздушным поцелуем. От такого непосредственного внимания я едва не свалился с крыши. Ничего себе конспирация! Радовало лишь одно обстоятельство: сладкая поп-звездная парочка была слишком увлечена партией в пинг-понг, разыгрываемой на атласном поле койки, на которой вождь всего мирового пролетариата в минуты роковые утешался комиссарским телом Инессы Арманд. Признаться, я очень волновался и аппарат, прыгающий в моих руках, отщелкивал совсем не те, скажем так, панорамы лиц. Да, как говорится, не до жиру быть бы живу.

Наконец «Nikon» соизволил себе издать характерный звук: мол, все, порнограф срамной, сматываемся, пока целы, ты да я.

Намек я понял, но чтобы не выглядеть свиньей в лице всего мирового сообщества, пришлось приподнять кепи и отмахнуть в сторону тех, кто был свидетелем моего первого опыта на скользком пути папарацци. Мой жест доброй воли был принят с восторгом — мне зааплодировали, и я почувствовал себя коверным. На крыше разваливающегося дома, который содрогался от требовательных ударов.

Что такое? Ах, вот в чем дело? Закончился обеденный перерыв, и бригады коммунистического труда пошли в наступление за свое светлое капиталистическое сегодня. Было впечатление, что я угодил в бетономешалку: гул, цементная пыль и мат, похожий на народную песню. Я почувствовал себя в окружении беспощадного врага. Более того, чугунная лесенка сгинула… Была же, и вот нет. Разобрали, ахнул я, да хватило ума понять, что просто блуждаю по чердаку, держащемуся, кажется, на столпах радужного света. Вот так всегда: сначала вляпаюсь по уши, а потом думаю, куда это я влип, как горожанин в ароматную коровью суспензию. Однако натуральное добро на лужайке и на выходных штиблетах — во благо, а вот как быть в случае, когда подвешен между небом и землей, будто гондола в рекламных целях?

Единственная моя цель выбраться из этого тарараха имени Ататюрка с неповрежденным фотоаппаратом и пленкой, свернувшейся в потайном местечке ядовитой гадой. Остается лишь проявить чудеса эквилибристики. Над гремящей бездной. Что и делаю, запрыгнув гориллой на лиану троса. Обдирая ладони в кровь, спускаюсь на площадку последнего этажа. Уже успех. Теперь по лестнице вниз. Сломя голову. Закладываю такие виражи, что, кажется, ещё мгновение и улечу в открытый космос.

Земное притяжение оказалось сильнее — безумным болидом я вырвался на тактический простор дворика из подъезда. Моего явления трудовой коллектив из романтической и прекрасной, как сапфир, Анталии не ждал. Я промчался по дворику, точно смерч в степях Арканзаса, оставляя после себя разрушенный производственный процесс трудолюбивых турок. Доверчивые дети Ататюрка так и не поняли, что это было. Последнее, что успел заметить, попадая в щель забора, как огромный человек в феске плюхается в корыто с цементным раствором. С выражением легкого воздушного недоумения. Плюм-ц!

Я не успел оценить чужую шутку — небеса неожиданно встали дыбом и мои ноги вздернулись к ним, васильковым…

Мама-мия-моя! Что это со мной? И успел лишь прижать к груди, как ребенка, «Nikon». Чтобы приземлиться на копчик. Плюм-ц! Больна-а-а! Что за проклятье?! Ааа! Тьфу! Ну, такой подлости от стервы-судьбы трудно было ожидать — банановая корка! На которую я наступил, как на коровью лепеху. Ну нет слов, е!

Проклиная колонизацию моей родной сторонки блядско-экзотическим фруктом, я похромал прочь. Вот что значит заниматься не своим делом, граф. Таким не аристократическим. Все, хватит! Получаю гонорар за отработанную пленку и отправляюсь лечить ушибленный копчик на воды в Кисловодск. Или на шелковистый песочек Коста-Брава, где много-много манговых задниц, принадлежащих исключительно прекрасной половине человечества.

Проявив мужество и, простите, стойкость, я приплелся к барскому особнячку. За гонораром. В редакции наблюдалась сумятица и нервное оживление. Оказывается, прибыла делегация педерастов из города-героя Лондон. Я плюнул (мысленно) на ковровую дорожку и, потирая собственное ушибленное седалище, потребовал обещанную компенсацию за пинок судьбы. В своих справедливых и пролетарских требованиях я был навязчив, как смола на лавочке ЦПКиО имени М. Горького в день Первого мая — весеннего наступления трудящихся.

— Извините-извините, — орал я у кабинета Главного, где гости из туманного Альбиона знакомились с последними успехами нетрадиционного издания. — Был уговор? Был! За каждый снимок двадцать баксов. Считаем: тридцать шесть снимков на двадцать! Семьсот двадцать! Может, для вас эта сумма пустяк! А я трудился в поте лица своего! И не только лица. А то, что ниже! Да-да?!

Ломкие сотрудники пытались меня урезонить, мол, фи, молодой человек, где культура поведения в общественном социуме, разве так ведут себя люди интеллигентные, вы своим неандертальским ревом буквально застопорили творческую работу коллектива и потом, что подумают о нас уважаемые господа из Великой Британии?

Я отвечал, как меня учила родная школа (советская). А это все равно что плеснуть серную кислоту на норковое манто привередливой любимой. После этого мои проблемы были решены мгновенно. Я был отправлен в фотолабораторию, где мною была сдана кассета с пленкой. «Товар» был принят тощей и злой, как селедка в банке, теткой Бертой Эразамовной, пропахшей кислотными проявителями-закрепителями. От неё я узнал все, что думают люди подземелья о тех, кто самым бесстыдным образом эксплуатирует трудовой люд. Я был полностью солидарен с этим мнением и поэтому без проблем получил расписку, что мой материал выполнен на высоком идейно-художественном уровне. После этого мне (на верху) без лишних хлопот выдали половину суммы; остальное получу, объяснили, после появления материла в свет. Я вздохнул: эксплуататоры хреновы, но сделал вид, что такое положение дел меня устраивает, как гомосексуалиста поза Трендэленбурга. (Кто не знает, что это за положение, пусть вспомнит себя на приеме у проктолога: рачком-с.)

Уже дома я обнаружил, что таки не расстался с «Nikon». Он висел на моей шее, как собачий намордник. Я пожал плечами: нет, более я не ходок на такие сомнительные мероприятия. Лучше спокойно прозябать в бедности, чем ославиться на весь мир. Таким образом. Надеюсь, мое Ф.И.О. будет отсутствовать рядом со снимками любителей гимнастического отдыха на фоне искусственных березок?

Надо признаться, что летняя ночь прошла в кошмарных снах. Снилась такая чудовищная жопная абракадабра, что германский профессор Зигмунд Фрейд посчитал бы за счастье лично заняться мной, как с самым многообещающим дурковатым пациентом.

Проснулся в холодном поту, я, разумеется, а не профессор, который уже далече от нас. Со стойким впечатлением, что только чудом удалось выдраться из чана, похожего понятно на что, переполненного жидкими кофейными фекалиями. Куда я настоятельно нырял, спасаясь от меча янычара в феске. Брр!

За окном тёхали здравницу наступающему дню невидимые птахи. Зевая, пошлепал за кислородом, чтобы провентилировать умаянные за ночь мозги. Лучше бы я это не делал. В нашем заштатном дворике лимузинил автомобиль и к нему, посланцу из другого мира, направлялась… Александра. Да-да, моя соседка по коммуналке. С которой мы постоянно путали свои паленные чайники.

Ничего себе, хекнул я, глядя, как предупредительный до тошноты водитель в фирменной фуражке открывает дверцу для будущей пассажирки, кою я привык видеть в джинсиках и майке, но отнюдь не в костюме для официальных фуршетов от любителя макарон и строгих линий Валентино.

Через минуту прекрасное видение в БМВ цвета тишины русского поля исчезло. А я остался в жалкой конуре. С прожорливым котом. Продавленной тахтой. Запыленным кактусом. Телевизором, косящимся под радиоточку. С разбитой параличом печатной машинкой. Чувствуя себя на расквашенной обочине жизни.

Эх, жизнь наша, копейка! Не быть тебе, блядь, Ванёк, графом, а быть тебе, родной, п о р н о г р а ф о м. Графом, но порно (в широком смысле этого слова.)

Такая вот небесная прихоть фатума, и от его указующего перста никуда. Так что успокойся, сердечный, да продолжай вместе с народными массами глотать непереваренные куски псевдодемократического дерьма и бесславия.

Такие вот наступили потешные времена: каждому по его способности ухапать столько, сколько он сможет. И все это перевести на валютные счета в страну альпийских ультрамариновых эдельвейсов. Для возможного счастливого будущего. Если, конечно, случайно не пристрелят в уютном кафешантане со стриптизом на каком-нибудь тихом Засрацштрассе, когда мысли о красоте мира и номер тайного счетика в кармане укрепляли веру в собственную дольнюю вечность.

Как говорится, у каждого свои земные радости, да одно кладбище. С наевшими морды могильными червями, для коих биография преющего праха не имеет ровным счетом никакого значения.

С этой умиротворяющей меня мыслью я цапнул чайник и отправился на кухню. Мой поход сопровождался хаем боевых старушек, ведущих свою бесконечную звездную войну за обладание господствующих высот у мест общего пользования, звяканьем пустых бутылок из комнат наших крепких, как стальной лист, алкоголиков, нечеловеческим ором раннего клиента Софочки-Сахарные губки…

Разве можно так жить, господа? Вот-вот, нельзя. И поэтому возникает закономерный вопрос, как в этом коммунальном кавардаке оказалась девочка Саша? Ее байка о желании жить самостоятельно вполне правдива, но парадный выезд в БМВ?.. Что это? Случайность? Закономерность? Не банкир ли это, давший ссуду, решил получить свой процент и интерес? Не провести ли самостоятельное журналистское расследование? А зачем? Этот вопрос вернул меня в грубую действительность. Ба! Да, вы, батенька, кажется, ревнуете? Не может быть? А почему бы и нет? Сердечные раны затянулись и требуют любви. Вот любви тебе, Лопухин, и не хватает для полного счастья. Прекрасно знаешь, все заканчивается пошлыми семейными узами, потом ты из них рвешься на свободу, как конь из стойла, чтобы дать клятву навек на Воробьевых горах не смотреть в сторону соблазнительных по форме и ужасных по сути фуксий.

Нет, Ванечка, никаких чувств, кроме добрососедских и дружеских. Дружба между мальчиком и девочкой?.. И тут я вспомнил о своей дочери, которой обещал при удобном случае навестить. Маленький человечек мечтал о роликах. Кажется, я могу, как Господь наш, исполнить мечту. А почему бы и нет, если есть возможность исполнить родительский долг?

… Мария гуляла в скверике с дедом Аристархом Сидоровичем, моим бывшим тестем. У нас были довольно-таки терпимые отношения, он меня даже уважал за то, что я сумел вырваться из бабского, как он выражался, полона. Был бравым отставником в звании полковника танковых войск, а перед супругой своей пасовал, как «Фердинанд» перед Т-34.

Мое внеплановое появление обрадовало дочь, а деда превратило в заговорщика, готового пойти на самые решительные действия по подрыву семейных устоев. Я коротко изложил суть проблемы и мы поспешили в магазин «Спорт». Там пахло кожей, потными играми с мячами и трудными путешествиями по горам. Очередь за роликами не замечалась, и дочь начала старательно мерить спортинвентарь. У деда Аристарха от цены на бегунки с колесиками и на защитные щитки для коленей-локтей-ладошек последние волосы встали дыбком; от возмущения он не находил слов и только багровел, как генералитет на февральском плацу после праздничного обеда в честь защитников Отечества.

— Ничего, батя, — сказал я. — Выдюжим. Главное, ребенок счастлив. Да, Мария?

— Ага, — защелкивала замки на ботинках. Потом поднялась в полный рост, поправляя щитки. — Папа, а можно ещё ролики купить?

— Кому? Маме? — пошутил.

— Не. Юлечке Титовой, моей подружке… подарить.

— Мар-р-рия! — оглушительно рявкнул полковник в отставке, пугая потенциальных покупателей у прилавков.

— Ну мне будет скучно одной кататься, деда, — посчитал нужным объясниться ребенок. И заканючил, великолепный психолог. — Ну, па.

— А может ей подарить остров в океане, — задумался я о смысле нашего удивительного бытия. — С кипарисами?

— Не, ей ролики.

— Мария, ты заходишь слишком далеко, — отчеканил дед-полковник. — Как тебе не стыдно?

Стыдно было мне. За то, что испытал минутную слабость и не поспешил в кассу. Что деньги? Труха. Сегодня они есть, а завтра их нет. И как бы не старался придержать у ляжки казначейские билеты, все равно… Ааа, где наша не пропадала! Однажды живет, черт подери! Если можно сделать счастливым родного человечка, то какие могут быть вопросы.

Короче говоря, из магазина «Спорт» мы все выкатили на роликах, включая доблестного полковника в отставке. Конечно, шучу, но то, что моя дочь и Юленька Титова будут гонять по столичному дворику, это правда.

Я испытывал двоякое чувство: глубокого удовлетворения и прореху в своем бюджете. А что делать? Такие вот буржуйские времена: за счастье надо платить. Остается лишь работать и работать, как завещал нам великий инквизитор маленького роста товарищ Ленин, не к ночи, надеюсь, упомянутый.

— Мария, — сказал я, собираясь попрощаться. — Слушайся дедушку, и далеко не убегай. Вместе с Юлечкой. Ты меня поняла?

— Ага, — передернула подростковыми плечиками. — А где дед-то?

Я посмотрел по сторонам: Аристарх Сидорович, культурно матерясь, трусил по солнечному бульвару, как раздосадованный носорог по африканскому сафари. В чем дело? Оказывается, я и Маша умчались вперед, увлекшись легким скользящим бегом над обыденным асфальтом.

— Ну вы… блин… того, — выдохнул полковник в отставке, рухнув на лавочку.

— Ничего, деда, порядок в танковых войсках! — цыкнула дочь и укатила на площадку закладывать виражи.

Я вспомнил об ушибе своего организма и тоже присел на скамейку. Поговорив с бывшим танкистом о сложном международном положении: НАТО, сукины дети, так и прут к нашим границам, так и прут, я вручил ему три «сотенки» с мордатым, малопривлекательным президентом чужой республики и засобирался уходить.

— Добрые дела, Ваня? — полковник в отставке прятал доллары в карман гимнастерки. — Гонорарий, значит, получил? Где читать-то?

Пришлось сделать вид, что я заволновался за полеты ребенка на площадке. Не рассказывать же старому ратнику о моих последних приключениях. И моей профессии. Он меня не поймет. Вообще. И, не дай Бог, ляпнет семейству о моем новом призвании. Тогда я точно Марию не увижу. На роликах. И без оных.

— В газете «Правда» читать, — отмахнулся. — Под псевдонимом.

— Псевдонимом?! — орал отставник мне в спину. — Каким?

— Папандопуло, — брякнул я.

На теплой площадке попрощался с дочерью, выписывающей на роликах бесстрашные зигзаги. Ребенок учился на глазах. Я похвалил Марию, прося соблюдать осторожность. На крутых виражах.

— А ты уже уходишь? — удивилась.

— Ага, — отвечал, — пойду зарабатывать на остров. С кипарисами.

— Ух, ты! — поверила дочь. — Честное слово?!

— А то! — цокнул я. — Купим островок в океане на месячишко. Где наша не пропадала!

— Чунга-чанга, ха-ха! — засмеялась Мария. — Ур-р-ра! — И побежала от восторга по большому кругу.

А я поспешил уйти, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще. Этакое феерическое. Во всех отношениях я человек положительный, единственный недостаток: люблю дернуть для красного словца нечто завиральное. А потом, чеша затылок, думаю: на хрена? Не было никакой необходимости обещать златые горы. Просто хотелось сделать приятное собеседнику. Право, будто черт за обмылок языка тянет.

Вот и сейчас: на какие такие грошики я куплю остров? Даже на один день для личного пользования. А ребенок будет ждать.

Эх, Лопухин-Лопухин, стыдно жить фантазиями. И других ими кормить от пуза. Вот отсюда, товарищ завиральщик, все твои беды. Хочешь выглядеть лучше, чем есть на самом деле.

Вот чего мне не хватало для полного счастья, так это пасть ниц. В глазах дочери. Тогда точно я сам себя не буду уважать. Выход один работать и работать, чтобы мечту об океанском острове воплотить в жизнь.

Я почувствовал зуд в руках — где мой друг «Nikon», сниму любую часть тела для жаждущей свинского скандала публики. Да, вот такой я, гадкий папарацци, в смысле порнограф! Осуждайте меня, господа, и вы будете совершенно правы, однако помните: нет безгрешных на этом голубом, тьфу, острове во вселенной, именуемым планетой Земля. Все грешны либо в мыслях, либо в действиях. Я признаюсь в своем грехе, значит, часть вины передаю Господу нашему.

Да, таким он меня создал, малоприятным для ханжей и лицемерно-сюсюкающих теток, мечтающих о французской любви в вышеупомянутой позе Трендэленбурга, но делающих оскорбленный вид при виде бананового члена в витрине овощного шопа.

Так что, граждане великой страны, ныне, повторюсь, нет запретных тем и поз. На мой взгляд, нужно лишь соблюдать необходимые гигиенические наставления, чтобы не вляпаться с головой в говно нашей великолепной и неожиданной действительности.

Надо ли говорить, что домой возвращался на эмоциональном подъеме. Греза о прекрасном острове в океане застила мне глаза и я не сразу заметил человека. В своей комнате. Я думал, что это игра теней и моего воображения, и побежал с чайником на кухню. Чтобы пить чай с тортом «Napоleon» и одноименным коньяком. Решил, так сказать, себя побаловать. Для оздоровительного тонуса всего ушибленного организма.

Когда воротился в комнату, держа кипящей чайник подальше от кота, то обнаружил, что тень приобрела характерные черты моего товарища Сосо Мамиашвили на продавленной тахте. Сидя на ней, князь с самым мрачным видом пожирал торт. И коньяк тоже, используя для этих целей алюминиевую кружку, доставшуюся мне от прадеда Клима, участника первой империалистической войны.

— О, Сосо! Ты? — обрадовался я. — Извини, а я думал игра теней!

— Игра блядей! — неожиданно рявкнул мой друг. И ударил кулаком по столу. Вернее, хотел хватить по столу, а влепился рукой в торт. Это обстоятельство окончательно вывело его из себя. Он завопил дурным голосом текст на малознакомом мне языке, где, правда, угадывались слова на буквы, которые отсутствовали на моей печатной машинке. И ещё там было слово «папарацци».

Я открыл рот от удивления: в чем дело, кацо, тортовых жиров обкушался? Или клопиный коньячок не приглянулся?

— Идиот! — гаркнул. — Ты кого снял, папарацци херов?! — И швырнул пачку снимков, выполненных на глянцевой цветной бумаге.

— Кого надо, того и снял, — огрызнулся я. — Что происходит, генацвале?

— А ты уж погляди, Ёхан Палыч, — попросил, сдерживаясь. — Сделай такую милость, вах-трах!

Я застеснялся, мол, чего там смотреть, имел таки удовольствие лицезреть, так сказать, в натуральном виде. Не прошли и сутки. Однако визитер с кружкой коньячного пойла был неприятно настойчив. Я вздохнул — ну и времечко, мало того, что заставляют заниматься черт знает чем, так ещё надо рассматривать результат собственной трудовой деятельности. Однако делать нечего, тем паче у меня возникло подозрение, что у Сосо за обшлагом пиджака кинжал из дамасской стали, не дай Бог, прирежет, как засрацкого цыпленка, и ничего ему не будет, потому что лицо кавказской, понимаешь, национальности.

Пожимая плечами, просмотрел снимки. И ничего нового для себя не обнаружил. Жопа — она и в бывшем номере Предсовнаркома это самое.

— Не понимаю, — признался. — Что, имеются претензии к художественному осмыслению объектов?

Мой товарищ задохнулся от возмущения: какое к такой-то матери ху-ху-художественное, блядь, осмысление? Отщелкни глаза до щек, сукин ты сын?

— А что такое, — заорал я, — можно спокойно объясниться, а не жрать мой, между прочим, торт и кружками заглатывать коньяк?

— Ах, прошу прощения, граф, за ваш еб… ный коньяк?!

— А вы, князь, прекратите изъясняться загадками и материться, как конюх!

— Да, пошел ты, граф!

— Сам туда иди, князь!

Неизвестно, чем бы закончилась наша горячая, как кипяток, перепалка, да дверь в комнату рыпнула. Оба мы вздернулись, точно ошпаренные. Кто это ещё посмел вторгнуться в частную собственность?!

— Вах, красавица, прошу к нашему столу, — расплылся в медовой улыбке Мамиашвили, хлебосольным жестом сбивая бутылку, которую я успел привычным движением поймать у пола.

— Привет, мальчики, — проговорила Александра. — А у вас весело. — Была в строгом костюме, но в узкой короткой юбке. — Нет ли тут моего чайника?

Чужую посудину я нашел под кактусом, и пока её искал, князь галантный, как тульский пряник на празднике города, начал обхаживать молоденькую и доверчивую «красавицу». Это мне не понравилось — появилось настойчивое желание огреть любвеобильного друга чайником. Чтобы он забыл все слова. На всех языках мира.

— У нас проблемы, — напомнил я ему.

— Вах, какие проблемы? — удивился донжуан с гор. — Какие могут быть проблемы в обществе такой очаровательницы, да, Сашенька?

— Нет, у нас проблемы, — повторял я, как какаду, сидящий на кипарисе острова, омываемого океанскими волнами. И, вручив чайник хозяйке, принялся с помощью живота буквально выдавливать её из комнаты.

Улыбнувшись, девушка пообещала заглянуть на огонек к мальчикам попозже, когда они решат все свои проблемы.

Конечно же, все наши вопросы были сняты мгновенно. За час. И мой друг тут же поспешил вон из комнаты, чтобы пригласить прекрасную соседку на праздник, который был поминками. Для меня. Поминками по самому себе.

В чем дело? Надеюсь, это ещё кому-то интересно? Мне, например, нет. Потому что более в идиотском положении не приходилось бывать. Даже когда я елозил спиной по кремлевской каше в контейнере, была надежда, что таки выберусь из кисловато-удушливого пространства металлического куба. А тут? Мрак!

Моя мечта рухнула в одночасье: не тонуть по щиколотки нам с дочерью в тропическом жарком песочке, не лазать по шершавым стволам пальм, не бултыхаться в штормовых волнах океана. Все, амба!

Выразился бы куда энергичнее, да какую-нибудь бледную, как спирохета, вонливую дамочку хватит удар, если она услышит яростный вопль моей измученной души. Жаль, что у меня нет силы воли и бельевой веревки под рукой, удавился бы, не размышляя. Вместе с культурной спирохетной теткой, для коей словцо «конец» (в экспрессивной форме) есть оскорбление личного и общественного вкуса.

Но вернемся к печальной для меня яви. Когда мы снова остались одни, Сосо, отдав мне мою же алюминиевую кружку, наполнил её коньячной бурдой и сказал, что лучше будет, если я залью свой организм огненной водой. Для точного восприятия того, что произошло вчера.

— А закусить? — поинтересовался я, чувствуя, как мой друг приходит в хорошее расположение духа: дамасский кинжал был загнан в невидимые ножны, и можно перевести дух — мне.

— Кусай, дорогой, — указал широким жестом на мятое малосимпатичное месиво торта.

— Вы поразительно любезны, князь, — и залпом ухнул коньяк в себя. Цапнул кусок тряпичного «наполеона». — И чегось вчера было-то?

— Он меня ещё спрашивает, блядский фотограф?

— Пардон… порнограф… я, ик.

— Как?

Повторив, я по мере возможности объяснил значение этого слова, которое, кстати, придумал он, Сосо Мамиашвили, когда искал мне работу.

— Вот-вот, я тебе, пьяная рожа, нашел хорошее местечко, а ты?

— А что я, — продолжал не понимать, — а-а-атличные, глянь, фотки, — и веером кинул их на пыльный ландшафт тахты.

— Naturlick! — согласился. — Чувствуется, рука мастера.

— Ну?

— Бабу гну! — взъярился мой малопонятный товарищ. — Ты где э т о снимал, порнограф?!

— Где-где, — отвечал я, пытаясь подобрать удачную рифму. И не нашел. В «Метрополе», а что?

— В «Метрополе», — поднял указательный палец князь Мамиашвили со значением. — А где надо было?

— Как где? — я почувствовал, что трезвею, как блюющий в торт с кремовыми розочками член обновленного правительства на банкете в честь независимости Фасо-Бурсо. (Или Бурсо-Фасо?) — Извини, князь, это ты на что намекаешь?

— Какие тут намеки, baby bare,[1] — хохотнул Сосо. — Облажался ты, как поц в женской бане, ха-ха!

— Ничего не знаю, — отрезал я и сослался на господина Гамбургера, выдавшего по телефону информацию о местоположении поп-бля-звезд.

— Проверено, — поднял руку Сосо, — мин нет.

— Это в каком смысле?

И мне, дуралею, объяснили, информация от вышеупомянутого товарища шла следующая: гостиница «Националь», угловой номер на двенадцатом этаже.

Я задумался. О смысле жизни. И своей жалкой роли в ней. Ничего себе: digito monstrari.[2]

Не понимаю? Кто из нас лжет? Нет, я способен развести турусы на колесах, но в данном случае? Зачем? Мне было без разницы, в какую гостиничную дыру влезать? И главное: как я мог не оправдать доверие, оказанное мне княжеской милостью? На все эти вопросы мой товарищ пожимал плечами: а черт его знает, факт остается фактом — на фото не те людишки-блядишки, которые нужны желтой прессе с голубым оттенком.

— И что же теперь, — поинтересовался я, — переснять, что ли, филейные части?

Увы, последовал ответ, поп-звезда уже удалилась в свой гуттаперчевый мирок, и поэтому надо вернуть сумму, выданную в качестве аванса горланящему о своих пролетарских правах папарацци, то бишь порнографу. В моем лице.

— «Для чего этот мудак поднялся на Карадак? Как бы без Карадака разглядели мудака,» — вспомнил я стишок, однажды мной сочиненный в день Альпиниста, выгребая из карманов то, что осталось в наличии: жеваные жалкие отечественные ассигнации.

— Что это? — с брезгливостью сноба справился Сосо.

Получив ответ, удивился: вах, какой вы, граф, однако, расточительный, живет не по средствам? Я повинился: алименты, две пары роликов, портки, майка, кепи, торт и коньяк заметно подкосили мою бюджет; одним словом, секвестр, мать его так! (Секвестр — это урезание бюджетных средств, а не то, что многим подумалось.)

— Плохо, — покачал головой мой собеседник, убедившийся, меж тем, что произошла нелепая случайность. — Дальше от пирога, ближе к истине, загадочно проговорил и решил взять на себя урегулирование моих материальных проблем с «Голубым счастьем».

— А «Nikon»? — вспомнил я.

— Попридержи аппарат, распи… дяй, авось ещё пригодится, — усмехнулся князь. — Какая комната красавицы, говоришь?

Я хотел послать донхуана к Софочке, да вовремя одумался: Сосо хотел чистой и прозрачной, как Терек, любви, но ни невротического отсоса на коммунальном унитазе. Не мог я ответить грязной неблагодарностью за отеческую заботу обо мне, удивительном, выражаясь сдержанно, мудаке, перепутавшему все на свете. Неужели я до такой степени расхлябан, что не в состоянии отличить один объект от другого? Телефонная связь была ужасна и тем не менее можно было понять, где будет происходить историческое соитие. Какой-то странный анекдотический казус?

Нет слов, мучился я, оставшись один в комнате, не считая кота, если так дело и дальше пойдет, то не видеть мне не только островов в океане, но и собственных трусов в клеточку. Кредиторы стащат с тела в счет неустойки. Нехорошо, Ваня. Нехорошо так начинать новую жизнь. Без нательного белья. И надежды увидеть океанские просторы. Что делать? И как жить дальше?

На эти вопросы не успел ответить. Кавалер королевской подвязки (во всяком случае, так он себя вел) Сосо Мамиашвили приглашал в мое холостяцкое логово двух доверчивых дам: Сашу и… Софию, от девственного вида которой я едва не свалился с табурета. Строгое платьице, на лице никаких белил, улыбка стеснительная и сдержанная — учительница начальных классов, да и только. А вот будущий экономист поменяла свой, прошу прощения, имидж, превратившись в подростка в джинсиках и маечке. Я с облегчением вздохнул: князь, поменяв ориентацию на малознакомой местности, уделял повышенное внимание даме с пудинговыми и соблазнительными устами.

— Дэвочки, садимся, — волновался Сосо. — Сейчас устроим пир во весь мир, — набрав шифр на своем портативном телефончике, проклокотал на родном, мол, жду с нетерпением чахохбили, да, хинкали, да, цинандали, да, и прочие пищевые продукты для ужина при свечах.

— «Судьба подбросила подарок: вина бокал, свечи огарок и плоти пир на простыне», — влез я со свои романтическим видением нашей будущей вечерней встречи.

Правда, меня никто не слушал, разве, что кот поигрывал ушами в надежде на свежемороженую треску. Милые девушки, располагаясь на тахте, обнаружили фото, кинутые мной в сердцах. Брызнули от смеха. Потом Софочка зарделась от стыда. И я её понимал: одно дело правда жизни, которую можно помять руками, как пластилин, до полного её отвердения, а другое — художественное воплощение мастером.

— Фи, какой кошмар, — проговорила она. — Ваня, неужто ты… это самое.

— Не-не, — занервничал я. — Папарацци я, в смысле порнограф.

— Граф? — удивленно вскинулась как бы учительница начальных классов.

— Да, не граф я… Ну, Сосо, объясни ты, ёханы-палы.

— Дэвочки, все под контролем, — успокоил подозрительных соседок мой товарищ и коротко начал излагать суть щекотливой проблемы.

Его рассказ в лицах прерывался здоровым смехом Софочки и прысканием Сашеньки. Я же ничего смешного не находил в повествовании, где выглядел олухом небесным, недотепой с «Nikon», остолопом на крыше, дубиной стоеросовой, но в кепи.

Разумеется, я, совмещенный во всех вышеперечисленных лицах, огрызался, утверждая, что в каждом снимке чувствуется рука одаренная; нет-нет, вы, друзья, только гляньте, есть экспозиция, и экспрессия, и дыхание…

— А это что за граждане, — спросила Софочка — в окошках?

— Так, публика заморская, — отмахнулся. — Им до всего дело есть.

— Ой, — вдруг сказала Александра, — а я этого… толстячка, да?.. уже где-то видела.

— Вах, все люди — братья, — сказал на это Сосо.

— Нет, я его точно видела, и совсем недавно, — попыталась вспомнить. У меня зрительная память хорошая.

Мы начали было подсказывать, где она могла видеть эту мордатую рожу проходимца: в театре на педерастическом спектакле «Игра шутов», на голубом, ха-ха, экране ТВ, в женской бане, ха-ха, на нудистском пляже, на улочках Тель-Авива, как в коридоре встревожился звонок у двери: бом-бом и ещё раз дилим-бом: открывайте же, засранцы, вино киснет!

— Э, прибыл допинг для мозгов, — догадался князь, отправляясь встречать посыльного.

Скоро наша веселая гоп-компания сидела в сочинском дендрарии, вдыхая запах роз, орхидей, хризантем и прочей пахучей фу-фуйни. Стол ломился от яств. Такое я видел лишь однажды в ресторане «Арагви», когда гуляла армянская свадьба, на которую я попал по дружбе со школьным приятелем Суреном; женился его дядька — добрый пузан с носом, похожим на араратский перевал во время схода лавин. Потом выяснилось, что дядя Хачик когда-то был боксером и шнобель ему расквасили в далекой черножопой Гаване во время мирового первенства, на коем оказал честь присутствовать сам Ф. Кастро, что, впрочем, не помешало ему завоевать бронзовую медаль. Я имею ввиду, безусловно, нашего мужественного Хачика Хачатуряна, а не революционера, обреченного на вечный бой с тенью, то бишь собственным народом.

Между тем, наш праздник продолжался, несмотря на временные трудности переходного периода. Взяв на себя трудную роль тамады, князь провозгласил тост:

— Что я хочу сказать вам, друзья мои? В мире много красивых цветов, посмотрите вокруг, — мы посмотрели. — В мире много красивых женщин, поглядите, — мы поглядели. — В мире много красивых мужчин…

— И котов, — вспомнил я про своего кастрированного Ванечку, лежащего персидским ковриком под столом.

— Вах, не мешай! Так, о чем я?.. Да, мир прекрасен, но мы, присутствующие здесь, можем сделать его ещё прекраснее. Было бы желание! Так, дэвушки?

— Князь, ты о чем? — не понял я. — О любви, что ли? «Отвергая стыд-с и срам-с, выпьем, милый друг, за дам-с!»

— Заткнись, поэт, — уксусно поморщился тамада. — Не мешай думать… мне, да?

— О! — вскрикнула Александра, хлопая в ладоши. — Вспомнила, где я его видела!

— Кого? — спросили мы хором.

И выяснилось, что нашего героя, любителя гимнастических упражнений с булавами, моя соседка встретила совсем недавно в Думе, когда посещала это сомнительное учреждение с деловой миссией. Вместе с господами банкирами. И этот «мордатенький» выступал перед уважаемой аудиторией с высокой трибуны, убеждая банковский люд инвестировать свой доход в легкую и тяжелую промышленность.

М-да, задумался наш маленький коллектив над сложными проблемами, которые возникли в отечественной индустрии, погружающейся в бездну неплатежей и тотального судорожного коллапса. Поведение скаредных банкиров удивляет, где их патриотическое отношение к производству отечественного платья, хлопковых затычек для критических дней, ведерных кастрюлей, громыхающих в полночь холодильников, огнеопасных телевизоров, а про водку «Russia», понимаешь, вообще не приходится говорить — самая лучшая она и ядреная, настоянная на денатурате, обогащенном цианистым калием. Хор-р-роша с хлорированно-хрумким огурчиком.

Тут мы вспомнили о празднике, который всегда с нами. К такой-то матери все проблемы, терзающие нашу ультрамариновую и прекрасную родину. Долой с глаз ублюдочных недоносков и мародеров, ползающих по утомленному телу отчизны, — на этих пафосных словах я хотел разорвать в клочья срамные карточки.

Князь не дал — зачем, кацо, уничтожать произведение искусства, авось, пригодятся для любознательных депутатских масс, посещающих Русский музей изобразительного искусства имени А.С. Пушкина исключительно с монархом Иберии Хуаном Карлосом I и его чарующей супругой.

— Иберия — это где? — решил я расширить свои географические познания.

— Это древнее название Испании, неуч, — отмахнулся Сосо. — Так о чем я?

— О монархии, — сказал я. — Ты что, князь, монархист? — и увидел, как по комнате прогуливаются два кота. Оч-ч-чень похожие друг на друга. Походкой и окрасом. — А которой из них мой? — указал я на животных, доставленных пароходом «Святой Августин» из сказочно-шафранной Персии.

— Все, ему не наливать, — услышал голос тамады. — Эй, граф Лопухин, вы ведете себя, как анархист.

— Спокойно, господа, — мужественно держался за колеблющийся сиреневый воздух, где рисовались симпатичные очертания девушки Александры. М-м-мадам, вы за монархию или республику?

— Я за домострой, — засмеялась девушка. — Эх, назюзюкался, граф, как сапожник.

— Да, мой прадед Клим был с-с-сапожником, — подтвердил со всей возможной твердостью. — А вот вы… ты… на БМВшках… и вся такая.

— Какая?

— Не наша, не рабоче-крестьянская.

— А я не знала, что Ванечка у нас пролетарий!

— Все мы вышли из народа! — вмешался князь в наш малосодержательную треп. — Так выпьем же за тех, кто несет в народ искусство! — И посчитал нужным уточнить. — Это я говорю о своем друге. — И отвесил гаерский поклон. — Сашенька, рекомендую.

Я обиделся: что они все понимают в высоком, как башня из слоновой кости, искусстве и, видимо, от чрезмерных чувств процитировал поэтическую строчку (не свою):

— «Неразумны те, кто думает, что без нисхождения во ад возможно искусство».

Это были мои последние слова. Адская смесь из коньяка и цинандали рванула в моем органе для приема пищи, точно боевая граната РГД-5. И темная воронка небытия вобрала меня, как младенец пустышку.

После безжизненного прозябания на затворках космической пустоты, выражусь красиво, с неимоверным трудом разлепил веки и увидел мировую колышущуюся муть, где, по утверждению ученых, и произошла жизнь на одной из планет нашей солнечной системы. У меня возникло стойкое ощущение, что нахожусь то ли под ракетой, стартующей в неведомое, то ли под прессом для проката стального листа. Как говорят в подобных случаях, все члены были точно налиты свинцом.

Мама моя! Где я и что со мной? Вот так всегда: искрящиеся, как троллейбусные провода в дождь, праздники заканчиваются и начинаются тошнотворные будни. Усилием воли приподняв проспиртованную голову, я обнаружил себя распластанным на собственной тахте. Это обстоятельство меня несколько взбодрило: главное для естествоиспытателя находится на своей территории.

Я поймал опытной рукой бутылку под столом, предусмотрительно оставленную мной; зная свои полеты в незнакомое и трудное возвращение из него, я приучил себя ставить спасительный, скажем так, радиомаячок.

Ух!.. Жизнь вновь затеплилась во мне, как на планете, разбитой метеоритными бомбардировками. Эх, Ваня-Ваня, надо заканчивать эти полеты в вечность, добром не кончится. И в подтверждении столь здравой мысли я увидел… призрак прабабки Ефросинии. Он всегда появлялся, когда я имел неосторожность провалиться в выгребную яму Макрокосма.

— Все понял, бабуля, — поспешно заверил её. — Начинаю новую жизнь.

— Скоко ты её, охальник, обначинал, — колыхала головушкой, обрамленной клочьями мги. — Маманьку-то позабыл, поганенок. Недобро, ой, недобро.

— Ну ладно тебе, ба, — вздохнул. — Поеду на днях.

— Ужо ездил, миленок, — съязвил призрак. — Второй годок вот как.

— Дела, ба, — нервничал, — честное, блин, слово!

— Знамо твои, блин, дела, засоранец, — цокнула в сердцах. — Шоб ныне отправлялси до Лопушкино Оврага, а то я тёбя, внучёк, заговорю и пити кляту-градусну боле не смогешь.

— Э-э, вот этого не надо, — заблажил я. — Одна радость в жизни осталась. Ба, имей совесть!

— Тоды геть до Лопушкино Оврага, — и, пригрозив сухеньким пальчиком, исчезла в открытом окне, где млело раннее летнее утро.

Почувствовав легкое недомогание от преждевременных собеседований с видениями из мира теней, я влил в себя жидкости, стабилизирующей общее состояние, и прилег на кота, изображающего пуховую подушку.

Эх, в какие заросшие лопухами овражки и глухие овраги ушли ясные денечки беззаботного детства?! Как хорошо было жить в огромном и надежном мире деревеньки под названием Лопушкин Овраг. Горластыми шкетами мы пылили по местности, как когда-то летучий отряд красных кавалеристов трепался за графом Лопухиным и его коллекцией дрезденского фарфора, набегали мелкой саранчой на колхозные плодоносные сады, гульбыхались до изнеможения в речушке Лопотуха. И наши костлявые монголоидные тельца обжаривались живительным огнем, пылающем в зените небесного раздолья.

Казалось, что такая счастливая жизнь будет продолжаться вечно. Однако скоро задождило, дороги, петляющие по ярам и кручам размыло. Лопотуха, выйдя из бережков, заводоворотила по оврагам и овражкам и приключилась беда: мой батяня, грешный был человек, гульнул на ходком тракторе «Беларусь» с полюбовницей Изой, приблудной цыганкой, да так, что только на третий день, как вода ушла, приметили поврежденный колесный механизм на глубине дальнего крутояра Дырявый.

Был мал и плохо помню похороны: дождь сек гроб, качающийся на плечах суровых мужиков, как челнок в штормовом море, и я подумал, что отцу неприятно лежать в холодной воде, которая таки не отпускала его. И могила была залита мерзло-мокрым, с рябью плюмбумом. Тяжелую, пропитанную гниением лодку опустили в жидкий холодный свинец, и суглинистые пласты заплюхали по мертвой воде со странным веселым звуком: плюм-ц-плюм-ц-плюм-ц!

Мама не хотела идти на кладбище, да бабки приневолили, и я углядел на её лице, покрытом дешевыми жемчужинами дождя, выражение муки и смиренной обреченности. И мне вдруг представилась вся моя будущая жизнь в местности, изрезанной рванными оврагами, поросшими лопухами и чертополоховым бурьяном. И понял, что повторю жизнь отца. И, быть может, смерть моя?..

Наверное, тогда у Ванька Лопухина впервые возникло желание бежать из проклятых, гибнущих мест, где даже почва расходилась по меридиановым швам, вываливая наружу, как кишки, подземную фауну и флору.

Мой час прощания с малой, прошу прощения за патетику, родиной наступил, когда был призван в ряды армии. Меня проводила вся деревня и так, что осознал я себя полноценным гвардии рядовым войскового диверсионного спецподразделения быстрого реагирования «Выстрел», когда меня по приказу Отца-командира кинули в водоем для общего отрезвления организма. А дело было осенью и плавал я хорошо, и поэтому сумел перепахать стылое озерцо и дать деру. Не в сторону ли НАТО?

Разумеется, меня поймали (с помощью вертолетов), но поскольку я, молодой боец, не успел дать клятву по защите Отчизны от её всевозможных врагов, то будущего диверсанта крепко попинали и отправили на гауптвахту, где за пятнадцать суток его мозги у хлорированной параши протрезвели до состояния медной пряжки с разлапистой звездой. Потом начались ратные будни, похожие на бесконечную кошмарную дрему — из нас вышибали гражданскую дурь, выделывая из пушечного мяса вояк, повторюсь, специального назначения.

Поскольку я давал подписку о неразглашении военной тайны, то скажу лишь одно: из нас лепили солдат удачи, способных выполнить любой приказ командования в любой точке земного шарика. И это не шутка. Какие могут быть шутки, когда несколько бойцов были комиссованы по состоянию здоровья, как психического, так и физического. Нас учили выполнять задание и выживать в экстремальных условиях. Мы прошли тысячи километров по тайге, горам, пустыне; наши группы «освобождали» от возможных террористов атомные станции, стратегические железнодорожные узлы, ракетные шахты и проч. Безусловно, армейская наука пошла мне на пользу — я научился относиться к жизни со здоровым оптимизмом и радостью. И брать от нее, мимолетной, все, что можно взять, даже рискуя собственной шкурой и репутацией. То есть вместе с уверенностью в свои физические силы я сумел сохранить свою стержневую черту — разгильдяйство.

Два года службы полностью выветрили из меня дух провинциального патриотизма. К тому же наша в/ч находилась в подмосковном местечке Р. и редкие увольнительные прогулки по столичным площадям, улицам, аллеям и паркам окончательно утвердили в мысли, что свою судьбу нужно искать здесь, в белокаменной, матери всех городов.

Судьба благоволила ко мне. Девушка Асоль вошла в вагон подземки, ровно гриновская героиня в грязную волну, но никто из пассажиров и моих дремлющих сослуживцев-приятелей её не заметил, кроме меня. Я поспешил подняться и моя макушка, защищенная, правда, парадной фуражкой, влепилась в металлический поручень. Голова удар выдержала, а поручень — нет: малость изогнулся.

— Ой, — сказала девушка на мое любезное приглашение, — я на следующей выхожу.

— И я тоже, — признался, чувствуя, как стрела амура пронзила меня насквозь: от макушки до пят, — если вы не возражаете?

Девушка не возражала, воочию видя такого хватского ухажера со стальным штык-ножем.

Словом, мы романтично познакомились, чтобы потом поспешно жениться, поскольку на свет Божий рвалась нетерпеливая Мария. Затем меня уволили по приказу Министра обороны и я полностью поступил в распоряжение тещи, с которой мы тут же начали вести бои местного значения. За передел мира в пятикомнатной квартире дома сталинской эпохи гигантомании. Поскольку мать жены была уверена, что Асоль стала жертвой проходимца, посягающего на самое святое — жилплощадь, то ненавидела его от всей своей радушной души. Нам, молодоженам, выделили одну полутемную комнатенку с прекрасным видом на Садовое кольцо, где автомобильное коловращение было нескончаемое, как вечный двигатель имени Ивана Кулибина. С одной стороны можно было заниматься любовью всю ночь напролет. Никаких проблем. А с другой — такое чувство, что лежишь на проезжей части в качестве частично передавленного прохожего. Конечно же, обидно чувствовать себя изгоем, позабывшего напрочь тишину родного края. Тем более я уже грыз науку на журфаке, и профессор Воскресенский нервничал, видя на своих знаменитых лекциях храпящего молодого человека. Пришлось вести военные действия на всех семейных фронтах. Баталии проходили с переменным успехом. Полковник в отставке и маленькая Машка блюли нейтралитет, обоим им было хорошо — дед, выгуливая внучку в коляске, похожей на самоходку, знакомился с современной действительностью при помощи газеты всего греческого трудового народа «Правды». Я же и теща хорошо понимали: в ближнем бою победит тот, кто завладеет знаменем полка, в смысле, перетянет Асоль на свою половину.

Надо ли говорить, что ночь и жена полностью принадлежали мне. Я выполнял свои обязанности мужа, как боец спецназначения приказ высшего командования о захвате АЭС в штате Флорида. Изнеможенная бесконечными звездными оргазмами супруга под утро клялась в любви и верности, да наступал новый день и все мои нечеловеческие усилия…

Продолжалось все это больше года и первым, каюсь, не выдержал я. Простите, отцы-командиры, повинился, но надо выбирать: либо журналистика, либо погибель от полового истощения и кладбищенский участок с тенистой аллеей.

Я приплелся в ректорат, поплакался там в жилетку премиленькой зам. декана по хозяйственной части Катеньке Николаевне Лямзиной, отвечающей за обустройство студентиков в общежитие, и скоро был поселен в двухместный «пенал» с унылым Шууданом, который целыми днями сидел на своей койке в позе Будды, тянул «косячок» из конского помета и напевал (про себя, слава Богу) песню о бескрайних просторах своего далекого монгольского отечества.

Первый месяц в «пенале» я спал, как солдат после Победы, потом привел в гости зам. декана, чтобы отблагодарить её за независимость от семейных пут. Всем своим восстановившимся боевым потенциалом. Катенька Николаевна поначалу стеснялась чурбанчика с гляделками, а после пообвыкла к этой экзотической статуэтки, и проблем у нас не возникало. При активном соитии. Более того, молва то ли о моей фантастической потенции, то ли о моем магическом соседе необыкновенно возбудила моих будущих коллег (женского рода) и началось паломничество. В мою койку. Скоро я вновь почувствовал себя солдатом удачи, выполняющего утопическое задание высшего командования, и вернулся в лоно семьи. Через неделю любви и согласия снова начались напряженные военные действия по всем фронтам, и я отступил на заранее подготовленные позиции — в окоп «пенала».

Весь этот сумбур вместо жизни продолжался ещё год и в конце концов дело закончилось тем, что полковник в отставке, используя свои давнишние связи в Минобороне, «подарил» комнату молодой семье; что, впрочем, не спасло её от закономерного распада, как Римскую империю, где нещадно использовали рабский непродуктивный труд.

И теперь я имею то, что имею. Суетно-мелочную жизнь в мегаполисе, где каждый, как утверждают оптимисты, может себя реализовать. Не знаю-не знаю. Такое впечатление, что меня, лапотного Ванька, подпустили только к каменному забору, за которым сквозит в деревьях вишневого сада барская усадьба с колоннадами; там по утрам пьют горький кофе, музицируют на лакированном рояле, да изъясняются на незнакомом птичьем языке. А меж деревьями носятся, заливаясь сладким смехом, господские детишки в чистеньких батистовых костюмчиках. И наворачиваются горючие слезы у Ванечки, и чувствует он первую классовую ненависть к господам, мечтая отловить фартового барчука под чистой вишней да отвалтузить его от всей своей обделенной души.

С этим позитивным видением расквашенных носов и заполошного ора я проснулся. В коридоре алкаши, мои современники, дубасили друг друга. С угрюмой настойчивостью. И тот, кого били больше, надсаживался, требуя уважения к своей потасканной личности.

Я зевнул — так проходит жизнь. В борьбе за свои личные интересы. Эх, почему меня не угораздило родиться, например, на коралловых островах, где все равны и братья. А если кого и жарят на вертеле, то исключительно по причине уважения.

Мысль о вкусной и здоровой пище подняла меня. Часы утверждали полдень. В солнечном потоке вяли цветы из сочинского дендрария. Я почувствовал себя заживо похороненным. Однако в отличии от безразличного к своему состоянию покойнику у меня трещала башка и поднывала душа. Нет, так жить нельзя, в который раз повторял я, топоча с чайником на кухню. Коридор был подозрительно пуст — все ушли на трудовой промысел? Мимоходом потукал в дверь Софочки, а вдруг князь Сосо Мамиашвили забылся под её сдобным телом. Гневного мата в ответ не последовало и я продолжил путь. Александра тоже отсутствовала в своей светелке. Странно, куда это все запропали? Может, объявили общую эвакуацию на планеты, более пригодные для жизни, а я не заметил. Черт знает что! Ну и времена — каждый занят бессмысленной добычей копейки, а по душам поп()здить? Власть, мать их говноедов, рыжих, плешивых и кудрявых, прекрасно знает, что делает: кинула своих граждан в бурлящее море капитализма, мол, выплывайте, захребетники, сами, а мы поглядим с капитанского мостика Кремля на ваше трепыхание. Само собой разумеется, многие заполоскались в нечистой пене пустых преобразований, теша иллюзиями мнимого благополучия. А кто будет думать о душе, срань буржуйская? А? Не слышу ответа. Его и не будет. Почему? Отвечаю: измельчали людишки, измельчали. И я, повинюсь, вместе с ними. А ведь прежде царапал стишата, и неплохие, блядь, говорят:

«Любому царю что хочу говорю.

Богат я безмерно, стихами сорю.

А вот подо мною больная планета — беда для поэта.

Устремляюсь в глубинку,

к пропитанным стужей,

протянувшимся к долу ручьям.

Вдохновляюсь горой, присосавшейся к небу,

и дроблюсь я на множество „я“,

чтобы расставить их всюду и почувствовать мира трехмерность.

Звон пустот, бытия эфемерность прошу не ищите меня!

Мне птица лесная родня…

Вдали от людей можно пить из ручья,

у августа тучного красть плоды и с удочкой тихо стоять у воды,

иль в небо входить,

как в бездонную бочку,

и мир завоевывать без солдат в одиночку.»[3]

Вот такая вот, выясняется, я поэтическая натура, а вовсе не то, что есть на самом деле. Порнография власти заставляет и всех нас быть «порнографами» (в широком смысле этого слова.) Как-нибудь потом разовью эту мысль, скажу лишь одно: все, что происходит сейчас на политическом олимпе, идет через известное всему просвещенному миру место, находящееся чуть ниже уровня моря, если говорить изысканно. Другими словами: чем выше властолюбец залезает, тем больше демонстрирует миру свою задницу.

Задумавшись о смысле нашего трагикомического бытия, я не заметил, как возмутился чайник на плоском огне газовой плиты. Над посудиной вспух клубами горячий пар и я вспомнил призрак прабабки Ефросинии. А почему бы не последовать её доброму совету и не покатить на родную сторонку? Денька на три. Вдохнуть для оптимизма запах навоза или скошенного сена, кинутого на бережок для просушки. Эх, хорошо, сейчас в Лопушкином Овраге! И, возвращаясь по прохладному, как река, коммунальному коридору, я задал себе вполне резонный вопрос: а что мешает мне туда скорым пехом? Чтобы перевести дух перед началом новой и праведной жизни. Да, желание имеется, а вот как с капиталами? Поспешив в комнату, вывернул все карманы и справил скромную, но достаточную сумму для посещения края лопухового.

Сборы были скоры. Дверь в комнату не закрыл, предупредив кота, что три дня он будет питаться мышами, если, конечно, изловит этот деликатесный продукт. Мой Ванечка на такие слова только отщурил янтарный зрачок, мол, не бзди, хозяин, разберемся с провизией. Уходя, оставил записку с известием, что уехал в деревеньку для исцеления души, обтерханной вконец, если выражаться высоким поэтическим штилем. В отличии от многих, я думаю о друзьях своих серебряных. Не хочу, чтобы они беспокоились понапрасну. Обо мне, счастливчике, рожденном в хлеву близ развалин усадьбы графа Лопухина.

На удивление все складывалось удачно: на поезд Москва-Владивосток я успел вовремя, он отходил от перрона и я успел забежать в последний вагон, предварительно договорившись с проводником об оплате своего присутствия в тамбуре. Что такое семь часов пути для бывшего диверсанта и бывшего журналюги? Одно удовольствие. Более того, когда первые суетные минуты путешествия закончились и все законные пассажиры получили в зубы по сырой постельной принадлежности, проводник Сеня за бутылку водки, которую я успел прикупить, устроил меня на свободное местечко в купе. На верхней полке. Но с тремя мужикоподобными тетками, перевозящим ширпотреб в свой гористый Алтайский край. Выбирать не приходилось, и я, зажимая нос от запахов душистых немытых тел, помчался в край забытый под упрямый перестук литых чугунных колес.

Раньше я любил смотреть в окно, потом понял, что никаких геополитических изменений в пыльном ландшафте не ожидается, и можно с таким же успехом глазеть в потолок. Или на приятную во всех отношениях случайную попутчицу, мечтая провести с ней охальную ночку на одной полке. Поскольку милая девушка ехала в другом поезде, я, скучая, глянул на дорожный пейзаж. Звездная ночь угадывалась за темнеющем горизонте; я зевнул, решив малость прикорнуть, чтобы через несколько веков в полной боевой выкладке десантироваться на родной местности, как вдруг резкий сигнал встречного товарняка, как разряд электричества… Проклятье!

И, вздрогнув, неожиданно для себя представил, как этот ультразвуковой сигнал бедствия пронзает глушь лесов и топь болот, прожигает спресованно-теплый мусор гигантских свалок с реющими над ними чайками, пробивает бетон кинутых за ненадобностью бомбоубежищ, проникает через французский кирпич одного из элитных дачных теремков, на балконе которого находится Некто в пижаме, любующийся ранней звездной сыпью.

И хорошо было ему, и сладко было, и вечно. И чувствовал он себя Рамзесом-Тутанхамоном-Батыем-Красным Солнышком-Борисом Годуновым-Александром Первыми и Вторым-Владимиром Ильичем — Кабо-Папой римским — Отцом нации — Харизмой народной… Един, зело, и многолик!

Да внезапно — колкий звук впился в уши, буравчиком слиберальничал в державный организм и через мгновение намертво присосался к сердечной, незащищенной телохранителями мышце. Так, должно быть, летучая лепучая вампирная мышка впивается в горло своей жертвы.

И померкли созвездия, и качнулись вековые корабельные сосны, и угасли приятные звуки вечернего, охраняемого невидимыми службами безопасности, пространства. Сжалось сердешко от боли, и печальное озарение снизашло к Некто в пижаме с казенным артикулом Е-10396/ 65, что никакой он не Харизма в проруби вечности, а совсем наоборот, понимаешь, в этой самой проруби. Фекальная, что ни на есть хризантема…

Черт знает что, пожал я плечами, надо же такому казусу померещится? Вот что значит жить на пространстве, пропитанном политическими страстишками да интригами. Не знаешь, какое ещё паскудство удумают кремледумцы, чтобы содрать последние семь шкур с народца. Уж невольно будешь нервничать. А когда в таком нервозном состоянии, то ещё не то померещится. Чур меня, чур!

На этом мое путешествие в купе закончилось — тетки начали вырывать из сумок вареных кур и яйца всмятку. Я почувствовал себя солдатом, оказавшегося на передовой в тот момент, когда началась химическая атака СО и СН.

Проводник Сеня удивился моему бдению в коридоре и пригласил в служебное помещение, забитое суконными одеялами и простынями. Там мы повели душевный разговор о сложном международном положении: НАТО так и прет к нашим границам, так и прет. Чтобы утолить сердечную печаль по этому поводу, мы загрузили организмы родной и светлой. И скоро запели песню о нашем бронепоезде, который стоит на запасном пути.

Нет никаких сомнений, что город-герой Владивосток встретил бы меня энергетическим кризисом, морским бризом, рыбными палочками и дешевыми портовыми девками, отдающихся рачком-с за иены, да я проявил недюжинную волю и не вытянул из сумки три бутылки горькой. Хотя очень хотелось. Нет, твердо решил я, родные дядьки не поймут прибытия столичного гостя с миссией поголовной трезвости. Проводник Сеня меня понял и простил: все правильно, братуха, деревню надо поддержать гуманитарной помощью. Землепашцы — оплот нашей жизни и мира во всем мире. Какое там НАТО, так их е' империалистов, ежели наш мужичок осерчает и хапнет со своего огородика кол с термоядерным зарядом.

— Золотые слова, Сеня, — кричал я вслед уходящему скорому, притормозившему на минутку в местности мне знакомой. Это был городок Бийславск, находящийся в самом центре Нечерноземья. Если искать этот населенный пункт на картах, то не найдешь, но он был и поезда, как уже понятно, делали здесь короткий конвульсивный передых. Перед дальней дорогой к бухте Счастья у самого синего Japan-моря.

Я успел на последний рейсовый автобус. Он был пыльным, старым и дребезжал, битый на проселочных дорогах района. У моих бывших земляков лица были прокоптелые солнечным ветром и утомленные за долгий день; все клевали носом и, как манекены, разом клонились на поворотах. Ночь была теплая, звезды казались фальшивыми, точно на театральных декорациях. А вот запах бензина был натуральным, равно как и запах унавоженного поля, на который я после часовой тряски по ухабах и рытвинам был десантирован.

«Эх, бескрайние края, Русь легенда давняя, вся история твоя войны до восстания…». Много кровушки пролилось на этой суглинистой почве. Может быть, поэтому так плохо прорастает меж костей хлебушек и народец проживает здесь строгий да крепко пьющий. Эх, родина моя малая, чтобы ты была вечной, сказал я в ночное пространство, обдающее меня сладкой горечью полыни и живыми звуками невидимой жизни.

Открыв бутылку, хлебнул за здравие и покой этого подлунного мира и потопал до Лопушкиного Оврага. Семь километров для диверсанта-журналюги с допингом в руках — это не дистанция. Тем более, когда я приустал, то начал орать про ягоду-малину, узелки, одинокую луну, тучи, которые люди, и прочую песенную фуйню-галиматью. Наконец впереди угадалась деревенька с канифольным светом фонарей у колхозного правления. Что-что, а этого понять невозможно, как живут люди в такой невероятной дыре, куда хлебные кирпичи и фраки завозят раз в неделю. И где вместо ванн «джакузи» — деревянные бочки, наполненные дождевой водой.

Меня встретил лай собак, он волной прокатил по дворам и скоро затих я был признан за своего. Родной домишко подсел в земельку и казался малым и горемычным. Заскрипела калитка, и в горнице пыхнуло пламя свечи. Потом грюкнул крюк на дощатой двери и началась привычная деревенская встреча блудного сына.

— Ваня, — всплакнула мама, — спасибочки тебе за платочек, а вот ты схудал-то! Разве тама жить можно? Все в беготне да в беспокойстве. А у нас газеты по случаю, гляжу до дыр… Ты кушай-кушай. А как Машенька? На роликах, Господи, что это за наказание?.. А у нас по-старому, дядьки живы-здоровы, а вот бабка Дорофея во сне померла… А я тебе постелю. На сеновале? Добре-добре.

Ох, мама-мама, упал в прошлогоднее сено, нарождаются новые созвездия и меняются общественные формации, а она все такая же — любящая, сердечная, и непутевый сын для нее…

И на этой мысли уплыл в сновидение, как в теплую и душистую разнотравьем Лопотуху.

… На третий день моего отдыха в этом забытом Богом, но прекрасном летом уголке приключилось странное событие. Я отмокал в речке после бурных возлияний с дядьками и остальными односельчанами, тут же забывшим о покосе. Надо мной было синее и свободное пространство и я, плещась на теплом мелководье, думал обо всем и ни о чем. Это было состояние глубокой безмятежности и внутренней тишины и даже не верилось, что где-то там, за овраги и овражками, летят в холодной галактической мороке иные миры, где обитает люд с термоядерными реакциями в опустошенных душах. И хорошо было мне, и чудно, и вечно, плавающему в свободной синеве аграрного мироздания, как вдруг детский вопль вернул меня на грешный брег прозаического, блядь, нашего бытия:

— Дядь Вань! А, дядь Вань?! — вопили пацанята, пылящие с кручи. Тама… Москва званяет!

— Чего? — едва не утоп в набегающей волне. — Что за шуточки, мандовошки?

— Не! Во те крест! У правлении телефонють!

Трудно передать мои чувства — это все равно, что, если бы землянин купался в марсианских каналах и вдруг… Черт знает что! Нет спасения от угарной цивилизации. Однако вспомнив, что самолично оставил записку о местоположении своего бренного тела, вылез из речной неги и потрусил по пыльному большаку. За ребятишками и своими мыслями: что могло такое произойти, чтобы тревожить меня на краю земли? Главное, чтобы все было хорошо с Марией и её подружкой Юлечкой Титовой, надеюсь, девки не навернулись на проклятых колесных роликах?

Когда сквозь космический треск, я услышал знакомый, гортанный голос своего неутомимого друга Сосо, то от возмущения потерял дар речи. Как, это опять он? Ну, совсем потерял совесть, блядь!

— Не понял, ты о чем, Ваня? — кричал Мамиашвили. — Приезжай срочно. Мы все ждем! С нетерпением.

— Кто это все?

— Вот, Могилевский из Малайзии… вернулся. У него тут идеи.

— А я отдыхаю, ёц-чмоц-перевертоц, — резал правду-матку я. — От всех вас.

— Идея на мешок денег, — не слышали меня. Или делали вид, что не слышали.

— Чего? Фотографировать?! Ни за что!

— Что-что?

— Что делать-то?

— Это не телефонный разговор, кацо, — интриговал, подлец. — Тут Сашенька тебе привет передает, да? И Софочка… воздушный поцелуй.

О, Бог мой! Только не надо эфирных минетов! Что же произошло в столице за короткое мое отсутствие? Думаю, не обошлось без идейного вдохновителя всех авантюр — Мойши Могилевского, сукиного сына, своего себе на уме народца. Ой, только не надо меня обвинять в каких-то шовинистических настроениях. Для меня главное, чтобы человек хороший был. Я и с папуасными каннибалами буду дружить. При условии, что антропофаги не поджарят меня, как барашка.

Я мог не ехать. Вновь кидаться головой в омут грошовых страстишек и волнений? Забиваться в переполненные вагоны подземки, чтобы нюхать амбре чужих подмышек, мечтая о просторах отчего края? Травится родной водочкой, закусывая её мясными котлетами «де воляй» из чилийского картофеля? И принуждать себя работой, не споспешествующей вере в человека здравомыслящего? Однако к вечерней зорьке начал испытывать мутное, как болото, беспокойство: огни города, простите, манили. Мой организм пропитался синим оздоровительным озоном Лопушиного Оврага и теперь маялся от скуки и праздности. Что делать в раю грешнику, отравленному выхлопными газами преисподней?

Обвыкшая к моим вычурам мама лишь перекрестила непутевого Ванька, да попросила, чтобы при случаи приехал с внученькой. Я обещал, загружаясь в коляску мотоцикла дядька Степана, умеющего управлять техническим средством, как космонавт, в любом состоянии.

— Счас, Ванек, ик, взлетим к Млечному, блядь, пути, — пообещал, умерщвляя самогонным перегаром весь гнус в округе.

— К полету, блядь, готов, — отрапортовал и успел заглотить литр бражки для того, чтобы моя лётная фаза не закончилась летальной.

Ангел-хранитель хранил нашу мотоциклетку и нас в ней, полоумно орущих все те же модные песенки о ягоде-малине, узелках, одинокой луне, тучах, которые люди, и проч. Было такое впечатление, что мы перемещаемся на газокосилке, успевая уворачиваться от её остроганных и опасных ножей. При этом мы ухали в бездонные впадины, а после вымахивали к лезвию горизонта. Ех-ма! Мать моя родина! Есть ещё месту подвигу и безумству храбрых поем мы песню!

Полет завершился успешным запуском моего тела (по инерции) в тамбурную площадку последнего вагона уже уходящего с полустанка скорого. Проводница Тамара возмутилась крепкими словами, потому что мягкую посадку я совершил именно на её такелажные формы. Нас примерила кредитка, обнаруженная железнодорожной стюардессой в кармане моих брюк. Это я говорю про ассигнацию, а не то, что отдельным гражданам подумалось. Дальнейший путь мной был совершен у потолка. Но на запасной полке, куда обычно запихивают неподъемный груз. Вот я в качестве куля с мануфактурой и прибыл в столицу своей родины, которая встретила мятого путешественника с пренебрежительным равнодушием и фанаберией. Огромные дома новых микрорайонов плыли в утреннем мареве, как айсберги в холодном океане. На дачных перронах толпились люди, похожие безвкусной одеждой на грибников. И каждый, заметно, был занят исключительно своими проблемами и правильной работой пищеварительного тракта. Я тоже мучился изжогой и больной головой. О чем доверительно пожаловался проводнице на прощание, как сестре Красного Креста и такого же Полумесяца. Тамара, обиженная моим ротозейством касательно её богатых форм, процедила:

— Пить меньше надо, козел, — и добавила ещё кое-что. На языке суахили. И я поплелся, куда меня послали. На «hous». То есть в дом родной.

… По прибытию я не заметил существенных перемен, кроме отсутствия сочинского дендрария. Бабульки все воевали на кухне, алкаши спешили сдать стеклотару, беспрестанно трещал телефон (и я его отключил), мой кот валялся на тахте, изображая меня. Я плюхнулся на него и уснул глубоким, как колодец, сном, успев задать себе вопрос: где они все, те, кто так жаждал меня видеть? Вот так всегда: обещают златые горы, а отправляют на ядовитые рудники. Приумножать богатство родины.

Пробудился от шума — в сумеречную комнату вваливались мои друзья. Увидев меня, Сосо помрачнел дождевой тучей, которые люди, а Миха Могилевский, авантюрист и общественник (в другой жизни), подпрыгнул до потолка. Был малого росточка и плешив, как верблюд-сторожил в столичном зоопарке, что не мешало кипеть его разуму всевозможными бредовыми прожектами. И радоваться жизни.

— Спасибо, друг, — прослезился Могилевский, обнимая меня, — что приехал. Ты сделал доброе дело, очень таки доброе дело.

— Да, ладно, — застеснялся было я такого братского отношения к своей фигуре, да услышал, как матерится Мамиашвили. — Ты чего, князь?

— Нэчего, — буркнул тот, вытаскивая портмоне. — Черт тебя принес!

— Как это? — задохнулся от возмущения. — Дернули меня, как кота за хвост? Что происходит вообще?

И что же? Оказывается, мои друзья сделали ставки на меня, как на ипподромную лошадь: приеду-не приеду. И Мойша, конечно, завладел суммой, на которую можно жить припеваючи месяц. На острове с кипарисами. Я обиделся от такой подлости и заявил, что снова драпану в родные прерии. Если со мной, выступающим в качестве призовой кобылы, не поделятся.

— Вот твоя доля, — и Сосо вручил мне «Nikon», пылящейся на телевизоре. — Владей и ни в чем себе не отказывай.

— И это все? — завопил дурным голосом. — Так друзья не поступают! Да, я после этого на одном поле…

Внимательно выслушав мои притязания и поэтический складный слог, парочка призналась в истиной причине срочного вызова. И какая это причина, черт бы вас взял?! Мои товарищи заговорщически переглянулись, насильно удалили кота из комнаты, как свидетеля, наглухо закрыли дверь и ответили на мой вопрос. Когда я осознал всю подноготную интрижки, то мне сделалось дурно, будто я тяпнул не разбавленного керосина — вместо бензина.

— Вы что, — поинтересовался я шепотом здоровьем приятелей, — совсем того… е…нулись?

— Да, нет, — сказали они хором. И хотели показать справки из клиники имени Кащенко.

Я запротестовал: не надо справок, их можно легко купить. В переходе подземки. И начал задавать новые вопросы, стараясь определить степень помешательства друзей. Те делали вид, что находятся в полном здравии, и всячески пытались доказать это мне. Логикой и смыслом. С точки зрения дня сегодняшнего, замешенного на нарушении всех законов, их планируемые действия были вполне трезвы, а вот как быть с точки зрения христианской морали?

Разумеется, я был высмеян самым беспощадным образом: какая к такой-то матери мораль во времена всеобщего блуда, как политического, так и экономического?

Дано Высшее дозволение дядюшкой Джо, а также Мировым банком и Международным валютным фондом на грабеж страны, нарождающейся, блядь, демократии. Царь-батюшка в глубокой телесной и душевной хворе, точно зомби, а молодые опричники, рыжие, плешивые да кудрявые, выполняют сверхзадачу по превращению всего нашего евроазиатского пространства, справного природными ресурсами, в колониальный придаток для пищеварительных нужд мировых капиталистических держиморд во главе с USA.

Такая открытая политэкономика ввергла меня в ещё более печальное состояние. Была надежда: все, что творится у нас, есть следствие нашего самородного распи… дяйства, ан нет, оказывается, существует точный расчет по разложению и уничтожению великой сверхдержавы. Известная всему народу пятая колонна, как короеды, разъедает изнутри когда-то здоровое и мощное дерево. И не надо никаких бомбовых атомных ударов по индустриальным городам, достаточно направить гуманитарную помощь в коробках из-под ксерокса, и вся страна, как шлюха, падет под пердунишку дядю Джо. И будет исполнять его любое мудацко-снисходительное желание.

— Не может такого быть, — держался я. — А почему народ не возмущается?

— А где ты видел народ, балда? — спросили меня. — Есть население. А оно, как тебе известно по истории, безмолвствует. И пусть лучше так, а то прольется кровушка рекой Волгой-матушкой.

Я развел руками — как жить дальше? А вот так и жить, в предлагаемых условиях. До лучших времен, которые возможно наступят. А, может, и нет.

— Но… шантаж, друзья мои. Какая это… порнография, — развел я руками от беспомощности.

— И это говорит он, порнограф, — возмутился Сосо. — Кто эти фотки сладил?

— А кто мне эту работку помойную пристроил? — обиделся я.

— Господа-господа, к делу это не имеет таки никакого отношения, вмешался Могилевский. — Надо решать вопрос принципиально: мы начинаем или на этом заканчиваем? И расходимся, как пароходы с мандаринами.

Я выматерился, как матрос, поскользнувшийся на мандариновой корке, что привело к падению в трюм, наполненный гниловатым экзотическим фруктом. Что делать? Не мы выбрали такое паскудное времечко, и поэтому остается либо прозябать в стойкой скудности вместе со всем терпеливым народонаселением, либо сделать ставку на сукно игрового стола в казино, именуемое «Жизнь».

Ударив по рукам, мы начали обсуждать детали наших будущих решительных действий. По шантажу высокопоставленной жопы современности, имеющей депутатскую неприкосновенность. Вот такая вот оригинальная идея приспела в голову моего друга Мойшы Могилевского, которому полностью захотелось оправдать свою многозначительную фамилию, затащив в могильную ямку коллектив товарищей в нашем лице, чтобы, верно, не так было скучно разлагаться в заднем проходе вечности.

— Вот только не надо красивых слов, граф, — отверг мои стенания лавочник. — Никакой романтики. Прежде всего работа. И работа.

— Ну-ну, — сказал я, — добрый труд брать за горло того, кто имеет депутатский иммунитет на личную жизнь. А если он нас пошлет?

— Не пошлет, уже проверено, — отрезал Мамиашвили.

— То есть, — не понял я.

Парочка вздохнула и призналась, что уже приступила к действиям. Еще вчера. Вместе с девочками. Какими-такими девочками, похолодел я, точно труп на столе мертвецкой. И получил ответ: Сашенька и Софочка уже ступили на преступный путь шантажа, и весьма успешно — имеется Ф.И.О. любителя клубнички и место его временного проживания, а также адрес супруги, работницы мэрии в городке Ёпске. Я взялся за голову: вовсе ум потеряли, други мои, там, где девочки, жди бесславного конца?

— Какого конца? — заржали мои товарищи.

— Дураки, у баб языки — помело!

— Какие языки? — хохотали, будто припадочные.

Я понял, что ситуация вышла из-под моего контроля, и ничего не остается делать, как или принять нескладные условия соглашения, или по утру зашаркать на овощную базу по переработке некондиционных продуктов питания для всех неимущих слоев.

— Ну хорошо, хотя ничего пока хорошего не вижу, — сдался я. — Какая будет тактика, понимаешь, и стратегия наших действий?

По словам моих друзей тактика простая: присылаем господину Жохину, такая вот фамилия слуги народа, компрометирующее его фото, мол, получите и ответьте на наш запрос о возможном сотрудничестве.

— А если нас отправят в известное местечко, откуда мы все вышли, как Ис. Христос из пещеры?

— Ты бы отправил? — спросил Сосо.

— Конечно, — не задумываясь, ответил я.

— Тебе терять нечего, лопух, — занервничал Могилевский, — кроме собственных цепей и кота, а ему есть что — привилегии, почет и уважение, поездки туда-сюда и прочие прелести жизни.

— Представим, жертва испугалась и согласилась на наши условия. Кстати, какие они?

— Надо подумать, — почесал затылок Миха. — Дело новое, щекотливое.

— Он согласился, допустим, — продолжал я. — А где негативы?

— Цок-цок, Ванечка, — и князь Мамиашвили вытащил из кармана пиджака кассету. — Ты плохо думаешь, да? Нам чужого не надо.

— Ишь, сукины дети, — покачал головой. — Приготовились, как пионеры на смотр. Только это мне напоминает Тимура и его блядскую команду.

— В каком это смысле?

— В самом прямом, друзья мои, — ответил я. — Дилетанты мы, любители. Какой сегодня слуга народный не бандит или не прячется под «крышей»? И какая депутатская сволочь не трахается? И какую не трахают? Падение нравов, господа! Разложение нации. И голая жопа Жохина общественность не будет волновать, равно как и его самого. Отмахнется, в лучшем случае. А в худшем — поднимет братву, и сделают из наш рагу.

— Вот таки не стращай, рифмоплет, — вмешался Могилевский. — Красиво все, да у меня тоже таких братишек.

— И у меня, — посчитал нужным заметить Сосо. — И даже воры в законе, да?

— А я про другое толкую, господа. Если уж мы решили заняться столь низким занятием, как шантаж, то и причина для него должна быть более значимая, чем зад, за который нам и гроша ломаного…

— Красиво излагаешь, генацвале, — заметил князь. — Но я не понимаю, что хочешь сказать?

— Он хочет сказать, что гола задница уже играет малую роль в истории нашего государства, — резюмировал господин Могилевский. — И я должен согласится: мелковат шантаж. На пять золотых. Каждому по монете, если считать девочек? И мазаться в говне?

Вопросы были справедливые, и требовали осмысления. Чтобы мыслительный процесс проистекал более инициативно и весело, князь Мамиашвили повторил фокус и через четверть часа мы уже поднимали стаканы с коньячной бурдой за то, чтобы все наши начинания случились успешными. А для этого надо выработать действенную стратегию наших действий, направленных по сбору компромата на любителей гимнастических упражнений в дорогих апартаментах, неизвестно кем оплачиваемых — не из народного ли кармана?

— Так выпьем же за народ, который терпит всех этих захребетников, провозгласил тост Сосо Мамиашвили. — Мы будем бороться… и бороться.

— С кем? — решил уточнить я. — С народом?

— С з-з-захребетниками, граф, — мрачно проговорил друг. — И кровопийцами.

— Князь, тебе больше не наливаем, — предупредил Могилевский. — Ваня красиво говорит, но если и ты туда же, меня стошнит. На бутерброды. — И начал мацать их. — Вот с сыром… икрой… ветчиной.

— Не переводи продукты, кацо.

— А ты не говори красиво, князь.

— Буду говорить, как говорю. У нас свобода слова и собраний.

— Бррг!

В столь драматическую минуту в дверь постучали: хрясь-хрясь. Настойчиво. Пришлось открывать, поскольку мы услышали родные и знакомые голоса наших коллег (женского рода), мол, мальчики, мы знаем, вы, засранцы, здесь, трескаете за обе щеки бутерброды с икрой, мы тоже хотим праздника, чтобы закружится в вихре соблазна после трудовых будней в Думе.

Услышав это, я едва не свалился на кота, стянувшего бутерброд с икрой. Из-под шнобеля уморенного чрезмерными дозами Михи Могилевского.

— И что вы там делали? — спросил Александру, поскольку Софочка, соскучившись, припала к устам князя, как путник к роднику.

— Ходили на разведку, — ответила. — А почему гуляем?

— По причине смены стратегической задачи, — признался.

— Что?

Пришлось взять на себя ответственную миссию изъяснить настоящее положение вещей, поскольку господин Могилевский завалился на бок и уснул праведным сном младенца, а Сосо и София, влюбленные, по признанию князя, как Дафнис и Хлоя, удалились в девичью горенку, чтобы послушать пастушью пастораль.

Александра же в целом одобрила мою концепцию, как народ планы обновленного правительства. Тогда я спросил: нужно ли ей влипать в сомнительную историю, которая неизвестно чем закончится? То ли победными звуками фанфар, то ли похоронным маршем?

— Победа будет за нами, — подняла рюмку. — Ты знаешь, Ванька, как противно жить по законам…

— По каким законам? — не понял. — По нашим?

— И по вашим и по нашим, — усмехнулась. — Не бери в голову, Ванька. И предложила. — Давай выпьем за любовь и наш трах-трах, — приблизила ко мне хмельное и красивое лицо, размытое, как на картинах французских импрессионистов в Лувре.

— Трах-трах? — мгновенно протрезвел я. — В каком смысле?

— Поцелуемся, дурачок, — засмеялась. — На брудершафт.

— Ааа, — выдохнул с облегчением.

— А потом мы пойдем в гости, — проговорила с макиавеллевской ухмылкой.

— К кому? — потерялся. — В час часа ночи? Прикинь, да? Хотя, конечно, можно.

— Ко мне, Ванечка, ко мне, хороший! — и, выпив рюмку коньяка, впилась в мои губы. И так, что показалось, целуюсь с горьковато-полынной степью. Перед грозой.

Вынужден умолчать о грозовой ночи, застигнувшей двух пилигримов в степи, чтобы девственницы республики, а также импотенты не удавились от зависти. Скажу аллегориями. Казалось, что мы с Александрой угодили в самый эпицентр искрящихся электрических разрядов. Они насквозь пробивали наши обнаженные тела, корчащиеся от страстного желания как бы защитить друг друга.

И когда нам не удалось увернуться от самого мощного разряда, то случилось то, что должно было случиться: ослепительная вспышка — и мы, визжащие, низвергаемся во мрак безграничного пространства и времени.

Проснулся от ощущения, что мне оторвали руки. И ещё кое-что. Покосившись, обнаружил рядом чудное творение природы, матери нашей, беспечно посапывающей на моей, пардон, деснице, затекшей за ночь. Что там греха таить, всякое случалось в моем богатом интимном житие, но такого… чтобы не я затащил койку, а меня?

М-да. Я осторожно осмотрелся: комната как комната, правда, отремонтированная и заставленная очень модной и дорогой теле-радио-видео-фотоаппаратурой. И кровать венценосная, не скрипящая, кстати. Для коронованных особ. Странно, во всем какая-то несуразность, если знать, что за стеной обитают ханурики, все на свете пропившие, старушки, собирающие по крохам на собственные похороны, семейки, мечтающие об отдельных квартирах, соседка, промышляющая (до последнего времени) плотоядными губками, а также неимущий неудачник с кактусом в штанах и персидским котом в комнате.

Такое впечатление, что по воле анекдотического случая элитная девочка красивой птахой залетела на помойку, решив доказать миру свою независимость. Похвальное желание быть в гуще народной, но выдержит ли она прелую правду жизни? Принцесса мечтает стать кухаркой? Необычное желание. Тогда почему деревенскому оболдую Ванечке Лопухину не мечтать о фантастическом превращении в графского отпрыска Ивана Лопухина?

А вдруг одна из моих многочисленных прапрапрабабок, будучи молоденькой стряпухой, прелестной и налитой, как ядрышко, согрешила с юным баричем под лопухами. А? От этой мысли я нечаянно хекнул и почувствовал чужое пробуждение: вздрогнули ресницы, окаймленные ночной грозой, а в зрачках темных глаз отсветился новый день… и я услышал удивленный голос:

— О! Ванечка? А ты как здесь?

Надо ли говорить, что этот простой вопрос поставил меня в тупик. Я освободил свою затекшую руку и обижено спросил:

— Ну, ты, мать, даешь? Ничего не помнишь, что ли?

— Ох, Ванечка, — засмеялась. — Шучу. Привет. Ты как? — Налегла грудью, приблизив лицо, и я увидел себя, отражающегося в зеркальцах её зрачков. Видок у меня был как у петрушки — героя народного фольклора. — Ты меня любишь?

— Люблю, — буркнул.

— Не верю, — смеялась, прилегая на мне со всеми удобствами. Докажите, граф?

— Обратитесь, ваше сиятельство, непосредственно к столоначальнику, осклабился я. — Все зависит от его высочайшего соизволения…

— Да, вы, Лопухин, чинодрал!

— Не Лопухин, а Лопухин, матушка!

— Ах, вы не граф! А самозванец! И вашего столоначальника тоже под арест! В кутузку!

— Ваше сиятельство, он готов и в огонь, и воду. И в вашу кутузку тоже.

— Вот теперь верю, граф, в вашу и его благонадежность!

Ну и так далее. Если кто не понял, что происходило на самом деле, я не виноват. У каждого свои представления о времени и о себе. И любовных утехах.

Потом мы бездыханно лежали, умытые утренней грозой, и говорили на отвлеченную тему. Как правило, девушки в постели раздвигают не только ноги, но и расширяют горизонты своей души. Что, впрочем, относится и к юношам. Когда нагие тела, хочется обнажить и весь свой щедрый внутренний мир.

Я угадал, что Александра у нас залетная птаха из номенклатурного поднебесья. Вернее, её прадед участвовал в полетах высшего эшелона власти. Понятно, что воспитывалась девочка Саша в атмосфере «лучших» домов Лондона, Парижа и родной столицы. О жизни имела такое же представление, как папуас о Чернобыльской АЭС. Потом девочка выросла и её выдали замуж за преуспевающего молодого политика и бизнесмена господина Любошица, активно участвующего в переделе власти.

Брак был по высшему расчету, и скоро Александра поняла, что для супруга она не более, чем премиленькая и дорогая вещичка, которую изредка извлекают из домашней малахитовой шкатулки.

— Ванечка, они там, как мертвые, — сказала девочка. — Все по протоколу. Никогда не пробовал жить по протоколу?

— Нет.

— Это заметно, — польстив, продолжила повествование о законах политического, блядь, истеблишмента. Закон один и всем известный: гнуть хребет перед вышестоящим столоначальником, никогда не выказывать отдельного мнения, участвовать в царских потехах да ублажать слух самодержца-самодура лестью и сладкими ухмылками. Тогда будешь обласкан высшей милостью, и ещё как обласкан: все в говне, а ты во фраке.

Поведение же господина Любошица в семье было отталкивающим. Он сплетничал, как баба, трясся от слушков, как баба, и в койке был, как баба. От опасения за свой государственный пост он частично облысел и постоянно потел.

В конце концов Александре такая семейная жизнь осточертела. Устроив вселенский скандал с боем посуды и греческих амфор, она вернулась в дом родной к папе и маме. К своему удивлению, её радикальный поступок не нашел понимания у близких, в том числе и у любимого прадеда, доживающего свой век на даче, подаренной ему ещё товарищем Сталиным.

Таким образом, выбор дальнейшего жизненного пути у строптивицы был богат: вернуться под тень высшего света или начать самостоятельную жизнь.

Александра пошла в народ, чтобы понять, как можно выжить в условиях капиталистического сегодня, не вылезши толком из коммунистического вчера.

— Я бы тебя наградил за мужество, — сказал. — Медалью.

— Ты уже наградил, — усмехнулась, — маленькими Ванечками. Или Манечками.

— А у меня уже есть Мария.

— Мария?

— Дочь.

— Как интересно, — смотрела на меня внимательным и напряженным взглядом. Подрагивающие ресницы походили на темные лапы ели, подбитые рыжеватыми махрами. — И где ребенок? Почему скрываешь?

Я вздохнул и начал свое повествование (с купюрами) о прошлом, которое нельзя зачеркнуть, как нескладную фразу о демократических преобразованиях, похожих на черные ветра чумы, опустошающие города и селения.

Выслушав исповедь провинциала, Александра чмокнула меня в небритую щеку и заявила, что отныне я есть её бой-френд, то есть сердечный друг, с вытекающими отсюда последствиями. Какими-такими последствиями, насторожился я. Если будешь заглядываться на других дам, то я тебе дам, и погрозила кулачком, который я тут же начал облизывать, как дети мороженое. Новое приближение грозы прервал деликатный стук в дверь и голос господина Могилевского. Мы заорали, что нас нет, но нам было заявлено, что мы есть, и коллектив ждет нашего появления для обсуждения проблем текущего дня. Пришлось возвращаться на грешную землю. А вернее в мою комнату, где находился штаб по организации шантажа высокопоставленного жоха, как бы отвечающего за развитие тяжелой и легкой промышленности республики.

Мои друзья после праздника были серьезны, будто находились в синагоге. В дневном свете их энтузиазм иссяк и возникли разговоры о том, что лучше кучу дерьма не трогать, поскольку она будет пахнуть. И есть опасность самим задохнуться в этом зловонном запахе.

— Кто как, а я к запаху равнодушен, — признался и рассказал в лицах о своей встрече со Снежным человеком. И в доказательство тыкал всем под нос клок волос, пахнущий мезозойской эрой, мол, после Йехуа мне не страшна ни одна неприкосновенная сволочь. Хватит! Почему они живут в свое удовольствие, как патриции в эпоху распада Roma империи. Их надо привести в чувство и ткнуть лоснящимися рожами в родную навоженную жижу. Пусть познают жизнь, как мои друзья волосяной йехуанский клок!.

Моя речь произвела впечатление. Что-что, а сказать красиво я умею. Все оживились и начали кричать, чтобы я убрал к чертовой матери свидетельство моей исторической встречи с Ёхан Палычем. Софочка распахнула окно, чтобы подышать свежим воздухом, и едва не вывалилась в тихий дворик. Князь успел в последний миг ухватить княгиню за вибрирующую от воплей талию. Александра по этой причине прыснула, а кот и господин Могилевский нет; последний вообще находился в глубокой меланхолии, казня, видимо, себя за проявленную инициативу по вопросу, собравшему всех нас на профсоюзное собрание.

— Итак, господа, — продолжил я, когда все присутствующие пришли в себя после демонстрации смердящего вещдока. — Вот что нужно для наших будущих действий: автомобиль, а лучше два, сотовые телефоны (каждому), подслушивающая аппаратура, оружие (некоторым), удостоверения утверждающие, что мы сотрудники, скажем, службы безопасности Президента, и бронежилеты.

— Б-б-бронежилеты? — удивился Миша Могилевский. — На хрена?

Я ответил, что насчет их я погорячился, а все остальное необходимо, как свежий воздух для Софочки. Разумеется, все выразительно посмотрели на князя Мамиашвили, который ситуацию оценил верно и заявил, что он не торгует наркотическим зельем, а занимается фруктовым бизнесом, не приносящим баснословных доходов. И потом — зачем два авто, твою мать папарацци?

— Чтобы ездить, — находчиво отвечал, — за объектом, нас интересующим.

— А сотовая связь? А аппаратура? А удостоверения?

— Чтобы слушать. Друг друга. И подслушивать других. И быть спокойными за тылы.

— А оружие, это как, кацо?

— Пару пушек, в смысле пистолей.

— Зачем?

— Пусть будут, Сосо.

— А это видел, Вано, — и скрутил два шиша перед моим носом, похожие, между прочим, на револьверные дула «Кольта»: великого уравнителя шансов для всех желающих поиграть в рулетку с судьбой.

Обидевшись, я повторил, что, если мы хотим цапнуть господина Жохова за его причинное место, то, пожалуйста, я никому не помеха и даже буду рад успеху мелких шантажистов.

— Я — мелкий шантажист, да? — оскорбился мой друг. — Да, кто ты такой?.

— А какой ты шантажист?

— Я?.. Я — крупный.

Смеясь, я выразил по этому поводу сомнение, что окончательно вывело князя из себя: он схватил меня за грудки. Понятно, что я начал вырываться, как дрессировщик из объятий циркового мишки в минуту его, зверя, буйного помешательства, вынужденного валять дурака в клетчатых штанишках и в цветном жабо при неприятном скоплении орущей публики.

Наши милые женщины, решив не оставаться в стороне от схватки по принципиальному вопросу, повиснули на наших руках, точно офицерские жены на перекладине во время пересдачи норм ГТО. Если кто и не принимал участия в этом бедламе, так это господин Могилевский, почесывающий с философской отрешенностью кота. После того, как наша композиция распалась, он, философ, заявил, что все будет, кроме бронежилетов. Что все, спросили мы хором. Все по списку, но в разумных границах. И я не стал уточнять границы возможностей коммерческого директора нашей группы, зная его с лучшей стороны. Если он почувствует перспективность дела, то сделает все, что в его силах. И даже более того.

На этом официальная часть нашего профсоюзного совещания закончилась, началась частная. Само собой пришло решение, что жизнь, которая не опасна, недостойна того, чтобы называться жизнью. И тот, кто не рискует, не пьет шампанского. И не ест рябчиков с ананасами.

Пришлось мне бежать в магазин за шипучим напитком, чтобы праздник не покинул больше нас. Закусывая шампань ананасными ломтиками, напоминающими по вкусу сладкую репу, мы стали вырабатывать план будущих действий. На бумаге и в мечтах все выходило красиво. Действуя, как благородные карбонарии, мы экспроприируем нечестно нажитый капитал, отдаем большую его часть в бюджет на оплату труда учителей, медиков и шахтеров, а себе оставляем сумму на командировочные расходы и отдых. На теплых островах в Карибском бассейне, которые, кажется, находятся в Бермудском треугольнике смерти.

Я всегда подозревал в себе организаторские способности с криминальным креном. Наверное, это присуще провинциалам, решившим во что бы то ни стало покорить первопрестольную? Конечно, последнее дело кивать на время, однако факт остается фактом: времечко убойное, как в прямом, так и переносном смысле. Идет напряженное накопление первоначального капитала, а это не занятия по макраме. Жизни и судьбы прошиваются пулевыми очередями, автомобили и люди в них корежатся от фугасных взрывов, кровушка льется, точно клюквенный сок на театральных подмостках. Только существует незначительное отличие: герой, павший на ревматические доски сцены под аплодисменты зала, после успеха и закрытия занавеса возвращается домой к жене и детишкам, пьет на кухне прокисший кефир и, глядя на звездную сыпь ночного неба, грезит о роли Принца Датского или Дездемоны, а вот как быть с тем, кто собственным броне-бритым затылком сплющил пулю, но заряд пластита не оставил ему шансов продолжить свою полезную деятельность на благо нового общества. Занавес бытия колыхнулся у очей и все — пи… дец, как точно выражается наш справедливый народец. То есть печальное и скорбное небытие со всеми вытекающими неприятными последствиями для физической оболочки, разлагающейся в удобном ореховом гробу, доставленному прямым рейсом из гангстерского Чикаго, где эти предметы первой необходимости научились клепать ещё со времен Великой Американской депрессии.

У нас тоже Великая депрессия, только своя, доморощенная. В который раз мы идем своим петляющим и кровавым путем, неизвестно куда могущим завести притомленную опытами нацию. Одно понятно гражданам, чтобы выжить необходимо мимикрировать к предлагаемым условиям, иначе ноги протянешь. И похоронят тебя без всяких почестей в общей могиле в качестве «неизвестного». А кому хочется предстать перед веждами Господа без личного Ф.И.О? Поэтому каждый и выживает, как может: кто милостыню просит у секс-шопов, кто помойки разгребает в поисках жирных рябчиков, кто дерет горло, требуя свои кровные за год труда, кто просветительские лекции читает за гонорар в полтора-два миллиарда рубликов, то бишь в 287 тысяч $, кто региональные войны за нефть начинает и кончает, кто заводики и фабрики успешно прибирает к своим рукам, кто на заслонках газовых мордастым мироедом сидит, кто ссуду в банке получает и рубит «небольшую» дачку в Англии на пятидесяти акрах да обзаводится «BMV 750i» для лечебных прогулок.

То бишь все проблемы решаемые, главное, чтобы было здоровье. Да чтоб удача, эта капризная дева, благожелательно скалилась на твои попытки поставить её в позу Трендэленбурга, удобную для разговора по душам.

Так что, господа, ничего нет случайного в мире. И если мне, затрюханному порнографу, было суждено забраться на крышу разваливающегося дома и оттуда заснять малопривлекательные картинки из жизни высокопоставленных жоп, то это, значит, кому-то было нужно? Кому? Мне? Вам? Обществу любителей мексиканского тушканчика? Не знаю-не знаю. Одно лишь хочу засвидетельствовать: осточертело зависеть от обстоятельств, когда приходиться выступать в массовке у размалеванного задника жизни. Больше не хочу. И намереваюсь играть главную роль. Если не рефлектирующего Гамлета, то гробовщика Горацио у чужой могилы. Для некоторых современных хамов, считающих, что они уже обрели бессмертие.

Меж тем друзья, мною организованные, предприняли необходимые действия и к вечерней зорьке наша группа уже имела в наличии: подержанный автомобиль «Вольво» 1985 года выпуска, два сотовых телефончика, набор шпионской радиоаппаратуры, один дамский пистолетик французского производства, пуляющий газовыми облачками, освежающих навязчивых кавалеров, одно удостоверение сотрудников службы безопасности частного сыска и одну электрошоковую палицу. Я задумался: с таким арсеналом можно было брать крепость городка Козельск, что когда-то уже случалось в нашей многострадальной отечественной истории. А вот как действовать в нынешних условиях?

— Бронежилетов нет, — обиделся Могилевский. — Я и так выполнил программу максимум, как анархист в семнадцатом.

Мы похвалили товарища за рвение, однако всем коллективом пихаться в одной колымаге дело никудышное. Нам нужен тактический простор и возможность контролировать ситуацию с нескольких самостоятельных позиций. Меня поняли и задумались над вопросом, где ещё добыть транспортное средство?

— Ой, — вспомнила Александра, — у нас на даче старенькая «Победа», мне дед её подарил. Как танк.

Для полного счастья именно Т-34 нам и не хватало, чтобы вести прицельную пальбу термитными снарядами по бастионам государственной Думы, как это уже случалось в нашей многострадальной, повторюсь, отечественной истории. Но, как говорится, не всякому картиночка с клубничкой, надо быть скромнее в своих желаниях: «Победа» так «Победа».

— А БМВ нет? — вспомнил я утренний дворик и лимузин в нем, как чудное явление.

— Это не про нашу честь, Ванечка, — решительно отрезала Сашенька и мне пришлось свою ревность, как йехуанский клок, упрятать с глаз долой. В дальний уголок души своей, если выражаться красиво.

К нашему удивлению, «Победа» оказалась на ходу. Это выяснилось, когда мы всей веселой бражкой на дребезжащей и разваливающейся скандинавской тачке пробились в дачно-сосновую местность, застроенную кирпичными хоромами. Территория садово-огородного кооператива «Зареченские зори» (название условное) была огорожена концентрационной проволокой по всему периметру и мы были вынуждены прорываться под корабельные сосны со скандалом у КП. Отставники в камуфляже решили, что прибыла банда террористов с огнеопасной республиканской окраины, чтобы подорвать к чертям собачьим все секретные дачные объекты, воздвигаемые с напряжением всех народных сил и средств. Однако после того, как прозвучала паролью фамилия одного из выдающихся деятелей коммунистической партии Советского Союза (б) и Александра была признана правнучкой товарища М., наш путь продолжился.

Встречала нас прислуга: дряхлый сторож Тема и две бабулики-сиделки Варвара и Дуся. Обрадовались живым людям, коих не видели давненько, вот только господин Любошиц наезжал по случаю, а так кинуты, сынки, признался Тема, за ненадобностью вместе с Хозяином. Александра повинилась и поспешила на мансарду, где переводил дух бывший член сталинского правительства. А мы со сторожем потопали к гаражу, где и была обнаружена «Победа» в законсервированном виде, похожая на армейскую банку тушенки, донельзя промасленную солидолом.

Вытолкав на свет божий дедушку советского автомобилестроения, мы обнаружили, что он и вправду похож на танковый механизм, изготовленный практически из прокатной стали № 1999-бис, ударно выпущенной в честь семидесятилетия товарища Сталина. Осмотр двигателя тоже доказал, что в первой стране недоразвитого социализма умели ладить игрушки. Для тех строителей коммунизма, которые верой и правдой принимали политику партии и народа в лице вышеупомянутого вождя и учителя всех трудящихся масс.

… Сработанное из бивней африканского слоника рулевое колесо желтело под руками; я, балуясь, накручивал его, когда услышал голос Александры, кличущей меня подняться на мансарду. Под завистливые смешки друзей, мол, сейчас получишь благословение от старого большевика и под венец, я направился на дачу.

Она, в отличии от соседних, была деревянная и доски скрипели под ногами. Сумеречные комнаты, заставленные громоздкой казенной мебелью, источали тленный запах прошлого. Над лестничным пролетом, ведущим на мансарду, висел портрет генералиссимуса, стоящего в парадном френче на Красной площади и с характерным подозрительным прищуром смотрящего в нынешний день общей смуты. Над его головой реяло тяжелое кумачовое знамя с золотой вязью СССР.

По ступенькам, выкрашенным суриком, поднялся на мансарду. Несмотря на открытые окна здесь тоже хранился дух прошлого. Столик был заставлен лекарственными пузырьками. Под ним лежали кипы газет. В качалке сидел старик лет сто, похожий на восковую мумию. В запавших глазницах под раковинами век угадывались ещё живые зрачки, отсвечивающие прокатной сталью № 1999.

— Привет, — растерялся я. — Что случилось?

— Деда жаждет познакомиться, — ответила правнучка и задела рукой старческое плечо. — Говори громче, Ванечка.

Мумия открыла веки, обнажая огромные слезящиеся зрачки, вокруг которых плелись кровеносные кружева. Взгляд был вполне осмыслен и чист, как у ребенка.

— Здрастье, — поклонился, чувствуя себя слишком молодым и наполненным здоровьем, точно барашек на солнечной горной луговине.

— Это Ваня, — наклонилась Александра к стариковскому ушному лепестку. — Я тебе говорила, деда. Он хороший, Ванечка.

— Да? — взглянул на меня, как товарищ Сталин на соратников во время своей заключительной речи на ХVII съезде ВКП(б). — Сколько годков?

— Тридцать три, — признался.

— Ась?

— Тридцать, говорю, три! — повысил голос.

— Возраст сына Божьего, — неприятно ощерился старик. — Скоро предстану перед Господом нашим. Авось, не запустит в Царствие свое безбожника, а?

Не в моей компетенции было отвечать на этот вопрос, и я промолчал. Старик, прожевывая губами мысль, как кусок хлеба, задумался о чем-то своем. Он был последним из старой ленинско-сталинской гвардии, когда-то кромсающей саму себя, и в его оголенном черепе-сейфе хранились воспоминания о своих друзьях-приятелях, кто уже покинул этот кровоточащий мир. Совсем недавно они были неприкасаемые и верили в бессмертие своего святого дела: построить счастливое завтра для всего мира. И что же? Вожди, как и все люди, оказались смертны, идеи пусты, монументы разрушены, пролитая кровь напрасна, осталась лишь память о днях минувших побед, обернувшихся поражением.

Об этом надо помнить и теперешним властолюбивым неприкасаемым костоправам, самоуверенных до одури в своем мессианстве сделать жизнь народную краше. Воруйте поменее, господа, и жизнь всех слоев населения будет куда лучше и веселее.

Александра прикрыла пледом погрузившего в забытье прадеда и мы осторожно покинули мир прошлого, где блуждали тени грешников, не допущенных в Царствие Божье.

Во дворике, солнечном, напитанном запахами лета, мы перевели дыхание. Быть всю жизнь неприкасаемым, отдавая лакомые кусочки своей святой души дьяволу, чтобы дожить до состояния мумии фараона в пирамиде? Упаси боже! Нужен ли нам такой удачливый жизненный путь? Нет и нет!

Да здравствует жизнь такая, какая она есть! С порхающими легкомысленными бабочками и жужжащими шмелявидными бомбовозами над клумбами, с глубокой синевой неба, похожего на колоссальный храм вечной жизни, с приятелями, перепачканными солидолом…

«Я медленно старею, незаметно, — вспомнились собственные стихи, накропанные однажды во время прогулки с маленькой Машкой. — А мысли мои не стареют. И это прекрасно, что душа прежняя, как будто только родилась. И хорошо, что человек рождается с такой душой, и человечество тоже рождается с такой душой. Наши мысли — они вечные, и мы всю жизнь ищем, и в конце концов находим, и найдя, радуемся, как дети. И хорошо, что мы стареем лишь плотью. Это наше счастье. И наше бессмертие.»

Уже в сумерках мы засобирались в город. Обновленная «Победа», блистая мощными бамперами и колесными дисками, стремилась на скоростное шоссе. Нам, гостям этого райского местечка, было трудно после хлебосольного обеда, плавно перешедшего в ужин. Такого количества домашних пирожков я в своей молодой жизни никогда не употреблял. И мне было плохо. Сама мысль о каком-либо действии вызывала приступ тошноты. Суетись-не суетись, а печальный финал известен: сиреневая вечность ждет всякого, кто рискнул явиться в этот мир. И, кажется, нет смысла? Нет смысла?

Нет, на мой взгляд, главное, пока мы живем под небом, не кормить кусками своей души, как рафинадом, сатану в карминном кушаке, чтобы не доставлять ему удовольствие и радости. И поэтому, собравшись с силами и духом, я дал команду к отбытию из эдема. Откровенно говоря, это не вызвало энтузиазма у друзей, желающих продлить сладкую усладу в вечоре. Пришлось напоминать о чувстве долга и наших планах, которых громадье. Помыслив, все вынуждены были согласиться: планы слуг народа — наши планы. И надо отправляться на трудовую вахту, если желаем, что наши мечты превратились в явь.

Сторож Тема салютовал нам метлой, точно трехгранной винтовкой образца 1891 года, а старушки отмахивали в сумрак будущей ночи платочками. Окна мансарды светились малярийной желтизной и я, кинув взгляд вверх, подумал, что для последнего участника первых революционных преобразований не существует этого мира. Он для него всегда был мертв, равно как и он, неприкасаемый, был в нем живым трупом, для которого чужие жизни были лишь удобным строительным материалом. Но кровь и кости оказались плохим фундаментом для жилого здания под названием СССР, и теперь мы имеем то, что имеем: руины.

Нынешняя власть недалече ушла от своих учителей: все те же атрибуты неприкасаемости и самодурства, все тот же набор бессмысленных законов, все то же тотальное воровство, все те же пустые опыты и обещания лучшей жизни. Власть и народ живут совершенно в разных параллельных мирах, как НЛО и Йехуа.

Такова безрадостная правда нашей жизни, и это надо понимать, чтобы после не испытывать чувство глубокого разочарования, когда твою холопскую и любопытную рожу отделывают по высшему барскому велению. Как говорится, кому пышки, а кому шишки.

Пышек мы объелись от пуза, теперь ехали за вторым — за шишками. Какая сила вела нас, не знаю. Все-таки чудной проживает народец на нашей землице: мало ему обожраться до тошнотворного свинства, так обязательно надо ещё получить по щекам. Или в морду дать. Это кому как повезет.

Первый наш трудовой денек выдался хлопотливым, и очень даже хлопотливым. Как говорится: ах, остолбенение какое, думали, поспешаем на свадьбу, а угодили к поминкам: мать честна, что делать? Делать нечего надо кроить скромные рыла да целковать хладный лоб усопшего.

Это я к тому, что уже к раннему вечеру мы имели первый труп. Нет, никакого отношения к тому, что господин Жохов приказал долго жить, мы не имели. Более того, мы желали ему лишь здоровья и процветания. В его благополучии был залог нашего материального благосостояния. Вот железная логика, которую нельзя оспорить. И подвергнуть сомнению. Ведь, как правило, покойники не поддаются шантажу. У них совсем иные проблемы, чем у оставшихся нести свой крест по замусоренному асфальту, скажем так, повседневности.

Наши действия были банальны: разваливающееся «Вольво» мы поставили напротив парадно-дубовых дверей Думы, как пост № 1, оставив в нем Сосо и Софочку изображать скандинавскую парочку, влюбленную в город-герой Москву и его уважаемых людей. «Победа», чтобы не пугать впечатлительную и нервную службу ГАИ, находилась в переулочке, точно в засаде. Я дремал за рулем, Александра после бесплодных пяти часов ожидания на посту № 2 заявила, что ей скучно и она оправляется гулять по соседним магазинам.

— А вдруг будет выезд? — возмутился я. — Что за отношение к делу, родная?

— Бибикни, родной!

— Что сделать?

Легкомысленная барышня нажала на клаксон, и мне показалось, что я сижу на трубе со свистком теплохода «Космонавт Валентина Терешкова», отправляющемуся в дальний рейс на Барбадосы. Что и говорить, умели раньше создавать звуковые сигналы, способные болезненного пешехода убрать с проезжей части. Что, кажется, и произошло одновременно по всему загруженному Садовому кольцу. Когда Александра покинула пост № 2, я связался по телефончику с господином Могилевским, изображающим в Думе помощника депутата и, видимо, успешно, потому, что отвечал на мои вопросы сдержанно и корректно.

— Ну, что они там, бляди?

— Заседают-с.

— Суки прозаседавшиеся, сколько можно?

— Такая работа-с.

— На рудники бы их, бар, — в сердцах проговорил, чувствуя, что сам виноват в создавшейся ситуации, когда наш раскормленный объект застрял на своем депутатском месте, как в бочке. Ни туда и ни сюда. Вот кто бы знал, что слуги народа такие трудолюбивые. Я, конечно, догадывался, но не до такой же степени, господа? А как же личные делишки. Кто их будет оптяпывать? А. С. Пушкин? Так он памятник из окисляющейся бронзы и ему не удобно передвигаться по пересеченной холмистой местности. В отличии от вас, социально-активных потомков.

А расчет был прост — по возможности отследить все поездки господина Жохова в течение, скажем, декады, а после провести разведку или ближним боем, или незаметным вторжением в его деловую жизнь. (Личную мы уже знали.) Я был уверен, что такой пройдоха, кувыркающийся с неизвестным пока нам господином на атласных покрывалах, должен был иметь материальное обеспечение для такого бесстыдного поведения в номере бывшего председателя Предсовнаркома. С распахнутыми, напомню, окнами. Следовательно, у слуги народа имелся дополнительный заработок, помимо его зарплаты в несколько долларов. Именно источник дохода нам и предстояло обнаружить, как это часто делают юные натуралисты в лесу, нечаянно натыкающие на звонкий источник, который после набега молодого отряда более не звенит и квасится в помойную лужу.

Да, мы хотели утолить свою жажду, не думая о последствиях. И, как я после понял, именно наша самодеятельность и самоуверенность, наше дилетантское поведение, а также явное стремление задеть неприкасаемого спровоцировали ситуацию и тех, кто посчитал, что господин Жохов засветился, выражаясь языком широких масс, самым неприглядным образом.

Часы утверждали четверть четвертого, когда поступил телефонный сигнал от господина Могилевского — объект готовится к выезду в город. Я выматерился по причине отсутствия коллеги и включил теплоходную сирену. Девушка с улыбкой принцессы Монако выросла буквально из-под земли: бай-бай, малыш, что случилось, ой, отчего это на вашем лице невротические спазмы, ой, куда это мы так премся?..

Мне приходилось крутить баранку, отслеживая транспортную обстановку, принимать сообщение друзей о передвижении объекта и ещё отвечать на вопросы спутницы.

— Саша, — не выдержал я. — Займись дело: возьми «Nikon» и отщелкни во-о-от… тот… драндулет.

— Вот тот?

— Нет, не тот, а во-о-от тот.

— Который рядом… с тем?… Который тот?

— Прекрати издеваться.

— А ты не волнуйся; спокойнее, Лопухин, все у нас получится.

Я был слишком занят, чтобы ответить в объеме великого и могучего практика вождения автомобиля по магистралям, мать их так, забитыми транспортом, у меня отсутствовала и приходилось прикладывать усилия, чтобы либо не передавить пешеходов, мечтающих закончить свой век именно под колесами «Победы», либо не врезаться в постоянно тормозящие машины. А ведь ещё приходилось отслеживать джип «Гранд Чероки Орвис», где по утверждению Сосо Мамиашвили находился интересующий нас объект с двумя телохранителями, не считая водителя. То есть условия для работы были ужасны и только девичье-невинное присутствие мешало выразить полностью чувства, меня переполняющие.

— Куда ты, придурок?! Нет, он меня подрезал! Нет ты видела такого мудака! — полоумно орал я. — Я ему уши натяну, фряку на «мерсяке»!

Александра умирала от смеха — где культура речи, товарищ? Разве можно так вести себя на магистралях, мать их так? Я огрызался — такое впечатление, что всех участников движения обуяла повальная тяга к дорожным катастрофам.

Дальнейшее развитие событий было похоже на съемки боевика, вот только киногруппы с режиссером, кроющим массовку последними словами, я не приметил. И поэтому в роли последнего пришлось выступать мне. После того, как финальный эпизод радикального действа закончился, и мы с Александрой оказались сидящими в осколках стекла, будто над нашими головами сверкнул хрустальный дождик.

Дождь случился, хотя небо над столицей было безоблачным. И был дождь тот свинцовым. И неожиданным. Как для массовки, так и для некоторых главных героев уличного шоу-представления. Одаренный постановщик рассчитывал на ошеломляющий эффект, он его и добился.

Механизированный поток, как сель, катил по Садовому кольцу; депутатский джип, нервируя меня, перестраивался из ряда в ряд, торопился, видать, по неотложным делам. Сердечный, если бы он знал, что его ждет через минуту. Увы, этого не знал никто, даже я. Кроме, разумеется, непосредственных исполнителей чужой воли.

Когда селевой «поток» начал затягиваться в загазованный туннель, я приметил новехонький микроавтобус «Toйота». Был без номеров, с затемненными окнами, а на крыше сигнальный маячок, искрящийся кислотными синими проблесками. Возникнув из ниоткуда, эта «Тойота», япона мать, повела себя, как дама полусвета в обществе портовых шлюх Марселя: рявкнула сиреной, требуя свободы для собственного перемещения в узком шлюзе туннеля.

— Ууу, засранцы, — отметил я свое отношение к такому хамоватому поведению, когда мимо «Победы» мелькнул лакированный бок микробного автобусика.

— Какие-то проблемы? — пожала плечами Саша, вытащив из сумки яблоко. Не хочешь железа?

— Не хочу, — отрезал я.

— Тогда какие проблемы? — и аппетитно надкусила фруктовый шар.

И была, как выяснилось, абсолютно неправа. Мы оказались свидетелями того, как некоторые проблемы решаются простенько, но с художественным вкусом.

Поначалу я услышал впереди странный треск, усиленный эхом туннеля, будто на своих мотоциклетках трещали полусумасшедшие рокеры. Потом, признав характерные звуки АКМ-74, дернулся за рулем и успел приметить две гангстерские спортивные фигуры в масках, сидящих в темном фургоне этого лакового башмачка на колесах. Автоматы изрыгали огонь, как утверждают в таких случаях современные романисты-гумнисты; что ж — лучше, блядь, не сказать: изрыгали. И кто оказался жертвой этого искусственного свинцового дождя? Думаю, можно было догадаться сразу: джип с депутатской тушкой, обернувшейся в мановение ока в кровавый фаршмак. Вместе со своими телохранителями, не успевшим адекватно отреагировать на столь обильные свинцовые осадки.

Естественно, автомобильное стадо содрогнулось от ужаса и страха; машины, находящиеся вблизи обреченной жертвы метнулись в стороны, взвизгивая тормозами и лязгая слабым металлом.

А что же я, черт бы меня побрал? Ничего не придумал умнее, как под пораженные вопли Александры, сжимающей в кулачке надкушенной яблоко, нажать на акселератор. Зачем? А хер его знает зачем?! Как потом признался друзьям: с благородной целью преследовать самодостаточных и уверенных в себе киллеров. Чтобы сшибить с них спесь? Или проверить собственную диверсионную боеготовность, позабытую в этой гражданской канительной жизни?

Авто из прошлого, вымахнувшее в свободную зону, где дымил покореженный джип, конечно же, обратило на себя внимание душевных стрелков. Мне даже показалось, что вижу в прорезях масок снисходительные ухмылки. (Не смерти ли?)

И через миг лобовое стекло «Победы», рванув от свинцовых приветливых примочек, обвалилось на наши авантюристические головы колюще-секущим дождем. Автомобиль, вильнув пробитыми колесами, содрогнулся от скользящего удара бампера о стену туннеля.

Все! Приехал, блядский порнограф, сказал я себе, что хотел, то и получил!.. На голове Александры в растрепанной прическе искрилась хрустальная диадема.

— Прости, — сказал я. — Ты как?

— Я? — прислушалась к себе, повела головой — фальшивые алмазики осыпаясь на плечи, звенели: дзыньк-дзыньк-дзыньк. — Я, кажется, в порядке, — отбросила яблоко в дыру лобового стекла. — Приятного аппетита, дорогие товарищи. — Покосилась в мою сторону. — А у тебя, Лопухин, кровь.

— Кровь? Где?

Порезы на руках были декоративные — я отмахнулся, приоткрывая с трудом дверцу, и увидел стену туннеля. Она была из пористого, грязноватого от желудочно-дождевых подтеков бетона. Не знаю почему, но мне захотелось прикоснуться к этой бетонной, затвердевшей навсегда смеси.

Процент смерти

(часть вторая)

К ударам изменчивой, как погода, судьбы надо относиться толерантно, блядь. То есть снисходительно. Такая была главная идея моей речи, в которой я каялся во всех грехах — родился не в той стране, вскарабкался не на ту крышу, заснял на фотопленку не те зады, не угадал под пули; словом, случилось то, что случилось: депутата не воскресить, но из всего происшедшего надо извлечь урок. И продолжить выгодное дельце.

Мои друзья взвыли, требуя, чтобы меня лишили слово, как неоправдавшего доверие коллектива.

В вину было поставлено все: родился не графом и не в ХVII веке, характер не нордический, а холерический, рискую чужими жизнями и к тому же краснобай, каких поискать — толерантно, блядь, говоришь. Ну и так далее.

Надо сказать, что разбор послеполуденных полетов над Садовым проходил вечером. Когда все участники с нашей стороны успокоились и могли позитивно мыслить. В отличии от депутата со товарищами, которых все проблемы этой жизни мало волновали по причинам известным: фаршировка цинковым гарниром ещё никому не укрепляла здоровье. О чем я и сказал впечатлительным друзьям, столкнувшимся с первыми трудностями на пути нашего незначительного (в масштабах всей республики) вымогательства.

На такие верные слова все, точно с цепи сорвались, заявив, что со мной могут иметь дело лишь толстокожие и косматые Йехуа. Таким образом, нервный коллектив выказал мне полное недоверие и устроил обструкцию. Даже Александра подпала под общий психоз, заявив, что больше со мной не ездок, мол, опасно для приема железосодержащих фруктов. И я остался один, если не считать кота, которой обожрался мороженой трески и ему все было до большой пи()ды. Лежа на тахте, я размышлял о причинах художественной пальбы на главной столичной магистрали. Разгадав эти причины, можно было продолжить наши дальнейшие плутовские похождения. А оснований для устранения господина Жохова могло быть сколько хочешь. Недобросовестное выполнение своих депутатских обязанностей — нажал, например, не ту кнопку при поименном голосовании или не выполнил наказ избирателей по проблемам Севера. Опять же коммерческие делишки: от лоббирования отечественного автомобилестроения до продажи фальшивой водки. Дружба с братвой, перешедшей во вражду? Специфичная сексуальная ориентация? Месть супруги из города Ёпска? Угадать невозможно без оперативно-следственных действий. А какой может быть сыск, когда сыскари Сосо и Мойша удалились в неизвестном направлении, бросив меня на произвол судьбы. Небось, решили перейти на положение добропорядочных и законопослушных граждан?

Ну-ну, каждому свое, а мне отступать некуда — не люблю я, когда мне со снисхождением щерятся, мол, говнюк ты, Ванечка, и жизнь твоя вся фекальная.

Что ответить на это? Отвечаю: ни хрена, господа, жизнь моя факельная. Будет. И такая огнеметная, что вы ещё пожалеете, что сука-судьба столкнула нас на узкой дорожке в бетонированном туннеле. На этой положительной мысли я прикорнул, как горняк после трудовой вахты, и спал без сновидений и с чистой совестью.

Когда сумерки забродили по комнате и призрак прабабки Ефросиньи готовился к парадному выходу из-за кактуса, чтобы пробухтеть очередную малоприятную нотацию о правильной жизни, дверь со скрипом открылась…

— Привет, сонька, — входила Саша. — Как настроение?

— Лучше, чем у депутата, — шумно вздохнул. — Хотя неизвестно, кому больше повезло.

— Ты о чем, дурачок?

Зевая, я начал было развивать мысль, что наше тленное существование настолько утомительно, что иногда появляется сумасбродная мысль преждевременно его закончить, чтобы не маяться, как хризантема в проруби вечности. Девушка не обратила на мою пафосную бредятину никакого внимания, а, обнаружив чайник под тахтой, вновь удалилась, предупреждая, чтобы я мыслил конструктивно, поскольку вот-вот явятся наши юные следопыты. И, кажется, с хорошими новостями.

— Какие новости в десять вечера?

— Спокойно, граф. Бить канделябрами вас не будут.

Лучше бы били, решил я, когда мои неутомимые друзья-пинкертоны прибыли с новостями. Их было две — одна хорошая, а вторая требовала индивидуального подхода. Первая касалась «Победы» — новое лобовое стекло и новые колеса обошлись в копеечку и теперь я снова могу повторить молодогвардейский подвиг на городских улицах.

— А вторая какая? — рвался в новый бой.

— Вот она, Ванечка, — и Сосо кинул на тахту снимки, на которых навечно отразилась послеполуденная транспортная, мать её так, магистраль, запруженная автомобилями.

— Ай-да, Сашенька, папарацци, — удивился я. — Молодец, вижу руку мастера.

— А то, — цокнула девушка. — А больше ничего не видишь, милый мой?

— А что я должен видеть?

— Ванюха у нас только спец по мягким местам, — хихикнул Мойша Могилевский.

— Порно, — загоготал Сосо, — граф!

— Ой, я тащусь от него, — захлопала в ладоши Софочка.

Я таращился на снимки, как известное животное на новые ворота, и не понимал: в чем, собственно, дело и отчего такой восторг? Мне посоветовали открыть пошире гляделки, что я и сделал, ну и что? Тьфу ты, господи, первым не выдержал князь, вах-трах, и разложил паянс из фотографий.

— Да, — задумчиво проговорил я. — Какое напряженное движение в столице нашей родины.

— И это все?! — вскричали присутствующие.

— Нет, не все, — ответил с достоинством. — Вот этот сучий «мерсяк» меня подрезал. Помнишь, Александра?

— Мне бы и не помнить, — закатила глаза к потолку. — Орал, как недорезанный. Ты. И обзывался нехорошими словами.

— Вот этого не помню, — начал препираться. — Я за рулем, как ангел в облаках.

Все схватились за головы и заявили, что со мной невозможно иметь никакого дела, лучше давайте пить чай с кубинским ромом, есть мороженое и читать вслух Монтеня. И пока мои нетерпеливые друзья хлопотали над столом, я более внимательно рассмотрел предложенные снимки.

Помню, Александра отщелкивала дорожную картинку с малым интервалом, и на всех снимках постоянно присутствуют три автомобиля: депутатский джип, хренов «Мерседес» и хренова «Ауди».

Первая машина, как жертва, отметается, под подозрением остаются две прочие. И что из этого следует? Если депутата «вели», то нам остается выяснить, что за хозяева жизни, понимаешь, скрывается под номерами колымаг и… все слишком просто.

О чем я и заявил товарищам, которые давились кубинским ромом с мороженым и рассказывал анекдоты о Монтене.

— Наконец-то начал мыслить конструктивно, — заметил господин Могилевский, и все мои разумные доводы были разбиты, как шведы под хлеборобной Полтавой.

По мнению моих друзей, коль мы оказались свидетелями такой впечатлительной кровавой разборки и, если хотим из всего этого добиться положительного результата, то нужно плюнуть на принципы юности и провести крупномасштабные действия.

Я ответил, что все мои принципы находятся в коробке из-под ксерокса под плотным зеленым ковриком в миллион долларов, и поэтому нет необходимости проводить со мной агитационную работу. Я выражаю лишь сомнение, что путь к вышеупомянутой коробке подозрительно прост. С этими херовыми автомобильчиками.

— Это один из возможных путей, — не возражали мне, — и его надо проверить.

— Как хотите, — согласился. — Но я пойду своим путем.

— Куда? — не поняли меня.

— К острову.

Мои друзья потребовали, чтобы я прекратил говорить загадками. Пришлось признаться о своей мечте прикупить островок с кипарисами и рассказать в общих чертах о своих будущих действиях, которые были связаны с поисками «партнера» депутата по гимнастическими занятиям.

— Сначала отдай долги, — напомнил князь. — Знаю вашего брата: кипарисы-барбарисы в голове, а сами-то без штанов.

— Он в штанах, — с достоинством заметила Александра. — И я уважаю Ванечку за мечту. — И подняла стопку с янтарной жидкостью. — Так выпьем же, господа, чтобы все наши мечты…

Пришлось заглянуть в рюмашечку, хотя и дал себе зарок не злоупотреблять, когда осознал под дзыньк лобового стекла, что мы зашли (заехали) слишком далеко. Утешало лишь одно: о наших дерзких планах не знала ни одна живая душа. И поэтому можно было ещё мирно тяпнуть хмельной ромовой дряни, чтобы без проблем и билетов уплыть на райские острова, так похожие на ослепительные стеклянные облака…

И привиделось мне странное видение — будто мечта моя исполнилась: я босиком бреду по необитаемому берегу, на него наступает шумная океанская волна, а вокруг синь неба и водной стихии. Хор-р-рошо! Но мешает наслаждаться независимостью подозрительный и ломкий звук за спиной. Оглядываюсь и обнаруживаю, как мои следы на песке превращаются в бутылочное стекло и с треском рвутся на мелкие и опасные осколки. Они разметываются по всему побережью, и так, что никаких шансов…

И просыпаюсь на родных пружинах тахты. На лице сидит, слепя, солнечный заяц, похожий на североамериканского скунса, использовавшего мою пасть в качестве клозета.

С проклятиями переворачиваюсь в тень и говорю себе, что либо я мирно упиваюсь, как весь народ, либо начинаю воплощать мечту в реальность. А мечта проста: найти того, кто в знак признательности подарит Ванечке Лопухину коробку из-под ксерокса, набитую доверху ассигнационными билетами цвета летней лужайки в штате Вашингтон. Признательность — за что?

Вчера мы не только пили палящий глотку ром и пели Куба — любовь моя, но и решили действовать следующим образом: мои друзья разрабатывают автомобильную версию, а я ищу партнера по койке господина Жохова. А почему бы и нет?

— Найти один зад среди десяти миллионов — это так просто, друзья мои, — заявил я коллективу после того, как приметил возле кактуса Фиделя Кастро, забредшего, видно, к нам на огонек.

Естественно, я пригласил пламенного революционера к нашему столу. Он улыбнулся в свою знаменитую бороду, как инквизитор в ХVII веке алхимику, утверждающему, что может добыть из монаршеской мочи золото; после чего Фидель позвал меня, хама, на свой островок свободы, где ею, кажется, и не пахло. Что не имело никакого значения для человека с плохим обонянием. И я туда отправился. И что же? Ничего не помню, кроме берега, засыпанного осколками стекла… Брр! А если это сон в руку?..

Да, нельзя и некуда отступать. Надо шагать вперед и вперед. А что там, впереди?..

Я приоткрыл глаз — скрипели доски, по ним топал кот, как бегемот на водопой во время африканской засухи 1904 года. Неистерпимо хотелось пить. Пить и пить. Аш два О. Проявив недюжинную силу воли, я поднял свои обезвоженные клетки и потащил их на кухню. Там припал к трубе над ржавой раковиной и на час застопорил хозяйственную деятельность нашего клоповника.

Потом без успеха грюкнулся в дверь Александры — я снова был всеми покинут. Вот что значит — язык без костей. Что ж такого наплел, коль мои друзья разбегаются поутру? Однако уже был полдень, а я и думать не думал заниматься собственными поисками. Упав на тахту и частично на кота, я принялся глазеть в потолок, напоминающий цветом огромную таблетку c анальгетиком, снимающего головную боль. А голова моя трещала по двум причинам, то ли была отравлена хлорированной водой, то ли много думала. Я решил, что от мыслей, и это меня взбодрило.

Путь же поиска будет бесхитростен, главное, найти в записных книжках номер телефона одной сумасшедшей клакерши по имени Исидора, любительницы балета и минета. C ней я имел честь познакомиться на премьере в Большом, когда меня отправили по случаю в ложу прессы, чтобы я усладил свой взор всевозможными па на знаменитой сцене. Во время антракта я потерялся и забрел за кулисы. Там пахло скандалом, конским потом и похотью. У пыльного задника, изображающего древнегреческие развалины, молилась барышня-крестьянка. В качестве иконы выступал известный бас Пиавко с расстегнутой ширинкой. Его загримированный лик выражал сладострастие, будто под ним пели падшие ангелы. Мое появление было некстати. Как и вопрос, который был задан без злого умысла по причине того, что я не сразу вник в корневую суть происходящего. Композиция распалась — бас с проклятиями удалился готовить вокальную партию для следующего акта, а барышня-крестьянка вопила ему в спину:

— А контрамарку, козел! Нет, ты видел, — обращалась ко мне. — Пошла, жопа с трубой! Певун херов!.. Вот так они завсегда с честными девушками.

Так мы познакомились — Исидора была вхожа в театральный, простите, бомонд, и мазала каждую знаменитость и звезду таким едким говном, что даже я начинал раздражаться от запашка её слов. По первой наивности было попытался пристыдить бестию, да куда там. И странное дело, многие о ком болтуха распускала совершенно невероятные и дикие сплетни, поддерживали с ней дружеские отношения и, улыбаясь, раскланивались на фуршетах, презентациях и проч. Все объяснялось просто: для актера самое ужасное забвение. Тогда он ходячий труп. Тень из прошлого. А когда за твоей спиной комедианта светское общество со смаком обсуждает твой же роман с актрисулькой, годящейся во внучки. О, значит, жив курилка, который в штанах!

Словом, Исидора являлась, как бы тонизирующим средством против творческого запора, и поэтому пользовалась, прошу прощения, уважением и вниманием. В её уши, как в сливной бачок, попадали все последние новости из-за кулис и коек, превращаясь в милой головке в такую невероятную чепуху и вздор, что у большинства работников искусства несусветная чушь вызывала головокружение и шок. Однако скоро слушок обрастал такими конкретными подробностями, что не верить в него было преступным легкомыслием.

… Мне повезло — Исидора не удавилась на телефонном шнуре и её не прибили пирожными на приеме в честь премьерного провала во МХАТе, что в Камергерском переулке. Сначала я узнал последние новости о том, что г-н Гржжижимский набил морду г-ну Иванову-Смесяковичу, сумевшему наставить ему рога в антракте, когда госпожа Гржжижимская завернула не в ту гримуборную, а уж потом мы начали обсуждать наши проблемы.

Исидора поняла меня с полуслова: ах, голубые небеса, а сам-то, Ванюха, не поменял сексуальной, ха-ха, ориентации? Я отвечал, что нет, и готов, мол, доказать собеседнице свою половую состоятельность. После того, как она подсобит в поисках неизвестной фигуры. Какой фигуры? Пришлось коротко изложить свои похождения в качестве папарацци.

— Ах, ты, сукин котик, — хихикнула шельма. — Решил зарабатывать на слабостях человеческих?

— А что делать? — повинился.

— А мой интерес?

— Процент от сделки.

— Если что, ославлю на весь свет, — предупредила сплетница и сказала, чтобы я ждал ответа.

Через час я уже находился под зонтиком летнего кафе на Тверской. За моей спиной шумел фонтан и смеялись счастливые дети. У самодельного треножного стенда разместился уличный старичок-фотограф, похожий на грустного ослика из мультфильма.

Столица мякла асфальтом и людьми, бесцельно бредущими по нему, точно по тесту. Основатель города на гордом жеребце порывался ускакать с гранитного постамента в тень. Бесконечная автомобильная река медленно плыла по своим законам. Я сидел на неудобном пластмассовом стуле и дул газировку в ожидании делового свидания.

И, поглядывая на развезенную жарой первопрестольную, подумал, что все происходящее напоминает анекдот, правда, не очень смешной. Зачем эта суета и маета? Ради золотого тельца? И глупой мечты об острове? Как бы не поплыть к этому острову на лодочке, похожей на гроб?..

На этой оптимистической мысли появились Исидора в коротеньких шортиках и маечке и человечек с белым лицом актера.

— Ха! Папарацци, — засмеялась девица. — Ты чего вчерась хлебал? — Я признался, поправляя «Nikon». — Фи, кубинский ром! Шустриков, никогда не дуй эту гадость, будешь таким же бякой мятой.

— Я вообще не пью, — поклонился Шустриков, — кроме водочки в хрустальной рюмочке, запотевшей от холода.

Я сглотнул слюну и приподнялся со стула, выказывая всем своим видом удовольствие от встречи. После азиатских церемоний лично для нашей дамы был заказан теплый джин-с-тоником, и началась наша деловая встреча. Я передал господину Шустрикову несколько снимков с коротким комментарием. Исидора глянула на фото и заражала, как, быть может, лошадь под основателем столицы в 1147 году.

— Ванюха, классная работуха! Ха-ха! — смеялась плутовка, посасывая пойло из жестяной банки. — Рука мастера, Шустрый, а? Учись, пока Лопопухин жив и здоров.

— Я — Лопухин, — огрызнулся.

— А вот этого я видела, — указала острым ноготком, выкрашенным в цвет увядающей сирени, на депутата. — Где я видела эту жопу, а? — Наморщила лобик, как это делает обезьянка на плече уличного фотографа.

— Уже покойник, — ответил я. — Меня интересует второй.

— Лопуша, ты убийца? — хихикала.

— Как ты народная артистка России, — нашел достойный ответ.

И пока мы таким образом пикировались, господин Шустриков внимательно рассматривал картинки. Трудно было соотнести его великодушно-тускловатый облик актера с тем тухлым дельцем, благодаря которому мы, собственно, собрались под пестрым шатром кафе. Раньше такие члены общества Мельпомены занимали активную социальную позицию: партком-местком-товарищеский суд, а вечером выходили на сцену и в свете софитов произносили гениальную фразу всех времен: «Кушать подано, господа!». И что же теперь? Халява кончилась и надо выживать в условиях капиталистического рая?

— М-да? — задумался постаревший лицедей. — Странные позы, однако.

— В каком смысле? — не понял. — Позы как позы.

— Ненатуральные, молодой человек. Будто для съемки.

— Так я же это, — и осекся: что за чертовщина? Не для меня с «Nikon» устраивалась вся эта вакханалия? Тогда для кого? — А вы не ошибаетесь?

Актер пожал плечами — всякое может быть, дело житейское, и уточнил задачу, высказанную мной прежде. Потом задумался, тасуя фотографии, как игральные карты. Со стороны это выглядело мило, точно наша троица собирается резаться в подкидного дурака. В общественном месте.

— Так-с, — проговорил наконец господин Шустриков. — Что мы имеем? Мы имеем обоюдный интерес, молодой человек. Вам нужна информация, а нам финансовое обеспечение.

— Шустрик, будь проще, — вмешалась Исидора. — Тебя не понимают.

— Без Оси Трахберга не обойтись, — объяснил актер. — А ты знаешь, милочка, он не работает без оплаты своего труда. Это его принципы.

— Железные, — подтвердила сплетница.

— А кто такой этот Ося, — удивился я, — этот Трахбахберг?

— Как, ты не знаешь, кто такой Ося Трахберг? — воскликнула Исидора. Ооо! — и закатила глазки.

— Ося знает всё, — загадочно проговорил господин Шустриков. — Если хотите иметь результат, вы его будете иметь.

— Но надо платить мани-мани, Лопухин, — вмешалась его спутница.

— Сколько? — поверил в магическое неизвестное лицо.

Была названа сумма в валютном эквиваленте. Мне сделалось дурно: какие цены на рынке информации? Однако, поразмыслив под шум фонтана, понял, что самостоятельный поиск обойдется нам дороже, не считая потери времени и темпа. Я вспомнил о платежеспособном князе Сосо Мамиашвили, и наше трио под разноцветным зонтом ударило по рукам.

Вечером мой легкомысленный поступок был подвержен остракизму. Больше всех, естественно, возмущался Сосо, он бегал по комнате и утверждал, что я иду самым примитивным путем.

— Что ты имеешь ввиду, князь?

— А то, что вы, граф, путаете свой карман с чужим.

Я обиделся: не для себя стараюсь, а для всего общества.

— А деньги мои, — заметил Сосо, — но дело даже не в этом, а в итоге. Почему мы должны доверять какому-то Оси Трахбахбергу, да?

— Как, вы не знаете Трахберга? — удивился я. — Ося знает всё, и результат будет завтра.

— Завтра — это хорошо, — рассудительно заметил господин Могилевский.

— Это черт знает что, а не хорошо, — возмущался господин Мамиашвили, что это за хорошее дело, когда одни убытки? Нет, мне капитала не жалко, лохом не хочу быть!

К счастью, появились девушки Александра и София, и князь сделал широкий жест: ладно, он — платит, хотя и не верит моим сомнительным россказням и розыскам.

— А вы сами-то, — вспомнил, — что имеете?

Надо признаться, день для моих друзей был куда успешнее. Через полковника ГАИ Каблучкина и общегородской компьютер были установлены владельцы хренова «Мерседеса» и хреновой «Ауди». Первый автомобиль принадлежал господину Лиськину, известному деятелю в эстрадном шоу-бизнесе, а второй — гражданину Литвы Субайсису, гостю нашей столицы.

— И что из этого следует?

— Пока ничего, Ванечка, — ответила Александра. — Более того, господин Лиськин гуляет по Елисейским полям и возвращается только завтра.

— А Субайсис?

— Уезжает, — ответила Софочка. — Завтра. Из гостиницы «Метрополь».

— «Метрополь»?! — вскричала хором наша мужская половина, перепугав коммунальный люд за стенами.

Надо ли говорить, что решение в наших горячих головах поспело мгновенно. Оставив Софочку с котом за старшую, мы запрыгнули в «Победу» и сломя голову понеслись в отремонтированном болиде по вечерним столичным магистралям. Было такое впечатление, что мы на Т-34 прорываемся через фронт: огни рекламы мелькали за бортом, как трассирующие очереди крупнокалиберных пулеметов, прямой наводкой били фары встречного транспорта, а лица бойцов были искажены и напряжены. На ходу обсуждался план наших действий. Главное, проникнуть в малахитовой бастион отеля, а там нелегкая вывезет.

— Князь, будешь изображать турка, — предложил я.

— Почему это? — обиделся Сосо. — Я что? Похож на турка?

— Он похож на дитя Эллады, — уточнила Александра, прося, чтобы я прекратил травмировать собой психику друзей.

— Пойду я, — вмешался Мойша Могилевский и натянул на свой выразительный шнобель солнцезащитные очки. — У вас рожи проходимцев из Засрацка, исключая из списка, конечно, Александру, — и чмокнул ручку девушки, подлец.

— Как это?! — обиженно заорали я и «дитя Эллады». — У нас вовсе не такие лица, как он говорит, да, Сашенька?..

— Интеллект налицо, — засмеялась девушка.

Миха был тверд, как кремень, если мы хотим добиться результата, то следует действовать не нахрапом, а интеллигентно, используя знание других языков, кроме родной матери. И какие же он, полиглот, мать его так, знает слоганы?

— Dtynаhаjl nhаjjkаl olаkh drаtoyаuo hаj njаjаiiаklаol, мать, проговорил господин Могилевский.

Надо ли говорить, что мы потеряли дар речи. Что это значит, господи? Иврит, неучи, коротко ответствовал наш товарищ, за исключением «мать». Да, согласились мы, наша «мать» не переводится не на какие иные благородные языки мира.

Меж тем наш танк на колесах подкатил к звездному мотелю, сверкающему огнями в душном вечере, точно космический челнок на космодроме, снаряжающийся к подозрительным кольцам Сатурна. У стеклянных дверей бились наши земные, но перламутровые потаскушки.

— Вах, какие розанчики, — цокнул Сосо.

— Здесь хорошо pick up the mushroom, — задумчиво проговорил Могилевский.

— Чего?!

— Здесь, говорю, хорошо собирать грибы, — наш друг-полиглот выбирался из авто. — Саша, будь добра, проследи, чтобы эти джентельмены не делали резких движений, — и отправился прочь.

Что он имел ввиду, мы не поняли. Для нас работа прежде всего, успел крикнуть я удаляющейся фигуре, заметив, что она удивительным образом преобразилась: не тюха азиатский шлендахлендал к сияющим мраморным ступеням, а гранд иберийский, понимаешь.

— Никогда не подозревал об актерском таланте у Мойшы, — заметил спутникам.

На что получил банальный ответ: жить захочешь, через ушко проскочишь. С этим утверждением трудно было спорить. Либо мимикрируй, либо слопают с потрохами и не подавятся. Я представил нашу «Победу» пирожком, где вкусным мясным фаршем были мы.

— Ну и шутки у тебя, Ванечка, — обиделась Саша. — Я не хочу быть начинкой. Я сама кого угодно проглочу.

— А я вот бы от пирога не отказался, — замечтался Сосо. — С грибами.

— Лучше с котятами, — гнул я свою линию, вызывая новое возмущение.

— С собаками, балда, — огрызнулся князь и начал было рассказывать о специальных питомниках в КНДР, где выращивают песиков для выдающихся руководителей партии и правительства, которые жирные, как зайцы и по вкусу напоминают…

— Кто жирные? — решила уточить Александра. — Руководители партии и правительства?..

— Не… собаки, — невозмутимо ответил князь, любитель деликатеса. — А вкус у них… пальчики оближешь.

— Ну вас, живодеры, — рассердилась девушка и выказала желание покинуть наше навязчивое общество. Хотя бы на время.

Не успела. Мы увидели: из живой и вязкой массы у дверей «Метрополя» вырывается джентельмен мира Мойша Могилевский и спешит к машине. Мы испугались — что такое? И, перетрухав, были правы: наш приятель плюхнулся на сидение и приказал давить на газ.

— Куда?

— В Склиф!

— В институт Склифософского, — изумились мы, — а что такое?

— Что-что, Субайсис наш там.

— Живой?!

— Вроде бы.

— Черт подери, Мойша, — заорали мы, — объяснись толком, что с ним?!.

— Что-что? Отравился Субайсис.

— Как это? — открыли мы рты.

— Обыкновенно. Пирогом с грибами, кажется?

— С грибами? — и мы с Сосо, переглянувшись, начали неудержимо хохотать, а, может, с котятами или зайцевидными собаками?

Господин Могилевский от удивления покрутил пальцем у своего виска: в чем дело, друзья мои, вы что белены объелись? Белены-белены, гоготали мы. На это Александра передернула плечами и заявила, что мы все с большой придурью и путь наш должен лежать в клинику имени Кащенко, где, таких как мы, лечат оздоровительными электрическими разрядами, пропуская его через весь скелет: трац-трац-тра-та-тац и ты полноправный член общества, то есть идиот.

Когда мы успокоились, то узнали, что смех наш весьма неуместен, потому, что господин Субайсис очень даже плох и находится в реанимации. И у нас, заметил господин Могилевский, должен возникнуть естественный вопрос: кому нужно, чтобы тот, с кем мы мечтали о встрече, неожиданно находится на своем последнем жизненном рубеже, похожем на бруствер окопа, разделяющим оптимистические полки Жизни и рати Смерти.

— Вот только не надо красивых слов, — завопили мы на такие завитушечные слоганы полиглота. — Лучше скажи, что делать-то?

— Предлагаю навестить пациента. Как его лучшие друзья.

— С передачей, — пошутили, жестокосердечные.

— С чем?

— Ну там пирожков с опятами-котятами, можно мариновых огурчиков к водочки…

— Тьфу на вас, стервецы, — расстроился Миша, обращаясь за сочувствием к девушке. — Разве можно с такими раздолбаями иметь дело?

— Нет, нельзя, — заметила Саша. — Они таки у меня дождутся, что я их потравлю газом глубокого поражения, — и для вящей убедительности продемонстрировала нам баллончик.

Мы занервничали, как тараканы, предчувствующие скорую дустовую атаку, и со всей ответственностью заявили, что больше не будет так нескладно шутить. На этом все закончилось — мы подкатили к шлагбауму, перекрывающему путь в больничный комплекс, напоминающим сотами светящих окон преснопамятный многопалубный «Титаник».

Князь Мамиашвили протянул пятнистой охране хрустящий пропуск, вмиг открывающий все запоры и ворота в этой несложной жизни, и мы проследовали вглубь территории.

Найдя приемный покой и раздавая хрустящие пропускные квиточки всем, кто был способен нам помочь лучше ориентироваться в больничных лабиринтах, я и Сосо проникли в палату, где находился нужный нам страдальческий объект. Только на пять минут, предупредила медсестричка Соня, сделавшая вид, что верит в нашу благонадежность к больному, который лежал на койке, как на постаменте, и прибалтийским напряженным лицом был бесцветен. Капельница с золотым раствором через трубки питала ослабленный организм. Как говорится, люблю грибочки в собственном соку-с!

— Эй, — потревожил чужую руку. — Как дела? Хорошо?

— Ты ещё спроси о здоровье, — оскалился Сосо. — Зачем он нам? Труп и то лучше.

— Не действуй нам на нервы, — прошипел я, заметив, как подрагивают веки любителя мухоморов. — Эй, мы ваши друзья.

— Тр-р-уздья, — разлепил губы господин Субайсис и у него невольно получилось «груздья».

Было смешно. Князю Мамишвили и он, давясь смехом, удалился в коридор флиртовать с медсестричкой Соней. А я остался, хотя, признаться, толком не понимал зачем мы потревожили несчастного?

Дежурный врач Петренко подтвердил диагноз, а на вопрос, не может ли такого быть, что нашего друга потравили умышленно, как крысу, пожал плечами и ответил, что признаков преднамеренного отравления он не наблюдает. Крупный врач был похож на добродушного вислоусого хохла, и ему верилось. Тем не менее я сам хотел убедиться, что господин Субайсис не имеет никакого отношения к сложным и опасным проблемам, которые возникли у нас.

Вглядываясь в мутные зрачки пациента, я поинтересовался, сам ли он заказал себе ужин и не было ли рядом кого-либо? Я говорил на тарабарщине, потому что больной не понимал, что от него хотят, кроме анализов. Его полулетальное состояние и общая больничная обстановка убеждали, что мы пошли по неверной тропе в своих поисках. Господин Субайсис оказался лишь нашим случайным попутчиком. Со слабым желудком. Но теперь эта версия отработана и можно начинать новую.

Я покинул палату, оставив господина из шовинистической к нам Литвы в глубоком недоумении, что за странное посещение с бессмысленными вопросами и главное — без гостинца, а ведь так хочется после подобной тотальной потравки нежно-жареных рябчиков, анчоусов в собственном соку и соплистых устриц с простуженным шампанским!

Увы, не всегда наши мечты сбываются. Грезишь о кипучем, лопающемся пу-пу-пузырьками божественном напитке, а тебе тыкают в хайло резиновые трубки, пропуская через них вонюче-прокисший лечебный раствор. Брр!

— Ничего, — успокоил я друзей, — теперь будем знать, куда обращаться в таких случаях. Вон, Сосо подружился со всем медперсоналом.

— Это мне обошлось в круглую сумму, — огрызнулся князь. — Вычту из твоего гонорара, порнограф.

— Был бы из чего вычитать. Как бы нас не вычли из этой жизни, резонно заметил я и мы, летящие на своем автомобильном болиде по празднично-ночному городу, призадумались над тем, что такая малоутешительная перспектива вполне возможна.

И очень даже возможна, если не соблюдать первое правило в этой милой и чудной жизни: no pick up the mushroоm. Что значит: не собирать, блядь, грибы в местах опасных для жизни.

Новый день начался для меня с катастрофы — ну, это я, пожалуй, подпускаю для красного словца. Ничего страшного не случилось. Я ждал телефонного звонка от информационных источников Исидоры и поэтому бегал к аппарату, как ученая собака академика Павлова к миске с непроваренным геркулесом, получающая (это я про пса) условный сигнал и пинок в бок от естествоиспытателей. И добегался — цапнув трубку, услышал родной голос одной из бывших жен.

— Лопухин, — это была Асоль, — как тебе не стыдно? Как ты можешь жить в таких экстремальных условиях?!

— Я заплатил за три месяца вперед, — заорал в ответ. — На эту сумму можешь купить ребенку остров!

— Какой остров? — изумилась б/у супруга. — Ты что, совсем там… вместе с котом?

— А это не твое дело, родная моя?! Что хочу, то и делаю! Делаю то, что хочу!

— Это я вижу. Собственными глазами. Журналюга проклятый, — и услышал знакомую роматическую капель.

О, боже мой, что же я такое натворил, что Асоль выдвинула столь весомый аргумент, как слезы? И что же в конце концов выяснилось? Проклятье! Такое могло произойти только со мной, разгильдяем из разгильдяев.

Помнится, при последней встрече, когда я подарил дочери и её подружке Юлечке Титовой роликовые коньки, мне пришлось брякнуть бывшему тестю о будущей якобы скандальной статейки, которая вот-вот выйдет в газете «Правда». Под псевдонимом Папандопуло. И что же? Сегодня по утру открывает уважаемый Аристарх Сидорович любимую газетенку, чтобы культурно сделать вместе с ней нового дня глоток (кофе), и натыкается на статью, подписанную этим самым бесхитростным псевдонимом. Читает её самым внимательным образом, потом покрывается нездоровым свекольным цветом и, хватаясь за грудь, падает в кресло, как боец на деревянный топчан после охраны рубежов Родины. Оказывается, этот чертов спецкор ведет собственное расследование по «золоту партии» и подробно повествует, каким опасностям подвергается его персона от шантажа и угроз до откровенного мордобоя.

— Ты хочешь, чтобы тебя закатали в асфальт? — вопрошала бывшая супруга, накушавшаяся импортных киногамбургеров в ночи. — Подумай о ребенке. Как тебе не стыдно! Ты хочешь осиротить дочь! Мечтаешь об этом, да?!

— Заткнись, дура! — орал некрасиво и свое. — У тебя вместо мозгов геркулесовая каша!.. Повторяю: я живу своей жизнью. И потом — это не я! Нас двое… этих Папандопуло!.. Прекращай истерику! А папе советую не читать СМИ, и будет чувствовать себя, как Санта Клаус на Рождество!.. — И бросил трубку, чтобы тут же её поднять, услышав новый сигнал. — Асоль, не сыпь мне соль на раны. Черт бы вас всех побрал, оставите меня в покое или…

— Это таки не Асоль, молодой человек, — услышал незнакомый голос. Это Ося.

— Не знаю никакого е' Оси! — и шваркнул трубку на аппарат, чтобы глубоко задуматься и спросить себя: что ж ты, засоранец, делаешь, что ты делаешь, Мудак Иваныч этакий, делаешь-то что?!

К счастью, словесная экзекуция была прекращена — вновь раздался малиновый для уха перезвон и я услышал все тот же незнакомый голос со старческой хрипотцой:

— Это таки Ося, молодой человек. Мне бы можно господина Лопухина?

Я признался во всех грехах и облил помоями весь женский род. Мои извинения были приняты, после чего я узнал, что мой заказ выполнен и, если молодой человек таки готов его получить, то может прибыть на старое местечко, что у фонтана. Но по-новому времени от прежнего, когда я встречался с милейшими людьми: минус два часа. Я понял престарелого конспиратора и спросил, как я его узнаю?

— Я вас признаю, Иван Павлович, — усмехнулся мой невидимый собеседник. — Надеюсь, вы платежеспособны, как утверждают наши общие друзья?

— Они утверждают правильно, — проговорил с твердостью идиота. — Думаю, Осип, мы ещё потрудимся вместе на славу…

— Осип, хи-хи, — захихикал старичок. — А вы, Лопухин, веселый человек, буду рад с вами познакомиться.

Я бы тоже радовался, как ребенок роликам, когда за информационное фу-фу мне бы вручили три тысячи $. Не бог весть какая сумма, но посетить ресторацию «Метрополь» можно. Чтобы выдуть чашечку турецкого кофе. А потом поиметь орально и анально перламутровую блядь в покоях с обшивкой, напоминающей березовую рощицу в пору весеннего цветения.

Подозреваю, что подобные мысли обуревали князя Сосо Мамиашвили. Он возлежал на аэродромной софе в комнате у Софочки и делал вид, что спит, как комбайнер после трудной и трудовой вахты. Хотя от моего беспощадного ора в телефонную трубку проснулась вся столица, включая и наш коммунальный клоповник.

Присутствие любимой и любвеобильной женщины, пухленькой, как французская булка, не дало повторить товарищу все, что он думает о моих расточительных методах ведения дела. Он лишь попросил Софочку запомнить эту минуту, чтобы быть живой совестью, если я отпущенную сумму спущу в личных целях. Доверие — прежде всего, ответил я и зачем-то понюхал полученные новенькие ассигнации — у них был запах машинного масла.

После я и Александра выпили по чашки чая. Во время чаепития девушка поинтересовалась, почему я так орал, будто меня кастрировали? Вот именно, ответил я, каждый день кастрация, да, Ванечка? Секвестированный одноименной кот согласно мяукнул, мол, в самую, блядь, точку, хозяин, и утащился под пыльную тахту, чтобы в гордом одиночестве помечтать о заплесневевшей колбасе. А, возможно, все-таки и о душистой кошечке?

Я же поспешил на деловое свидание. Небесная печь ещё не раскочегарилась и было приятно гулять по прохладным улочкам старой Москвы. Незаметно для себя самого я пропитался духом этого огромного мегаполиса и, если поначалу он вызывал необъяснимую тревогу, то теперь мы прекрасно чувствовали друг друга. Будучи газетным гонцом за сенсациями, я облазил все улочки-переулочки-закоулочки и мог без проблем проникнуть на любую закрытую территорию.

Однажды я покусился на частную собственность Соединенных Штатов Америки — влез в строящийся кирпичный склеп нового посольства. Это был нетрезвый спор с коллегами в День Печати, в котором Ванюха Лопухин одержал безоговорочную победу. Я носился по крыше и вспоминал нашу матушку, а за мной бегали морские пехотинцы и кричали фак ю. Потом мы побратались и тяпнули виски с водкой на брудершафт с Джеком, Джусом, Джо и Ли Освальдом. А мои протрезвевшие коллеги прыгали за железным забором и матерились от зависти, страшась перейти государственную границу. Глупцы, они не понимали, что рубежи и пограничные столбы внутри у каждого из нас. Человек свободный не имеет границ.

Площадь встретила меня знакомым памятником основателю города, птицами мира, порхающими вокруг него, шумным фонтаном, все тем же уличным фотографом, похожим на грустного ослика из мультфильма, и кафешантаном. Я примостился на его пластмассовый стул и начал по привычке дуть из бутылки газированную водицу.

Размышляя о своих насущных делишках, требующих моральных и материальных затрат, я собственной шкурой почувствовал постороннее внимание. Трудно объяснить словами, но то, что меня, как буку, изучали сомневаться не приходилось.

Что за чертовщина? Кто посмел нарушить мое конституционное право на личную жизнь? Скучающим взором обвел площадь — ничего подозрительного: ковыляют детишки у фонтана, пенсионеры на лавочках изучают политическую обстановку в стране и мире с помощью отечественных дзын-дзе-бао, уличный старичок-фотограф щелкает влюбленную провинциальную парочку и через час они отхватят на веки вечные счастливое мгновение из своей молодой жизни.

Уверен, мне ничего не угрожает; в крайнем случае, галопом вниз по Тверской, зажимая карман с доллярами. Скорее дело в другом: пытаются понять на сколько я платежеспособный и честный малый.

Я вздохнул — что за времена, никакой веры человеку. И, закинув ногу на ногу, расслабился, как медуза на солнце, показывая всем своим видом, что готов для конструктивного диалога.

Это принесло успех. На меня упала тень и я с ленцой поднял глаза, чтобы повторить историческую фразу, мол, какая сволочь застилает от меня светило. И проглотил от удивления язык, когда услышал знакомый старческий с хрипотцой голосок:

— Присяду-ка я, молодой человек. В ногах правды нетуть. Приустал таки, — и на соседний стул опустился уличный фотограф, так похожий на грустного ослика. С оливковыми зрачками, вобравшим в себя всю мировую печаль.

— Здрастье, — глупо проговорил я. — Вы Ося?

— А вы Иван свет Павлович, — добродушно улыбнулся старичок и кивнул на мой «Nikon». — Вижу, мы с вами, Ваня, одного поля ягоды? Можно полюбопытствовать?

— Пожалуйста, — снял фотоаппарат. — Вроде талисмана.

— Добрая машинка, добрая, — вертел «Nikon» в своих руках. — А у меня уникальная «Русь». Из такой вождя всего мирового пролетариата… Не желаете полюбопытствовать?

Я вздохнул — черт-те чем приходится заниматься, но уважил старость и прогулялся до фонтана. Фотоаппарат и вправду был древним, из красного дерева, с потертым малиновым плюшем. Сколько судеб отпечаталось в его объективе, ей-ей… И с этой мыслью вернулся под зонтик. Старый мастер цокал языком и вертел «Nikon», как ребенок новую игрушку.

— Ох, умеют поганцы ладить, — вернул фотоаппарат. — Так, о чем мы это, молодой человек?

— О наших общих интересах.

— Да-да, — пошлепал пастернаковскими губами господин Трахберг. Снимки презабавные. Очень, — и пронзил взглядом, точно шилом. — Но должен предупредить: с огнем играете, милейший Иван Павлович.

— Кстати, — не выдержал я. — Откуда вам мое отчество?..

— А мы все знаем, Ваня, — захихикал, вновь превращаясь в дружелюбного старичка.

— Мы — это кто?

— Мафия, мой юный друг, мафия, которой нет и которая повсюду, — развел руками, как чудодей, желающий, чтобы я лицезрел местную «коза ностра».

— Ладно, дед, — обиделся я. — Ври, да не завирайся. Ты такой мафиози, как я, — кивнул на памятник, — Юрий свет Долгорукий. У меня свой интерес, у тебя — свой. У монумента свой. Какие могут быть проблемы?

— Ох, молодежь-молодежь, — опечалился мой собеседник. — Голый расчет…

— … и такие же жопы, — уточнил я.

— Эх, где вы, души прекрасные порывы, — продекламировал старый папарацци. — Нету, — развел руками. — Попрошу денежки, молодой человек, — и приоткрыл ладошку, как окошко в казенном доме, что на улице «Матросская тишина».

— А где информация?

— Вы мне не доверяете? — изумился старичок. — Не верить Оси Трахбергу? Какие нравы, ай-яя, какой континент? Куда мы катимся, хотел бы таки я знать?

— В светлое завтра, — твердо ответил. — Если, конечно, мы до него доживем.

В конце концов был найден консенсус, мать его, гнусного, так. Мне идет часть информации — я отдаю часть суммы, мне ещё кусочек информации — и я кус в стариковские кусалки, ну и так далее. Пока стороны не окажутся при своих интересах.

Надо признаться, что дедушка русской фотографии сработал добросовестно — в моих руках оказалась подробная биографическая справка на некого господина Берековского: когда и где родился, как учился в школе, какое высшее учебное заведение закончил и в каком году, состоял ли в КПСС, был-не был, привлекался или нет, на ком женился, какого любовника и как имеет по вторникам, а какой имеет его по четвергам; а также родные детишки, любимые увлечения, грешки и слабости, членство в одной из партии демократического толка. И еще: трудится наш герой на банковской ниве. Генеральным директором коммерческого банка «Дельта» (название условное), его тело постоянно охраняется шестью головорезами. По тайному списку входит в десятку самых богатых людей республики. Жаден, скрытен, хитер и любит пение певчих птичек. Ко всему прилагается домашний адрес и номера телефонов.

— Да, — задумался я. — Такого на арапа не возьмешь.

— Это ваши проблемы, Иван милейший Павлович, — поднимался старый папарацци из-за столика. — Повторяю: играете с огнем, можно подсмалить бейцала, мой юный друг. — Отмахнул ручкой на прощание. — Будет интерес, шарите через известных вам людей…

Мы раскланялись и старенький уличный фотограф похендыкал к своему рабочему месту. Вместе с капиталом, на который можно было прикупить дачный участок в Барвихе (4 га) и выращивать там длинноствольные огурцы да морозостойкие помидоры, чтобы после их полного полового созревания употреблять для здоровой и правильной пищи, укрепляющей сердечную мышцу.

Эх, и почему я такой честный малый, вручил бы дедку два доллара, ему бы хватило до конца его полнокровного существования. Нет, нельзя рисковать по такой безделице. Думаю, коль мы пришли за помощью в мир нам незнакомый и скрытый от глаз обывателя, то лучше не нарушать его законы. Хотя, как известно, у нас все законы, что дышло, куда Царь-батюшка, хмельны очи, повернет, туда и вышло.

Мы живем по своим законам, вот правда жизни нашего чудного народца. Такую он иногда вывернет душевную азиатскую потребность, что вся ухоженная и чистенькая пруссачья Европа от испуга пустит стыдливый пук.

И это правильно. Что можно ожидать от первой в мире страны по всевозможным мыслимым и немыслимым экспериментам? Мы первые везде — по морозам, нефти, лесу, водки, политическим партиям, государственной порнографии, кровопусканию и всеобщему распи()дяйству.

У нас взрываются атомные электростанции, уходят камнем в холодную бездну океанские секретные субмарины с ядерной начинкой, дотла сжигаются в газовом пламени пассажирские поезда, постоянно проводятся народные игры по обмену карманной наличности, знаменитый балет «Лебединое озеро» П.И. Чайковского демонстрируют по ТВ исключительно в дни путчей, национальный позор показывают всему миру, чтобы тот воочию убедился в меткости и боевой готовности гвардейских танковых соединений, и так далее.

Словом, все народы мира и Европы, пока слегка потравленные нашим мирным атомом, затаив дыхание, с напряжением ждут, что ещё им преподнесет уму непостижимое наше азиатское раздолбайство. И они, безусловно, правы в своем жалком, мещанском геце, то бишь страхе. Мы — страна неожиданных, иногда самых нелепых и диких событий с точки зрения цивилизованного бюргера, жизнь которого размерена, как дорожная разметка на скоростном бетонном бане Бонн-Кельн, как теплое пиво по утрам, как скунсовый шнапс по вечерам и добропорядочная, плановая эякуляция по выходным дням. Скучно живете, господа.

То-то у нас — то ли бунт зреет, то ли дымок гражданской войны вьется, то ли выборы, которые хуже смерти, то ли Пушкинская культурная декада на целый год по Высшему соизволению… Как тут не вспомнить великие строки: «И все тошнит, и голова кружится, И мальчики кровавые в глазах… И рад бежать, да некуда!.. Ужасно! Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.»

Вот что касается меня, то совесть моя чиста, как слеза младенца. Повторяю для тех, кто ещё не потерял веру в принципы демократического, блядь, централизма и справедливости. Я и мои друзья вынуждены жить в предлагаемых условиях. Мы водимся по законам этого жестокого мира, мы бы их отменили, да у нас нет народных мандатов на это. Мандаты у других, кто вполне удобно приткнулся ракушкой к днищу нашего современного лайнера, идущего полным ходом к своей закономерной гибели. И выбор у нас мал: либо глотать пирожки с пустыми обещаниями и делать вид, что ими сыт, либо воплощать свою мечту в явь…

На этой мысли я поднялся с ненадежного стула и прежде, чем продолжить прогулку, оглянулся на фонтан, близ которого нес свою трудовую вахту Ося Трахберг. Фонтан-то был и дети ковыляли вокруг него, ловя искусственный бриз ладошками, были пенсионеры, одурманенные солнцем и последними новостями с политических фронтов, а вот уличный старый папарацци отсутствовал.

А был ли дедушка, спросил я себя и похлопал по карману. К сожалению, был: вместо кредитоспособных ассигнаций имелась бумага, пустая для несведущего. Опытный конспиратор действовал отлично: лучше провалиться сквозь землю, чем покоится в ней в качестве брикета.

Вздохнув по причине бренности нашего бытия, я побрел вниз по Тверской. Васильковая мгла висела над Манежной площадью, развороченной до основания, как брюшина безнадежного больного. Что за наказание: у нас всякий государственный член мечтает оставить о себе память. В памяти народной. Такой вот, прошу прощения, менталитет. Сначала ударно строят, потом таким же образом взрывают, затем вновь воздвигают, чтобы с энтузиазмом стереть в известковую пыль, потом опять… и так до бесконечности.

Какая-то беспредельная порнография духа, которую понять человеку со стороны невозможно.

Скоро я обнаружил себя у знакомого здания. Ба! Преступник явился на место преступления? Улица была заставлена автомобильным стадом. В дубовых дверях Думы замечалось столпотворение — у депутатов выдался обеденный перерыв и каждый из них, видимо, торопился скушать заслуженно отработанную кремлевскую сосиску. У кареты «скорой помощи» суетилась бригада в белых халатах. Боже, какое несчастье; кажется один из народных слуг занеможил, обожрамши. И случился с ним крепкий, как наш амбарный замок, запор.

Непроходимость — она, сука, не признает депутатского иммунитета или кремлевской неприкосновенности. Ей все равно в каких кишках организоваться бамбуковой пробкой. И вот везут в ЦКБ несчастного кремлевского мечтателя, синюшного такого, точно он не рупор, к примеру, дум царевых, а опечаленная, бритая, куриная тушка из USA, вырванная горячими ветрами дружбы из глубокой заморозки времен Великой депрессии (1929–1932 гг.).

Эскулапы Центральной клинической больницы, безусловно, специалисты отличные, если зарежут, то с профессиональными улыбками и качественно. То есть навсегда. Однако иногда и они теряются перед всевельможным пациентом. С импортной курой в жопе, образно выражаясь. Такого касторкой не ублажишь. А пилюли? Что пилюли? Химия, от неё известно, что синее. И, кажется, все пациент готов к отходу в мир иной, поскольку отказался от отечественного «ноу-хау», которым пользовались ещё в эпоху Золотой орды, когда заостренный дрын использовали в качестве самого надежного лекарственного средства. Но тут, как небесная Божья благодать, — указ по всея Руси великой: а назначить придворного, понимаешь, трубадура послом на Мавританию, или там в Тель-Авив, или к черту на кулички. От такого отечественного благословения и радости кремлевский пациент выпуливает бамбуковую пробку, как пулю, в лоб пассивной медицине и, дрепеща, улетает служить на теплые во всех отношениях острова. Хор-р-рошо!

Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего. Островов для всех желающих покинуть родную сторонку не хватит. Проще всего сбежать от нужд собственного народа. А кто будет живодерские реформы для него проводить? (Понятно, что реформы называю условно.) Кто будет заниматься проблемами первоначального накопления капитала? Понимаю, трудно и опасно. Ничего не спасает — ни бронированные автомобили, ни такие же бронированные затылки, ни бронежилеты, ни двери из танковой стали № 1999-бис и прочие приятные, но иллюзорные атрибуты защиты. Какая-нибудь пчелка калибром 5, 45 мм прожжужит у вашего ушка, сочно спрыснутого поутру «Star-1» из г. Парижа и вот вы уже стартуете в незнакомое…

Что душа упасла — на тот свет понесла. То есть, как говорит наш находчивый и привычным к неожиданным уборкам, то бишь похоронам, народцем: все, пи()дец! А народ наш знает своих героев и что говорить в тех или иных случаях. И вот уже опечаленные друзья счастливчика (ах, какая легкая смерть!) провожают взглядами ореховую скорлупу гроба в свежевырытую щель земной коры. И уезжают на поминки в трудных размышлениях: кто следующий? В неуютный шарик.

Может, поэтому у нас нет прорыва в светлое будущее для всего общества? Каждый занят только своими проблемами. Как выжить, отстреливая конкурентов морально, так и физически.

Нет, в нашем случае, по возможности, никакой пальбы на улицах, никаких тротиловых шашечек под днище автомобилей, никаких грязных угроз, будем действовать интеллигентно и с улыбкой, если, конечно, её не сотрут раньше времени. Нам, дилетантам.

Мое возвращение в клоповник было кстати. Потому что друзья, решив, что меня лишили не только выданной суммы, но и головы, садились за праздничный стол с бутылкой доброго вина «Улыбка», чтобы помянуть мою грешную душу добрым словом.

Больше всех переживал князь Сосо Мамиашвили, хотя понятно о чем он более всего волновался. Мой приход вызвал удивление, точно я не ко времени вернулся из потустороннего похода.

— Ну, вы, блин, даете, — обиделся я, плюхнувшись на кота. — Я жизнью рисковал, а вы тут, — и цапнул бутылку. — Предлагаю вести здоровый образ жизни!

И шутки ради взмахнул стеклянной гранатой. В сторону открытого окна. И неудачно. Для присутствующих в комнате. Но счастливо для хануриков, сидящих в позах роденовских Мыслителей у взрыхленной клумбы. Они приняли бутылку, как дар от НЛО, и возмущенные вопли Сосо оставили без внимания. Потом гневные взоры товарищей по общему делу оборотились на меня. Я извлек прикупленную в трудах справку и доложил им об успешных итогах.

— Вах, и это все?! — возмутился князь. — За эту филькину грамоту… Я бы лучше с Сосочкой, в смысле Софочкой, на Багамы, да, дорогая?

— Да, — согласилась та, облизываясь. — Я никогда не была тама.

— И никогда не будете, — огрызнулся. — С таким корыстным подходом.

— А что нам дает эта информация? — господин Могилевский был сдержан в чувствах, однако тоже плохо вникал в суть проблемы. — Что нам дает любовь господина Берековского к певчим птичкам?

— Да, — поддержала его Александра. — Я тоже люблю птичек, и что?

— Но он ещё кое-что любит, друзья мои, — напомнил я.

— И все-таки мелкий шантаж, — поморщился Миха. — От чего ушли, к тому и пришли. Успех, как видно, налицо.

— Никакого жопного шантажа, — и обрисовал рукой круг в воздухе. Господин банкир нам нужен для более глубокого познания наших реалий.

— Чего?

И я объяснил свою точку зрения на происходящие события. На мой взгляд, между покойным депутатом Жоховым и ныне здравствующим господином Берековским существовала не только любовная интрижка. Был какой-то общий интерес. Конечно же, материального толка. Депутат и банкир в одном флаконе — это, согласитесь, гремучая смесь. Думаю, кто-то сознательно встряхнул этот флакон и мы имеем то, что имеем.

— А что мы имеем? — вмешался Сосо. — Один труп и много убытков.

— Лишите его слова, — потребовал у друзей, — он мешает мне думать.

— Вах, он думает. Только вот чем?..

— Сам такой, — находчиво отвечал я.

После такой неоригинальной пикировки мы обсудили план наших дальнейших действия. Я и Александра разрабатываем версию о том, что банкир Берековский жулик и подлец, а, следовательно, занимается темными делишками, о которых желательно бы знать нам. Для будущей доверительной беседы с директором «Дельта» — банком, широко известному нашему вкладчику своими крупными процентными ставками.

Остальные же начинают проверять на благонадежность господина Лиськина, популярного шоу-бизнесмена, любителя проводить грандиозные эстрадные представления на стадионах страны (для быдла) и в ночных столичных клубах (для рафинированных сексуальных меньшинств).

— А у него алиби, — вспомнил объективный Мойша.

— Алиби только у покойников, — строго заметил и позволил себе развить мысль о том, что впредь никакого доверия. Никому, даже самому себе.

— Ну это ты, брат, зарапортовался, — ответили мои товарищи. — Имей совесть, сукин ты кот. Как жить, если не верить самому себе?

Я повинился, мол, знаете мою слабость говорить красиво, однако убедительная просьба действовать без накладок и, по возможности, удачно. Меня подняли на смех — без накладок, говоришь, да ты, Ёхан Палыч, первый закрутишь такую спираль, что после с ней всем миром не совладать; лучше уж помолчи и подумай о душе, порнограф скверный, из-за которого, кстати, нет никому удобной жизни. На этом мы закончили наши разговоры и трезво пообедали жареной картошечкой с овощным салатом, выпили разжиженного молочка, и поспешили выполнять планы народа по выявлению паразитирующих кровопийцев на его трудовом теле.

Эх, Лопухин, будь проще, слышу голоса, бери «Калаш» и вперед на приступ банковских цитаделей, накромсай гадов кучу. Увы, не могу. Сначала врага надо узнать в лицо, а уже потом… Такова правда жизни, господа. От неё никуда. А правда у нас, как известно, уныла и безрадостна, и похожа на бухгалтерскую отчетность, где дебет сходится с кредитом. Вот никто не хочет заниматься честным расчетом, а все время норовит приукрасить действительность. Этим занимается весь наш современный, извините, истеблишмент: от политиков до деятелей, понимааешь, искусства. Вроде дали право говорить свободно, ан нет — или гордое антарктическое безмолвие, или неприкрытая ложь. А чтобы народ знал, что не так все ху… во в обновленной республике, буквально каждый день проводятся фестивали, презентации и легкие фур-фур-фуршетики. Для общепитовского жора.

О, какой бомонд?! Какие люди?! Какие знакомые и выразительные рожи?! Кто это, граждане? Ах, это наша гребаная (читать слово без двух первых буковок) интеллигенция. Да-да, политика, наука, театр, кино! На любой вкус и выбор, хотя все одном зловонном флаконе «Красная Москва».

На окраинах империи войны, а высокосветская статс-дама, похожая габаритами на боцмана со шхуны «Star», вякает в микрофон о мире. И вся светская параша ей аплодирует, чтобы затем с чувством выполненного долга пожирать паюсную икру и салат, блядь, оливье. В неограниченном количестве. Уверенно считая, что смысл жизни заключается именно в приеме этого дармового харча.

Жрите-жрите, господа, давитесь, услаждайте себя иллюзиями, все равно ваша конечная остановка — выгребная яма вечности. И поэтому прежде, чем загнать в свой пломбированный хавальник кусок территории золотого прииска или нефтегазового месторождений, или лесных угодий, подумайте о своем пищеварительном тракте. Умирать от заворота кишок не страшно. Страшно жить. В постоянном страхе.

А то, что господин Берековский опасался за свою шкуру было заметно невооруженным глазом. За двое суток, которые мы с Александрой посвятили этому субъекту, следя за каждым его шагом, убедили нас: мы на правильном пути. И наши подозрения верны.

Господин Берековский был малый упитанный, небольшого росточка, да неукротимой энергии. Как и все недомерки, он постоянно доказывал миру свою состоятельность. С помощью своего верного друга «Nikon» я отщелкал пленку и мы имели возможность на фото подробно видеть рыль противника. Трапецивидная челюсть была, точно у опереточного щелкунчика, а маленькие глаза блистали злостью, как у взбесившейся цацы — это, напомню, такая порода собак.

— Типичный расхититель социалистической собственности, — заявил Мойша Могилевский, — у такого вырвать кусок будет непросто.

— А мы не ищем легких путей, — отвечал я, и мы с Сашей уезжали продолжать изучения современных нравов, меняя «Победу» на «Вольво» и наоборот, чтобы никто не догадался. Из охраны стоянки огромного монстровидного здания из стекла, бетона и мрамора, простершегося на целый городской квартал. В одном из его этажей и находился офис банка «Дельта» с рабочим кабинетом директора.

На кладбище мы не торопились и поэтому вели аккуратное наружное наблюдение. Господин банкир передвигался по городу на трех автомобилях — на «Мерседесе» и двух джипах с телохранителями. Зрелище было дивным для случайных прохожих: появляется гражданин росточком метр с кепкой, а вокруг него квадратные люди с такими суровыми взглядами, что возникает единственное желание уступить им место на общественном клозете.

Уважал и любил себя господин Берековский, теша себя надеждой, что возможная пуля снайпера первым делом уткнется в его биологических защитников. Умник, он не знал, что, когда цвиркает смерть, то в такой ситуации все равны и даже хранителям его тела хочется жить. Думаю, он прекрасно это понимал, да был вынужден жить по законам времени, когда количество головорезов соответствовало статусу охраняемой ими персоны.

На третий день мы все-таки отправились на кладбище. На своей старушке «Победе». Нет, поначалу мы покатили вслед за чужими авто, рассчитывая, что поездка будет, как и прежде, недолгой и в центре города. Но — проклятье, когда кортеж направился в сторону области, я обнаружил, что бензобак пуст, как и моя беспамятная жопа. По этому поводу Александра заметила, что мне нельзя доверить ровным счетом ничего, даже кормление рыбок пираний.

— А при чем тут пираньи?! — взбеленился, выруливая на станцию техобслуживания, — у меня кот и они его сожрут!..

— Стоп! — закричала девушка, и вовремя: наш танк накатывал на «Вольво», заглатывающей бензиновую порцию.

— Ба! — завопил, узнав редакционную машину и её водителя. — Вася! Какими судьбами?

— О! Ванёк! — он тоже обрадовался, держа «пистолет» у горловины бензобака. — Хороша зверюга, — кивнул на «Победу», заговорщически подмигнув. — Частным извозом промышляешь?

— Вася, это любовь, — отвечал. — А ты какими судьбами?

— Да, на кладбище Кунцевское тяну. Щусь приказал, — пожал плечами. Какого-то депутягу замочили… Ты чего, Ванюха? Во, гулена-шалена!..

Взвизгнув от радости, прыгнул на три вершка; от чувств облазал родного шоферюгу и кинулся платить за нефтепродукт. Как сам не догадался господину Берековскому по статусу полагается присутствовать на похоронах товарища по общему делу. И любви. Вот почему он так был опечален сегодня поутру. Но с букетом алых роз. А мы-то решили, что направляется на день рождения к юному любовнику Ермакову, о котором мы узнали из аналитической справочке, предоставленной нам честным гражданином О. Трахбергом. Ан нет совсем даже наоборот. Ну и хорошо; в том смысле, конечно, что благодаря случаю мы не потеряли объект.

Прибыв к месту горького события, я и моя спутница обнаружили, что депутат пользовался большой любовью и уважением со стороны оставшихся жить коллег и друзей. Стоянка была забита современными колымагами и создавалось впечатление, что мы прибыли на загородный авторынок. Властолюбивая публика в темных костюмах от Валентино тянулась вдоль кирпичной стены к воротам. В глубине кладбищенского парка фальшивил оркестр радио и телевидения. Хлопотали бригады ТВ и как бы независимые журналисты. Многих я знал и многие знали меня. С постными лицами, соответствующим печальному событию, мы приветствовали друг друга.

Я познакомил Александру с журналюгами, известными своими криминальными расследованиями, и это произвело на неё должное впечатление. Более того, меня любовно обхлопывали, как старое стеганное одеяло, извлеченное из комода летним деньком, и спрашивали о делах. Я отвечал, что помаленьку папараццию. Меня не понимали, а после вникали и добродушно посмеивались.

Повстречался мне и Костька Славич, примерный мальчик нашего «потока», мы с ним когда-то дружили и любили пить пиво у памятника первому журналисту России Михайло Ломоносову, потом наши пути-дорожки разошлись. У моего приятеля был папа, занимающий высокий пост в Агенстве печати и новости, куда он и пристроил чадо. На хлебное местечко. С поездками в страны дальнего, как сейчас говорят, зарубежья. А я остался, чтобы быть свидетелем всех наших исторических катаклизмов. Каждому, как говорится, свой гардероб. И что теперь?

— Там смертельная скука, — ответил Костька Славич. — Ребята, даже не представляете, как они живут? Как в пластмассовом ведре…

— А у нас смертельные забавы, — и мы отправились освещать непосредственное действо, происходящее у свежей могилы.

Что бы там не говорили, а все похороны похожи. Во всяком случае, принцип один: живые прощаются с нарумяненной куклой, говоря о ней только прочувствованные и хорошие слова; потом по традиции закидывают могильную яму горстями холодного суглинка… смотрят, как хекающие гробокопатели обкультуривают могилку, закладывая её венками и цветами; и скоро перед взором как бы огорченной публики предстает веселенький шалашик с трепыхающимися от ветра атласными ленточками.

Усопший депутатик в гробовой лодке интересовал меня меньше всех. С такими не поговоришь по душам, а вот с оставшимися…

Господин Берековский тоже произнес короткую речь, из которой следовало, что святее его товарища и друга нет на этой грешной земле. С этим никто не спорил, даже я, хотя имел полное моральное право утверждать обратное.

Публика была, повторяю, самая высокопоставленная: замечались знакомые по ТВ лица тех, кто нес тяжелое и ответственное бремя, служа демократическому, понимаешь, народовластию. Среди них я заметил господина Щусева, который считал своим гражданским долгом посетить такое мероприятие. Тусовка — она и между гранитных плит с крестами это самое.

Я хотел было подойти к нему и предложить скандальный материалец с фото, да передумал: не дай Бог, хватит моего бывшего руководителя сердечный удар и… Нет, пусть живет, как живет, и мучается.

Наконец во всю мощь оркестр грянул «Прощание славянки», и живые поняли, что пора возвращаться к своим проблемам, которых выше крыше. И ещё выше. Многие торопились и поэтому, не выдержав толчеи, перепрыгивали через могилы. Божьи старушки на паперти неистово крестились, отпуская грехи, по причине удивительной платежеспособности грешников.

— Ну и что дальше, граф? — спросила Саша, когда мы медленно покатили в общей автомобильной колонне. — Так и будем, как собачий хвост?

— Туда торопишься? — кивнул на кирпичную стену кладбища, бесконечно тянувшуюся за боковым стеклом. — Что-что, а покормить фауну всегда успеем, ам-ам…

— Прекрати.

— Терпи. Бог терпел и нам велел.

— И долго терпеть, иерей?

Я выматерился. Про себя. Если хочешь провалить дело, возьми в долю женщину. Не успеешь будущий доход подсчитать, как тебя уже ведут в расход. Пришлось прочитать спутнице лекцию о вредной привычке торопиться под кладбищенские лютики. Зачем? Жизнь прекрасна, и прожить её надо с удовольствием, как это делает наш подопечный.

— Он живет, а мы подсматриваем, — морщилась Александра, — какое фи-фи.

— Мы ищем пути-дорожки к его бизнесу, — сказал я. — Найдем и тоже будем жить.

— А если он честный, как папа римский?

— У нас и папа римский брал бы взятки борзыми щенками, — отрезал. Лучше подумай, кто бы нам помог информацией?

— О папе римском?

— И о папе римском тоже.

Не понимаю, как этой девушке удалось стать активным участником нашего криминального образа жизни? Проклятые грозы в койке, и теперь ничего нельзя сделать. Дурная примета, когда дама на корабле, но ещё хуже, когда задает под руку вопросы, на которые трудно ответить…

Вечером выяснилось, что мы имеем дело не только с пошлым лавочником, но и возвышенным, блядь, меломаном — господин Берековский отправился в… концертный зал имени П.И. Чайковского. С очередным букетом алых роз. Создавалось такое впечатление, что он выращивает эти бутончике в каком-то своем южном дендрарии.

Когда машины банкира остановились у знакомого зала с колоннадами и я понял, что нас ждет Шестой концерт И.С. Баха, то заметно занервничал.

— Проведем хороший вечерок, — не поняла Александра. — А в чем дело, папарацци?

Помявшись, поведал в лицах трагикомическую историю, случившуюся в мою студенческую бытность.

Учился на нашем «потоке» по творческому обмену некто Хулио из солнечной Иберии, сын одного из деятелей коммунистической партии. Тогда существовала подобная практика: пока отцы гнили в казематах за свои убеждения, их дети получали интернациональную помощь в полном объеме гуманитарных наук. Был Хулио толстеньким и волосатым, как обезьяна в тропиках, но и был очень мил, весел и умел находить общий язык с противоположным полом. То есть обладал таким любвеобилием, что мы ему в подметки не годились со своей пролеткультовской простотой. И вот однажды он решил обаять девушку по имени Стелла. И была та Стелла необыкновенной фригидной стервочкой и меломанкой. К тому же блюла свою девичью честь, как коммунист партбилет. И по этому поводу вышел не слишком благородный спор между мной и Хулио.

Да-да, было и такое в моей биографии. Я решил попросту заработать сто баксов и пустил слух, что Хулио окажется жидок против нашей забронированной комсомолки, любительницы Баха, но никак ни траха. Естественно, слушок достиг ушей нашего интернационального товарища и он, как истинный любитель траха, но никак ни Баха, поспешил ко мне, чтобы ударить по рукам. И мы ударили при всем честном народе. Тут же возникли новые ставки: многие надеялись на непреклонность соотечественницы, а многие верили в горячий темперамент испанского сеньора. А срок исполнения всех желаний был оговорен в неделю. Шесть дней и пять ночей наш Хулио бился с неприступной крепостью. И все тщетно — ни слова, ни цветы, ни пение народных иберийских шансонет у двери члена ВЛКСМ не смогли тронуть его (в смысле, ее) бессердечного сердечка. Наконец кто-то догадался дать гранду добрый совет — пригласить недотрогу в концертный зал П.И. Чайковского на программу классической музыки, посвященной ХХ съезду работников рыбного хозяйства. Отчаявшийся Хулио решился на этот шаг. И о чудо — милая, но мужественная девушка с благодарностью приняла приглашение.

Надо ли говорить, что академические стены дрогнули от подозрительного наплыва студенчества, любителей тараньки, которое жаждало зрелища. И оно его получило.

Во-первых, Хулио убил всю заинтересованную публику своим фраком, это было великолепное платье особенно на джинсово-потертом фоне. Потом — букет великолепных роз в двадцать один бутончик. У недоверчивой Стеллы от такого внимания голова пошла кругом, как, впрочем, и у всех её подружек, успевших познать Хулио и его секретное оружие в штанах.

Ну хорошо. Походила влюбленная парочка по фойе, не обращая внимания на нищее и голодное студенчество. Как говорится, все с нетерпением ждали пьяно, форто, сольфеджио, сопрано и так далее. От такой нервной обстановки многие бегали в буфет, чтобы промочить горло и сделать новые ставки. Кто на Хулио, а кто на Людвига ван Бетховена.

Наконец публику приглашают в зал. Приятный такой, прохладный. С портретами осноположников фуг и гамм. Сцена опять же с белым, как пароход, роялем. Словом, красиво. Сели в плюшивые кресла. Стеллочка по сторонам ах-ах, как божественно! Si-si, думает свое Хулио, после концертной программы ты не так, пташка моя, заахаешь, чтобы провалиться мне на месте; ну, такую вставлю фугу — в гамму!..

Тут вытанцовывает на сцену дамочка, похожая на одряхлевшего тушканчика, и скверным голосом сообщает:

— Бр-р-рамс, минор с мажором, без альта, виолончели и скрипки. Рояль.

И удаляется, точно ей пришпилили ягодицы английской булавкой. Брамс, так Брамс-епамс, какая разница, думает свое Хулио, выдержу испытание, а там заслуженная награда.

В это время на сцене появляется пузанчик по фамилии Писин. Во фраке. И с бабочкой. И очень похожий на Хулио. Да-да, всему студенчеству показалось, что это он, наш любвеобильный синьор, на подмостках. Что за чертовщина?! Нет, вроде сидит. В партере и обществе приятном. А пузанчик поклонился и плюх за рояль. Обмер, как перед вечностью. И — бац-бац-бац! Ручками по клавишам. Как белым, так и черным. Туда-сюда — сюда-туда. Живенько так. Мрак. В смысле, повальный звуковой перетрах, от коего у Хулио мурашки по спине забегали в такт гаммам. Мука — не музыка. Ко всему манерная стервочка опускает свою голову в кудряшках на его плечо и повторяет с чувственным предыханием:

— Ах, как божественно!

И чувствует Хулио к своему ужасу, как его фуга поднимается, точно штык в руках бойца-антифашиста. В полный рост. Во взятых напрокат портках. Все выше и выше. Пришлось несчастному программкой свое бесчинство прикрыть.

Кое-как первый акт этой музыкальной фиесты нашим интернациональным другом был вынесен. Больше всего раздражало, что на сцену выходила тушканчикообразная тетка с напоминанием о том, что будет исполняться. Только к гаммам привыкнешь — все, конец номера и в полной тишине цокает этот вертлявый зверек, чтобы визгливым голосом сообщить:

— Гендель. Адажио без сопрано.

Понятно, что часть молодой публики и Хулио притомились от такого садистского развлечения, и почувствовали глубокое облегчение, когда эта самая тушкан-мадам объявила:

— Ант-р-р-ракт, засранцы!..

О какое счастье! И все мы (с Хулио впереди) ринулись в буфет, чтобы восстановить баланс и гармонию в ослабленных организмах.

И случилось то, что должно было случиться. Я угостил товарища рюмочкой коньяка, он — меня. Он — меня, я — его. Я — его, он — меня. И так далее. Тут дают первый звонок, мол, засранцы второй раз, по своим местам.

— Только не в эту пыточную музыкальную шкатулку, — сказал я Хулио. Готов признать свое поражение, будем считать, что поимел ты Стеллу, а вот слабо выйти на сцену и сбацать испанскую народную мурку.

— Не слабо, — отвечает товарищ, — и очень, ик, даже не слабо. Мурка моя любимая песнь.

Ударили по рукам. Кто был рядом, тут же сладил новые ставки. Дальнейший ход событий был полукриминален. Мы пробрались в служебное помещение, нашли гримуборную маэстро Писина. Придвинули к двери шкаф, подвернувшийся кстати, и пошли на визгливый голос чучундры, объявляющей очередной цирковой номер. Публика (ее большинство) кашляла и переговаривалась в ожидании маэстро. Тот задерживался — гению можно все. Что такое пять минут паузы перед вечностью? Наконец — вот он! Однако что такое, почему мастер так потемнел обликом и шаг его весьма нетрезв? Не обращая внимание на волнение в зале, маэстро меж тем хлопнулся на табурет, как в лужу, обмер перед тенями великих и… рявкнула такая мурка, что у публики волосы встали дыбом. Дама-тушканчик хлопнулась в обморок, выпав из-за кулис на сцену. С публикой (ее большинством) сделался столбняк. И пока общество находилось в глубокой депрессии, проклятый гаер сбацал малинка-калинка, раскинулось море широкое, королева красоты, ленка-енька, буги-вуги.

Я же держал оборону у двери, но оказался слаб перед нарядом милиции с автоматическим оружием. Получив прикладом удар по ребрам, укатился под рояль. Где и помогал Хулио, цепляясь за ножки инструмента и утверждая ором, что он поданный ОАЭ. Si-si, ик, поддерживал меня товарищ. Отряд правопорядка вынужден был таскать бесценный музыкальный инструмент по сцене вместе с заявителями, пока не выяснилось, что они самым хамским образом клевещут. На дружеские Объединенные Арабские Эмираты. Словом, случился свинский, гадский и возмутительный скандал.

— Врешь ты все, Ванечка, — смеялась Александра. — Такого не может быть?

— Было же, — потрогал ребра.

— И что Стелла? Осталась старой девой?

— Отдалась Хулио. Когда женила его на себе. И уехали они в солнечную Иберию, а я остался, — вздохнул. — И занимаюсь черт знает чем.

— Это точно, — проговорила спутница. — И я вместе с тобой.

— Значит, завтра идем на овощную базу? — пошутил.

— После того, как… — решительно открыла дверцу автомобиля. Надеюсь, тебя, родной, не потянет на сцену. По старой памяти.

— Не. Разве только в буфет.

И мы, посмеиваясь, отправились повышать свой культурный уровень в области классического музона. Билеты в кассе отсутствовали, но были в руках хлипкого меломана с ужимками клакера. По фойе гуляла светская публика, готовая к приему духовной пищи. Господин Берековский находился в хорошем расположении духа и рядом с дамами постбальзаковского возраста, на дряблых выях коих сияли бриллиантовые колье. Два телохранителя банкира изо всех сил старались придать своим бандитским физиям осмысленность. Это у них получалось, когда, очевидно, вспоминали счастливое детство.

Моя спутница чувствовала себя, как рыба в воде, лучше не сказать. Раскланялась с тремя нафталинными старушками, участницами крестьянского восстания 1861 года, поприветствовала взмахом руки театрального критика с напудренным лицом, защебетала с бесполыми подружками…

Я почувствовал себя чужим на этом искрящемся празднике жизни и отправился в известное местечко, где легко восстанавливался душевный баланс. Рюмка коньяка — и мир расцветает над тобой, как шелковый парашютик над любителем воздушных ям.

Эх-ма, хорошо летать под свободным небесным куполом, единственное, что огорчает — это приближающаяся панцирная твердь, о которую очень даже можно крепко ебзнуться всем своим слабым скелетом. Не напоминает ли этот казус всю нашу жизнь. Мы рождаемся в мир с радостной верой в бессмертие, и живем, пунцовея и наливаясь жизненной силой, не подозревая, что совсем скоро наступит унылая пора увядания… Брр!

Лучше об этом не думать, и я пропускаю ещё одну рюмашечку для оптимизма. Ничего, живы будем, не помрем. Полетаем ещё под куполом шапито, если представить, что мы все участники циркового представления.

Третий звонок призвал меня подняться, чтобы выступить с отдельной развлекательной программой? А почему бы и нет, ха-ха? Жаль, что Хулио в своей Иберии, мы бы повторили свой уникальный номер. Эх, какие отчаянные молодцы гибнут в женских вулканических жерлах. Держись, Хулио, я, ик, с тобой! И легким пританцовывающим шагом выпал из буфета.

О, что такое, господа? В полупустом фойе наблюдалась производственная суета телохранителей, они окружили восторженно-праздничную, галдящую группку; и среди прелестных женских головок я к своему удивлению…

— Эй, Александра, — сделал шаг и наткнулся на преграду, а точнее на спину телохранителя, похожую на Великую Китайскую Стену. — В чем дело, товарищ? — возмутился.

— Тихо стоять, — процедила ВКС.

— Чего стоять-то, мне туда надо?

— Минуточку.

От возмущения я потерял дар речи. Ничего себе — у нас свобода передвижения или её уже отменили постановлением очередного обдолбанного от большого ума правительства?

Пока я бунтовал у ВКС, щебечущая группка женсостава последовала в директорскую ложу. Мои попытки присоединиться к прелестницам оказались тщетными. Я обозвал телохранителей популярными парнокопытными, что не произвело на них никакого впечатления, и отправился в зал, откуда доносились инициативные гаммы. Плюхнувшись в кресло последнего ряда, я с обходительной настойчивостью вырвал театральный бинокль из рук невыразительной меломанки и с его помощью нашел господина Берековского, сидящего перед сценой с экзальтированным видом, потом перевел окуляры на директорскую ложу — там цвел дамский цветник. Я начал было рассматривать живые, блядь, орхидеи, да пришедшая в себя любительница сольфеджио уцепилась в бинокль, как цаца в отполированную кость, и мне пришлось уступить… Я всегда уступаю женщинам в их критические дни.

Делать нечего и под звуковую капель фортепьяно я забылся в легкой коньячной полудреме. И причудилось мне, что сижу вместе с милой Сашенькой в знаменитой мраморной едальни-херальни «Метрополя», где бушует стихия ресторанно-кофейного празднества. По залу плавают воздушные шары, пенится шампанское, лоснятся щеки…

— Великая жратва, — морщится любимая, одетая в строгий и деловой костюм с гибкой бриллиантовой брошкой, похожей на знак $, в петличке.

— Как говорится, по барабану и палочки, — примирительно замечаю. Люди отдыхают.

— Отдыхают, — хекает. — Зачем мы здесь?

— Ты же хотела быть, как все, — и смотрю на сцену: столб света ниспадает на белый рояль. — Помнишь анекдот? «Хорошее местечко попалось на концерте в филармонии? Нет, там нет хороших мест — отовсюду слышится музыка.»

Александра хотела ответить, но её опередил торжествующий вопль публики:

— Великий Хулио! Ху! Ху! Хулио! — скандировали истерические дамы, хлопая в ладоши.

К роялю спешил импульсивный, толстенький и родной для меня Хулио. Ба, дружище, хотел я его поприветствовать, но испанский синьор, расправив фалды фрака, сел за рояль. Наступила благоговейная тишина. И грянула мурка. Публика взвизгнула от счастья. Я пожал плечами — как быстро, однако, меняются вкусы.

Потом звучит последний аккорд и маэстро, сдержанно поклонившись, удаляется за кулисы. Я успеваю заметить на его потном лице младенческую улыбку. Кому улыбается великий Хулио — ни мне ли? Не выдержав, признаюсь спутнице, что знаю его. С самой лучшей стороны.

— Да? — радуется Александра. — Я тоже хочу с великим Хулио познакомиться.

— Я бы не советовал. Любвеобилен, как донхуан. Ты не устоишь, и я буду вынужден ломать ему пальчики… Хрусть-хрусть…

— Нет-нет, устою.

— Ой, смотри, девка, — вздыхаю, — все вы обещаете. Кто слишком высоко взял, тот не закончит песню.

— Ну, Ванечка…

И мы идем за кулисы. Нас встречает привычный мир балагана, непостоянства, декламаций и актерского нахальства. Мелькают оголенные тела девушек варьете. Курит старая клоунская чета. На декорациях спит художник с обиженным лицом непризнанного гения. Капризничает кастрированный тенор. Меня все знают и радостно приветствуют:

— А, папарацци! Щелкни фотку, порнограф! Ха-ха!

Я отмахиваюсь — мы к великому Хулио. Где этот сукин сын, надеюсь, встретит нас без своих неожиданностей? Это как повезет, хихикают актеры, кажись, у него кто-то есть? Но я настойчиво стучу в дверь гримуборной.

— Кого там дьявол принес? — слышу знакомый голос интернационального товарища. — Я занят, у меня люди, мама-миа!

— Открывай, Хулио, — рычу. — Это я — Ванечка, старый твой дружак! Вспомни нашу мурку?

— Не может быть? Ваньо? — и дверь распахивается: на пороге мой друг в атласно-театральном халате, опоясанном карминным кушаком с торчащим из-под него огромным револьвером. — О, si-si, Лопухин! Какими судьбами? — И мы обнимаемся. — О, какая девушка, Ваньо? И какая у неё прелестная брошка, как $.

— Это Александра, — и вижу у стола, закиданного алыми розами, господина Берековского с двумя телохранителями. — Прости, мы не одни?

— Ааа, — восторженно кричит Хулио. — Познакомься, подлец из подлецов. Из немцев, небось? Всем говорит, что честный человек, а мне предлагает коробку из-под бумаги для ксерокса. И четыреста пятьдесят шесть миллионов в ней! Рубликами! А, каков кучерявый черт!

— Авансом, — лепечет господин Берековский.

— А за что? — интересуюсь.

— Чтобы я лоббировал, понимаешь, его интересы перед одной уважаемой гражданкой нашего Отечества. Не выйдет, милейший, и не надейся, — вырывает из-под кушака револьвер. — Попрошу вон из помещения!

— Меня не так поняли, великий Хулио, — лебезит господин директор банка, пятясь с телохранителями к двери. — Я хотел как лучше.

— А получилось как всегда, — смеется гаер и предлагает. — Сашенька, не желаете огреть сие недоразумение по репке. — И оружие уже в девичьих руках. — Не бойтесь, мадонна моя. Револьвер пуляет гнилыми яблоками — изобретение меломана, хи-хи.

— Я не боюсь, — говорит нерешительно Александра, целясь в живот неприятеля. — А вдруг промахнусь?

— Ничего! На счет три, — хлопает в ладоши мой импозантный товарищ. Раз! Два! Три!..

Девушка нажимает на курок и… шквал аплодисментов рвет меня из сновидения. Проклятие? Где это я?! Что со мной?

Ах, да — культурная музыкальная программа и я в ней, как фрачный пингвин под жарким барбарисом. Ага, вся та же неутомимая мадам объявляет антракт. Замечательно, можно перевести дух и пойти в буфет. Увы, моя мечта не осуществилась — я увидел, как господин Берековский устремился из зала с букетом алых роз. Куда это, гражданин? А второе отделение?

Разумеется, чтобы утолить свое нездоровое любопытство, я ринулся вслед за поклонником высоких муз. И что же? Успеваю заметить — директор с пылающим факельным букетом исчезает в дверях ложи, охраняемой телохранителями. Ничего себе: алые розы — розы любви, уткнулся я в спины ВКС.

— Эй, господа вертухаи, там моя жена, — потребовал к себе внимания.

— И чего?

— Пригласите.

— Отдыхай, — передернули лицевые мускулы и сделали угрожающий шаг.

Я умнее ничего не придумал, как, отступая, привел в боевое состояние «Nikon». Телохранители насторожились, считая, видно, что они не фотогеничны. И неизвестно, чем бы закончилось наше противостояние, да из ложи предстали представительницы высшего света и среди них была Александра. С таким растрепанным видом, будто она присутствовала на спиритическом сеансе и увидела воочию бледный дух Иоганна Себастьяна. Сделав мне незаметный знак, она вышла вон из фойе. Что случилось? Кажется, наш музыкальный вечер прерывается на самом интересном месте?

На улице уже вовсю фланировала сумеречная сирень, и мы имели возможность свободно сидеть в салоне старой «Победы» и уточнять наши действия.

Первым моим вопросом, естественно, был вопрос о женском клубе, который неожиданно организовался в директорской ложе? Что за дамы света и полусвета, так надежно охраняемые.

— Ванечка, — сочувственно проговорила Александра. — Я отвечу, если ты будешь держать язык за зубами.

— Обещаю, — клацнул челюстью.

— Почему-то я тебе не верю, родной?

— Саша, как тебе не стыдно, — обиделся. — Мы в одной лодке…

— … в одной койке, — уточнила и ответила все-таки на мой вопрос.

Буду банален, у меня перехватило дыхание — мама родная, не может быть? Вот это полеты во сне и наяву? Какие взбрыки судьбы? Надо же предупреждать, милая моя; знал бы, не задавал свои дурацкие вопросы.

Почему так занервничал? А дело в том, что стерва-судьба преподнесла нам сюрприз в лице дочери одного из высших политических и государственных деятелей, решившей по случаю усладить слух классическими музыкальными произведениями. Впрочем, что тут удивительного? Живые все люди, имеющие свои слабости и пристрастия. Занимательно другое: наш пройдоха Берековский прекрасно был осведомлен о посещении дамы Д. (в целях конспирации будем так называть героиню данного эпизода) концертного зала. И проник в директорскую ложу с одной целью — конфиденциально переговорить с особой, к мнению которой прислушивается сам отец родной.

— Да? — задумался. — Сон в руку.

— Ты о чем, Ванечка?

— Не обращай внимания, — отмахнувшись, удивился: сама-то Александра откуда знает Д.; неужели воспитывались в одном партийном детсадике?

— Какая разница, — не пожелала отвечать. — Там все друг друга хорошо знают.

— Где это там?

— Там, — кивнула на сумеречные небеса, освещенные рекламными огнями.

— Хм, кажется, мы влипли, — проговорил я. — По самые уши.

— Ты о чем?

— Если Берековский имеет подходы к твоей подружке…

— … приятельницы, — уточнила.

— … то нам прямая дорога на овощехранилище. Фасовать морковь.

— Думаю, ты, лапуша, заблуждаешься, — засмеялась. — Плохо знаешь нравы высшего света, как и банкир. Больше, чем уверена, будет ему отворот-поворот, да пинок…

— Хотелось бы в это верить, — задумался я. — А нельзя ли узнать у твоей приятельницы, что от нее…

— Ваня! — прервала. — Научись свои проблемы решать сам. — И посмотрела, точно этимолог на гусеничный кокон; во всяком случае, я почувствовал себя неуютно под этим просветительским и взыскательным взглядом.

— Понял вас, — обиделся. — И это правильно: не будем ждать милости у неба, — и утопил кнопки на телефончике. — Алле! Сосо, что там у вас?

Ничего интересно, кацо, последовал ответ, господин Лиськин занимается своим шоу-бизнесом и в ус не дует. Сейчас находится в казино «Подкова» и транжирит капитал на зеленом сукне игрового стола.

— Он ещё вас не узнает, друзья мои?

— Вроде нет.

— Можете заканчивать развлекательную программу, князь. Встречаемся у кактуса.

— А что случилось, граф?

— Ничего, — признался. — Просто пора менять тактику и стратегию.

— Чего менять? — не поняли меня.

— Жизнь, — отрезал, — свою и чужую.

Когда закончил переговоры, моя спутница заметила, что ей не нравится мое воинственно-истерическое настроение. Подобные делишки надо обтяпывать с холодной головой. Я взорвался: ситуация неподвижна, как антарктические льды с белыми голодными медведями и научно-исследовательскими станциями «Мир», выступающими полпредами советской полярной науки. Моя ошибка в том, что я надеялся с помощью наружного наблюдения «зацепить» подозреваемых персон. И что? Ровным счетом ничего. Кроме одного — я узнал, с какими великосветскими особами дружит моя спутница.

— Дурачок, это нельзя назвать дружбой, — повторила Александра. Так… товарищи…

— Мне бы такого товарища…

— … в койку, — усмехнулась девушка.

— Вот только не надо этого… цинизма, понимаешь, — зарапортовался.

— О, боже, Ванечка, — захохотала Саша. — От тебя ли я слышу такие слова?

Неизвестно, чем бы закончился наш спор о дружбе и любви между мальчиками и девочками, да неожиданно появился господин Берековский. С букетом роз, который он от всего сердца запихал в урну. Я глянул на Александру, она — на меня: ба, какие страсти! Вот тебе, товарищ, и алые розы — розы любви.

Заметно расстроенный банкир плюхнулся в свой бронированный лимузин, и я понял, что нас ждут интересные события. Быть может. И не ошибся. Хотя ещё чуть-чуть и я бы некрасиво лопухнулся, убравшись восвояси. А так — полет по вечерним проспектам и площадям, трассирующие залпы за лобовым стеклом, напряженное и посему постаревшее лицо моей спутницы, нервные переговоры по телефону с группой князя Мамиашвили и наконец… есть!

Ё мое! Что и требовалось доказать! Казино «Подкова». Ведь нутром чувствовал связь между господами бизнесменами. И вот она, связь, материализуется.

Лимузин и джип банковского дома «Дельта» паркуются на стоянке, и господин Берековский окружении своих головотяпных телохранителей шествует в учреждение нового культурного отдыха. Не ожидает ли его там плановая встреча с гражданином Лиськиным? Конечно же, ожидает.

Правда, нельзя сказать, что встретились сердечные друзья. Если судить по их напряженным лицам… Кажется, между сторонами существует распря? Дорого бы отдал, чтобы узнать её причину? Увы, мы не были готовы к подобной встречи на высшем уровне и слонялись по культурному центру, как продувшиеся в пух и прах клиенты. А господа коммерсанты уединились в спецзону, куда прорваться даже с огнеметом наперевес не представлялось возможным.

— Господа, делайте свои ставки, — требовал голос крупье. — Ставки сделаны, господа.

Вот именно — как можно так играть, Ваня, не имея ни одной фишки в руках? Даже у князя Мамиашвили они в наличии — он отважно под визг любимой Софочки запускает их на черное и красное и чувствует себя прекрасно. А у стойки бара находятся Александра с господином Могилевским и с безразличным видом отравляют организм кофе.

— Привет, — говорю я им. И бармену, похожему улыбкой на жителя Крайнего Севера. — Человек, водки.

— Нету-с.

— А что есть?

— Коктейль «Тайфун».

— Давай его, любезный, — вздыхаю и спрашиваю у друзей. — Как дела?

— Хреново, как понимаю, — отвечает Александра с обольстительной улыбкой.

— А что ты предлагаешь, командир? — проявляет интерес к создавшейся ситуации Мойша.

— Продраться по воздуховоду и подслушать, — и получаю удлиненный стакан с лимонной жидкостью, где плавают ломтики ананаса. — Это что, человек?

— «Тайфун», однако, — отвечает бармен.

— Ты кто? Ёхын Палыч?

— Я — нанаец, однако.

— Ванечка, что пристал, как банный лист, — вмешивается Саша. — Отдыхай самостоятельно.

— Сейчас затайфуню и вперед на приступ, — вытащив из стакана тростинку, заглатываю обжигающую жидкость. — Крепка, как бронь танка!

— Не советую, — говорит девушка.

— Что? Пить?

— Идти на приступ.

— Почему?

— Уши потеряешь, родной. Вместе с репкой. И потом: нет здесь воздуховода.

— Жаль, — вздыхаю. — Я бы пополз. Даже в позе Трендэленбурга.

— В какой позе, милый?

— Миха, объясни, — прошу товарища и направляюсь к столу, где в рулетке галопирует шарик судьбы.

Что наша жизнь, сказал классик, игра. И был прав. Почему большинство из нас, находясь в трезвом здравии, пытается испытать свою судьбу, дуясь в азартные игры. Трудно объяснить. Наверно, такова природа нашего труженика, уверенного, что госпожа Удача отметит только его, халифа на вечность.

— Господа, делайте свои ставки, — с педантичностью идиота повторял пухленький крупье, работая своей лопаткой, как добросовестный горняк в забое.

Глотая тропический «Тайфун», я внимательно следил за шариком, который метался в круглой лунке с цифирью. Культурная публика с обреченным вниманием следила за его сумбурным ходом. Мои друзья Сосо и Софочка, кажется, побеждали — пизанские башенки из цветных фишек возвышались под их мелькающими локотками. Неожиданно я почувствовал беглое прикосновение к плечу. Что такое?! Кто мешает отдыхать мне, недоверчивому Ёхану Палычу? Оглянулся и увидел деву — она была юна и прелестна.

— Ты кто? — спросил я.

— Я твоя удача, — улыбнулась дива.

— Что за е' шутки?

— Отнюдь, граф Лопухин. Сделайте ставку на цифру 23, и все будет хорошо.

— Сомневаюсь я.

— Не сомневайся, умник, делай, что говорю.

— А почему на 23?

— Не задавай глупых вопросов, козел.

— Ну смотри, девка, ежели что, я тебя в позу Трендэленбурга…

— Делай ставку, Ёхан, блядский, Палыч!

И я сделал. Никто не успел и глазом моргнуть, особенно князь Сосо Мамиашвили, из-под локотка коего я вырвал самую высокую пизанскую башенку из фишек и плюхнул её на зеленое сукно стола. На цифру 23. Когда мой друг понял, что в мановение ока потерял основную часть своего состояния, то пообещал сквозь зубы, что секвистирует мне яйца. А шарик между тем уже прыгал в загоне рулетки. Секунда — точно вечность. И наконец — плюмп-ц: 23!

— Есть! — полоумно заорал я и, словно от моего вопля относительная тишина ночного клуба лопнула уличным свинцовым тяжелым взрывом.

На автостоянках панически запели сигналы тревоги. Где-то со звоном обваливались стеклянные водопады. Публика нервно поднялась из-за столов. Из воздуха, окрашенного далеким пламенем, возник тучный распорядитель, отмахивающий ручками:

— Господа! Небольшое недоразумение! Какие времена, сами знаете. Ничего страшного, господа. Продолжаем игру и культурный отдых.

— Вот именно! — поддержал я его с необыкновенной горячностью. Двадцать три! Плати по счетчику, пупсик, и не думай о секундах свысока!

— В чем дело? — поинтересовался распорядитель у задумчивого крупье.

— Вот — 23 плюхнуло, — продолжал свою реквизиционную политику. — Так, господа? У меня свидетели. А тут — взрыв. А игра продолжается, так?

— Я свидетельница! — взвизгнула Софочка и хотела вцепиться зубами в нижнюю часть распорядителя.

Тот успел отвернуться и, поморщившись, сделал знак крупье — плати, сука неискусная. Сосо Мамиашвили изменился лицом, когда под его локотки лопатка подгребла фишки в количестве несчетном. Я пнул его под бок: а ты боялся, князь, сейчас мы с тобой… И почувствовал на плече беглое и знакомое прикосновение — а, мадемуазель Удача?

— Какая цифирь, дорогуша? — поинтересовался. — Испугалась, чай, позы…

— Догадайтесь, что взорвали, — остановил меня напряженный голос Александры. — И что вы тут ждете? Или мы делом занимаемся, или…

— О, а где она, Удача?.. — оглянулся. — Черт! Что происходит?

— Ванечка, совсем плохой?

— Банкира подняли в воздух, что ли?

— Его джип, — последовал ответ. — Вы как хотите, а мы с Мишей уезжаем из этого вертепа.

— Не будем испытывать судьбу, — согласился князь, кидая фишки в карманы пиджака, как зряшную мелочь. — Славненько погуляли, теперь можно и отдохнуть.

— Э-э, а поменять, — заволновался я. — Все так славненько, что мне сейчас будет дурно.

— Пить меньше надо, граф, — и Сосо удалился в кассу. Вместе с Софочкой, выступающей в качестве телохранительницы.

Я плюнул от огорчения на зазевавшегося крупье и отправился за Александрой. Вон из вертепа, как она выразилась. Не знаю, мне здесь понравилось. Тропический «Тайфун», прелестное видение с цифрой «23» на минетных губах, шарик в лузе с такой же цифирью… и взрыв именно в ту секунду, когда шарик прекратил свой бег.

Бог мой, что это значит, протрезвел я. Что за потусторонняя чертовщина?.. Мистика… Я невольно перевел взгляд с утонченных ножек спутницы на часы: 23 часа 04 минуты. Ну надо же — то ли нелепая случайность, то ли?.. Да у нас алиби, как у папы римского перед прихожанками. Ничего не понимаю?

На стоянке веселеньким пламенем догорал развороченный остов танкового джипа. У ограды томились зеваки, они же висели на балконах и в открытых окнах. Непосредственные участники азартных игр поспешно разъезжались в ночь на своем уцелевшем транспорте. Никто не хотел давать свидетельских показаний государству.

Я порадовался тому, что догадался оставить «Победу» в противоположной сторонке от машин банка «Дельта». Как знал, что быть такому зажигательному раздраю. Интересно, что же произошло между господами бизнесменами, пока я отдыхал по полной программе? Скорее всего, уговор не состоялся и в доказательство своих серьезных намерений шоу-бой Лиськин развлек мирную публику неурочным фейерверком во славу нарождающейся в муках новой демократической республики. Как говорится, виват, Россия! И это правильно праздник всегда должен быть. И чем больше празднований, тем счастливее и веселее жизнь. У организаторов этих беспредельных торжеств.

После столь романтического и пламенного завершения трудного дня ни у одного из нас не возникло желания проследить за господином банкиром, равно как и за его решительным оппонентом. А то, что между ними приключилась горячая полемика — не было никакого сомнения. Мою версию показательной экзекуции подтвердили все. И решив, что на сегодня достаточно эмоциональных зарядов, могущих перейди в тротиловые, мы поспешили в свой любимый и надежный коммунальный клоповник. Что может быть милее старых кирпичных стен, способных выдержать ракетный удар «Шилок». И «Тайфунов» (которые не коктейли) тоже.

Следующий денек затеялся продолжением минувшего. Таким же странным и невнятным. Когда я выпытал у Мамиашвили сумму, с Божьей помощью вынесенную нами из подвалов казино, то крепко задумался. Моя мечта прикупить островок 6x6 кв. м. вполне могла осуществиться. О чем я и поведал друзьям. Меня подняли на смех — родина напружается из последних сил для реформаторского радикального рывка, а я радею о личном благосостоянии. Нехорошо, товарищ, где ваша патриотическая сознательность?

— И потом, друзья мои, — выступил князь, — как думаем выступать против гангстеров? С голыми руками? Или с газовым пистолетом. Одним на всех? Или с агрегатом нашего папарацци?

— Какой ты агрегат имеешь ввиду? — вылез я.

— Мы лишаем тебя слова, — поспешил Мойша и полностью согласился с предыдущим оратором, задавшего риторические вопросы. — Да, надо вооружаться. До зубов.

И что же? Софочка пожелала владеть пулеметом «Максим»: буду, сказала, как Анка. Будущая экономистка видела себя с американским винчестером М16, господин Могилевский грезил об отечественной базуке «Муха», а я попросил самую мощную пушку, в смысле пистолет, чтобы ка-а-ак жахнуть.

— Все понятно, — улыбнулся Сосо, как врач-психиатр. — Детишки думают, что все это игрушки. Стрельнуть просто, да труп может обзавестись в кустах.

— А ты не пугай, — возмутились все. — Сам-то не боишься?

— Нет.

— Такой бесстрашный, да?

— Опытный, да, — ответил наш товарищ; и на очередной вопрос: откуда такой опыт, дал исчерпывающую информацию — был телохранителем у господина Гамсахурдиа и с боями выходил из окружения, когда его хозяина решили свергнуть по приказу тоталитарной Москвы.

— Ничего себе, кацо, фруктовый бизнес, — восхитился я.

— И фруктовый бизнес тоже, — многозначительно проговорил Сосо. Постараюсь выполнить ваши пожелания, друзья мои, но в пределах моей компетенции, — и ушел, такой таинственный и мужественный. Вместе с Софочкой, защищающей его с тыла.

А мы остались размышлять о дальнейших своих полукриминальных действиях. Итак, нами получены прямые доказательства творческой связи между банковским делом и шоу-бизнесом. Некий общий интерес заставил двух господ провести вечеринку за коктейлем «Тайфун». И вместо того, чтобы делать ставки на зеленом поле игрового стола…

— А если джип подорвали не по приказу шоумена? — задумался Миха Могилевский. — Откуда такая уверенность, Палыч?

— Тогда кто? — удивился я и снова начал доказывать свою теорию возникновения рукотворной огненной стихии у «Подковы»: допустим, господин Берековский имел определенные обязательства перед господином Лиськиным; чтобы их выполнить, он обратился с покорной просьбой к державной особе Д., пытаясь обаять ту букетом роз, однако столь хитроумный ход расстроился по причинам нам неизвестным, и за свою неповоротливость банковскому тузу пришлось платить неустойку.

— Хорошо излагаешь, собака, — заметил Мойша. — А если это стечение обстоятельств?

— Что?

— Все.

— Если бы ты видел, как банкир пихал букет в урну.

— И что это доказывает?

— Ничего не доказывает. Тебе, тупому! — не выдержал я. — А мне доказывает все.

— Что все?

— Я его убью! — заорал я. — И мне за это ничего не будет!

Девушка Саша повисла на моих руках. Кот стрельнул на шкаф, взбив пыльное облачко. А господин Могилевский заметил, что более дилетантского отношения к делу он ещё не встречал.

— Ах, он не встречал, — возмущался я, — так отправляйся в свою Малайзию и делай бизнес на скандинавках, которые наши хохлушки, да-да, и продавай их оптом и в розницу американским морским пехотинцам.

— Ванечка, ты бредишь, — засмеялась Александра.

— Отнюдь, это правда, — был тверд я, как Павлик Морозов перед лицом ЧК.

На такие мои откровения Мойша невозмутимо пожал плечами и ответил, что все наоборот: он выдавал скандинавок за хохлушек и продавал их порциями, как галушки, новому украинскому флоту, прибывшему в Малайзию с дружеским визитом.

— Чего? — вытянулся лицом.

— Ну и раздолбаи вы, мальчики, — отмахнулась Александра, — может, хватит хреновиной заниматься?

— А чем заниматься?

— Я бы сказала, — ответила девушка, — да воспитание не позволяет, — и удалилась прочь; наверно, чтобы не мешать нам лучше думать?

Спору нет, будущая экономистка была права — мы не торопились, хотя какой может быть спех, когда любая оплошность…

Слишком уж высока ставка, чтобы торопиться поставить фишку своей планиды на сукно стола, за которым скалится старушка Смерть и, как крупье, сгребает косой чужие жизни.

— Ты чего, Лопухин? — прервали мое высокопарное видение.

— А что, Миха?

— Будто сидишь на собственных поминках.

Вот именно, промолчал я, если мы и дальше так будем бултыхаться в проруби нашей бесконечной жизни, то подобная малоутешительная перспектива вполне возможна. Мы плетемся за событиями, а не воздействуем на них. Вот в чем ошибка.

— Не пора ли нам принять более активное участие в историческом разделе сладкого пирога. А, дорогой друг?

— Давно пора, — буркнул Могилевский, обидевшийся, должно быть, за мои откровения по поводу прибыльного бизнеса в далекой, теплой и манговой Малайзии.

— А не войти ли нам в клетку с тигром? — предложил я.

— Куда войти?

— В банк. И взять интервью у господина Берековского. По вопросу, скажем, кредитования по программе «Аграрная России». Кажется, есть такая программа?

— Программа есть, а овоща на плечах у тебя, Ванечка, нет.

— Почему?

— В качестве кого будешь выступать? Спецкора журнала «Голубое счастье»?

— А что? Нашему банкиру эта тема близка. И даже очень близка и знакома.

— Не усложняй, — поморщился Могилевский. — У тебя же миллион приятелей во всех СМИ?

— Ба, Ёхан Палыч! — хлопнул себя по лбу, вызвав тем самым депрессивный скок у кота, доверчиво вернувшегося со шкафа под мои ноги. — Конечно же! Есть такой Костька Славич. Наш человек. Правда, малость такой… Пай-мальчик, да мы его отрихтуем.

Найдя записную книжку, похожую на пиццу, оставленную привередой на столе привозного заведения, я кинулся в коридор к телефону. (Сотовый унесла Сашенька, чтобы, очевидно, поговорить с подругами о последних новостях моды.)

У аппарата мирно шепелявила старушка Марфа Максимовна о ценах на пшенку и серебряную форель. Сообщив бабульке, что проценщица Фаина Фуиновна плюнула в её супчик ядовитой слюной, я поимел возможность накрутить диск. И удачно — мой приятель бодрствовал в редакции, как солдат на передовой. Не вдаваясь в подробности, я изложил суть проблемы.

— Можно, конечно, — задумался Костька. — Вопрос в другом: захочет ли оказать нам честь господин Берековский?

— А почему бы и нет? — горячился. — Навешай ему лапшы. Ты умеешь это делать хорошо.

— Что умею делать? — обиделся коллега. — Кто уж лапшу вешает, так это ты, Ванька.

— Речь не об этом, родной. Прости, если, что не так, — повинился. Услади слух гада. Папу попроси…

— Ничего не обещаю…

— Спасибо, родина не забудет твоего подвига.

— Иди ты к черту!

— Пошел, — и радостно кинул трубку, предчувствуя удачу.

И услышал, как на кухне разворачиваются бои местного значения. Не знаем мы, как наше словцо отзовется, не знаем. Плюхнешь этакое на страницах СМИ, а после с изумлением обнаруживаешь, что НАТО подтягивает ядерные войска к границам любимой отчизны. Что такое? А все просто — не понравилось сухопарым генералам, мать их фак ю, что их обозвали мировыми держимордами и жандармами нарождающейся, понимаешь, демократии. Как говорится, правда глаза колет империалистам…

Однако здесь, дома, кажется, я погорячился. Хотел было пойти на кухню, чтобы признаться в лихоимстве перед боевыми старушками, да из своей комнаты появилась Сашенька.

— Вперед, порнограф, — решительно скомандовала.

— Куда это?

— Только без лишних вопросов, Лопухин. Не нервируй меня, раньше времени. Теперь-то прекрасно понимаю твоих бывших жен… Какие несчастные женщины.

— Вот только не это! — вскричал я. — И мне должны перезвонить, черт подери! По нашему, кстати, делу.

— Ваня, не нагружай меня, пожалуйста, — вскинула руки. — У нас встреча встреч. По нашему, кстати, делу.

Тут по кишке коридора тропическим тайфуном провьюжили старушки, активно охайдакивающие друг дружку прочными отечественными чугунными сковородами и скабрезными речами. Больше всех доставалось буржуазной Фаине Фуиновне, как классовому врагу обнищавшего вконец пролетариата.

Александра попыталась вмешаться в коммунальную склоку и, чтобы спасти её от профессионального удара чугунной ракетки, я утащил любимую в свою комнату. А там — Мойша Могилевский скучает с котом. Ба! Родной, ты нам-то и нужен.

— Зачем? — испугался, готовясь к самому худшему.

— Не бойся, — успокоили его, — оставляем дежурить у телефона.

— А вы куда?

— Не загружай меня собой, пожалуйста, — вскинул руки. — Если бы я сам знал, куда нас черт несет!

… Какой русский не любит быстрой езды во время полуденного часа пика на столичных магистралях? Все любят и поэтому стоят в глубоких эшелоннированных пробках, похожих на запор в больном организме.

Чтобы избежать подобной неприятности, мы с Сашей поменялись местами она села за штурвальное колесо «Победы», а я побежал впереди автомобиля. Во всяком случае, так себя ощущал, прыгая на штурвальном переднем месте и прокладывая маршрут между проходных двориков и переулочков.

Как мы не передавили всех пенсионеров и юных пионеров (бывших), это осталось для меня загадкой. Оказывается, мой любимый город кишел добровольцами, мечтающими найти под рифлеными колесами легкий конец, в смысле, смерть.

Ан нет — мастерство водителя и штурмана оказались на высоте и нам удалось благополучно добраться до бульварного кольца, где, как призналась наконец моя спутница, нас ожидала конфиденциальная встреча.

— С кем? — выказал закономерный интерес.

— С тем, милый, кто владеет информацией по господину банкиру. Ты же этого хотел?

— Всю жизнь мечтал, — признался, — но к чему такая гонка, милая? Почему бы нам не провести встречу вечерком… под сенью прохладных, так сказать, лип.

— Не говори красиво, Лопухин, тебе это не идет, — отрезала любимая. Дело в том, что наш информатор улетает в Париж… через три часа.

— Ах, Париж-Париж, — поцокал с удовольствием, — тоже хочу в Париж.

— Тебе-то зачем, порнограф?

— Чтобы увидеть это пендюха-ха-ханное местечко и умереть.

— Зачем умирать, Ванечка, если можно жить, и жить счастливо.

С таким утверждением трудно было спорить, впрочем, я и не спорил, хотя на мой непросвещенный взгляд: Париж — та же деревня, только выхоленная, как салон мадам Делакруа, и с Эйфелевой башней, похожей, извините, на ажурные женские трусы. Если, конечно, глядеть издали.

— Лопухин, никогда не быть тебе графом, — подвела неутешительный итог Саша.

— А кем мне быть?

— Порнографом, — и, припарковав авто к чугунной ограде бульвара, открыла дверцу. — Нас ждут, товарищ. Будь вежлив. И не хами, если даже очень захочется.

— Могет, ещё побрить щеки? — возмутился. — Что за китайские церемонии?

— Так надо.

— Ибуибу дэ да дао муди!

— Не матерись!

— Дорогая, эта китайская фраза в нашей транскрипции: «Шаг за шагом к намеченной цели!»

— Я тебя предупредила, друг китайского народа, — и показала разводной ключ. — Игры у стеночки закончились, если тебе это не понятно, свободен, была неприятно строга — где ты, моя девочка в грозу?

«По двору бежит теленок. Как он весел. Как он легок. Я прочту его судьбу в белом пятнышке на лбу. Здесь ему дают редиску, свежих листьев два пучка.», — выбирался из машины, декламируя самому себе стихи из раннего себя.

Был полдень, и над городом висела удушливая от бензино-газовых испарений жара. Асфальт плавился, как пластилин в руках ребенка. Сидящие под бульварными пыльными деревьями горожане были похожи на апатичные куклы из некондиционной ваты. В троллейбусах, как в огромных аквариумах, плавали потные и дешевые лица пассажиров, не выражающих никаких чувств, кроме мировой обреченности и безропотности судьбе.

Взмах аристократической ручки отвлек меня от столь глобального мироощущения — Александра уже находилась близ мощного «Мерседеса»; у его открытой дверцы замечался вальяжный человек. Глаза предохранял солнцезащитными очками, олицетворяя собой подлинного реформатора, способного секвестировать головушки соотечественников, коль будет на то Высшее соизволение. Приближаясь к нему, я почувствовал убогость своего допотопного мышления, сирость душевных порывов, ущербность джинсовых потертых шкер и помойной майки.

— Савелло, — мелко усмехнулся, протягивая реформаторскую длань для рукопожатия, как того требовал демократический устав его партии. — Аркадий Аркадьевич. Можно — Аркадий.

Привет, враг народа, — сказал я. (Про себя.) — Можно — Ваня, — и тоже протянул руку.

— Лопухин, — уточнила Александра, наступив мне на ногу, пытавшемуся исправить ударение. — Иван у нас журналист, я говорила. И папарацци.

И снова наступила на ногу, когда я хотел уточнить: порнограф-с. Молодой реформатор, согласно кивнув, мол, знаем-знаем мы это сучье племя, отстреливать их надо, как собак взбесившихся, и сделал учтивый жест в сторону салона. Я нырнул в его прохладу, как будто в деревенский погреб. Невидимый кондиционер трудился во всю славу japan техники. Такого количества технических прибамбасов на один квадратный метр полезной площади я не видел никогда — возникало впечатление, что нахожусь в космическом отсеке и сейчас помимо своей воли отправлюсь к далекой и неизвестной звезде. Мою озадаченность истолковали неверно:

— Здесь прослушки нет, — ухмыльнулся Савелло. — Более того, самое надежное местечко. На планете. Во всех смыслах.

— Как в погребе, — брякнул я. — Хорошо. Вот бы ещё бутылочку пива. Для счастья.

— Ванечка, — с укоризной проговорила Александра.

— Боржоми, — и реформатор открыл потайную дверцу мобильного холодильника.

Я понял, если есть рай на земле, то он находится именно здесь, в этом лимузине. И запотевшая бутылка с минеральной водой из горных источников была тому доказательство. И пластмассовый стаканчик цвета розового фламинго для разового употребления. От которого я отказался, посчитав за глумление над собой, крестьянским сыном.

— Спасибо, — проговорил после того, как восстановил водный баланс организма. — Красиво жить не запретишь, господа. Но как говорится, ближе к телу, — чувствовал себя крепостным мальцом в графской карете для выездов в высший свет, куда угодил по недомыслию.

Господин Савелло открыл папочку и спросил, что меня интересует? Все, был честен я. Значит, ничего, верно заметил мой собеседник. Все, что касается коммерческой деятельности господина Берековского. А как далеко вы, молодой человек, готовы идти? Мы готовы идти до победного конца, твердо заявил я, в смысле финала. Хм, задумался молодой реформатор, ну что ж, покропим вам ваши карты; надеюсь, это пойдет на пользу всему нашему обществу.

— А как я надеюсь, — брякнул под шумный вздох любимой.

Через четверть часа общеобразовательной лекции у меня появилось единственное желание: найти г-на Берековского и удавить голыми руками. Предоставленные документы утверждали, что более омерзительной гадины на свободных просторах нашей замордованной родины трудно сыскать. Банк «Дельта» делал деньги практически из воздуха — здесь и похищение госсредств по поддельным чекам «Россия», здесь и аферы с облигациями внутреннего валютного займа, здесь «игры» с кредитованием.

Основную помощь в деяниях нувориша оказывали высокопоставленные чмо из Министерства финансов. Система выкачивания бюджетного капитала была проста, как советская честная копейка, за которую можно было выпить стакан газводы без сиропа или купить коробку спичек. К примеру, есть такая программа «Дети России». Средства на выполнение этой программы выделяют из госбюджета. И в рамках её должны построить несколько, скажем, интернатов для детей инвалидов. И что делает Минфин и его очень ответственные работники? Элементарно, блядь. Министерство заключает договор с коммерческим банком «Дельта», согласно которому последний кредитует это самое строительство под 40 процентов годовых. Естественно, никакого строительства не ведется. А зачем? Дети подождут, а свои личные и шкурные интересы нет. Короче говоря, «навар» банка составляет всего-ничего — более миллиарда рубликов. И это только по одной программе. А таких подобных с десяток.

— А есть аграрная, что ли, программа? — поинтересовался я.

— Разумеется, — последовал утвердительный ответ. — И суммы там на порядок выше. А что такое?

— Нет, это так, — отмахнулся, дивясь своей прозорливости. — Во гниды!..

— Это все эмоции, Лопухин, — осклабился реформатор. — Там так не играют, молодой человек.

— А как? На шкуре народной заместо барабана?

— По барабану и палочки, — засмеялся Савелло.

Я вздрагиваю — черт, где эту фразу уже слышал? Или сам произносил? Пить меньше надо боржоми, а то чувствую, что ситуация выходит из-под контроля. И я не знаю, что делать?

— И что делать? — откровенно спрашиваю. — Что я, Ванёк, могу сделать, если сама держава не в состоянии себя оборонить?

— Может держава себя защищать, может, — проговаривает с улыбкой мой собеседник, — но не хочет.

— Почему?

— Высокая политика, — поднимает указательный палец. — Вам как откровенно, господин журналист? Или в форме завуалированной?

— Лучше первое. Люблю правду, какая бы она голая ни была.

И что же услышал? Банальная, надо сказать, истина. Что оптимальное средство управлением государством — это голод. На сытый желудок заводятся опасные для власти мысли и желания, а так — все жизненные силы народонаселения уходит на добычу пропитания и выживания в условиях как бы новой формации. Самое гениальное изобретение последних лет несвоевременная выплата зарплаты. Рассудительные головы, находящиеся при рычагах финансовых потоков, нашли самый элементарный и эффективный способ обогащения власти придержащей, посчитав, что народец у нас продувной и терпеливый — как-нибудь перебьется с хлеба на воду. И расчет оказался верным. Народ живет почти как при коммунизме: деньги отменили, а в магазинах все есть.

— И сколько можно хапать ртом и жопой? — удивился я. — Неужто брюхо бездонно?

— Природа такая человека, — пожал плечами молодой реформатор. Сколько бы ни было, всегда мало. А если вдруг и заведется правдолюбец, то Система или его купит за сто, скажем, тысяч долларов, как провинциального лоха, или подставит в бане с девочками-мальчиками, или сделает чик-чик. Сладил пальцами характерный жест, заключив. — Деньги, компрамат и кровь, господа, лучший цементирующий материал.

— Ну хорошо, хотя ничего хорошего, — проговорил я. — У нас интерес материальный, а у вас?

— А у меня спортивный, — улыбнулся и, аккуратно чмокнув Александру в ручку, пошутил. — Когда меня просят такие люди, то рад бы отказать, да не могу.

Я прервал любезности новым вопросом — можно ли нам воспользоваться документами? Это ксерокопии, ответил господин Савелло, а это, значит, легкомысленная бумага, не имеющая никакой ценности.

— А где оригинал?

— Способный мальчик, — покачивая головой, обратился к Александре. — Мы бы взяли его в свою команду. Только он не пойдет.

— Так, где же оригинал? — повторил вопрос и принял ответ: в спецсейфах Министерства финансов. Вырвать документы оттуда нет никакой возможности. Так что проблема, как говорится, имеет место быть.

Но кто из нас не любит кроссворды и ребусы, без них наша жизнь была бы скучна и пресна, как любовь без потливого сопливого животного совокупления и феерического оргазма.

— Вот именно, — вспомнил я. — Если мы не решим кроссворд, то предъявим веселые картинки.

— Фотки, — уточнила девушка.

— Да-да, — понял господин Савелло. — Но не тот размах, господа, не тот. Кабанчика надо откормить от пуза, а ужо после… харакири.

— Это как получится, — развел руками. — Скотобойцы мы, признаться, хреновые, только учимся. А за помощь благодарствуем-с.

— Какая там помощь, — был самокритичен новый знакомый. — Так, для ориентации… на холмистой местности, — и напомнил. — Еще такая мелочь: многие банки находятся под прикрытием. МВД, ФСБ, ГРУ, бандиты. Так что, подумайте, прежде, чем нырять.

— Да, — почесал затылок, — кажется, мимо кассы? А все так хорошо начиналось, — и взял в руки «Nikon». — А много голубизны в высших, понимаешь, эшелонах власти?

— Хватает, — поморщился господин Савелло и глянул на часы. — Простите, октябрята, — и открыл дверцу. Глубоко вздохнув, я начал движение из уютного погребка в расплавленный день. — Александра, надеюсь, я полностью удовлетворил ваше любопытство?

— Более чем, — любимая выбрасывала колени в жаркий полдень. — Спасибо от лица всего трудового народа. Да, Ваня?

— Ага, — задумался, как неразумный сын всего трудового народа.

И пока я размышлял о нашем темном и опасном будущем, вокруг происходили совсем удивительные события — неожиданно из летнего марева материализовались полные сил люди с крепкими лицами, имеющим клеймо сотрудников спецслужб. В мановение ока они загрузились в служебный транспорт — и лакированные авто улетучились, подобно случайным облакам в палящей высоте.

Я открыл рот — ничего себе фокусы наяву? Или это сон? Нет, явь, если судить по оплавленному, как сыр, моему жалкому состоянию.

Боже мой, кажется, я болен устойчивой формой олигофрении. Иначе трудно объяснить мое поведение с той минуты, когда взял в руки «Nikon». Не лучше ли пристроиться в фотоартель и вместе со стареньким Осей Трахбергом отщелкивать влюбленные пары из Засрацка и прилегающих к нему привольных областей, врать про «птичку» обворованных властью имущих детишкам из неимущих интернатов, просить бодриться увядающих, как гвоздики, революционеров-старичков, запечатлевать на дембелевскую память обтерханных солдатиков срочной службы…

— Ваня, что случилось? — услышал голос Александры. — Потерял что?

Что я мог ответить? Да, потерял себя, как кошелек, но, боюсь, меня не поймут. Моя спутница из другого и фантастического мира. Каким-то странным образом она залетела на нашу запыленную, расплавленную от жарыни и горя, проклятую Богом планету, чтобы провести необходимые исследовательские работы, а после пропасть в глубине непроницаемой неизвестности.

— Что с тобой? — повторила вопрос, когда мы уже катили в перетопленной печи нашей «Победы». — Много впечатлений?

— Слушай, а он кто? — не выдержал я, крутящий баранку. — Чего он такой был… с тобой?

— А он всегда такой. Со всеми.

— Ах, всегда такой?

— Ванечка, ревнуешь? — искренне засмеялась. — Ты что, дурачок? Я люблю тебя таким, какой ты есть.

— От меня пахнет, как от помойного кота, — был честен. — И вообще.

— А мне нравятся твои недостатки, — кокетничала. — Народ не выбирают, с ним живут.

— Вот-вот, — кислился я. — Не нравится мне такая бескорыстность. Не нравиться.

— Иван, ты себя не утомил, как Отелло, когда душил Дездемону?

— И правильно, что душил, — выразил свое отношение к классике. Кстати, почему он не снял очки?

— Кто? Отелло?

— Этот Савелло! — точно выматерился. — Аркадий Аркадьевич!

Девушка подпрыгнув на сидении обезьянкой на пружинке, возмущенно всплеснула руками: вот так благодарность за хлопоты. Вместо того, чтобы думать о решении дальнейших сложных алгебраических уравнений с тремя неизвестными, Ванюха занимается арифметическими упражнениями для подготовительного класса начальной школы.

— Вот именно: с тремя неизвестными, — взъярился я. — Откуда ты его знаешь — это первое? Трахалась — это второе? И третье: зачем тебе, кукла, все это наше говно?

— Дурак в кубе, — ответила находчиво, прекратив обращать на меня внимания.

И была права: у меня дурная наследственность — моя кровь замешена на гари бескрайних азиатских солончаков с галопирующими табунами диких лошадей, на весенних грязевых потоках, несущих обглоданные стервятниками трупы скота и кочевников, на холодных и выстуженных ночах с мертвым зимним небом, похожим на плотный саван; у меня выразительные скулы раба, их нельзя отрихтовать учебой в престижных кембриджах и гарвардах; я не умею быть сдержанным в чувствах и быть куртуазным, как рояль; под моими обгрызанными ногтями грязь веков, что, разумеется, не является большим достоинством, но я такой, какой есть.

И принимать меня нужно именно таким — графским выблядком своего трудового народа. И вместе со своим народом я в меру развратен и хитер, в меру глуп и благоразумен; я — порнограф конца века, то бишь летописец смутных дней. И, согласитесь, господа, это занятие не самое дрянное. Случаются дела куда худее, в чем нетрудно убедиться, оглянувшись в скорбном сочувствии к этому истлевающему, как кости, миру.

…По возвращению в наше коммунальное сообщество мы обнаружили, что события продолжают развиваться по закону Мэрфи, то бишь по закону бутерброда, падающего на пол маслом. Плюм — приятного аппетита!..

Во-первых, боевые старушки и проценщица Фаина Фуиновна объединились, как ООН перед угрозой планетарного голода, и пытались выказать свои претензии. Мне. Во-вторых, господин Могилевский самым бесстыдным образом дрых на тахте, выгнав кота на подоконник. И в-третьих, оскорбленная Саша тотчас же удалилась в свою светелку, посчитав свою миссию выполненной сполна.

Я кое-как отбился от старушек, заявив, что они меня не так поняли. Потом выгнал Мойшу с Голланских высот, то бишь тахты, и вернул туда силой орущего и царапающего косматого и обожаемого Ванечку.

— Отпусти кота, ирод, — потребовал любитель животных. — Ему было хорошо там, на окошке… На скознячке…

— А лучше всего было тебе, — вредничал я. — И это вместо того, чтобы держать ушки на макушке…

— Ёхан Палыч, шел бы ты тундрой, однако, — не выдержал моего инициативного напора. — Приняты все звонки и даже более того…

— Как это? — насторожился. — Что значит: «более того»?

И выяснилось, что за мое короткое отсутствие обо мне, любимом, вспомнили, тут господин Могилевский вытащил записную книжку и зачитал список: 1. Из библиотеки Н.А. Некрасова, чтобы вернул журнальную подшивку «Северных широт», 2. Из домоуправления, чтобы уплатил за комнату, 3. Из «Голубого счастья», чтобы посетил их в обозримом будущем, 4. Из страхового общества «Шанс», чтобы…

— … чтобы застраховал свою жизнь, — завопил не своим голосом. Хватит издеваться! Меня интересуют звонки по нашему делу, умник, и только они!

— Тогда верни кота, где взял, — сказал Мойша.

Как меня не хватил удар от возмущения, не знаю. Повезло, потому что в коридоре брызнул телефонный сигнал и я устремился к аппарату. И кто это был? По закону подлости. Если бы позвонили из Ватикана и предложили пожертвовать будущий гонорар за новые срамные снимки, я был бы только счастлив и рад, но служки Господни еще, видать, не знали о простом российском пареньке и папарацци Ванечке Лопухине, и поэтому звонила… Асоль Цырлова.

О, боги, вздрогнул я и хотел закричать, что меня нет дома. Однако сквозь треск и шум на линии, похожий на серебристый дождик, услышал голос дочери. Что такое, детка?! И выяснилось, что деда отъезжает в госпиталь для лечения, его надо сопровождать, и у меня появилась внеочередная возможность погулять с Марией.

— А тетя Ая не может?

— Она работает, папа. У неё операции на собачках.

— А тетя Аура?

— Уехала на дачу. Еще вчера.

— Тогда больше нет вопросов, — ответил я. — Скоро буду.

— А я на роликах буду, да, па?

Вот так всегда, вздохнул я, жизнь диктует свои законы и от них удрать ещё никому не удавалось. Что делать: дети — это святое, и я засобирался на свидание. Черт, у семи нянек ребенок без присмотра: одна с любимым папой, вторая режет псов, а потом штопает их, как чулки, а третья выращивает редиску и петрушку на собственном мелкособственническом огородике с дырявым нужником. И каждая считает, что она занимается самым важным на свете делом, а Лопухин валяет ваньку… Ну бабы, гималайского Ёхана на вас нет!

Когда господин Могилевский понял, что я не шучу и удаляюсь по чрезвычайному делу, то признался — был сигнал от Константина Славича, который просил передать: работа с известным мне лицом идет полным ходом, хотя от срочной встречи оно, лицо, пока отказывается. Убедительная просьба со стороны журналиста Славича созвониться, чтобы выработать единую тактику поведения.

— Тактика у нас одна: раздавить гадину, — сказал я и, выбежав в коридор, вспомнил об Александре.

Помимо многих недостатков, у меня есть одно достоинство: я не злопамятный и, когда чувствую, что меня занесло на вираже, то готов сбить скорость и повиниться перед пешеходом, которому в горячке отдавил ногу. Такой вот невозможный, но благородный характер.

Я пошкрябался в дверь соседки, мол, люди мы не местные, бедствуем, сиротки, уж дайте на пропитание, люди добрые.

Сашенька отдыхала — услаждала слух «Танцами с саблями» товарища композитора Хачатуряна. Эта классическая музона, на мой взгляд, полностью соответствовала душевному состоянию воительницы-победительницы. Я представил остроконечные янычарские сабельки в ласковых руках любимой и решил, что лучше будет, если повинюсь во всех смертных грехах.

— Ну виноват, — повесил буйную головушку. — Ну, что теперь не жить? Не дружить? Не любить? Не пить? И дела не делать?.. Поехали с Машкой познакомлю. У неё все мои положительные качества.

— В следующий раз я тебя, сукиного сына, кастрирую, как ты кота, простила и спрятала «сабли» в ножны. — Тебе, Ванечка, надо или учиться хорошим манерам, или лечиться в психлечебнице грязью…

— … чтобы в князи, в смысле, в графы, — обрадовался я, пытаясь приложиться к дамской ручке, как это совсем недавно делал молодой царедворец, находящийся, очевидно, уже на борту авиалайнера Air France эх, Париж-Париж…

— Подлиза, — сказала Александра. — И беспринципный к тому же. Убила бы.

Я не оспаривал этих утверждений. По принципиальным, кстати, соображения. Как показывает всесветный опыт, женщина — друг человека. А какие могут быть споры между друзьями?

Отбив очередную атаку неугомонных боевых бабуль, требующих компенсацию за моральный урон в виде серебряной форели, я и Саша поспешили в душегубку имени «Победа» — давненько не плавились, как отвратно рекламированный и омерзительный на вкус суррогатный маргарин «Rama» в пастях лживых домохозяек.

Наша поездка была скорой — на магистралях наблюдалось временное перемирие перед вечерними баталиями. Мирная обстановка на дорогах и мой виноватый вид повлияли на Александру самым благородным образом. Спутница была мила, и я наконец узнал то, что хотел узнать.

Молодой реформатор, летящий уже у термоядерного светила, но в прохладной дюралюминиевой птичке, есть товарищ по экспериментальным опытам её б/у супруга Любошица. Между ними, Аркадием и Александрой, приятельские отношения, и все мои домыслы…

А что касается духовитого добра, растекающегося по всем нашим весям и городам, то нельзя жить в чане с дерьмом, делая вид, что находишься меж грядок с розанчиками роз.

— Прости, — снова повинился. — Должно, жара на меня так подействовала.

— Будем считать, что жара, — засмеялась.

— Надеюсь, скоро пройдут грозовые дожди…

— Грозовые дожди?

Я объяснился, вспомнив первую нашу ночь; Саша подивилась диковинным образам и сказала, что с моим сочинительным даром привирать надо срочно строчить романы о нашей действительности. Так оно и будет, согласился я, и первый опус, знаешь как будет называться?

— «Ёхан Палыч — герой нашего времени».

— Не-а.

— «Граф Лопухин — как зеркало капитализма»?

— Отнюдь.

— Тогда не знаю.

— Подсказываю: чем я занимаюсь?

— Вместе со мной… черт знает чем.

— Посмотри на меня, — и поправил на своем животе фотоаппарат. — Думай, родная?

— Ах «Папарацци»! — и захлопала в ладоши.

— Вот и нет, — прервал её радость. — Кто в нашей варварской сторонке правильно осмыслит «папарацци»? Подумают, что это из жизни древних римлян патриций… А кому это интересно сейчас? Никому.

— Ну тебя, романист хренов.

— Угадала-угадала, — признался. — В принципе. Потому, что в переводе это будет «Порнограф».

— «Порнограф»? — переспросила. — А что — мне нравиться. Я бы такую книжку купила. Про нашу, как понимаю, жизнь. Везде и всюду, — отмахнула рукой в открытое окошко, — «порнуха». В широком смысле этого слова.

— Будешь моим редактором, — решил я. — А то, не дай Бог, угодит мой нетленный труд в нежные SS-ские ручки какой-нибудь рафинадной мадамулечки, доказывай после, что не рыжий. И сам себя не секвестировал.

— Сегодня рыжий цвет самый модный, — заметила Александра. — А твоя кастрация будет только на пользу общему делу.

— Нет, только не это, — скукожился за баранкой.

— Надо, Ванёк, надо! — и «клацала» пальцами близ моего причинного места.

За столь беспечным трепом мы подкатили к жилому дому, хорошо знакомому. Мне. Стоял тот дом, напомню, почти на самом Садовом кольце и комнаты с окнами выходящими на окольцованную магистраль были похожи на камеру пыток. И провел я в такой камере лет пять. Думаю, после этого мне не страшны ни Лефортово, ни Бутырка, ни прочие лечебно-санаторные учреждения.

Чтобы не травмировать собой бывшую тещу и Асоль, я притормозил авто на углу дома — дети на роликах выписывали кренделя, и среди них была моя дочь, тепличный лопушок. С помощью мобильного телефона я установил связь с квартирой Цырловых и сообщил о своем прибытии. И скором убытии в ЦПКиО имени М. Горького. Получив «добро», проклаксонил — на крякающие звуки прикатила вся детская ватага. Окружила дедушку советского автомобилестроения, будто бронтозаврика, пробудившегося из глубин мезозойской эры.

— Па! — несказанно удивилась Мария. — Ты купил такую старую машинку?

— Это тети Саши, — открыл дверцу. — Садись и знакомься.

— О боже! — проговорила Александра. — Я уже тетя.

— А я на роликах, — вспомнила Мария.

— Ничего, Маша — машина наша, — сказала «тетя».

— А вы папина новая жена? — спросил непосредственный ребенок, удобно угнездывающийся на заднем сидении.

— Я?.. — запнулась Александра. — Я папин друг.

— Друг?

— Сердечная подруга.

— Ааа, — проговорила дочь. — Хорошо! — И принялась отмахивать руками малолетним «роллерам», тянувшимся за нашей колымагой.

Что тут сказать: наши дети все видят и понимают; с ними лучше вести себя на равных, иначе можно попасть впросак. Когда наш «бронтозаврик» покатил по Садовому, я перевел дух и поинтересовался здоровьем дедушки. По мнению дочери, тот слопал трехдневные бабушкины пирожки, потом прочитал газетку и ему сделось худо. На это я банально заметил, что обжорство и чтение прессы к добру не приводит.

— А деда сказал, что ты шалопай, — вспомнила Мария. — Это кто?

— Тетя Саша лучше знает, — ответил я. — Да, тетенька?

Александра закатила глаза от возмущения, но была вынуждена объяснить, что «шалопаем» называют того, кто все на свете путает и шалит, точно маленький ребенок. Тогда это про папу, вздохнула дочь, огорчив тем самым меня. Как говорится, устами младенца…

Хотя, если настоящие события начнут разворачиваться в том же криминальном духе, будет не до шалостей и шуток. Какая может быть шутиха, когда над ушами поют прощальную песни пули, а тела счастливчиков делятся на молекулярные частицы при химических реакциях в тротиловых шашечках.

Пока я рассуждал на тему нашего трагифарсового бытия, «Победа» скатилась с горки Крымского моста.

— О, карусель! — закричала дочь. — Приехали, еханы-палы!

Да уж, приехали, зачесал с яростью перегретый затылок: ребенок, видать, брал от меня не только все хорошее.

Культурный же отдых нам удался, благодаря материальной поддержки тети Саши. По-моему, у тех, кто определил цены на аттракционы, не было собственных детей или они не любили чужих.

— Ничего, прорвемся, — заявила Александра, и они вместе с Марией дали своим душам порезвиться.

Глядя на верчение бесконечных каруселей, у меня закружилась голова, а мужественным астролетчицам хоть бы хны — летают. Чтобы не упасть в фонтан, я сел в тенек лип и замечтался о том прекрасном денечке, когда, имея полный чемодан шуршащей «зелени», мы втроем пустимся в путешествие к теплым песочным отмелям, горбящимся в океанских просторах. Заковыка лишь в одном сцапать чемоданчик. Или коробку из-под бумаги для ксерокса. И вперед — в рай.

Есть даже доброволец, мечтающий отдать мешок с американской «капустой» взамен на личное благополучие. Дело остается за малым — добыть «товар», способный его захватить до нервной дрожжи в членах. Можно предъявить фотокарточки, где он занимается гимнастикой с депутатом, да цена им копейка в базарный день. Коль в стране правит бал его величество Порнуха, то охальными вещдоками мало кого удивишь. Разве что законопослушного обывателя, пока ещё не привыкшего к таким откровенным издержкам демократического времечки. Ныне, когда голая жопа тоже стала аргументом в игрищах политического истеблишмента, то козырять ею следует в последнюю очередь.

Что там говорить, широко шагает по республике порнография как тела, так и духа. И уже трудно понять, кто из нас больше порнографичен развратная, как шлюха, власть или мы, граждане, к ней приспособляющиеся?

Восторженный голосок дочери привлекает меня — мчит, родной, на роликовых коньках, рассекая угловатым и подвижным корпусом горячий воздух. Капли пота на юном и чистом лбу…

— Класс! — закладывает дерзкий вираж. — И тетя Саша классная!

— Полет нормальный? — я тоже радуюсь, но сдержанно, сочувствуя приближающей Александре. — Этот день тетя запомнит на всю жизнь.

— Жизнь продолжается, — отвечает отважная воздухоплавательница, покачиваясь. — В следующий раз прыгнем с вышки, — и показывает на длинную стрелу крана, с платформы которого любители острых ощущений имеют гарантированный шанс махнуть в пропасть, чтобы после нескольких сумасшедших секунд полета обвиснуть обкакавшимся коконом на эластичном тросе. Вниз мозгами к твердолобой планете.

— Не, — пугается ребенок. — Я ещё жить хочу. — И гонит к тележке с мороженым, пользуясь удачным стечением обстоятельств.

Покупаем пломбиры, от них тянет далекой заснеженной зимой. У выхода сидят фотографы с маленькими медвежатами. У зверей мелкие и внимательные брусинки глаз; в них таится тишина леса, прощальный рев мамы-медведицы, звук огненного грома, запах гари и горя…

— Па! Я хочу с мишками, — требует дочь. — Какие хорошенькие, — и тянет к ним ладошки. — Сфотай меня с тетей Сашей?

— Тяпнет, — предупреждает фотограф.

— А сколько прокат топтыжек? — интересуюсь. — И чтобы не тяпали.

Проблема решается за полцены, и я запечатлеваю своим «Nikon» прекрасное мгновение: двух любимых и дорогих с лесными зверюхами.

К сожалению, праздники имеют свойства заканчиваться. Возвращаемся к прогретой, как примус, «Победе». Ребенок плюхается на сидение и заявляет, что не хочет возвращаться домой.

— Почему?

— Там скучно-о-о и бабушка все кормит-кормит.

— Не мороженым? — уточняю.

— Кашами, — признается дочь, — ненавижу манку, вот.

Тогда я прошу тетю Сашу провести разъяснительную беседу о том, что у каждого человека есть свои обязательства перед родителями, друзьями, родиной, наконец.

— Вот только не надо о родине, — требует Александра, и они, сидящие на заднем сидении, начинают шушукаться, как две близкие подружки.

Все не так и плохо, говорю себе. Наши дети вырастут и не будут повторять наших ошибок — они не будут лгать. Не будет даже лжи во спасении. Не будет иллюзий, которыми живем мы.

Например, мои мечты весьма и весьма утопичны. Я хочу вырвать жирный кус из прожорливой хавы Системы. Реально ли это? Не есть ли вся наша затея безумным предприятием, похожим на прыжок с вышки аттракциона без охранительного троса. Плюмп-ц — костей не соберешь!

С другой стороны — прозябать в вечном фекальном состоянии, плавая в ароматных стоках. Недопустимый шик. А потом — кто-то же должен пугать гадин, присосавшихся к телу родного отечества…

Тут я поймал себя на мысли, что думаю слишком красиво. Что за наказание; право, неисправимый краснобай. Проще надо быть, Иван Павлович, и народ тебя поймет, как одного из своих ярких представителей… Тьфу, опять витиеватый слог? И даже не слог — а слоган, мать его так!.. тьфу!

— Папа, ты верблюд? — слышу голос Марии.

Вот именно, верблюд, только запыленной животине куда легче, у него два горба и мало пьет, то есть ведет трезвый образ жизни. Затайфуню при благоприятном случае, решаю я, и на этом наше путешествие заканчивается. Детвора вновь окружает авто, желая помацать его бока и зеркальные бамперы. Вызвав по космической связи семью Цырловых, докладываю о благополучном прибытии. И скором убытии в неизвестном направлении. Мария прощается с тетей Сашей и просит, чтобы мы приезжали почаще, а лучше каждый день.

— Деточка, — разводит руками тетя, — у нас много дел.

— Какое безобразие, — повторяет дочь услышанную фразу, — ребенок предоставлен самому себе.

Мы смеемся, каемся, что будем исправляться; тетя Саша обещает навестить при удобном случае, если, конечно, мама и бабушка не будут возражать.

— Ура! — хлопает в ладоши дочь. — У меня будет уже как бы четыре мамы. Молодец, папа!

От такой похвалы я рдею, как бархатное знамя за трудные бои на интимном фронте, и нажимаю на акселератор. Александра смеется от всей души, отмахивая девочке, оставшейся в окружении подружек, похожих на гномиков из сказочной страны, где нет боли, нет крови, нет смерти…

— Папа у нас молодец, — повторяет любимая. — Наш пострел, всюду поспел. Один хороший ребеночек и четыре…

— Можешь не продолжать. Ты первая и единственная.

— Что-то вериться с трудом?

— Тогда заблуждался, а теперь любовь до гроба.

— Вот до гроба не надо, Ёхан Палыч, — испугалась девушка. — В том смысле, что крути руль и не гляди на меня, как донхуан на мадонну.

И была права — на столичные магистрали уже выехали «каскадеры» и «чайники», заклятые друзья, мечтающие друг друга подрезать и свинтить с маршрута. Хотя наша танковая «Победа» выступала отдельным номером, и я бы хотел посмотреть на дурака, трясущегося в своей пластмассовой коробке, который бы дерзнул на таран дедушки советского автомобилестроения.

Мои рассуждения на эту тему успокоили спутницу и мы благополучно добрались до пункта назначения, напугав, правда, до смерти провинциального юношу с байроновским и неустрашимым романтическим блёком в глазах. Этот кудрявый балдюк не соблюдал правила уличного движения и нахальной походочкой переходил дорожное полотно на красный свет светофора, мол, авто не нижненовгородские трамваи, объедут. Пришлось наказать самоуверенного буффона — крякающий звук клаксона подбросил хама на три вершка и он совершил тройной прыжок с установлением нового мирового рекорда, чтобы спасти свою репутацию и молодое здоровье.

В пункте назначения, то бишь нашем дворике, мы увидели «Вольво» со скучающим СосоМамиашвили.

— Как дела, князь? — после свидания с дочерью я всегда был доброжелателен, как иерей после крещения.

— В самом лучшем виде, генацвале. Собираемся на пленэр.

— Куда?

— На природу.

— А зачем?

— Надо.

— Что, значит, надо, кацо?

— Надо, значит, надо.

— Толком можешь объяснить?

— Не могу.

— Тогда иди к черту вместе со своей природой!..

И пока мы таким малосодержательным образом препирались, появились господин Могилевский и мадам Софочка, перли, как выяснилось, сумку с провиантом. И куда это вы, поинтересовался я. На пленэр. Куда? На природу. Ааа!

От нервного стресса меня спасла Александра. Она посекретничала с князем и вовремя остановила меня, ищущего дрын, чтобы с помощь его…

— Ты хочешь пострелять? — поинтересовалась любимая.

— В кого? — не понял.

— Ни в кого. Просто так.

— А зачем?

— Набить руку. И пристрелять оружие.

— Какое оружие?

— Такое. Ты что, Ваня, все забыл?

— Все помню. А что забыл?

— Ты тупой, — потеряла выдержку, — или ещё тупее?

После такого оскорбления я начал воспринимать действительность такой, какая она есть, вспомнив, что на наш победный выигрыш в казино князь решил приобрести малый оружейный арсенал. Я думал — шутка. Ан нет — и теперь возникла идея проверить боеспособность отряда на пересеченной местности. А почему бы и нет; на войне как на войне. Пусть победит сильнейший.

— А где пушки? — вспомнил закон об оружии.

— Где надо, — ответил Сосо, косясь на автомобильчик.

— А если того… проверка?

— Откупимся, генацвале.

И мы отправились в поход, чтобы в тишине областного бурелома испробовать современные пугачи. Надо признаться, я не ожидал, что мой друг окажется таким ответственным товарищем: для себя он добыл автомат «Калашникова» и десяток рожков, для господина Могилевского инкрустированный кольт производства США, для меня — родной убойный «Стечкин», которым можно валить полки, для наших же изнеженных дамочек два ТТ, удобных для таскания в ридикюле; к тому же обзавелся по случаю несколькими килограммами фруктов (с детонаторами).

Как может относиться бывший боец спецназначения к оружию? Вопрос излишний. С любовью и нежностью, как к даме, которая дает понятно что, а взамен ничего не требует. И поэтому к действу, происходящему в захолустном уголке подмосковной чащи, я отнесся с душевным спокойствием. Развел костерок для шашлыка, упрятал бутылочку водочки в родничок, послушал как трещат выстрелы и эхом отзываются гортанные распоряжения князя, взявшего на себя обязательства отца-командира.

Видно, на меня подействовал лесной воздух, насыщенный хвойным кислородом. Было ощущение, что тяпнул родной, настоянной на шишках. Мне стало смешно и я, вооружившись тяжелым «Стечкиным», принялся долбить из него под ноги господина Могилевского, нервируя его, энергично танцующего мурку с визжащими девочками.

О них отдельный разговор. Поначалу вообще не хотели брать в руки шпаллеры, заявив, что уничтожат врага своим обаянием. Пришлось провести просветительскую беседу о преимуществах железного ствола перед мужским, так сказать, естеством. Неудивительно, что Софочка меня поняла первая. Да, сказала она, я его уже люблю всем сердцем, и хотела тиснуть стволину в свой многоопытный ротик. Я заметил, что лучше этого не делать, а, если появится такое желание, то проще затолкнуть дуло в насильника, чтобы тот частью собственного гадкого организма понял, какие антипатичные чувства испытывает честная барышня, силой знакомясь с нетрадиционными способами любви в кустах жасмина.

— Заткнись, Лопухин, или я за себя не отвечаю, — потребовала Александра, вырывая ТТ из рук отца-командира. — А ну… как из него?

— Вот и хорошо, родная моя, — проговорил я. — Теперь за тебя буду спокоен, как Сосо за Сосочку, в смысле Софочку.

— Иди отсюда, пока живой, вах-трах, — возмутился Мамиашвили и принялся учить девушек правильному обращению с оружием. С одной целью, чтобы пристрелить меня, как собаку. При удобном случае.

То есть было много веселых шуток и пальбы. Когда костерок пропылал, я нашампурил ломтики альпийского сочного барашка и принялся жарить их на малиновых углях. Из-за деревьев выходили стыдливые сумерки. Строгий экзамен венчал короткие, но эффективные курсы молодого бойца, и скоро мы расселись у костерка, чтобы отметить открытие охотничьего сезона.

Эх, как было хорошо! Барашек был нежен, как облачка, проплывающие над нами, водочка вкусна, как родниковая водица, хвойный воздух божественен, а сиреневая мга скрадывала наши будущие проблемы. Их не было, проблем. Будто мы находились на другой планете, где, как и в сказочной стране детства, не было боли, не было крови, не было смерти. Эх, как было хорошо, елы-палы! И казалось, так будет всегда.

Да трель спутникового телефончика нарушила тишину и вечность заповедного уголка. Князь переместил аппарат к своему бесстрашному лицу классического воина, послушал суету звука и…

— Тебя, папарацци.

И я понял, что события начинают принимать необратимый процесс — боек жизни лязгнул, если говорить высоким штилем, заслав в стволы обстоятельств пули. Теперь остается выяснить: для кого они предназначены? Кому улыбнется удача, а кому — трудолюбивые могильные черви?

Единственным посторонним человеком, который знал номерок нашего спутникового телефона, был примерный пай-мальчик Славич. И это был он:

— Привет, Ванечка. Хорошая новость — нас ждут в полдень. Ты готов?

— Всегда готов.

— Можно вопрос?

— З-з-задавай!

— А зачем тебе этот барыга?

— Этого никто не знает, друзья мои. Даже я.

— Ясно, — усмехнулся невидимый, но знающий меня с лучшей стороны коллега. — Я уже для тебя раздвоился, Лопухин. Ну-ну. Надеюсь, это не новая авантюра с мордобоем? Потому, что бить будут нас…

— Упаси Боже, — перекрестился ополовиненным стаканом с родной и светлой. — Никаких эксцессов. Исключительно хочу познакомиться с интересным человеком, кристальным гражданином своего отечества…

— Все, Ванечка, отбой, — не выдержал такого глумления над словом Славич. — Будь здоров! По возможности побрейся, рожа твоя пьяная.

Я хотел достойно ответить, да не успел — сигнал отбоя. Чертыхнувшись, поднял стакан над тлеющими углями костерка — и показалось, в граненой посудине плещется кровь.

— Кровь, — и осмотрел родные лица товарищей. Они молчали. У них были незнакомые в свете костра лица. — Еще не поздно, — сказал я. — Да?

— Уже поздно, — проговорила Александра. — Кто спасет наши души?

— Никто, — сказала София.

— Кроме нас, — сказал Сосо.

— Тогда за нас, — сказал Миша.

И мы выпили за тех, кто решил оставить свои души на хранение в краю, пропитанном запахом хвои и дикого меда, тишиной ключа и остывающего разнотравья, дымом костра и беспечальной, быть может, жизнью невидимых для нас лесных обитателей.

Утром я побрился как того требовал статус представителя солидного газетного издания. План наших действий был следующим: познакомиться с господином директором лично. Во время встречи задать несколько провокационных вопросов, выслушать ответы на них. Так сказать, провести проверку боем.

Что из этого выйдет, никто не знает. Вся надежда на мою импровизационную дурь. То есть встреча будет трудной. По утверждению Костьки Славича, ему пришлось проявить максимум инициативы, чтобы некие высокие чины СМИ (его же собственный папа) оказали определенное «давление» на господина Берековского.

— Спасибо, друг, — сказал я коллеге, когда мы встретились за час до нашего часа Ч. — Родина не забудет твоего подвига.

— Ты это уже говорил, во-первых, а во-вторых, не надо падать на амбразуру, — ответил на это Славич. — Жертв не надо. А то вижу — ты готов.

— Что видишь?

— Форму одежды вижу, — поморщился.

— Форма как форма, — пошлепал себя по рваным джинсикам, притопнул немытыми со дня покупки кроссовками, обтер руки о майку, нестираную по причине лени, поправил на груди амулет «Nikon». — А потом: жертвы ожидаются со стороны коммерсанта.

— Так и знал, Ванечка, — испугался приятель. — Я в твои игры не играю, авантюрист!

— А ты конформист.

— Лучше быть живым конформистом…

Занудство было основной отрицательной чертой моего товарища. Вроде и профессионал, и малый славный, а вот куража репортерского…

Это как потенция — она либо есть, либо её нет. Нельзя быть клерком в журналистике. Журналюга сегодня — это и подлец, и смертник, и стервец, и великий иллюзионист, и философ, и гонец за последними новостями, и акушер нашего корчащегося в муках, прошу прощения за краснобайство, бытия.

Быть или не быть — вот в чем вопрос? Великий Шекспир был прав, вопрошая таким образом. Пусть это звучит нелепо и смешно, но, на мой взгляд, Принц Датский проводил собственное расследование убийства отца чисто журналистскими методами — активно психологическими, представляясь полубезумцем, и тем самым заставляя своих противников нервничать и открывать свою истинную личину. А после наносил разящие удары. И результат его деяний просто великолепный: торжествует истина, враг посрамлен, гора трупов. Правда, наш герой сам не уберегся от ядовитого укола судьбы. Как говорится, раз на раз не приходится. Так что мои будущие действия не были столь глупы и сумасбродны, как это могло показаться на первый взгляд. Классику, господа, надо читать, любить и следовать её убедительным рекомендациям.

По тщательно разработанному плану я должен был изображать экзальтированного папарацци, самоуверенного до идиотизма порнографа, недруга всякого здравого смысла, психопата, простодушного мудака, камикадзе, страстного борца за справедливость и независимость угнетаемых народностей мира… ну и так далее.

То есть я, как РГД-5, должен взорвать ситуацию, чтобы посеченный осколками враг занемог от такого хамского и неожиданного нападения, и начал предпринимать контрмеры, при этом открываясь. Нельзя сказать, что это была самая удачная мысль, но я настоял — всем нуворишам кажется, что они прикупили себе счастливой жизни, защищенной от неприятностей и постороннего вторжения. Кажется, нахапав, можно купить все и всех. Однако невозможно приобрести в личное пользование атмосферу, пропитанную пролетарской ненавистью к буржуинам — кровопийцам народным. Нельзя добыть по бросовой цене уверенности в завтрашний день. Не спрятать в кожаное портмоне купюру с водяными знаками стабильности. И поэтому каждый день — как последний. То ли пристрелят нетерпеливые конкуренты, то ли патологическая власть заметет на парашу, то ли народные массы пойдут на штурм Кремля, то ли явится паршивый скандалист в драных джинсиках «Levis» и примется ковыряться в делах, как хиромант в душе. Не жизнь с высокими порывами, а малоприятное зажиточное прозябание. Тут уж задумаешься, кем лучше быть в стране бесконечных экспериментов и постоянного секвестра.

Словом, все наши действия носили вполне продуманный характер. К тому же князь Мамиашвили нашпиговал мои тоже нестиранные носки «жучками», как природа иголками ежа, и прочитал лекцию об их удивительных возможностях вторгаться в частную жизнь каждого гражданина.

Я ещё хотел прихватить «Стечкина», да меня отговорили, мол, время для столь резких инициатив не пришло. Жаль, вздохнул, а как чертовски хочется прищучить какого-нибудь эксплуататора.

Меньше всех к акции был подготовлен Костька Славич. Во-первых, мы его щадили, а во-вторых, он играл роль резиновой уточки, которую охотники подсаживают на гладь, простите, озера, чтобы подманить натуральных крякв для их же благополучного истребления. В крайнем случае, моего приятеля оттузят за такое посредничество, к чему он, кстати, был готов. Морально, ха-ха.

И вот к часу назначенному я и Костька Славич прибыли к известному монстровидному зданию Бизнес-центра. На такси. Поскольку наши авто уже были задействованы в акции «Банкир» и дежурили у офисных стен. Я, атеист, перекрестился как бы про себя и мы переступили порог коммерческого заведения.

Получив в зубы пропуска, ранее заказанные, журналюги по этими квиточкам прошли в святая святых — огромный безвкусный холл с колоннадами, зеркалами и лестницей, уходящей в неизвестное.

Потом мы прошли к лифтным кабинам. Банк «Дельта» находился на двенадцатом этаже и пехом пыхтеть туда. Извините-извините. А вокруг тормошились людишки с ответственными и значимыми лицами. Они жили иллюзиями, что делают великое дело по общей коммерциализации республики, и потомки будут благодарны им за их беспорочный труд.

Кабина лифта была ультрасовременна, и я почувствовал себя пришельцем из планетарных загазованных недр. Ничего, успокоил себя, пусть господа хорошие привыкают к запаху навоженной земли, чай, позабыли, как вкусно она смердит?

По прибытию на этаж «12» мы обнаружили отряд секьюрити, защищающий телами бронетанковую дверь в дирекцию банка «Дельта». После проверки документов была вызвана субтильная и строгая дама, похожая на принцессу в глубоком обмороке. Ее чувства никак не прочитывались даже при моем пролетарском виде. Тетка сделала жест утонченной ручкой, мол, следуйте за мной, засоранцы беспородные, и мы топнули за ней. По ковровыми дорожкам, бесшумным, как наши мысли. Но каждый наш шаг обслуживался телеметрическими камерами: триперно-трахоматозный научно-технический прогресс на службе у человека! Во всю трудились невидимые кондиционеры и работники умственнно-банковского труда: в коридорах было прохладно и малолюдно.

Поход за золотым тельцем продолжался недолго — мадам открыла дубовую дверь с медной табличкой, утверждающей, что здесь трудится в поте гомосексуального яйца своего Генеральный директор «Дельта-банка» М. М. Берековский.

Я ощерился, готовясь воочию лицезреть вышеназванного любителя обдирать, как липку, детишек России, да куда там: мирная приемная, обитая карельской березкой, а в ней — три молодца. Один ломкий, как тропический бамбук, два других — атлетического телосложения, должно, мастера спорта по рукопашному бою под водой или гимнастическим упражнениям на батуте. Одеты были в униформу: пиджаки от голубого Версаче (пристреленного своим ревнивым и неистовым любовником, превратившегося в «машину убийств»), брюки и трусы от голубого Рабана (еще не пристреленного), скрипящие шузы от импульсивного Серджео Росси, галстуки от любвеобильной Никки Шпеерсон.

Поскольку я выступал отдельной программой, то взоры присутствующих обратились именно на меня. Опыт общения с представителями прессы у молодых людей отсутствовал и поэтому создавалось впечатление, что они увидали золотаря — труженика сельских нужников с говномером в руках. После минутного замешательства — гибкий юноша, похожий на Шахерезаду, и оказавшийся секретарем-референтом, доложил по селектору о нашем именитом прибытии.

— В вашем распоряжении двадцать пять минут, господа, — посчитал нужным напомнить.

— А фотоаппарат нужно оставить здесь, — улыбнулся один из атлетов.

— На каком основании? — возмутился я и занервничал. — Мы хотим хлопнуть, в смысле снять, тьфу… ну понятно, что… вашего босса. Так сказать, на рабочем месте.

— Не положено, — последовал ответ, но в корректной форме.

— Мы так не договаривались, да, Константин? — продолжал я артачиться. — Запросите хозяина, господа. Это мой хлеб, фак ю в натуре!

— Господа-господа, — вскинулся Шахерезада, и мука была на его девичьем лике цвета вешнего персика. — Вас ждут, а съемку производить только с разрешения господина директора.

— Естественно, — цыкнул я. — Нету базара. — И проследовал за Славичем в кабинет, где вершилась, прошу прощения, судьба нашей затраханной в пи()дец экономики.

Господин М. М. Берековский обнаруживался за огромным письменным столом, сработанным умельцами из уральского малахита. Строгая меблировка стеклянные шкафчики и столик, кожаные кресла, дорогая, не функционирующая телевидеоаппаратура — подчеркивали крайнюю деловитость хозяина кабинета. За его спиной на стене пласталось абстракционистское полотно, изображающее, на мой взгляд, овощной салат, некстати стравленный под ноги дорогих гостей.

— Да-да, — вскинулся радостным и лысоватым сперматозоидиком. Жду-жду, мои щелкоперчики! — И вырвался из-за каменного стола, словно из засады, где он успел затечь всеми своими членами. — Константин, возмужал! Молодцом! Отцу непременно привет, — тряс нам руки, пытаясь их оторвать. — А это твой товарищ… весьма-весьма рад познакомиться. Прошу садиться, указал на кресла. — Не желаете ли профуршетить?

Это было бы кстати, но помня великие заветы князя Мамиашвили, я сдержал свои естественные порывы, мол, на работе не пьем-с.

— Да-да, работа прежде всего, — взбодрился г-н Берековский, потирая сухие ладошки. — Слушаю вас, молодые люди, готов поделиться, так сказать, всеми секретами своего бизнеса.

— Всеми не надо, — пошутил Костька Славич. — Есть мысли о репортаже, что ли? С фотографиями, если можно. Один день из жизни…

— Один день и вся жизнь, — засмеялся банкир. — О, дети мои! Знали бы вы, каждый день — как последний.

Если бы не я сам отщелкал известные сцены в предсовнаркомовском (бывшем) номере, то никогда бы в жизни не поверил, что такой уважаемый человек обновленного общества способен на подобное половое безрассудство. Хотя присутствие у двери кабинета секретаря-ломаки с персиковыми девичьими ланитами утверждали, что наш герой имеет таки определенные прорехи в сексуальном воспитании.

Росточком господин банкир был мал и, как все малорослые члены общества, утверждался в этом мире за счет энергетического кипения и словесного поноса. Он и ему подобные говорят много и быстро, и верят в то, что говорят. Обманывают с необыкновенной легкостью, потому, что через миг, если это им не нужно, уже не помнят в какой короб и сколько килограммов лживого говна наложили. В этом смысле их несложно поймать за язык, но почему-то окружающие стесняются этого делать. Их главный принцип: никаких принципов. Они трудоголики, для них главная забота, веселящая душу, чтобы дело или человек приносил барыш. А какой прибыток в нашем случае? Наверно, господин директор рассчитывает получить дополнительные дивиденды от нашего репортажа? Или от дружбы со Славичем-старшим? Что ж, он их получит, душечка.

— Марк Маркович, — наконец выступил я, краснобай. — Надеюсь, вам можно задавать вопросы по всему спектру проблем, касающихся бизнеса, политики и так далее?

— Разумеется, дети мои, как говорится, вот я весь перед вами, подпрыгнул в кресле, — голенький.

Ну, голеньким мы вас, дружище, уже видели, сказал я себе. И поинтересовался мнением насчет устрашающей криминализации банковского бизнеса, напомнив, что вчера у казино «Подкова» подорвали джип его банковского дома.

— Что вы говорите? — удивился собеседник, валяя дурака. — Вы уверены, молодой человек?

— Говорят, — сдержанно уклонился, пытаясь незаметно извлечь из носка «жучок».

— Не может быть, — всплеснул ручками. — Мне бы доложили, у нас с этим строго.

— Значит, слушок, — понял я «ходы» противника.

— Это можно проверить, — выбросив тело из кресла, как из катапульты, поспешил к столу и каркнул в селектор. — Валенька, будь добр, пригласи Фирсова, — и посчитал нужным объяснить, что это начальник службы безопасности, уж он-то, голубь, владеет всей информацией.

— Странно, — проговорил я, — утверждают, что вы тоже были…

— Где?!

— В «Подкове»?

— Как?

— Казино так называется.

— Вот люди, — искренне возмутился Марк Маркович. — Друзья мои, я не играю в азартные игры.

— Действительно, Ваня, что ты к человеку… — нервно всхлипнул Костька Славич, чувствуя, что ласковый репортаж ни о чем не склеивается.

— А что я? — развел руками. — Это к слову. Живем, как на вулкане, — и сумел таки засадить «жучок» в кресло. — Черт знает что вокруг — взрывы, пальба…

— Лучшая защита от таких неприятностей — это глубокая нищета, позволил себе пошутить банкир. — Трудные времена, господа, трудные. Знаете, в армии, когда проводят широкомасштабные учения… ну как на войне… военачальники планируют, да-да, планирует процент потери среди солдатского состава. Процент смерти, так сказать. Ну там… ноль целых, две десятых. Три-четыре души… А? — указал глазами на потолок. — А у нас какой процент? Ого-го… На порядок выше, дорогие мои, на порядок.

— Верно, Марк Маркович, — снова выступил я. — На днях депутата пристрелили. Как его… Жохов, кажется? На Садовом, среди белого дня. Вот веселые дела, да?

Тень печали упала на чело нашего героя, он пожевал губами и более внимательно взглянул на меня, словно пытаясь понять, что за ехидна восседает в кресле — то ли простак-мудак, то ли журналюга-хитрюга, то ли чичероне отечественной мафии, прибывшей с познавательной целью?

Неожиданная телефонная трель сорвала все эти подозрительные размышления. (Мои друзья, действуя по плану, произвели этот своевременный звон. По личному аппарату господина Берковского.) Тот цапнул трубку и произнес:

— Да, слушаю?

Я изобразил скучающий видок, наблюдая краем глаза за реакцией героя на неприкрытый шантаж по поводу его тесно-телесной связи с господином Жоховым, когда тот ещё успешно выполнял свои депутатские обязательства. Надо признать: банкир достойно держал удар — отвечал сдержанно, не хлопоча лицом, как это часто делают политические лидеры в минуту опасности для их сладкой власти. В такие минуты они покрываются трупными пятнами, мечут из себя страшные громы и молнии, а также гневные тирады о своих врагах, покушающихся якобы на основы демократии, мол, несмотря ни на что, мы забьем последний осиновый кол в тушку коммунизма, мать вашу оппозиционеров так!

— К сожалению, я сейчас занят, но думаю, сумеем договориться, проговорил директор, заканчивая малосодержательную беседу. Слабый румянец проявился на его обвислых щечках, он их помял, потом вспомнил о нас. Вот… предлагают выгодную сделку… надо думать. — Взял себя в руки. Так, на чем мы остановились?

Я напомнил о том счастливчике, коего угостили свинцом от пуза. И депутатский иммунитет не выручил, вот беда какая. Беда-беда, согласились со мной, задумываясь о коротком нашем пути, могущем прекратиться в любой миг. Что наша жизнь — всего одно мгновение, но хоть на капельку продлится пусть.

В эту минуту общего огорчения на подмостках жизни появилось новое действующее лицо. Крепыш средних лет из бывших органов, когда-то обеспечивающих безопасность страны. Не выказывая никаких чувств, взглянул на гостей хозяина, то бишь нас. Если бы ему вдруг вздумалось поприветствовать нас рукопожатием, то, боюсь, случился бы казус, поскольку я зажимал в ладошке «жучок», не успев того засадить в чужой, скажем так, огород.

— Игорь Петрович, — всплеснул руками банкир, — чудные дела творятся у нас, как утверждают молодые люди.

— Я ничего не утверждал, — поспешил с опровержением Костька Славич.

— А что такое? — улыбнулись нам. — Не получили свои проценты?

Я едва не свалился с кресла — ничего себе шуточки. Или мы уже раскрыты службой безопасности и нам грозят известными «процентами смерти»? К счастью, оказалось, что это и правда шутка. Не слишком, на мой взгляд, удачная. И пока я переводил дух, господин директор объяснил суть проблемы.

— Увы, ошибочка вышла, граждане, — развел руками главный секьюрити. Мы не посещает увеселительных заведения. Принципиально. И времени нет, право.

— Совершенно верно, Игорь Петрович, — подтвердил господин Берековский. — Ох, эти наши щелкоперчики, такие фантазии?..

Каясь, я развел руками и засадил наконец «жучка» в бегемотную кожу кресла и, чтобы не терять темпа по прессингу противника, задал новой вопрос:

— А, говорят, вы, Марк Маркович, любите классическую музыку?

— Люблю, — последовал ответ с незначительной заминкой. — Я люблю все прекрасное, — и указал на абстракционистское полотно. — Вот, французский мастер… Как его?.. Мишель Платини… Как там бишь: «Рождение планеты Бурь». Впечатляет?.. Какая энергетика, экспрессия?..

— Красиво, — выступил Костька Славич, наступая на мою ногу в надежде остановить зарвавшегося чертового папарацци.

— Овощной салат, — сказал я, решая взламывать банковскую систему неожиданным (даже для себя) «ключиком». — А вы знаете, я что-то похожее видел у господина Лиськина.

— Да? — с прокисшей ухмылкой спросил банкир. — Не может быть? Это произведение оригинальное. В единственном экземпляре.

— Похожее, говорю.

— И хорошо вы знаете господина Лиськина? — спросил главный секьюрити, интересуясь моим «Nikon».

— Интервьюировал однажды. Между нами, господа, удивительный сноб… Позер и любит съемки, как модель, — и будто бы вспомнил. — Да, господа, надо запечатлеть, так сказать, трудовой процесс… — и поднялся на ноги.

— Не надо, — решительно проговорил главный телохранитель. — Лучше не надо.

— Почему, Игорь Петрович? — прикинулся я без труда валенком.

— Видите ли… как вас?

— Иван Палыч меня.

— Так вот, Иван Палыч, зачем господину Берековскому эта мирская суета и слава? Он не сноб и не позер, как некоторые члены общества, а человек ответственный, человек дела, человек, держащий, так сказать, руку на пульсе времени.

— Так вот… о таких людях… надо… держащих…

— Не надо!

— Как это не надо, когда надо. Которые держат.

— Что держат-то?

Пока мы столь драматически выясняли наши отношения, директор пригласил Костьку Славича к столу и там вел с ним беседу на отвлеченную тему. Не о банковских ли ставках? Какой там нынче процент жизни? А смерти?

В конце концов меня убедили в том, что лучше будет отложить фоторепортаж до лучших времен. Вот закончится период первичного накопления капитала, молвил главный секьюрити, тогда милости просим. Я засмеялся: тогда наша встреча первая и она же последняя.

— Ну, это как карта ляжет, Иван Палыч, — улыбнулся Фирсов.

— А утверждаете, что не балуетесь в азартные игры, — фамильярничал я.

— Вся жизнь — игра, — отвечали мне, цитируя классиков наизусть.

Словом, расставались мы заклятыми друзьями. Господин Берековский заметно расстроился от нашего вульгарного посещения, однако силился достойно держать пинки судьбы. Вот так всегда: ждешь приятной беседы о французском, блядь, абстракционизме, а тебя по лбу обухом отечественных проблем. А то, что они возникли, не было никакого сомнения. Хотя я продолжал валять дурака и делать вид, что вопросы банковского бизнеса волнуют меня, как покойника дожди, размывающие холмик его могилы.

— Прошу прощения, — наконец не выдержал директор. — У нас, кажется, Игорь Петрович, встреча в ХЕР ойле?

Конечно же, главный телохранитель подтвердил, что пора готовиться к выезду в нефтяной концерн, и мы, репортеришки, были вынуждены ретироваться.

Дальнейшее происходило с точностью наоборот — сначала мы раскланялись с Шахерезадой и двумя атлетами, потом с дамой, изображающую синтетическую принцессу, потом покинули банк «Дельта» через бронетанковую дверь и рухнули вниз, в кабине, естественно, лифта.

На жаркой улице, прыгая по бетонным ступенькам, как Мишель Платини по футбольной полянке, я победно вскинул руки к обжигающему светилу. Да здравствует солнце, да скроется тьма! Костька Славич не разделял мой радости, он вообще находился в скорбном бесчувствии:

— Ваня, ты вел себя, как последний идиот. И я тоже. Не понимаю цели нашей встречи? Какие вопросы? Кто, кого подорвал? Зачем все это?… какой-то… овощной салат?!. Нет, это невозможно. Ты меня подставил, да?

— Костенька, и не думал, — сочинял я. — Не сложилась встреча, ну бывает. Как-нибудь в следующий раз…

— Кстати, Берековский интересовался тобой?

— Надеюсь, ты дал самые лучшие рекомендации, — вел приятеля под ручку, чтобы он случайно не приметил Александры и всей нашей гоп-компании, плавящейся в автомобильных душегубках.

— Я сказал правду.

О, Боже, этого ещё не хватало — да выяснилось, что мой коллега был предельно уважителен к моей персоне, сообщив, что имел честь со мной учиться в университете и трудиться в молодежной газете. Мои методы сбора информации нетрадиционны и основываются на принципах американской журналистики, когда для газетчика нет никаких идеалов, никаких принципов, ничего святого и ради скандального материала он готов рисковать собственной головой.

Я похвалил товарища за верное представление нашего труда и предложил рвануть в Дом журналиста, чтобы пивком запалировать как бы неудавшийся культпоход. Скажу сразу: на это у меня были свои причины. За нами могли проследить те, у кого, возможно, возникли подозрения относительно истинных намерений нашего визита — это первое. Второе — я был не нужен своей боевой группе, принимающей напрямую радиоспектакль из жизни предпринимателей. И в-третьих, я должен был выступить в роли мелкого воришки…

— Пиво пить? Но если в допустимых пределах, — согласился Костька. — А то я тебя знаю.

— Только утолим жажду.

— А за чей счет? — вспомнил мой педантичный товарищ.

… Посещение Дома газетчика нам удалась. Поначалу меня не хотели пускать, посчитав, что я прибыл из областной помойки, где выполнял специальное задание редакции, но после взаимных саркастических оскорблений меня признали за своего и наступил праздник.

Ах, как было приятно сидеть в студеном погребке бара и потягивать пивцо. Ах, хороша, господа, эта наша блядская жизнь, от которой нам никуда. Даже индивидуальная кончина каждого из нас не в состоянии расстроить её гармоничный и вечный ход. И с этим фактом надо смириться и жить в свое удовольствие.

Быть, как сказал Шекспир устами Принца Датского, первого, напомню, журналиста просвещенной нашей цивилизации. Так выпьем же!..

Поскольку пили мы за счет заведения имени князя Сосо Мамиашвили, то мой приятель и коллега позволил себе утолить жажду на год вперед. А так как законы природы никто не отменял, то пришлось нам частенько выходить из-за столика, чтобы пожурчать в фаянсовые вазы Домжура. Иногда ходили вместе, иногда отдельно. И однажды, улучив момент, я извлек из репортерской сумки собутыльника записную книжку и экстрагировал, то бишь удалил, листочек с буковкой «Л», выполняя указание предусмотрительного Мойши Могилевского, который по его же утверждениям, был большим докой в вопросах безопасности.

Что и говорить, вечерок удался на славу — пиво для меня, что живая вода, и я вернулся в штаб нашего боевого отряда истребителей паразитирующей, ик, нечисти практически таким, каким из него убыл. Лишь запах хмеля и постоянное желание посетить сортир выдавали тайну моего праздного времяпрепровождения.

Новости же были сногсшибательные. Такие новости, что вся группа, исключая кота, находилась в полупридушенном состоянии, наконец вникнув в суть того, в какую увлекательную историю мы сумели вляпаться.

Я хотел подбодрить друзей добрым и незлым словом, это я умею, да они, чтобы у меня тоже исчезли последние иллюзии, пустили аудиозапись, которую удалось добыть, благодаря нашим общим героическим усилиям.

Внимательно её выслушав, я помчался галопом в коммунальный клозет, чтобы в его зловонной тишине подумать, как будем жить дальше? И будем ли жить? А вдруг уже угодили в пресловутый «процент смерти»?

Итак, при всех издержках наша акция удалась. «Жучки» в бегемотном кресле банкира функционировали, как искусственные спутники, и запись была отличной.

Чтобы упростить восприятие сценки после нашего убытия, перескажу её своими словами. Буду субъективен, как современные СМИ, но отступать от фактического положения вещей не буду.

Итак, журналюги удалились пить пиво в свой родной Дом. Главный секьюрити Фирсов усмехнулся им в спину:

— Что за петрушки?

Господин Берековский объяснил, правда, с некоторой неуверенностью, мол один ему хорошо известен, а вот второй… который хам и рвань…

— Не казачок засланный?

— От кого?

— От Лиськина.

— Может быть-может быть, — задумался банкир и вспомнил о телефонном шантаже.

Телохранитель богохульно выматерился, как извозчик, передавивший богомольных старушек, и приказал своей службе принести необходимую запись. Голос князя Сосо Мамиашвили звучал с акцентом, угрожающе и требовательно, мол, гони капитал, любитель клубнички, либо в противном случае…

— А я предупреждал, Марк, — проговорил секьюрити после тягостного молчания, — надо было выполнять все обязательства по программе «S».

— А я просил меня ознакомить с ней. Я привык работать с документами, а не с подтирками, — сварливо заныл банкир. — Сукины дети, хотят на чужом х… ю в рай въехать.

— Уговор дороже денег. А уговор был. Во всяком случае, ты так утверждал.

— Утверждал. Только почему я должен такие сумасшедшие деньги бухать неведомо куда? Они там экспериментируют, а мы все плати… На выборы БеНу отстегивали — отстегивали. А что теперь?..

— Теперь — вакуум, Марк Маркович. Что ты добился своими демаршами? Думал откупиться розочками. Тебя, мой хороший, никто не поддержал. Никто.

— Трусы и подлецы! Подлецы, батенька! Подлец на подлеце!.. Саркастически засмеялся. — Герои нашего времени — бандиты, банкиры, бляди! Три Бэ! БББ!

— Криком делу не помочь, Марк.

— И что предлагаешь, дорогой мой?

— Или быть, как все. Или уступить дорогу молодым. На кладбище, хекнул телохранитель.

— Предлагаешь войну? Вчера я видел, как нас били… Если гарантируешь победу, то пожалуйста.

— Какие могут быть гарантии в войне на выживание?

— И я про то, — размышлял Марк Маркович. — Не понимаю логики Лиськина. Обо всем же передоговорились.

— Передоговорились. Такой шантаж… с кино. И подрывами авто.

— А что, моя жопа кому-то мешает?

— Мешает — не мешает, это как повернуть.

— Ну, сука, этот Жохов, — в сердцах проговорил банкир. — Чтобы гореть ему в аду. Господи, прости меня грешного. Если бы не он…

— Был бы другой. Что теперь говорить?

— Такое стриптиз-шоу пристроил, — не успокаивался директор «Дельта-банка». — Вот, как чувствовал я. Продал, гадина. На весь мир ославил.

— А у тебя любовь, — усмехнулся Фирсов. — Купили нас, как лохов. А ведь я предупреждал, Марк; мало тебе мальчиков?

— Депутат — не мальчики, Игорек, — отмахнул рукой. — Я же хотел… Ааа, твоя правда, попался, как кур во щи.

— Вот мы имеем то, что имеем, — резюмировал телохранитель. — Нас имеют во все дырки.

— А нельзя, к примеру, Лиськина запроцентовать?

— Что?

— Записать в процент, так сказать, потерь.

— Опасно, Маркович, — поняли его. — И ты сам знаешь почему?

— Он мне, лис сучий, весь бизнес ломает! Такой рэкет! И на каком уровне? Слушай, а если он уже показывал кино, а? — И вспомнил посещение концертного зала имени П.И. Чайковского, когда к нему отнеслись с брезгливостью, как к плебею, и даже не приняли букет роз.

— Не думаю, что пленку крутили, — ответил секьюрити. — Да за строптивость надо платить, дорогой мой человек.

— Бандиты! — повторил представитель сексуальных меньшинств. — Молодые, ранние. Вот что они у меня получат, — продемонстрировал кукишы. — Я их сам за яйца возьму. Они Жохова зацинковали, они, знаю я, чувствую.

— К делу не приложишь чувства.

— Игорь, даю неделю — видео и фото должны быть наши. Все грехи отпускаю, как папа римский. В помощь «братву», бывших своих… Бабки не жалей, плачу за все. Сделай Лиськина, иначе…

— Он неприкасаемый.

— Да, еб… ть их всех, этих неприкасаемых. Р-р-реформаторы, сучары поднебесные! Думают, протоптали дорожку к пи… де, то можно все!

— Значит, война?

— Война.

— Победителей не будет, хозяин.

— Будут. Или мы, или они.

— Хорошо, хозяин. Воля ваша. Хотя проще играть по их правилам.

— Хватит! К тому же… издеваются, — от возмущения всплеснул руками. Сам же свидетель. — Глянул на абстракционистское полотно. — Ишь ты овощной салат! Я им покажу: овощной салат! Будет им такая кровавая окрошка!

На этом главный секьюрити удалился выполнять задание родины, а г-н Берековский занялся производственной текучкой, неинтересной для сторонних наблюдателей.

Так-так, сказал я себе, возвращаясь из гальюна в комнату, не желая того, мы с Костькой Славичем (если бы он знал!) явились запалом будущих гигантских кровопролитных побоищ за сферы влияния на предпринимательском шоу-фронте. Если сложить все мозаические кусочки последних событий, то складывается такая картина: господин Берековский стал жертвой заговора. Любовник-депутат, ха-ха, и некий известный шоумен Лиськин пристроили ему западню в гостиничном номере с березками. С одной целью — заснять на видео Марка Марковича в известной позе, чтобы банкир был сговорчивее в делах. Выполнив несложную роль подсадного селезня, депутат был благополучно и красиво отправлен в прекрасное далеко. Остались две заинтересованные стороны, которые имели свои интересы на одну проблему. В казино «Подкова» состоялась их напряженная встреча; в результате неё для любителя мужских, скажем так, конфигураций был устроен праздничный фейерверк. Не выдержав такой нервной обстановки, господин Берековский пошел на уступки, решив, видимо, выкупить видеокассету и поучаствовать таки в некой загадочной программе «S».

И что же? На следующий день появляется папарацци-оборвыш в моем лице, задает нелепые вопросы, намекая на какие-то обстоятельства, и ко всему прочему — новый шантаж. Теперь уже с фото.

Более дикой истории придумать трудно. Представляю, какие исступленные чувства обуревают господина директора «Дельта-банка». Он уверен, что противник наступает, нарушив новое соглашение, и поэтому высказался столь решительно за военные действия, образно выразившись про винегрет, то бишь кровавую окрошку. Ох, прольется кровушка…

И с этой мыслью я предстал перед своими друзьями. Энтузиазма в их рядах не наблюдалось и поэтому я задал естественный вопрос: в чем дело, первый день прошел так удачно, мы узнали не все, но многое…

— Мы узнали слишком много, — сказал господин Могилевский.

— Ну и что?

— В современных войнах не бывает победителей.

— Это я уже слышал, — самоуверенно проговорил я. — Не они все, а мы будем ими, победителями. Все только начинается, господа, а вы уже хлюпаете.

Мои товарищи возмутились — дело в том, что все наши шаги не были до конца просчитаны. Все делалось на авось. Во всяком случае, я засветился, как серповидный месяц на Ивана Купала. Найти меня не составит никакого труда. И что из этого? Я честный малый, что можно взять? Разве что кота, призрак бабки Ефросиньи, печатную машинку, да кактус.

— Про жизнь забыл, граф, — напомнил Сосо.

Я возмутился: хватит меня пугать страшилками, что страшиться на родной стороне Ваньке Лопухину, ему хватит ума поставить всех буржуев мира…

— Вот только про позу этого самого… как его, черт!.. ни слова, заорали все, наконец уразумев, что и на войне может быть счастливая жизнь.

— … на службу народу, — закончил я свою мысль и снова побежал в ватерклозет, вспоминая наши с Костькой Славичем посиделки в Доме журналистов.

И молясь над коммунальным унитазом, я вдруг испытал угрызения совести. Не знаю, что это за чувство, но почувствовал, будто североамериканский скунс оросил мою душу своим ароматичным дезодорантом из понятно чего… Уфф!

Ванечка, сказал я себе, ты поступил, как последняя сволочь, оставив приятеля один на один с проблемами, и очень неприятными. Мне хорошо, я защищен друзьями и оружием, а чем предохранен он, Славич? Высокопоставленным папой? Этого мало. Очевидно, я слишком заигрался, если позволил поставить коллегу в тревожную ситуацию, как фишку на цифру 23. Тогда нам удача была благожелательна, а что теперь?

Воротившись в комнату, я нашел свою расплющенную записную книжку и удалился в коридор, чтобы не мешать товарищам готовить праздничный ужин. Конечно же, аппарат был занят Фаиной Фуиновной и я открыто намекнул, что соседки посыпают её суп стрихнином. Проценщица обозвала меня нехорошим словом из трех букв, а именно «поц», а не то, что многим соотечественникам подумалось, но вечернюю беседу прекратила.

Закон подлости работал отменно — Славич не поднимал трубку и я долго слушал длинные и неприятные звуки. Попытался успокоить себя — иди дрыхнет, как сурок, или отключил аппарат, или убыл к любимой мамочке.

Помявшись, решил пожаловать в неожиданные гости. На машине туда-обратно полчаса. Никто из друзей не приметит моего отсутствия. Остается лишь прихватить «Стечкина». На всякий случай. На войне как на войне. Отныне будем просчитывать самые худые варианты.

Понятно, что моя конспирация провалилась с треском. Я вытащил пистолет из потайного местечка (в тахте) и уронил его на ногу Мойши, треплющего за ухом кота. Господин Могилевский и все остальные обратили внимание на мои телодвижения и попытки скроить хорошую мину при плохих обстоятельствах.

— И куда это вы, граф? — спросил князь. — На вечерний променад?

— Ну да!

— Помощь не нужна?

— Не. Я тут на минутку… подышать.

— И я хочу, — выступила Александра, — тоже подышать.

— Тогда возьми противогаз, — пошутил Сосо.

— И бронежилет, — хихикнул Миша.

— И зонтик, — напомнила Софочка.

— Лучше уж сразу ракетную установку, — брякнул я в сердцах. — «Земля воздух».

Надо ли говорить, что в старом авто нас оказалось трое: я, девушка и «Стечкин»; как говорится, проще женщину взять, чем отказать.

Поездка по мглистому и душному (собирался дождь) городу была скорой. В пору студенчества мы любили посещать уютную квартирку нашего Славича. С любимыми девушками. И пока обязательный хозяин на кухоньке изучал основы психологии, мы осваивали наощупь анатомические особенности женского тела и души.

Дом эпохи сталинской реконструкции громоздился на берегу Москвы-реки и казался дряхлым ржавым пароходом, осевшем на отмель. В оконных иллюминаторах умирал малярийный свет. На воде рябили искрящиеся дорожки от обжигающих глаз рекламных полотен. Отдыхающий люд прохаживал по набережной и казался тенями ушедших под пули беспощадного к врагам народа НКВД.

В подъезде был стойкий запах жизни — этот запах единственный в своем роде; его не встретишь в Амстердаме и Париже, в Гааге и Лиссабоне, в Вене и Цюрихе, в Токио и Вашингтоне; этот запах наш — он непобедим и вечен, он пахнет мылом, мочой, газетами, верой, нефтью, ацетоном, корыстью, бензином, красками, принципами, идеями, яростью, хлебом, любовью, силой духа, спермой, кофе, воблой, молодостью, наркотиками, гвоздями, гордостью, гневом, карамелью, старушками, свободой, смертью, колбасой, лекарствами, фруктами, детьми. В этом запахе наша сила и уверенность в завтрашний день, этого нельзя понять, не проходя каждый божий день через этот утвердительный запах жизни.

В лязгающей кабине старого лифта мы поднялись на двенадцатый этаж. 12 — отметил я про себя. На лестничной клетке было буднично и скучно. Я утопил кнопку звонка, не рассчитывая особенно услышать знакомое шлепание хозяина квартиры, которую подарили ему любимые родители на год совершеннолетия.

И очень удивился, когда услышал неуверенное движение в квартире. Что такое? И кто там? Я хотел цапнуть «Стечкин» и открыть огонь на поражение, да стальная дверь беспечно распахнулась — и на пороге он, Костька Славич, живее всех живых, только потрепанный и заспанный, как топтыгин после зимней спячки.

— Вы чего, ребята? — засмущался присутствием девушки, пряча себя в халат. — Это самое… хотите?

Я понял, что он имеет ввиду по старой памяти, и затолкал бузотера в уборную, чтобы он там подумал, как некрасиво отключать телефонные аппараты, волнуя тем самым друзей.

— Не отключал я, — признался. — Спал как убитый. На меня пиво… вроде снотворного.

— А глоток нового дня есть… или как?

— Чего есть?

— Кофе, балда.

И мы сели на кухне пить тонизирующий напиток, чтобы с новыми силами встретить будущий день. Было уютно, тихо и лимонился теплым светом ночник. За окном штормил ветер, нагоняя дождевые тучи. Издали громыхало, точно в небесах катили железнодорожные составы, груженные алюминиевыми брусками из Норильска.

— А чего вы, братцы, ко мне? — вспомнил Костька. — Чего случилось-то?

— Мимо ехали, — сказал я. — А дай, думаем…

И тут в коридорчике заволновался разболтанный звоночек. Кто-то спасался от непогоды? Или хотел любви с милой сокурсницей? Или пришли сопливые сборщики бутылок? Я остановил друга, желающего открыть дверь страждущим; я сам, родной, и легким шагом… к двери из стального листа.

В глазок увидел искаженную физиономию молоденькой барышни. Она скалилась перед собой, как жрица любви на Тверской, заманивающая клиента в свою чмокающую и опасную ротовую полость.

Под настойчивые и наглеющие звуки я вернулся на кухоньку. Мои друзья нервничали — что происходит, чертов папарацци? Ничего страшного, сказал я, Александра, вспомни уроки князя. Ты уверен, спросила девушка и открыла сумочку. А Костька Славич — рот, когда увидел ТТ.

— Так надо, — предупредил товарища, — не бойся, ты находишься под надежной защитой.

— Я не боюсь, — клацал челюстью, — а что такое, Ванечка?

— Скоро узнаем, потерпи, — и удалился тенью в комнату. Там была египетская тьма, но местность была хорошо знакома по сумасбродным ночам любви. С милыми и безотказными, как пони, сокурсницами.

Дверь на балкон была открыта, словно приглашая неожиданных гостей в неприступное жилье. Если развитие событий проходит по военным законам, то скоро должны предстать на балконных перильцах бойцы передового отряда имени красного командира Фирсова. Я снял предохранитель на «Стечкине» для их вежливой и возможной встречи.

Как в таких случаях утверждают хреновы романисты, время тянулось мучительно долго. Наступала гроза — в небе трещали искрящиеся сухие ветви гигантских молний. В такую погодку приятно лежать с любимой после сексуально-потливой потехи, тянуть сигаретку с марихуаной и бредить сказками о барвинковых Барбадосах. Или убивать того, кто выполняет заказ желающего вписать твое Ф.И.О. в бухгалтерскую книгу учета — в графу «потери».

Мощная молния исполосовала беременное брюхо небосвода и (после удара грома) оттуда обрушились потоки воды. Или потоки крови?

Порывы дождливого ветра рвались на балкон, окропляя старую рухлядь и кинутые, как одежда, надежды…

Потом на фоне разбушевавшегося ливня, штрихующего небо, как дети ватман, я увидел тень, она была подвижна, ловка и натренированна. Верно, это был профессионал своего непростого и трудного дела. У него все бы получилось, да вот незадача — это был не его вечер и рука Господа уже вписывала его имечко в свой толстый фолиант учета грешных душ, отправляющихся прямым ходом в преисподнюю.

— Эй, — сказал я счастливчику. — Хорошая погода, неправда ли?

Он меня не понял — я хотел только добра и сочувствия, что-что, а человеколюбия у меня не отнимать. Увы, мои добросердечные желания были истолкованы неверно. Боюсь, тому помешал «Стечкин», я о нем совершенно позабыл, держа в руках исключительно ради забавы.

Мой невинный вопрос и профилактический выстрел в лоб пробили нервной конвульсией лазутчика и я увидел нетвердый взмах его рук… и после… вздернутые к небу ноги в модных башмаках от Серджео Росси с кожаной итальянской подошвой.

Такая вот неприятность — труп в воздухе, а после на земле, однако спрашивается, какой дурак в наш кислотный дождик с громом и молнией носит столь ненадежную обувку? И вообще ходит на вечерний освежающий моцион без противогаза, бронежилета и ручной ракетной системы «Земля-воздух»?..

Театр военных действий

(часть третья)

Утверждают, что убивать или быть убитым — это одно и тоже. Не знаю. Лучше обойтись без этих радикальных изменений. В своей жизни. И других тоже. А что делать, если существует прямая угроза уничтожения тебя как боевой единицы? Тогда выбирать не приходиться.

Да, я взял на себя функции Господа нашего, и меня оправдывает лишь то, что я не привык уходить от проблем текущего дня по чужой воли. А поскольку эти проблемы бесконечны, то, думаю, я вечен.

… Дождь закончился, но начиналась война. О чем я и сообщил своим друзьям по возвращению в дом родной. Вместе с новым бойцом в лице Костьки Славича, который ничего не понимал и думал, что я шучу. Как всегда. Пришлось признаться о выстреле на ночном балконе, так удачно совпавшем с ударом грома. Мой приятель схватился за голову: этого не может быть?! Его успокоили — ещё как может быть.

— Ваня, — в ужасе вопросил Костька. — Ты убил человека? Как мог?

— А ты хотел оказаться на его месте? — удивился я. — Тогда прости, что твоя мечта…

— Как это? — возмутился зануда. — Я никому плохого не сделал, чтобы меня… И вообще, в чем дело, товарищи?

Я попросил Александру, чтобы она взяла шефство над несчастным простофилей, ибо он начинает действовать мне на нервы. Как лазутчик на балконе. И я за себя не отвечаю. Девушка заметив, что нервы надо лечить водными процедурами, пригласила нового друга в свою обитель — послушать классическую музыку. А мы остались, чтобы выработать единую тактику будущих своих действий.

Не возникало никаких сомнений, что наша чрезмерная активность заставила противника предпринять ответные меры. Следовательно, мы находимся на верном пути. Дело остается за малым — открыв Театр военных действий, принять в нем посильное участие. И не в качестве статистов, но одних из заглавных героев. Хотя возникало впечатление, что несколько самонадеянных лилипутиков мечтают столкнуть лбами двух титанов, не понимая чудовищных последствий этой сшибки. Для всех участников сценической постановки.

— А если Берековский пойдет на попятную? — предположил дальновидный Мойша.

— В каком смысле?

— Вдруг передумает идти войной?

Мы порассуждали на эту тему и пришли к выводу, что запись, которую мы сладили с помощью «жучков», очень даже может нам пригодиться. В крайнем случае. В качестве компрометирующего материала. Для господина Лиськина тот будет рад услышать объявление войны открытым текстом.

— Ох, вляпаемся мы, как братец-лис в смолу, — вспомнил английскую сказку господин Могилевский.

Мы его успокоили: чему быть, тому не миновать. Главное, чтобы не в говно. На этом полуночное совещание закончилось — Сосо взял на руки прикорнувшую на тахте Софочку и удалился в её комнату; я же отправился к любителям классического музона и своим мужланским появлением нарушил гармонию филиала концертного зала имени П.И.Чайковского. Мне тоже нравится музыкальная классика: молчание — золото, а слово — серебро, моя любовь бесценное добро, слова любви нам нелегко сберечь, так сохраним молчание наших встреч. То есть сиди с умным видом и делай вид, что наслаждаешься адажио Генделя, и никаких проблем. С любимой.

— «Уж полночь близится, а Германа все нет», — ляпнул. — Я вместо него, господа!

— Да, Лопухин, вы не граф, — фыркнула Александра и, кажется, по этой уважительной причине выпроводила крестьянского сына из своей светелке; вместе с другим дворовым — Костькой Славичем.

Последний, бредущий по кишечному тракту коридора, уже ничего не понимал — почему он здесь и как так могут жить люди? В конце просвещенного ХХ века. Могут, успокоил я товарища, и даже счастливо.

По возвращению в комнату мы обнаружили таких счастливчиков: человека и кота, почивающих на тахте. Хорошо, что у меня нет бегемота, сказал я, плюхаясь на пружины. А я куда, задумался Костька Славич, не привыкший к таким простым и надежным удобствам.

— Подвинь кота, — посоветовал я, — или накройся им, как ковриком.

И на этом трудный день закончился — маленько попинав друг друга, люди и звери притихли, как бойцы в окопах перед смертельно-опасной атакой.

Я спал без сновидений и только под утро из-за кактуса выплыл призрак бабки Ефросинии. Он был озабочен и грозил мне пальцем: ох, милок, с огнем играшь. На что я отмахнулся, мол, ничего, бабулька, рыли могилку на совесть, чай, не себе…

И проснулся от ора — моя рука гуляла по лицу Костьки Славича, который спросонья принял её за костлявую ладошку своей смертушки. Перебудив весь дом, мы совершили веселый подъем: кот летал меж нас, как белка-летяга, и душераздирающе матерился на своем зоологическом слогане. Потом утренний туалет и зарядка. Насчет физических упражнений, конечно, шутка, а все остальное правда. За чаем мы окончательно распределили роли в новой театральной постановке, обещавшей быть занимательной для публики, которая мечтала увидеть энергичное эстрадно-кровопролитное представление.

Я и Александра отправлялись на дежурство под стены банка «Дельта», князь Сосо и княгиня София — отслеживать передвижения шоумена, у господина Могилевского была задача (с помощью друзей) проникнуть с познавательной целью в Министерство финансов, чтобы пронюхать хотя бы что-нибудь о программе «'S», коллега Костька Славич оставался за дежурного, отвечающего за материальную часть комнаты и кота. Наш друг попытался было протестовать, да мы некстати начали вооружаться, и его желание принять участие в акциях устрашения противника исчезло само собой.

Утренний город после дождя был приятен для глаза. Прохожие прыгали через лужи и казалось, что они гоняют между собой солнечные мячи. В набухших деревьях ещё путалась ночь.

Такое впечатление, что её не было, этой ночи. Следовательно, и нет трупа, плюхнушего мешком с костями на капот машины. Авто обиженно взвыло охранительной сиреной — и вокруг него замелькали тени. Я не стал разбираться кому принадлежат эти тени… Живым или мертвым?..

Как призрачна граница между жизнью и смертью… между светом и тенью… Кажется, вот ты: наполнен жизненной энергий, ты весел и полифоничен, ты вечен в этом миру, и вдруг — плюм-ц. Или кирпич, или пуля, или слово. И все, бренная жизнь твоя, как освещенный океанский лайнер, удаляется от тебя, неудачника, бултыхающегося во мраке мироздания. Брр!

— Ты что, Ванечка? — прервала мои чудные видения Александра. — Гуляли ночью?

— Мать, — обиделся я, — на работе не пьем. Только в исключительных случаях.

— А поскольку вся наша жизнь — исключительный случай, — засмеялась моя спутница.

Пьешь — плохо, не пьешь — никто не верит, такая вот наша национальная заковыка. И что остается? Правильно — пить под подушкой, как это уже не раз наблюдалось в нашей многострадальной истории. И все будут довольны: и мировое сообщество, и ты сам, вершитель судеб человеческих.

Пока я рассуждал на темы отвлеченные, наше «Вольво», напичканное шпионским спецоборудованием, прибыло на стоянку Бизнес-центра. Над огромным монстровидным зданием восходило, скажем так, Солнце первичного накопления капитала: сновали бронированные автомобильчики, перевозящие холщовые мешки, набитые денежным мусором, телохранители старательно охраняли хозяев, выбирающихся из лимузинов, торопились в святилище золотого тельца клерки…

— Ограбить бы броневичок, — высказал я вслух мысль миллионов своих обнищавших соотечественников, — но без жертв.

— Так не бывает, Ванечка, — заметила Александра. — За все надо платить. Или собой, или другими.

— Какая ты умненькая-разумненькая, — и попытался чмокнуть девичью щеку.

— Мы на работе, Лопухин, — увернулась. — Займись, пожалуйста, делом.

Делать нечего — когда женщина употребляет волшебное словцо, то лучше выполнить её настоятельную просьбу. И я занялся хитропопой аппаратурой, способной вырвать из бетонных недр необходимую нам информацию. Такие времена: кто владеет информацией, тот владеет миром. Я натянул на уши наушники и сделал вид, что получаю усладу от симфонического оркестра под управлением товарища Гинзбурга. И что же? В наушниках — тишина, как в родовитом склепе глубокой ночью. Что за чертовщина? Почему нет связи с лавочниками, поклоняющимся глистному значку $?

Надо сказать, что с техникой у меня сложные отношения и поэтому, прежде чем пинать ногами устройство, напоминающее изнеженный механизм из страны Восходящего солнца, попытался найти с ним общий язык. Склонив голову, предпринял попытку обнаружить причину его, прошу прощения, пассивности. И очень неудачно — странная, как будто искрящаяся боль прожгла мой становой хребет, и последнее, что помню — это удивление: что с тобой, родной? И все — вселенская мга…

Если говорить красиво, то неизвестно сколько по времени мой телесный астероид плавал во всесветной топи небытия. Наконец я плюхнулся на грешную твердь и, видимо, от удара мои мозговые извилины снова принялись функционировать по старой программе, заложенной природой.

Ну и слава Богу, решил я, открывая глаза, если ты, Мудак Иваныч, ещё не угодил под сталепрокатный пресс и, если тебя не закатали в асфальт нового МКАД, то существует великолепный шанс начать жизнь с чистого листа.

Карликовое солнце тускнело под пористым небесным куполом; потом пришло понимание, что это бетонный потолок и под ним лампочка Ильича в двадцать пять ватт. Было впечатление, что через меня пропустили электрический разряд в шесть тысяч этих лампочек. И, как после выяснилось, я был абсолютно прав в своих горьких предположениях: без сомнений, человек хороший проводник, но необязательно при этом, господа, делать из него древесный уголь. Проявив редкую силу воли, я заставил непослушное тело подтянуться к стене. Она была приятно холодна. Уфф! Переведя дух, вспомнил об Александре. Проклятье! Где она и что с ней? Бесславие на мою лоховскую голову. Так лопухнуться? Полностью оправдываешь свою многозначительную фамилию, Ёхан Палыч! Что же делать? Не пора ли принимать решительные контрмеры? Осмотревшись, понял, что слишком горяч в желании победить врага на его территории. Потому что находился в бетонном мешке. Без окон, но с цельнометаллической дверью, способной выдержать прямое попадание кумулятивного снаряда. А что у меня? Лоб, конечно, тренированный, но не до такой степени надежности, как того хотелось.

Мои размышления о хлипкости человеческой плоти были прерваны скрежетом металлических запоров. Я обрадовался: ба, свобода встретит меня у входа! А вместо неё — две малопривлекательные персоны, по сравнению с которыми моему Йехуа можно было давать Нобелевскую премию за самостоятельное интеллектуальное развитие. Без лишних слов они подняли меня, не буду оригинальным, как пушинку, и переместили в пространстве. Что было совсем неплохо. Если бы мне хотели свернуть шею, то проблем у этаких горилл не возникло.

Судя по всему мое бездыханное тело переправили в небольшой спортивный комплекс, где удобно проводить соревнования по тяжелой атлетики и вышибать мозги из строптивых дурней. Боюсь, что состязания по подъему тяжести уже закончились. Остается второе. И все потому, что я за сладкие годы жизни на «гражданке» полностью утерял навыки выживания, кои приобрел во время армейских будней. Вот что значит жить в удовольствие: пить, курить и не предохраняться во время совокуплений с нашим опасным бытием. Имеем то, что имеем. Тупиковую ветвь развития цивилизации. Это я про себя, её яркого представителя. И двух питекантропов, сопящих за моей спиной и не подозревающих, как им повезло.

Меня учили убивать и этот навык, знаю, сохранен в моей генетической памяти, он в моей плоти и крови. Отцы-командиры хорошо знали свое дело. Есть специальные приемы умерщвления физического объекта, основанные на восточных единоборствах. А если к этому прибавить нашу лютую ненависть к врагу и азиатскую страсть к изуверствам, то выходит такая гремучая смесь боевого искусства современного бойца, что в сравнении с ним бессмертное учение Шаолинь — это ветхий завет в руках смиренного послушника.

Например, «кошачьим» движением руки я мог бы запустить пальцы в глазницы первого питекантропа и вырвать оттуда упругие глазные яблоки, а второго навсегда нейтрализовать ударом указательного в область слухового гнезда… Нет проблем. Вопрос в другом. Зачем? Не надо торопиться. Подожди и узнаешь истинного врага и его намерения. И тогда действуй.

Наконец наше путешествие по бетонным казематам закончилось. Меня завели в комнату, где раньше воспитывали олимпийские резервы: в шкафу и на полках стояли спортивные кубки, смахивающие на урны в колумбарии. На стене замечались вымпелы прошлого физкультурного признания. За окном бродили ультрамариновые сумерки. День, как говорится, прошел незаметно. Надеюсь, мои друзья, заметив потери в своих рядах, не начали обстреливать банковскую цитадель ракетными установками.

Я сел на стул, на который мне предупредительно указали. Бейсбольной битой. Радовало, что стул не был электрическим. Обыкновенный, скрипучий друг в четыре ножки, удобный для обороны и нападения. Потом наступили минуты томительного, как утверждают романисты-дантисты, ожидания. Я заскучал, чувствуя, что где-то там, в соседнем параллельном мире, плетутся нити хитрой интриги, где мне тоже отводят роль. Какую? Если слуги со словами «Кушать подано, господа» и блюдом, где в качестве яств тротиловые шашечки, то простите-простите…

На этом мое гордое уединение закончилось — появился тот, кто должен был явиться. По замыслу мелкотравчатого режиссера. Господин Фирсов собственной охранительной персоной. В летней сетчатой майке и тренировочных шароварах. Сев за стол, сочувственно улыбнулся мне, как тренер ученику, выпустившему штангу на головы требовательным судьям:

— Как дела, Иван Палыч?

— Ху… вые, Игорь Петрович, — признался. — Я вам что, лампочка Ильича, чтобы меня электричеством бить?

— Похоже на то.

— А почему, понимаешь?

— Потому, что мы сами не хотим быть лампочками, — и кинул на стол «жучки». — Вопросы имеются?

— Имеются, — сознался. — Вы хотите, чтобы я написал репортаж о ваших героических буднях?

Мой невинный вопрос вызвал приступ смеха у секьюрити. С чувством юмора у него было в порядке, что несколько обнадеживало. Меня. Отсмеявшись, телохранитель со стуком плюхнул на стол «Стечкин» и «Nikon», повторив: имеются ещё вопросы?

— Имеются, — снова признался я. — Где девушка?

— Она — девушка? — усмехнулся господин Фирсов и сделал неприличный жест рукой. — Прелестно-прелестно…

— Слушай ты, говнюк в штопанном гондоне, — не выдержал я, — если с ней что-то… — и не успел договорить: боль и ослепительная вспышка вырвали меня из этого пасмурного мирка.

Неведомо, сколько по времени продолжался мой новый насильственный полет в болотной топи мглистого небытия… пренеприятнейшее, надо сказать, ощущение… наконец я увидел рассеивающий свет и услышал знакомый голос:

— Ну-с, вот только не надо притворяться, Иван Палыч. Эй, бодрее-бодрее.

Кажется, кто-то из питекантропов, дежуривших позади меня, спутал мою же голову с бейсбольной дыней и огрел её битой. Обидно и неприятно. Неприятно, что беседа складывается таким немилосердным образом. По-моему, я неправильно понят. Боюсь, прийдется переходить на древнеславянский слоган, чтобы сохранить котелок с поврежденными мозгами.

— Ну-с, продолжим?

— Не будете ли вы так любезны, — сказал я, выплевывая на пол желчную слюну боли, — воды, пожалуйста, мать вашу так, козлов!

— Да, вы, Иван Палыч, сама любезность, — сказали мне и сделали знак. А за козлов ответишь.

Получив премиальный стакан с хлорированной водой, я попытался привести мысли, ха-ха, в порядок. Тебя, Ванек, пытаются приручить. Зачем? Получив на этот вопрос ответ, можно будет предпринимать дальнейшие шаги.

— Как самочувствие? — поинтересовался господин Фирсов, когда убедился, что я способен выдержать новый удар.

— Лучше всех, — ответил я, — как у космонавта. После приземления.

— Нет, товарищ, наш полет продолжается, — проговорил телохранитель. И чтобы он закончился для всех нас удачно, прошу вас, Иван Палыч, быть откровенным, как на исповеди.

— Да, вы, Игорь Петрович, сама любезность, — и поспешил с требованием. — Только не надо профилактики, а то я сам за себя не отвечаю.

— Ой, как страшно, щелкопер, — засмеялся господин Фирсов. — Хотя отдаю должное: бойца мы потеряли из-за тебя, сучок. Ну да ладно: Бог дал, Бог взял.

— О каком бойце речь?

— Все о том же, — и указал на «Стечкина» и «Nikon». — Не надо валять дурака, Ваня. Мы профессионалы и работаем на совесть.

— И чем могу вам помочь?

— Поскольку ты человек Лиськина, то есть предложение. Очень доверительное…

— Я весь внимания.

— Ох, сукин сын, — покачал головой секьюрити. — Мало тебя били в жизни.

— Били-били, — признался я. — Но мы отвлеклись.

— Итак, повторяю, поскольку ты человек Лиськина, то убеди его, чтобы он поделился информацией о программе «S».

— О программе «S», — повторил я.

— Вот именно. А мы вам девушку. В полной её сохранности. И будем мир во всем мире.

— Не понимаю о какой программе речь?

У моего собеседника появилось желание подать знак, чтобы вновь огрели строптивца дубинкой, однако сдержал своим чувства и принялся подробно излагать суть проблемы.

На его взгляд, известный шоумен потерял чувство реальности и зарвался, полагая, что дружба с новыми кремлевскими реформаторами, дает ему право прижимать уважаемых людей общества, выполняющих обязательства в меру своих сил и возможностей. Конечно, если господин Лиськин хочет войны, он получит. Но победителей не будет. И поэтому лучше договориться.

— Не знаю, — покачал битой головушкой. — Дело в том, что Большому Лису уже прокрутили пленку с угрозами вашего Берековского.

— Это провокация, — прервал меня телохранитель. — Запустили петрушек, то есть вас. А мы все живые люди. Нервные.

— Лучше быть живым, чем мертвым, — убил такой беспощадной логикой своего собеседника.

Впрочем, он с этим и не спорил. Как и я с ним, уверенного в том, что я есть человек Лиськина. Слава Богу, у меня хватило ума не утверждать обратное. Да, с эстрадным шоуменом я на дружеской, понимаешь, ноге и готов оказать посильное содействие в обмене «товара» на человека. Вопрос лишь в том: пойдет навстречу хитрый Лис. Уж очень осерчал на банкира, ему так неосторожно угрожающему военными действиями.

— Кстати, Игорь Петрович, а все-таки что это за программа «S»?

— Я знаю столько, сколько вы, Иван Павлович, — усмехнулся телохранитель. — Все покрыто мраком. И даже более того.

— Понятно, — вздохнул я.

— Каждый должен исполнять свою роль, мой друг, — проговорил секьюрити, — а то можно потерять надежду на будущее. Вместе с головой.

— Голова дается человеку одна и один раз, её надо беречь, — был я на удивление наблюдателен.

— Точно, — хекнул господин Фирсов. — И поэтому, уверен, мы договоримся.

— Вы о чем?

— Меняем девушку на материал, нас интересующий.

— Ну я не знаю… Согласится ли Лис?

— Думаю, жена его лучшего друга — хорошая цена, — прервал меня секьюрити и, к счастью для меня, был отвлечен шумом подъехавших авто.

К счастью, потому, что я хотел ляпнуть: о какой жене лучшего друга речь, да вовремя прикусил язык: блядь, Ваня, мало тебя били битой, ничему не учишься, особенно, когда надо думать позитивно. Как я мог забыть, что Александра жена господина Любошица, одного из новых и молодых кремлевских реформаторов. Вот в чем причина ошибочного умозаключения господина Фирсова относительно моих дружеских отношений с эстрадным, как он выражается, петрушкой. Да-да, солдафонский умишко не смог просчитать ситуацию до конца, решив, что мы все в одной упряжке. Смешно. Есть шанс выпутаться из этой истории без тяжелых последствий, как для собственного здоровья, так и для жизни. А для этого надо играть предлагаемую роль, не переигрывая, конечно, хотя очень хочется.

— Надеюсь, Игорь Петрович, пушку и аппарат?..

— Нам чужого не надо, Иван Палыч, — и придвинул по столу «Стечкин» и «Nikon». — За сутки управитесь, гражданин фотограф?

— Не знаю. Лучше больше, чем меньше, — продолжал я мыслить столь оригинально — после удара биты.

Главный телохранитель «Дельта-банка» рассмеялся — приятно, черт подери, иметь дело с человеком, обладающим таким тонким чувством юмора, и дал согласие на сорок восемь часов. Связь (телефонная, разумеется) через космос: звезда со звездою говорит.

Наше прощание было без печали. Выражая надежду, что мы находимся в родной Московской области, я спрятал под рубаху «Стечкин» (без обоймы) и повесил на шею «Nikon». Намек поняли — моя персона будет доставлена в столицу туда, куда она пожелает. К родному «Вольво»? Пожалуйста. Спасибо, на это сказал я, вы, господа, удивительно любезны, я ваш должник, и указал на одного из любителей размахивать бейсбольной битой, особенно это касается тебя, малыш. Тот осклабился, будто ему пообещали леденец. Болван, он не знал, что единственным моим достоинством было то, что я человек слова. При всем своем ёхановском, выражаясь сдержанно, раздолбайстве.

Поездка в теплой ночи была ничем не примечательная. Половина пути я провел с завязанными глазами, точно меня снимали в дешевеньком кинобоевике. Мои новые друзья, должно быть, решили, что тем самым они обеспечат безопасность как свою, так и спортивной базы «Трудовые резервы». Я же был научен ориентироваться на местности не только зрительно, и поэтому при желании мог без труда обнаружить нужный объект на планете. Чтобы не огорчать попутчиков своими фантастическими способностями, я скромно умолчал о них. Когда же впереди появился тяжелый гул невидимого мегаполиса, повязку с глаз содрали. Наверно, мои новые товарищи хотели, чтобы я полюбовался приближающимися искусственными огнями любимой столицы. Что я и сделал, размышляя о создавшейся ситуации. Создавалось впечатление, что узелки, которые мы вязали, неожиданно затянулись. На нашей же вые. Мы самонадеянно рассчитывали на фарт, а получили то, что получили. Положение трудное, но не безнадежное. Пока прийдется играть и жить по чужим правилам и законам. Утешает лишь то, что неприятель сам обмишурился. Это дает нам великолепный шанс передернуть, как карты, положение вещей. И обернуть ситуацию в свой толк. Единственное, что царапает душу: ставка слишком велика — жизнь Александры. Что доказывает определенную состоятельность и силу наших врагов. Они просчитали партию наперед и уверены в своей победе. Не будем их в этом переубеждать. Как говорится, пусть заблудшие сами ищут пути спасения в лабиринтах собственных козней.

С ветерком промчавшись по ночным и распутным от веселого и напряженного летнего гульбища улицам, наш лимузин застопорился у темной глыбы Бизнес-центра и, выплюнув из своего фордовского чрева меня с ушибленной потылицей, удалился прочь.

Пощупав шишкарь, я поплелся к «Вольво». Весь день милое авто было бесхозным и, если бы его угнали… Нет, никто не польстился на скандинавскую ржавую развалюху. Открыв дверцу, плюхнулся за руль. Что делать-то дальше, гражданин порнограф? Первый сет, как любят выражаться любители игры в большой теннис, проигран в чистую. Плохо. Надо перевести дух и, учитывая ошибки, выйти на травяную лужайку с новыми тактическими и стратегическими предложениями, поставив противника в глубокое недоумение. (Про известную позу Трендэленбурга лучше умолчать.)

По сотовому телефончику я связался с князем Сосо Мамиашвили. Нельзя сказать, что он обрадовался моему появлению в эфире, потому что орал, как полоумный, успев высказать все мыслимые претензии вплоть до проблемы расширения НАТО на восток.

— Вы чего там, — обиделся я, — белены объелись?

— Вах, какая белена?! — заорал мой друг. — Вы куда-то провалились, а нас тут с Софочкой…

— Что такое?! — обомлел я. — Прихватили?

— Какое там прихватили?! Обстреляли!

— Как это?!

— А вот так вот!

— Стоп! — завопил я, понимая, что наш разговор приобретает абсурдный характер. — Все живы-здоровы?

— Все живы и все здоровы, — последовал ответ. — Но «Победа», как решето…

Вспомнив родную матушку, я заявил, что скоро буду и тогда подробно обсудим создавшуюся ситуацию; единственный вопрос, который меня интересует: кто стрелял?

Князь ответил в экспрессивной форме, мол, конь в пальто, но скорее всего люди Лиськина, узревшие за своим боссом преследование старомодного драндулета.

Ситуация становилась увлекательной: нас поджимали со всех сторон. Или плохо работали мы, или хорошо — все остальные. Вот что значит покуситься на чужой горшок с кашей. Или на сладкий пирог. Не успеешь протянуть к ним руки, как протянешь ноги…

Ночная столица лежала в липком потном сне, только у освещенных подземок с брутальными малиновыми буквами «М», где теснились торговые палатки, существовал малотребовательный люд. Приятно было катить по пустынным улицам, даже не верилось, что поутру начнется вавилонское столпотворение. Эх, Ванечка, надо вести ночной образ жизни, и тогда не будет никаких проблем. Хотя бы на магистралях родного города.

Как позже выяснилось, моя мечта полностью реализовалась. Это я о ночном образе жизни. Мои же друзья бодрствовали, находясь в нервно-приподнятом настроении. Больше всех нервничал Костька Славич, ожидающий с минуты на минуту нападения противной стороны. Мой помятый видок с окровавленной шишей на затылке и отсутствие спутницы не принесли успокоения в общество. Началась банальная разборка наших полетов во сне и наяву. Я изложил суть новой проблемы, которую мы должны были решить в короткий срок, но без суеты и горячки.

— Ничего не понимаю, — сказал на это князь Мамиашвили. — Почему они пошли ва-банк?

— А я откуда знаю, — осторожно потрогал шишку. — Какая-нибудь многоходовая комбинация.

— А мы в ней пешки, — заметил господин Могилевский. — Нет, лучше торговать портовыми шлюхами в Малайзии.

Мы возмутились таким не патриотическим отношением к делу. И потом пугаться первых трудностей? Да, не все так гладко, как хотелось, но это наша национальная черта — решать проблемы через известное место. Идет глобальное накопление первичного капитала, и мы должны принять участие в дележе пирога, пусть даже в качестве нахальных едоков. Нас оправдывает лишь то, что наши запросы предельно скромны, если их сравнивать с аппетитами молодых псевдореформаторов, заглатывающих золото-газо-нефтеносные территории с патологической алчностью. На этих обвинительных словах все участники вечеринки почувствовали приступ голода. И пока София готовила поздний ужин, а Мойша и Костька Славич искали в комнате моей любимой записную книжку с номерами телефонов б/у супруга, князь поведал о происшествии, которое случилось на сорок шестом километре Можайского шоссе.

— О, Господи, — удивился я, — кто вас туда загнал?

— Кто-кто, известно кто, — отмахнулся Сосо и продолжил повествование.

Надо сказать, что история не отличалась большой оригинальностью. В отличии от наших с Сашей злоключений. В полдень господин Лиськин отправился в загородный ресторанчик «Русская дубрава». Видимо, не только вкусить бифштекс с кровью из английской бешеной телятинки, но и для строгой конфиденциальной встречи. С кем-то.

— С кем, князь?

— Вах-трах, прекрати издеваться, Вано, — последовал энергичный ответ.

По мнению моего друга, «Победа» это не тот вид транспорта, коим можно пользоваться для секретного преследования. Наверно, её настойчивые горбатые контуры скоро начал раздражать охрану шоу-бизнесмена. И на подъезде к ресторанчику телохранители ничего не придумали лучшего, как прошить старую лоханку из всех своих огневых средств поражения.

— Без предупреждения? — удивился я.

— Нас пытались остановить, — уклончиво ответил мой товарищ.

— Как это?

— А вот так вот.

— Князь, колись, или спрошу у Софочки, — потребовал я. — Как дело было на самом деле?

И что же? Оказывается, Сосо так увлекся преследованием, что едва не протаранил лимузин, где находилась известная личность, а на предупреждение охраны поначалу продемонстрировал ей неприличный жест средним пальцем, как это часто делают простые горячие американские boys в сумасбродных боевиках Голивуда, а после показал для острастки наш простодушный ствол Калашникова…

— Зачем, князь?

— Ну, не сдержался. Как черт попутал, блядь. Мы ковыляли-ковыляли, сам понимаешь, еле поспевали. А они все такие, фру-фру. Не сдержался, правда.

Я потревожил зашибленную потылицу и сказал, что с таким ведением дела, мы все скоро окажемся на кладбище. В одной братской могиле. На что мой оппонент заметил, что вполне возможно, если судить по предварительным итогам: вторично поврежденное авто и потеря боевой подруги. И если с ремонтом драндулета не будет никаких проблем, то вот как вернуть Александру в её девичью горенку…

Было над чем поломать голову — что мы и начали делать во время полуночного чаепития. С бутербродами и чувством досады, что приходиться выполнять чужую волю. Мы рассмотрели несколько вариантов действий: от акта возмездия до вежливого участия в гала-концерте, посвященному нарождающейся демократии. Когда я понял, что нет новых и безопасных идей, то открыл записную книжку Александры на фамилии «Любошиц» и обнаружил номера телефонов. Будем надеяться, что молодой реформатор бодрствует над прожектами о лучшей доле народной, и мы его не слишком потревожим. Я почти угадал — трубку подняли мгновенно и я услышал инициативный голос:

— Вас слушают?

— Господин Любошиц?

— Отнюдь, — мой вопрос почему-то рассмешил невидимого собеседника. — А кто его спрашивает?

Пришлось представиться, мол, граф Иван Лопухин проездом из г. Парижа в свое имение, что под г. Засрацком. Это произвело впечатление на, как выяснилось, секретаря господина Любошица. Он корректно поинтересовался, что заставило молодого графа в столь поздний час беспокоиться? Пришлось коротко изложить суть проблемы.

— Беда-беда, — задумался секретарь и попросил перезвонить через четверть часа.

Сдается, молодой реформатор был слишком занят, чтобы немедля приняться за актуальную проблему. То ли писал трактат: «Кому на Руси хорошо?», то ли пересчитывал взятки, полученные за неделю кропотливых трудов в кресле чиновника, отвечающего за газо-нефтянные, допустим, квоты, то ли дул шотландское виски, то ли елозил на мыльных блядях в баньке Шуйская, понимаешь, Чупа.

У каждого, как говорится, свои маленькие грешные радости, и вторгаться в частную жизнь никто не имеет права. Кроме, разумеется, папарацци. Выдержав оговоренную паузу в вечность, я перебрал номер и узнал, что меня ждут в «Президент-отеле».

В коммунистические времена этот громадный кирпичный Титаник принадлежал ЦК КПСС, я его когда-то посещал с целью сочинить репортаж о молодом комбайнере, ударнике социалистического труда и члене Ставропольского обкома. Хорошо помню, как я зашел в эту райскую обитель и очень плохо помню, как вышел. По-моему, меня вынесли. По причине недельного запоя, который я и знаменитый комбайнер пристроили себе. Эх, доброе времечко было, хлебосольное и без проблем: намолотил пшенички в закрома родины и от радости пей сколько душа принимает. А что теперь — оскал капитализма, никакого душевного удовольствия от труда, вокруг холопская маета, а водка, что вода с холерной палочкой Альфреда Коха. Хлебнул — и вперед ногами. В светлое далеко. Хор-р-рошо!

То, что встреча была назначена на два часа ночи, меня ни чуть не удивило. Ночь — лучший друг молодежи и (б) комсомольцев. Что там скрывать: вся нынешняя реформаторская рать вышла из плотных рядов ВЛКСМ — этой самой мафиозной структуры в бывшем Союзе нерушимых республик свободных.

Наши сборы были скоры, мои и Сосо. Всем остальным был дан приказ спать и видеть сны. В отдельных комнатах. Жди меня и я вернусь, сказал на прощание князь своей любимой княгине Софочки, и мы поспешили на улицу, чтобы не напугать своим боевым видом Фаину Фуиновну, любительницу подсматривать в замочную скважину.

Новая поездка по ночной столице тоже была приятна и скора. Старая ржавая развалюха фургонила над магистралями, как бомбардировщик дальнего радиуса действия. А в качестве бомб — мы? Наконец из клейкого и теплого вечера выплыла рукотворная громада с сотами освещенных окон. Далекий парадный подъезд манил своим хрустальным неземным светом.

О, пустите-пустите в этот барский сказочный особнячок дворового Ваньку Лопухина, пусть потешит малец свое крестьянское самолюбие да нюхнет духовитого запаха демократических, понимаешь, преобразований, пахнущих газом и нефтью, алкоголем и кровью, сигаретами и палтусом, блядями обоих полов и квотами, наркотиками и разрушенными судьбами, улыбками и аферами, игрой на бирже и речами о родине, выгодными войнами на окраине империи и предательством, ненавистью народа и его нищетой, смертью и деньгами…

К моему удивлению, узнав причину появление нас в столь поздний час, охрана открыла хлипкие ворота и наша раздолбаннная пыхтелка закатилась в зону повышенной, скажем так, опасности. Я снова перебрал на мобильном номерок и сообщил о благополучном нашем прибытии.

— С вами ещё кто-то, уважаемый Иван Павлович? — удивился секретарь, учтивый до тошноты.

— Со мной князь, — рявкнул я. — А что нельзя?

— Можно, — усмехнулся невидимый собеседник. — Но осторожно. — Пошутил, должно. — Вас встретят, господа…

— Нет, я один буду, — предупредил. — У князя мигрень…

Сосо продемонстрировал кулак и АКМ, мол, у него вовсе не это, а синдром усталости от моих идиотских шуточек. Я отмахнулся и предупредил, чтобы он не применял автоматическое оружие. Без особой на то нужды. И отправился к парадному подъезду, оставив боевую единицу в трудных размышлениях и автоматом на коленях.

С невидимой реки тянуло прохладной сыростью, у декоративных фонариков дымилась опаленная мошкара, в прорехах ночного неба замечались мелкие брильянтики далеких холодных звезд. В такую ночку хорошо мечтать, мацая любимую под лопухами, а не трепаться в местах подозрительных во все отношениях. Увы, мой лопушиный край, залитый лунным светом, как водой, пластался в далеком далеко, а я поднимался по презентабельным ступенькам, устланным тяжелой дорожкой, скрадывающей шаги.

В огромном холле отеля для высокопоставленных политических и государственных снобов столпотворения не наблюдалось. Было лишь несколько функциональных фигур по приему дорогих постояльцев. Два молодых человека со стандартными лицами вышколенных комсомоблядских деятелей спешили мне навстречу. Вот интересно: молодежной организации давно уже нет, а члены её остались и благополучно служат новому богу по имени дядюшка Джо.

— Лопухин? — спросил один из них, членов.

— Лопухин, — завредничал я.

— Прошу следовать, — пригласили меня со всей официальностью.

— И далече нам?

— Прошу.

Что и говорить, мои новые знакомые не отличались особым радушием и болтливостью. Были сдержаны в чувствах, как автоматические вибраторы на полках секс-шопа, но дело свое знали: один впереди, другой — позади. Это я про людей. Шаг в сторону — попытка к бегству? Сколько живу, а не понимаю, как подобные особи размножаются? Такое впечатление, что их души секвестированы со дня рождения.

Между тем, мы совершили подъем на лифте, похожем зеркалами на будуар мадам Де Факью. На шестом этаже был передан под опеку более развитому члену бывшей организации по воспитанию подрастающего поколения.

— Лопухин? — протянул руку для рукопожатия.

— Лопухин, — посчитал нужным уточнить.

— Не граф?

— Герцог.

— Тогда милости просим, — засмеялся и сделал приглашающий жест.

Наше путешествие по ковровым дорожкам коридора было недолгим. До полосы света, выбивающейся из-за приоткрытой двери номера 6016. Я вновь был передан в новые руки — двум молодящимся господам с характерными лицами из силовых, как нынче выражаются, структур. Находились СС-овцы в небольшом и комфортабельном холле, освещенном дежурным светом. По их корректному приглашению я плюхнулся в кожаное кресло, похожее на то, бегемотное, куда я, как оказывается, так бесталанно тыкал «жучков».

— Лопухин Иван Павлович, — угадал один из героев новой России и направил на меня лампу, от света коей я тотчас же ослеп, как наш рязанский крот-энтузиаст, прорывший запасной ход в штат Алабама и по этой причине перепутавший все часовые пояса.

— Эй, дядя, — сказал я. — Так дело не пойдет. Что за методы? Я в застенках? Или где?..

И добился своего — наш конфиденциальный разговор продолжился в уютном полумраке. Правда, поначалу мы плохо понимали друг друга. Моих собеседников интересовала вся моя родословная, начиная с IХ века. Кажется, они пытались обнаружить во мне графскую дистиллированную кровушку? В конце концов я заявил, что ночная морока мне порядком остоп()здила, как они сами; я, конечно, могу запечатлеться вместе с ними на долгую память, однако это не есть решение проблемы, из-за которой, собственно, мы здесь все собрались.

— Ну хорошо, — согласились со мной. — Предположим, что вы, молодой человек, говорите правду, а где гарантии, что вы не человек из «Дельты».

— Тогда я из «Омеги», — невольно засмеялся. — Между прочим, банкир уверен, что я человек Лиськина. И что же? После этого не жить?

— То есть вы встречались с Марком Марковичем?

— Почему бы и нет?

— Зачем?

— Чтобы крестить детей, черт возьми, — занервничал я. — Господа, если скажу, что хотел организовать фоторепортаж, вы мне не поверите…

— Фоторепортаж?!

— А почему бы и нет? Я — папарацци, — и взял в руки «Nikon». — Могу и о ваших трудовых буднях…

Меня сдержанно поблагодарили за честь, но отказались, и мы наконец вспомнили о супруге господина Любошица. Мои собеседники хитрыми вопросами попытались было узнать, какие такие отношения между мной и Александрой? Когда мне осточертело изображать ангелочка, я признался, что у нас love, и не только духа, но и плоти…

На этих бесстыдных словах дверь в соседнюю комнату неожиданно отворилась и на пороге… муж?! Я было перетрухал: ну все, сейчас Ваньку сладят секвестр нижнего регистра, да выяснилось, что это господин Степанов Виктор Иванович с которым я имел счастье уже общаться по телефону. Был секретарь сухопар, подвижен лицом и насмешлив:

— Очень. Очень приятно познакомиться, — пожал руку. — Парижский Михаил Михайлович Лопухин не ваш ли родственник?..

— Я знаю дядюшку из Чикаго, — уверенно отвечал я. — По какой-то там линии. Александр Александрович, кажется? Он женился на гречке… в смысле, гречанке, чудная, надо сказать, женщина…

— Что вы говорите?

— Да, наша ветвь… эээ… ветвистая, — изобразил руками гносеологическое древо, толком не понимая, зачем так безбожно вру. — По всему миру, так сказать…

— Прекрасно-прекрасно.

— А где господин Любошиц, что-то я его не вижу? — решил перейти в наступление.

— Он у нас человек государственный, — тонко усмехнулся Степанов. Занятой. И поручил мне решать все вопросы.

— Брезгует начальничек, — сделал я странный вывод. — Не желает общаться с графом из народа?

— Ничуть, — удивился секретарь. — Он больше по экономической части, а здесь, как я понимаю, криминальная…

Я вынужден был согласиться: пахнет уголовщиной, как сыром рокфором в знаменитом педерастически-парикмахерском салоне на Арбате. Тогда какие могут быть вопросы к товарищу Любошицу? Никаких, признался я, но я уже более часа занимаюсь хрен знаем чем, только не поисками выхода из ахового для Александры положения. Меня успокоили — времени достаточно для того, чтобы вырвать из неприятельских лап своевольную заложницу. Господин Любощиц очень огорчен, и прежде всего вызывающим поведением супруги. Всего этого следовало было ждать. Разумеется, меры будут приняты.

— И что? — не понял я.

— Спасибо за помощь.

— И все? — наконец докумекал. — Я свободен? А обмен? Они без меня не будут…

— Будут, Ваня, будут, — твердо уверил в обратном господин Степанов. Мы найдем… хм… консенсус.

— Не уверен, — обиделся я. — Они пойдут войной.

— Слова-слова, — равнодушно отмахнулся секретарь. — У нас есть… эээ… рычаги воздействия.

— Видео?

— Это мелочь, мой друг.

Кажется, аудиенция моя заканчивалась весьма неудачно. При ближайшем рассмотрении я, как товар, оказался залежалым и без знака качества. Я почувствовал себя Ванькой, которого так и не пустили в барскую, осветленную пригожим деньком усадебку; спасибо хоть борзых не спустили.

Право, не могу объяснить внятно, почему, выбираясь из кресельной западни для последующего невыразительного ухода, я признался, что Александру хотят обменять на информацию по программе «S». Интересно, спросил я, что это за проклятая программа, оцененная в человеческую жизнь? Вопрос, право, задал без особого на то глубокого смысла. Скорее всего по профессиональной привычке не оставлять загадок. Чтобы спать спокойно. Итак, я спросил:

— А не проще Александру обменять на программу «S». Это, кстати, что? Вроде программы «Дети России» иль чего покруче? — и шкурой почувствовал, как благодушная атмосфера в холле изменилась.

Что такое? Неужто я незатейливо вломился в запретную тему, совершенно секретную. Во всяком случае, благость господина Степанова исчезла, будто её и не было, а два СС-овца тянули руки к невидимым кобурам под пиджаками от покойного Версаче. Впрочем, ситуацию я утрирую, однако то, что мой вопрос-гравий угодил в строгий и точный механизм, нарушив его привычный ход, это факт. Правда, секретарь попытался замаскировать свой интерес и, позевывая, поинтересовался, мол, откуда Ванюхе Лопухину известно об этом «S»?

— Отсюда, — ощущал себя юным пионером, выуживая из кармана аудиокассету. — Господин, однако, Берековский…

Вещдок был тотчас же истребован. Как бы со скукой, мол, просто интересно, что там наболтал господин банкир в пылу полемики? И с этими словами Степанов Виктор Иванович удалился в соседнюю комнату. А я остался под неусыпным наблюдением СС-овцев.

Так-так, веселые дела, задумался я, подойдя к окну, откуда открывался чудный промышленный пейзаж на Москву-реку и на строящийся в муках и концептуальных спорах памятник Первому реформатору и костоправу. С планами будущего переустройства земли Российской, сжатыми в поднятой руке до дубинковидного состояния.

Темна, дика и таинственна наша история: много было в ней желающих повести за собой народец в светлое далеко, освещая ему путь огнем из пламенных посулов. И людишки верили, и покорно брели за неверным светом чадящих факелов, не понимая, что раньше или позже наступит вселенская мгла, где будут хрустеть их хрупко-фарфорные кости да корчится в страданиях окровавленные души.

И что же теперь? Эфемерная великая империя развалилась, как карточный домик, и под её руинами… миллионы и миллионы раздавленных судеб, которым кинули лозунг обновляющегося (как бы) общества: каждый выживает сам!..

И трудно сказать, что удобнее: жить иллюзиями или вовсе не жить?

Наступательное появление господина Степанова отвлекло меня от обществоведческих рассуждений о роли государства в жизни маленького человека. Нас ждут, Иван, заявил он безапелляционно, и я в приятном окружении покинул радушный гостиничный Дом для ходоков во власть. На стоянке мы застопорились — меня хотели отправить для удобства передвижения в «Кадиллак» цвета нижнего женского белья, а я настаивал на заржавелом, но родном «Вольво», где, кстати, нервничал Сосо Мамиашвили, готовый выступить в боевой поход. За наши интересы. С лучшим другом Калашниковым (модернизированным). О чем я посчитал нужным сообщить новым друзьям, чтобы они не обольщались мыслью о своем бессмертии. Господин Степанов хекнул и признался, что они нас недооценили.

— И это только начало, — пошутил я. Как бы.

— Вы меня пугаете, молодые люди, — тоже как бы пошутил секретарь.

С предупредительными улыбочками мы разобрались с авто: господин Степанов и один из СС-овцев решили вспомнить прошлые времена, когда колесили на подержанных колымагах. Меняли лайбы, как перчатки, сообщил секретарь, угнездываясь на заднем сидении. Такой его вызывающий демократизм был весьма подозрительным. И причина тому: мое упоминание о программе «S». Следовательно, Ванькой Лопухиным обнаружен ключик к барскому особнячку. Мечта воплощается в явь? А на хрена? Боюсь, что этот простодушный вопрос задан слишком поздно. Мы хотели легкого приключения на собственный зад? Мы его и получили. Будем надеяться, без тяжелых последствий. Как учил нас прапорщик Дудяхин: бей, а уж вслед за тем разумей. Впрочем, решительный командир имел ввиду империалистических солдат удачи из наступающего на восток НАТО, а вот что делать, если перед тобой соотечественник, наряжающийся в тогу, выразимся красиво, смертельной дружбы? Не знаю. Я сделал шах пешкой, теперь погодим ответного хода.

Увядающая на глазах ночь была похожа на притомленную шлюху с разъ()банной вагиной во время бессменной трудовой вахты на Тверской-Япской. Сам город затягивался тусклой пленкой утра. В такое времечко — на границе между смертью и жизнью — сон самый сладкий. И почему я не законопослушный обыватель — дрых бы в свое удовольствие под оперные рулады благоверной. Нет, лучше гибель на предутренней магистрали. Гибель, потому что наша пендюха, спеша за «Кадиллаком», угрожающе скрипела остовом. Не выдержав, я поинтересовался: куда это мы так убиваемся? И получил содержательный ответ: нас ждут.

— Дождались бы, — сказал я на это, чем вызвал оптимистический хохот подельников, не обращающих внимание на то, что отказали тормоза. Пришлось об этом грубо намекнуть. Конечно, это была шутка, однако она отрезвила господина Степанова, и он через космос потребовал впереди летящему челноку маленько сбить прыть. Я поблагодарил секретаря. — Спасибо. Всегда успеем к гильотине.

— Лучшее лекарство от перхоти, — не был оригинальным Виктор Иванович. — А вы, Иван, мне нравитесь?

— Простите, это в каком смысле? — занервничал я.

— В исключительно человеческом, — засмеялся секретарь. — У нас ориентация традиционная. В отличии от многих.

— У нас — это у кого?

И не получил ответа, господин Степанов сделал вид, что не услышал вопроса, а я не был настойчив. Зачем? Сам узнаю с минуты на минуту. И был прав — из глубины умирающей ночи всплывала гигантским айсбергом чаша крытого спортивного комплекса «Олимпийский». Не торопимся ли мы на соревнование по художественной гимнастике или стрельбе по движущимся мишеням, поинтересовался я? Меня успокоили — нас ждет состязание по плаванию. И прыжкам с трамплина. Я решил, что это очередная шутка. И на этот раз ошибся.

Закатившись под бетонный мосток, «Кадиллак» тиснулся к освещенному парадному подъезду бассейна, о чем сообщала металлическая трафарета. Потом я и Сосо (без АКМ) были приглашены в оздоровительное учреждение. Опасности я не чувствовал, высказав лишь сожаление, что не прихватил плавки производства КНР. Здесь плавают голенькими рыбками, осклабился господин Степанов, и мы затопали по казематным коридорам. Я почувствовал: где-то там, впереди, огромный организм и, кажется, живой? Что за чертовщина, куда это нас заманили, лохов лопушиных? К счастью для нервной системы, скоро понял: в керамических плитках плещется хлорированная водица. А в ней, судя по девичьим взвизгам, русалки. С дельфинами? Нет, он был в гордом одиночестве, а вот русалочных развратниц — пруд пруди. В чем их мамы родили.

Кажется, мы угодили в вертеп на воде, осматривался я: над бассейном пылали мощные юпитеры, пестрели пустые ряды для потенциальных болельщиков, у бортиков замечалась гибкая прислуга с передвижными столиками, а в темных проемах — телохранители. Было такое впечатление, что мы находимся на съемках фильма о простых парнях, на которых завистливое и нищее общество поставило тавро: «новые русские». Вот только легендарный белорусский режиссер Попович-Зиберштейн убыл за натурой и шекелями в государства Израиль, позабыв вякнуть в матюгальник традиционное: «Мотор, засранцы!»

Так-так, сказал я господину Степанову, надеюсь, наша встреча произойдет не в водной стихии? А мне нравится, хохотнул князь Мамиашвили и попытался содрать шкеры. С себя. Чтобы обследовать подводные русалочьи шхеры? Пришлось напомнить о долге перед родиной и Софочкой. Пока мы припирались, «дельфин» лупил саженками по дорожке в попытке установить мировой рекорд. Сев в первом ряду, мы заскучали, точнее я. Сосо распустил слюни до колен и с любознательностью дикого гамадрила наблюдал за веселым, но голым хороводом. Я же задавал себе вопрос: на хрена катавасились всю ночь напролет? Черт-те что. Все-таки трудно иметь дело с хозяевами новой жизни. Не знаешь, что от них, сукиных детей, ждать. То ли огреют бейсбольной битой от всей своей магической души, то ли отравят паюсной икрой, то ли вот… сиди и жди.

На мгновение мое утомленное сознание отключилось, как лампочка, и я увидел: в огромном хлорированно-изумрудном пространстве пластается пловец, его руки раскинуты в стороны, точно у сына Божьего, и кажется, человек этот дремлет в воде… вот только… расползающаяся кроваво-пурпурная плащевая ткань под ним…

Плюм-ц! Я вздрагиваю и возвращаюсь в суетное, мелкое. По кромке бортика шлепает некто в халате. Ба! Так это сам господин Лиськин. Имел честь видеть на экране ТВ и на газетных полосах. Моложав и энергичен, с подвижным и хитроватым лицом бывшего вожака бывшей и самой массовой организации в бывшей стране всеобщего глубокого удовлетворения, картонной колбасы, пшеничной, осветленной да здравниц в честь часто невменяемых, но мордатых руководителей партии и правительства. Такие, члены ВЛКСМ, конечно, любили справную баньку с горючей водочкой, березовыми веничками и ядреными комсомолочками, по призыву партии выстригающим (понятно где) барельеф великого Ленина. А что же теперь? Все то же самое. Однако масш-ш-ш-ш-штабы — ого-го! Старым большевичкам в самом сладком сне такой размах строительства капиталистического рая не мог привидится. Как говорится, ученики пошли дальше своих учителей. И от этого факта никуда.

— Наслышан-наслышан, — приближался шоумен. — Ох, эти бабы! Бики-бики! Все беды от них, закаперщиц.

— Не согласен я, — неожиданно выступил Сосо. — Какая жизнь без этих роз любви, ах?

Я пнул локтем защитника клятых закаперщиц под ребра: блядь, тут вселенная летит в тартарары, а он со своими цветами любви. Однако господин Лиськин поддержал моего товарища: без них, милых и с дырочками меж лебяжьих ляжек, мир был бы другим. Я понял, что нахожусь в окружении поклонников традиционного траха, что с одной стороны радовало, а с другой — отвлекало. От главной темы сочинения. Если представить, что мы все абитуриенты, сдающие экзамен на право уйти в иные, высшие сферы.

— Все будет хорошо и даже более того, — господин Лиськин заметил мои переживания и сделал знак лакею. Тот в мановение ока прикатил тележку с дребезжащими кувшинами, где находились натуральные соки. — Угощайтесь, господа. Рекомендую: манго — райское наслаждение.

И пока я снова оглядывался в надежде обнаружить скрытую кинокамеру, с помощью коей снимали рекламный ролик о нас, эдемных, мать-нас-так-растак, Сосо с кувшинами был отправлен шоуменом к бултыхающимся русалкам, и у нас появилась возможность поговорить конфидециально, как любит выражаться официальный ТАСС.

— Буду с тобой, командир, откровенен, — заявили мне. — У меня проблем выше крыши. Любошиц — конечно, друг, да дело превыше всего. Какой нынче главный девиз деловых людей, знаешь?

— Какой?

— Друзей нах… й. Они мешают. Они балласт. Они, — отмахнул рукой, будто гнал от себя тени прилипчивых приятелей. — Но иногда интересы совпадают. Любошиц — слизь, однако в команде, и с этим нельзя не считаться. Меня интересует другое: почему «банковские» активизировали свои действия? Мы обо всем договорились?..

— В «Подкове», — решил показать, что мы тоже умеем хлебать щи лаптями.

— И там тоже, — покосился в мою сторону. — Маркович — мудак гороховый, думает миллиарды в кармане, и он помазанник божий. А что деньга — ху… ня. Наше богатство — наши люди. Они творцы своей судьбы, — и подмигнул, точно сообщнику.

— Как господин Жохов? — пошел я ва-банк. — Уж он-то точно сотворил свою судьбу. С вашей помощью?

Мой собеседник помрачнел и сообщил, что не любит предателей и длинные языки. Первое утверждение относилось, должно быть, к усопшему депутату, а второе, кажется, ко мне.

— Будь моя воля, — заявил шоу-бизнесмен, — я бы кастрировал за треп. И перешел к решительному наступлению. — Итак, что-то там вякал Берековский о программе «S»?

— Кому? — не понял я.

— Тебе, родной, тебе?

Я искренне удивился: о «S» стало известно из аудикассеты. Это первое. И второе, если бы я что-то знал определенное об этой программе, наверное, бы не задавал вопросов. И был бы тих и нем, как покойник в розах.

— Ох, не нравиться мне все это, — шумно вздохнул шоумен.

— Что именно? — решил уточнить.

— А ежели ты, командир, засланный?

Я понял, что ситуация выходит из-под контроля: обе противные стороны маленько свихнулись в своих подозрениях. А почему бы не использовать эту слабость? Остается только угадать, куда какую клемму тиснуть, чтобы не получить летальный разряд в шесть тысяч вольт. Думай, Ванечка, думай, от этого зависит твое душевное состояние. Если дашь маху, то удар бейсбольной биты покажется тебе милым шлепком судьбы.

— Какой я засланный, — развел руками. — Я папарацци.

— Как это?

— Фотожурналист, — и показал на «Nikon», болтающийся на груди.

— Не нравиться мне все это, — повторил. — е' банкир и е' как там тебя… почувствуйте разницу.

Я понял, почему дела моего собеседника идут так прекрасно — он никому не доверял. От такого шуточками не отделаешься. Надо идти по лезвию ножа, и я начал повествование о бедном журналюге, который волею случая заделся порнографом. И отснял оживленные кувырки в гостиничном номере «Метрополя», чтобы заработать кусок хлеба. Господин Лиськин открыл рот от удивления и, по-моему, окончательно утвердился в мысле, что его держат за лоха.

— Как это перепутал крыши? — задал естественный вопрос. — Ты что идиот?

— Не идиот, но со мной такое случается, — признался я со сдержанной скромностью. — Это легко проверить в «Голубом счастье».

Название журнала для сексуальных меньшинств привело шоумена в состояние прострации: он бесповоротно решил, что я над ним издеваюсь. Самым наглым образом. А вот не надо быть так далеко от народа. И его нужд.

— И что? Вы решили шантажировать снимками? — взял себя в руки. Весело.

Я признался: поначалу была такая мысль, а потом пришло понимание, что есть возможность зацепить г-на Берековского на более благородный, скажем так, крючок. Этим мы занимались, и, наверное, плохо, потому что потеряли Александру. Временно.

— Вляпались вы, братцы, в говнецо, вляпались, — задумался о своем господин Лиськин. — В нашем деле кто самый страшный? Дилетант. Его проще пристрелить, чем разбираться.

— Прекрасные перспективы, — кисло улыбнулся я, — у нас.

— Но вы не дилетанты, — цыкнул слюну в стакан с манговым соком и сделал знак телохранителям. — Даю вам шанс подумать о смысле жизни. Хватит часа?

— О чем речь? — не понял я.

— Поразмышляй на досуге, командир. Покумекай. Я вижу, у тебя голова крепкая.

Я выматерился и заявил, что мне думать нечем — опилки в башке. Мне пообещали это проверить. Именно через час. Я расстроился — говоришь правду, никто не верит; врешь, тоже не верят. Как жить, господа? Последний час. Несомненно, этот трехнутый от поп-музыки и сверх меры подозрительный man накрошил в своей черепушке такую окрошку из бредовых измышлений.

Что ж, как говорится, беседа не сложилась. Вернее, сложилась, но не в нашу пользу. Меня и Сосо почти под белы ручки сопроводили в помещение, похожее на раздевалку. Без окон. К такому повороту событий я был готов морально, а вот князь, которого грубо вырвали из девичьего цветника, — нет. Поначалу он попытался выказать претензии боевикам с ракетными установками, те, как древние камни, ему не внемлили, и он, когда мы остались одни, переключился на меня:

— Что происходит, кацо? Ты что там вякнул, гад такой? Что?

— Ничего.

— Как это «ничего». — И принялся лягать металлические шкафчики. — Я-то вижу — что-то происходит?

— Прекрати ломать мебель, — поморщился я и разлегся на лавочке. Чапай думать будет.

— Вах, думать он будет! О чем? Бежать надо?

— Куда?

— Куда-нибудь. Отсюда, — присел на соседнюю лавочку. — Чего они хотят-то, Вано?

— Чего-то хотят, — потянулся на лавочке. И пошутил. — Так что, товарищ, признавайтесь: вы — агент МОССАД?

— Признаюсь, — обреченно вздохнул Сосо. — А вы кто, товарищ?

— А я из ФСБ.

— ФСБ — это хорошая контора.

— И МОССАД — контора хорошая.

Конечно же, мы не могли и подумать, что этот наша безобидная и глупая трепотня вызовет титанические подвижки в мире, как бы выразилась газета «Правда», капитала. Более того — Театр военных действий откроет свой сезон. Феерическим спектаклем под названием: «Олимпийская кровавая сеча». Замысел группы режиссеров, мизансцены, актерская игра, шепоток суфлеров, шорох занавеса, свет софитов, интерес публики и проч. — обо всем этом мы узнаем в дальнейшем. А пока лежали на неудобных скамейках и медленно уходили в дремотную топь. Я попытался было понять логику развития событий, но устал. Перед моим мысленным взором представала лишь абстракционистская картина. Овощной салат из хаоса наших действий, недальновидных поступков, нелепых желаний и так далее. Единственно, что понятно: актеры сбились на освещенных подмостках и каждый, мало того, что изъясняется на своей тарабарщине, но и придерживается своей, отличной от других, мельпоменовской концепции. Отсюда и недоумение зрителя. Это я про себя.

Если создавшуюся ситуацию огрубить до примитивной схемы, то между двумя группами банковского шоу-бизнеса возникли противоречия. И черт с ними со всеми — дело привычное кровушку друг другу пускать. Да есть секретка, имя которой программа «S». Чувствую, мертвая петля затягивается именно этим удушливым знаком — S. Прежде чем уйти в мир иной, хотелось бы узнать о ней более подробно. Зачем? Быть участником интригующего спектакля и не знать его финала? С последующим выходом к восторженному зрителю, неистовые аплодисменты которого так похожи на выстрелы…

Выстрелы! Я вздернул голову — сверху доносилась приглушенная и беспорядочная пальба. Что за черт! Не сон ли это? Нет, Сосо встрепенулся и легким шагом — к двери. Один сон на двоих?

Я последовал за товарищем — нужно быть готовым к самому худшему варианту. Не хочется быть пристреленным, как собака на пустыре. Пасть без славы и боя. А звуки маловразумительного боевого побоища то приближались, то удалялись. Создавалось впечатление, что группа спортсменов таскается по спортивным помещениям и лупит в кастрюли. Что за дьявольщина? Неужели изобрели новый вид спорта, позабыв известить об этом общественность? В том числе и нас.

… Я и Сосо переглядываемся — за дверью загнанное дыхание… хруст ключа в замке… Делаю знак товарищу — внимание, работаю я!.. И когда в щель двери тискается рука, зажимающая «беретту», я резким движением рву за дуло автоматическое оружие производства солнечной Италии. А после подсечка. Огромный боец-«боинг» рушится на пол. Профилактический удар ногой Сосо заставляет врага забыть на время о своих мелких проблемах. А проблема, думаю, была одна. Не трудно догадаться какая.

Свобода встречает нас у входа, и мы вместе с ней, воздушной, как наше дыхание, мчимся по катакомбам спортивного сооружения. В стороне продолжается бой? Не в самом ли бассейне? Кто пошел на штурм? Не «банковские» ли? Странно? Картинка не складывается. Их время ещё не пришло. Кто же это решился потревожить тишину стадиона? Поднять руку на всесильного и могущественного господина Лиськина? Если вмешалось государство со своими карательными, простите, органами, то лучше удалиться с поля боя. Нам. С государством играть в азартные игры, все равно что ладить пипи против ветра. Простите-простите…

Как говорится, кончается шампанское, игривое вино; старинное, дворянское, волнует кровь оно…

Лучше быть живым, чем мертвым, повторю, и кровь иметь кипящую в полезном организме, чем бездыханно валяться на бетонных ступеньках с размозженными мозгами и рванными ранами, из которых сочилась темная кровь с мерцающими рубиновыми звездами. Нет, это были не звезды, а гильзы — это понял, когда перепрыгивал через навечно стухнувшихся. Им не повезло, были доверчивы, как дети, и своими тренированными телами прикрыли жизнь хозяина. Зачем? Гибнуть во цвете лет, защищая гнойную плоть высокопоставленного недоноска или зажиточного лавочника? Понимаю, вопросы риторические — у каждого свои проблемы. Кто-то ловит телами пули, кто-то открывает счета в банках Женевы и Цюриха, кто-то ковыряется в пищевых баках, а кто-то улепетывает от костлявой старухи с остроганной косой наперевес. Последнее это про нас. Сельхозинвентарь так и цвиркал над нашими бедовыми макушками. А вот кому принадлежали тени, мелькающие в бетонных и плохо освещенных глубинах, понять было невозможно. Однако то, что они были агрессивными…

Импульсивная «беретта» работала в моих руках с удовольствием, как молоденькая шлюшка под богатеньким клиентом, пообещавшей ей свадебное путешествие в Гималаи. Давненько не брал в руки серьезное оружие (если не считать праздничную пальбу из «Стечкина» в чащобе), и поэтому испытывал знакомые приятные чувства: уверенность, силу и кураж. Работал экономно короткими очередями. Князь завидовал мне и матерился в голос на то, что доверился на обходительное приглашение и оставил АКМ. Я успокаивал друга добрым словом, мол, ещё не вечер.

И действительно, выбившись с матом и без потерь на уличный простор, обнаружили, что там вовсю блудит новое, венчальное утро. Нам, грешникам, чудом удалось вырваться из преисподней в призрачный и прекрасный парадиз, где воздух вкусен, как игривое вино. Эх-ма! Теперь бы преодолеть с песней о Москве асфальтированную пустошь, где на краю находилось наше любимое авто. Если оно вывезет нас из западни, отремонтирую и покрашу в цвет дикой орхидеи, ей-ей.

Со стороны наш бег по утренней росе (про «росу» — это я для красного словца) напоминал петляющий ход клиентов столичного паба «Утопия», ужравшихся до поросячьего визга. Мог ли я подумать, что опыт ближнего боя, приобретенный когда-то давно в учениях «Щит», пригодится мне.

Шаг влево — шаг вправо, ай-да, жизнь, господа, шаг влево, хотели как лучше, ещё раз влево, а получилось как всегда, шаг вправо, интересно, влево, почему, вправо, ещё вправо, слова «демократ» и «дерьмо», шаг влево, имеют практически одно и то же звучание, шаг влево — шаг вправо, вправо-влево, влево-вправо, то есть аллитерацию, понимаешь, мать её так!

Возникает стойкое впечатление, что все мы дружно обдристались поносными кровавыми экскрементами, то бишь экспериментами. И теперь стоим в собственной же ароматной жиже по горло, делая вид, что это и есть наш самостоятельный и трудный путь в прекрасное и радужное грядущее.

На этом наш олимпийский забег закончился — я плюхнулся за рулевое колесо, а Сосо на заднее сидение. К своему лучшему другу АКМ. Что было кстати. Потому, что начинались автомобильные гонки на выживание.

— Эй, Вано, это за нами! — орал князь, когда «Вольво», стеная ржавыми суставами, стартовала в утреннюю зыбь. — Кто?!.

Я ответил, упомянув кое-что, известно что в пальто. В зеркальце заднего обзора плясала неотчетливая, как мои мысли, «БМВ». Что такое? На мой взгляд, это уже хамство. Ревом мощного мотора пугать редких граждан, торопящихся на трудовую вахту. Где совесть, господа хорошие? За такое поведение можно и получить свинцовый утренний привет, похожий на приторный вечерний минет.

Город же дремал в туманном мареве, и его транспортные артерии были ещё свободны. Приятно с ветерком мчаться в каменных, как утверждают патриоты-градостроители, джунглях, не боясь передавить пешехода. Наслаждаться полетом мешал лишь болид «БМВ», болтающийся сзади. Его присутствие начинало раздражать. Меня и наше старенькое авто, уступающее нахрапистому преследователю.

— Эй, они чего-то хочат?! — завопил Сосо. — Рукой отмашивают, блядь!

— Учи русский язык, князь, — рявкнул я. — Великий и могучий, мать нашу так!

Не знаю, что услышал мой товарищ, но не успел я и глазом моргнуть, как он, выглянувши в окошко, с помощью АКМ выпустил свинцовых птах. Пули клюнули авто, и оно заюзило по мокрому асфальту, чтобы после капотом вклиниться в торговую палатку.

— Ты чего, Сосо? — удивился я, когда понял, что мы остались без почетного сопровождения. — Зачем долбил?

— Вах, ты же сам сказал: бей гадов! Научи их уму-разуму!

— Я это говорил?!

Вот такая неприятность: болтаем одно, слышим другое, а делаем третье. Хотя, быть может, в азарте погони я и позволил себе вольность. Черт-те что! Да не возвращаться же, чтобы принести извинения за свое столь энергичное поведение. Наши враги (или незнакомые друзья?) сами виноваты — ищите более верные пути для встреч. А не с утра пораньше. Конечно, я умираю от любопытства и вопроса: кто это? Но лучше жить, мучаясь этим вопросом, чем лежать, прошитым пулевой очередью. Ничего, надеюсь, это не последний наш день. Даст Бог узнаем: кто есть ху, как любил выражаться великий псевдореформатор с заплаткой на лбу. Кстати, народ его ху не принял и послал на три родные буквы. И правильно — выражаться надо на языке страны, в которой живешь и которая тебя, сукиного сына, кормит.

— Кто это был? — мой друг тоже терзался.

Я ответил, но в более экспрессивной форме, сцепив иноземное ху с отечественным й, и меня прекрасно поняли, поскольку все мы вышли из одной братской семьи народов.

Поскольку ночь выдалась угарной и бессонной, то чувствовал я себя не лучше тех, кто остался лежать на бетонных ступеньках в лужах запекшейся крови. Отвык от таких пограничных нагрузок, и поэтому по возвращению в дом родной, плюхнулся рядом с котом и господином Могилевским. И уснул, как младенец после кормления маминой надежной сиськой. И спал долго. Вечность? Или чуть меньше? И никаких сновидений; видел лишь беспредельный бетонной туннель, уходящий в никуда.

Очнулся от толчка — одноименной кот, прыгнув на меня, тревожно заныл мол, пора, хозяин, делом заниматься, а не валенком сухим валяться. Часы утверждали полдень. Я вздохнул: быть беде, если дальнейшие события будут развиваться подобным образом. Ничего не понимаю? Такое впечатление, что я и мои друзья находимся в лабиринте, куда нас затолкали нелепые и глупые обстоятельства. И бродить нам… не перебродить.

Я поднялся с продавленной тахты — где все, черт подери?.. Почему один должен ломать голову над бесконечными проблемами текущего дня, а все остальные?

Князя я обнаружил у Софочки, они пили кофе по-турецки и смотрели мультфильмы о древней Элладе. Вместо того, чтобы заниматься любовью. По-русски. То есть нетрадиционным способом.

Просмотр детской передачи вывел меня из себя — я завопил, будто меня кастрировали без анестезии. Сосо не понимал моего волнительного состояния: генацвале, что с тобой, милый? Я ответил и так, что София зарделась маковым цветом. От стыда за то, что проживает рядом с таким невыдержанным на слова охальником. Если давать перевод моих стенаний, то смысл заключался в том, что время, блядь, уходит, а мы топчемся, блядь, на одном месте, в результате чего гибнет невинная, блядь, душа.

— Это ты про Александру, что ли? — спросил князь. — Какая же она блядь?

— Она не блядь! А «блядь» — это связка, блядь.

— Ну ты даешь, блядь!

— Мальчики, блядь, прекращайте материться, — не выдержала Софочка. — У вас совесть есть, блядь?

Боже, как мы хохотали — от безмерного употребление одного и того же слова. Велик таки русский язык, если одно словцо имеет столько значений и оттенков, передавая гамму всевозможных чувств.

Через несколько минут было не до смеха. Мне. Когда я задал вопрос о наших подельниках — где их черти носят? Миха Могилевский, по утверждению Мамиашвили, утром удалился в Минфин для встречи со своими друзьями-клерками, а Костька Славич отправился домой, заявив, что ему нечего бояться в родном городе. Это мой город, заявил он и ушел, сказала Софочка.

С проклятиями я цапнул мобильный — напрасно. Абонемент, как выражаются связисты, засунул трубку себе в зад, игнорируя сигналы из космоса. Прокусив губу, почувствовал металлический привкус крови: если с этим… баловнем судьбы… что-нибудь… это будет на твоей совести, Ванечка.

Дневные магистрали были заторены транспортом, как коллекторы говном, и у меня появилось желание взять в руки АКМ и прицельным огоньком очистить наш путь, но дальновидный Сосо припрятал рожки, заявив, чтобы я прекратил его нервировать своим дурным поведением… Тогда меняемся местами, потребовал я. Обмен мы произвели на светофоре, и я, упав за рулевое колесо, утопил педаль газа до асфальта. Главный принцип на столичных, мать их ещё раз-так-растак, магистралях: уверенность и наглость. И пулемет товарища Дегтярева на крыше авто, как это часто можно увидеть у новых, в натуре, русских. И никаких проблем. К сожалению, пулемет с пулеметчицей Анкой отсутствовал, все остальное было при мне. Старенькая и верная «Вольво» мчала над сплошной разделительной полосой, как осознанная необходимость, и не было силы, способной её задержать. При этом надо постараться не отдавить ноги регулировщику, а то ему будет больно и он свистнет в свисток. Мой боевой товарищ осмыслив, что я нахожусь в состоянии психопатического подъема, сделал вид, что любуется прекрасным урбанистическим пейзажем, получая от этой лечебной процедуры глубокое эстетическое удовольствие. Правда, когда мы припарковались в тени Дома на набережной, Сосо сочно и красиво выматерился (по-грузински) и заявил, что более со мной не сядет не только в машину, но и на одном поле. Я пожал плечами: «Широка страна моя родная! Много в ней лесов, полей и рек…», и мы поспешили в незваные гости.

Нас не ждали — за бронированной дверью бродила мертвая, прошу прощения, тишина. Не хотелось думать о самом плохом, да, как говорится, собираясь на свадьбу, приготовь катафалк. Сосо не разделял моих опасений: человек мог уйти за кефиром, в прачечную, в кино, к маме и так далее.

— Костька кефир не пьет, — заметил я на это. — Если ушел, то не в прачечную, а в херачечную. Кино-вино-домино не любит. Мама же убыла в санаторий «Волжский утес».

— Мать вашу, — зачесал стриженную потылицу князь. — Все у вас, ребята, не так.

Так или не так, да надо что-то делать. Что? Пойдем-ка мы путем, нам известным — по балконам. В студенческую бытность лазали, когда хозяин забывал оставить ключи под резиновым ковриком. А нетерпеливая девчонка уже снимала кружевные трусики.

Этой дорогой будущего удовольствия шел и ночной лазутчик, правда, он плохо кончил, в смысле получил пулю в лоб, но тут как кому повезет: у одного в глазах звездопад от бесконечного оргазма, а другого уносит в звездную дымку вечности.

Выйдя на общий балкон, я полюбовался рекой, тянущей грязные промасленные воды с теплоходными утюгами и тихими утопленниками в неведомую даль, храмом, воздвигающимся ударными, коммунистическими темпами, Кремлем с его позолоченными маковками церквей… Эх, лепота!..

Какой там на хрен запендюханный Париж! У нас мощь и величие, размах души русской, которая ка-а-а-а-к развернется, что обратно уж и не свернется, а там, под Эйфелевой, блядь, башней, устрицы в собственных соплях да петушиное галльское самодовольство. Нет, в парижское захолустье, я ни ногой, и не упрашивайте, господа. И с этой позитивной мыслью я перекинул ногу на соседний балкон. На нем лежали кипы пожелтевших, спекшихся от солнца и дождя газет, где прессовались события прошлого. Проклятая профессия — журналист. Мечешься, как на пожаре, ради нескольких строчек, а итог? Тьфу!.. И я перепрыгнул на следующий балкон. Здесь на полочках стояли банки с вареньем — засахаренные плоды прошлого урожая. Нам кажется, мы живем настоящим, а на самом деле минувшее путается под ногами, как тявкающая цаца, обожравшаяся пластмассовых косточек. Тьфу!.. И я перелез на балкон, мне хорошо известный. В жаркие летние ночки мальчик Ваня и какая-нибудь деваха без трусов резвились, как дети, уминая телами учебники по древнеславянской письменности или языкознанию, вместо того, чтобы готовиться к экзаменам. Эх-ма, времечко молодое да вольное, вот тебя бы я вернул.

Балконная дверь в комнату была привычно открыта — ветер путался в шторах, на телевизионном экране (без звука) пел казачий хор, а сидящий в глубоком кресле человек, казалось, внимательно глядел передачу из провинциальной глубинки.

— Эй, Костька, — проговорил, хотя все понял. Я был научен чувствовать смерть, и она, костлявая, находилась в этой комнате.

На мертвом лице товарища застыло выражение удивления — удар ножа в сердце был внезапным. Создавалось впечатление, что Костька хорошо знал убийцу. Мало того, что запустил в квартиру через стальную преграду, так ещё плюхнулся в кресло для душевной беседы. Не для этого ли был приглушен звук телевизора? Странная и нелепая смерть, в которой виноват я. И больше никто. Прости, Костька, сказал я, и закрыл ему глаза — зачем мертвому смотреть на этот подлый мир?

Потом прошел в прихожую и открыл дверь. Сосо ничего не знал и встретил меня радостным ржанием: сейчас грабанем квартирку!

Что я на это мог ответить? Я молча отправился на кухню. Совсем недавно мы сидели здесь и делали нового дня глоток. Ничего себе — новый день! Если дело пойдет так дальше, то до отпуска на островах Карибского бассейна не дожить. Всем нам.

Кажется, мы по своему недомыслию вляпались в липкую от крови неприятность. Если то, что происходит, можно так назвать. В чем же дело? Какие интересы преследуют группы господ Берековского и Лиськина? И какая наша роль во всех этих кровавых разборках?

Из комнаты вернулся Сосо, мрачный и задумчивый. Шутки закончились начиналась жизнь. Жизнь для нас после смерти товарища. Уничтожать его не имело никакого смысла. Более бессмысленного убийства придумать трудно. А не пытаются ли нас предупредить, что мы и наши действия находятся под контролем?

— Объявили войну, Вано, — проговорил мой друг.

— Да, Сосо. Они хотят её, они её получат.

— Кто?

— Не имеет значения, — ответил. — Но мы их найдем, это я обещаю всем, живым и мертвым…

— Не говори красиво, генацвале.

— Прости.

Мой друг прав — какие могут быть слова, когда кровью затапливаются улицы, ломаются судьбы и сжигаются души. Бывшая великая страна превращена в Театр военных действий с главным режиссером-самодуром, с актерами-любимчиками, люто ненавидящим друг друга, с шепелявящими суфлерами, с техническим персоналом, способным разорвать всякого, кто сомневается в существующем порядке вещей, с клакерами, готовыми аплодировать любому творческому, но крепко-мудаковатому пассажу, со зрителями, доверчиво принимающим игру рыжих, да плешивых, да кудрявых мальчиков, рубящих топорами под корень то, что осталось ещё от прекрасных вишневых, прошу прощения, садов.

И поэтому хотим этого или нет, однако мы вынуждены тоже принимать участие в постановке, именуемой «Жизнь». Нам хотели отвести незавидную роль «петрушек», да позабыли, что эти смешные человечки могут иногда вырваться из лап кукловодов. И действовать по своему усмотрению, превратившись из марионеток в людей.

Ничего не изменилось. Ничего. Город по-прежнему жил суетным одним днем, и над домами и людьми висел тяжелый и напряженный гул. Мы, сидя в машине, ждали «скорую помощь», которую вызвали по 03. Не шутки ради, конечно. Уходя из квартиры, оставили дверь открытой, и теперь хотели убедиться, что нашим мертвым товарищем займется государственная служба. Это все, что могли сделать для Костьки Славича. Думаю, он бы нас понял.

Когда прибыла карета «скорой помощи», мы уехали. Ничего нельзя было изменить, и мы уехали. Время уходило как в песок, и мы уехали.

Меня не оставляло чувство, что мы находимся под наблюдением мощной и грозной силы, способной сплющить до состояния алюминиевой монетки любую жизнь. Следовательно, чтобы выжить в обстановке, приближенной к боевой, необходимо вспомнить основы диверсионной работы. И действовать, пусть это и звучит смешно, как диверсанты в тылу врага. Остается только определить этого врага, который нанес жестокий и предупреждающий удар.

По возвращению в родной клоповник нас ожидали две новости. Первая нас заставила нервничать: Софочка сообщила, что в последних телевизионных новостях сообщили, что на директора банка «Дельта» совершено покушение. И что? Ничего, пожала плечами честная девушка, шоферу ноги оторвало и хранителю чегось там…

— А банкиру? — заорали мы не своими голосами.

— Он-то вроде живехонький, опалился маленько.

О, Бог мой! «Опалился» — этого нам ещё не хватало? Как я и предполагал, Театр военных действий открыл свой сезон. И премьера с треском провалилась? Или так все было задумано? Так-так. Общая картинка начинает проявляться: господин Лиськин ответил ударом на удар. За утреннее беспокойство. В этом есть своя, я бы сказал, железная логика. И это правильно: тот, кто мешает принимать большое джакузи, подлежит уничтожению. И подобный ход событий вполне бы устроил нас, да вот проблема: в заложниках Александра. И нет ответа: кто и зачем ликвидировал Костьку Славича?

— А что еще? — вспомнил я.

— Так это… какая-то Исидора искала по телефону, — получил ответ. Ненормальная… кричала, что её убивают.

О, господи, что такое? Мало нам своих проблем. Или это касается и нас? Теперь не знаешь, где что найдешь, а кого потеряешь. И я, обнаружив свою расплющенную записную книжку под кактусом, утопил кнопочки на сотовом телефончике: плюм-плюм-ц — плюм!..

После минуты разговора с истерической дамочкой у меня появилось желание прибить её. Как это хотели сделать неизвестные. Вчера в театре имени Ленинского комсомола. На премьере спектакля по эпилептическим фантазиям великого Ф. М. Достоевского «Игрок».

Но ведь не убили, заметил я справедливо. Я убежала, Ванечка, рыдала девушка, а вот Шустрикова выбросили в окно, я сама видела… Ф-ф-фырк!.. И улетел в окно, как птица. В антракте. Может, прошел без билета, позволил себе пошутить, чем привел собеседницу в бешенство и отчаяние. Она обозвала меня идиотом и стала утверждать, что все неприятности начались после того, как связала меня с Осей Трахбергом — угнали машину, хотели поджечь квартиру и вот вчера…

— А что с Осей? — насторожился я.

— Не знаю. Он как сквозь землю провалился… Ванечка, приезжай, мне страшно-о-о!

Проклятье! Ситуация сбивается в беспорядочный клубок ниток, укатившийся в репейник. И, даже найдя этот клубок, распутать его невозможно. Не-воз-мож-но!

Да делать нечего, Ваня. Делать-то нечего, Ёхан Палыч! Нечего делать, блядский порнограф, вскарабкавшийся не на ту крышу!.. И здесь я, направляющийся на выход для встречи с импульсивной Исидорой, задержал шаг история, похожая на анекдот? Конечно, я разгильдяй и телефонная связь отвратная, но не до такой степени, чтобы перепутать город Сочи, где темные теплые ночи, с Воркутой, где тоже темные, но холодные ночи. Я хорошо помню сообщение господина Гамбургера, (что за, блядь, Ф.И.О.): встреча двух поп-звезд пройдет именно в «Метрополе». Не здесь ли нам искать ниточку? Не дернуть ли господина Гамбургера за его обрезанный поц, предварительно, разумеется натянув на руки, резиновые перчатки. Этим не слишком гигиеническим действом я попросил заняться Сосо и Софочку, обвыкший к подобным медицинским процедурам.

— Ты что имеешь ввиду, папарацци? — обиделся князь.

— Не бери в голову, — отмахнулся. — Будьте проще, ребята. Я на вас надеюсь.

Мой щепетильный товарищ пообещал в следующий раз оборвать мне яйца за такое неуважение к даме сердца, и я удалился, громыхая по лестнице и ощупывая на ходу вышеупомянутые предметы первой мужской необходимости, словно не веря своему счастью и благополучному исходу дела.

Дурная привычка: сначала влепить красным словцом, а после по агрессивной реакции окружающих думать: что ж ты, милай, такое зазвездил? Думаю, по этой уважительной причине моя личная, скажем так, жизнь пока не сложилась. С точки зрения мещанского обывателя. Встретив честную девушку, я долго терплю её приятные глупости и слабости, и даже потакаю её желанию, например, совершить культпоход в кинотеатр «Художественный». На премьеру эротического фильма «Сиси-писи с хреном и в кепчуге». И что же? Первые минуты широкоэкранного показа держусь стойко, как оловянный солдатик в бушующем пламени камина, а после прости, родная, не пора ли серьезным делом заняться. Чем, родной? Чем-чем, этим самым, и расстегиваю ширинку, как будто открываю ворота рая. Для себя. Однако девица подвернулась бестолковая, все не может взять в толк, что надо брать в роток. Приходиться переходить на доступный язык трудящихся масс. И что же? Искренность слова оскорбляет эстетическую натуру и во мраке кинозала возникает неизбежный конфликт, кончающийся соплями, слезами и спертомозоидной слизью на проплешине впереди сидящего зрителя. А ещё утверждают, что публика не ходит в кино. Ходит и получает полное удовольствие. Правда, любовь между двумя любящими сердцами после такого просмотра увядает, как вишневые сады на Марсе, но здесь, как говорится, раз на раз не приходится.

… Родной город плавился под солнцем, как прокисшая пицца, кинутая на столик капризным сицилийцем Марио, неосторожно посетившим азиатскую столицу. Тяжелая, отливающая радужными цветами угарная муть висела над Садовым кольцом. Подозреваю, что на далекой планете, где человечество собиралось разбивать цветущие сады, атмосфера куда более приятная. Такое впечатление, что мы живем на огромной, дымящейся свалке. Ау, где вы, сказочные острова в синем океанском приволье? С каким бы я удовольствием плескался на теплом мелководье с Машкой, да сшибал на головы прокопченных аборигенов бомбовые кокосы. Увы, пока не судьба. Прости, дочурка, твой папа должен заниматься черт знает чем, чтобы осуществить мечту. Как говорится, «мы будем пить и смеяться, как дети».

… В тихом летнем дворике, защищенным от солнца деревьями, играли дети, на лавочках сидели бабульки с дешевыми личиками ударниц первых пятилеток, «собачники» в спортивных костюмах выгуливали своих любимых цац, обожравшихся рекламированной химии. Тишь да гладь, да божья благодать.

Выключив мотор, я стал выбираться из колымаги. И услышал душераздирающий, иначе не сказать, крик. Так человек не может кричать. Но это был именно он, находящийся в свободном полете. Точнее, она — Исидора. То есть развитие событий происходило самым банальным образом, что можно было заскучать зрителю, вскормленному киногамбургерами производства США. Я же был участником действа, и скучать мне не приходилось — скорым шагом спешил к подъезду. Меж тем, проломив тополиную крону, несчастная мешком плюхнулась на асфальт. Тополиный пух вспух над ней, точно новогодний снежок. Дворик содрогнулся от ужаса — тявкали собаки, плакали дети, бабульки поднялись на ревматические ноги… Впрочем, это уже не имело никакого значения. Ни для меня, ни для изуродованной куклы, покрывающейся пухом, похожим на саван.

Я ныряю в прохладную глубину подъезда, рву из-под полы пиджака «Стечкин». И вовремя — по лестничным пролетам кружат легкие шаги. Боевиков двое — вверху мельтешат ноги в кроссовках и джинсах. Исполнители чужой воли не могут заметить меня, они слишком молоды, чтобы прочитать конкретную ситуацию, они совершили ошибку, оставив путь ухода без прикрытия. А за ошибки, мальчики, надо платить. И часто — собственными жизнями.

У меня нет времени на проведение педагогических бесед и выяснение причин их преступного промысла, и поэтому делаю глубокий вздох и, когда на фоне решеток старой лифтной шахты проявляются ломкие фигуры…

Первому повезло больше — неожиданная пуля влепилась в лоб, и счастливчик ушел в маловразумительное для живых небытию, так и не осознав до конца печального события в своей молодой жизни. Второй был остановлен двумя выстрелами по быстрым ногам. Чтобы меньше бегал и думал о смысле жизни. Боец был слишком юн, чтобы отвечать за свои поступки; я приставил к его виску ствол и задал несколько вопросов. И получил на них ответ. Он корчился от боли, но с испугом отвечал. Возможно, он был отличником в средней школе № 793 и радовал маму прилежным поведением и хорошими отметками. Я не запомнил его искаженного от страха лица, оно было потным и серым, как сырая больничная простынь, застиранная до дыр.

— Забудь меня, как страшный сон, — и нанес спецназовский удар в висок: исключил на время из нашей обрыдлой реальности.

Он подлежал ликвидации, однако я посчитал, что ему удалось откупиться. Своими правдивыми ответами. Полагаю, что после лечения на водах он осознает себя полноценным инвалидом и никогда не будет больше разбойничать. Порой и мне удается сделать доброе дело для общества.

Я вышел из прохладных глубин подъезда, как водолаз из Мирового океана, неспеша и с безразличием. В экстремальных условиях следует действовать именно от противного. По общему мнению преступник должен бежать без оглядки и так, чтобы пятки сверкали… Зачем?.. Нас учили: при панике достаточно превратиться в человека толпы, то есть быть, как все, и… никаких проблем.

А во дворике бушевали страсти — из окон, как из неудобной театральной галерки Большого, выглядывали любопытные, бабульки ковыляли поближе к эпицентру беды, мамы же напротив оттаскивали упирающихся чад подальше от него, лаяли собаки, рвущиеся на хозяйских поводках…

Неудивительно, что из-за коллективного гвалта не были услышаны выстрелы в подъезде. Представляю, смятение душ населения, когда там обнаружат дополнительную, скажем так, коллизию… Какие будут отливаться пули, ха-ха…

Свернув в тихую и надежную подворотню, мгновенно изменился — спружинил шаг и сбил скелет в устремленное и цельное. Цель моя — «жигулевская шестерка» с водилой Филей, на которой, по утверждению юнната, они должны были уматать прочь. И не солгал, отличник: авто тарахтело, как швейная машинка «Зингер»; долговязый Филя за рулем нервничал, косясь лиловым лошадиным глазом по сторонам. А тут мимо проходил я — и легким движением ткнул пальцем в его открытую глазницу. Обычно так делают женщины, когда во время сексуальной потех тянут «Беломорканал», а после путают ушное гнездо любимого с хрустальной пепельницей. Как говорится, курящая баба кончает раком, а мужик при ней. Это к тому, что Филя от моей неожиданной ласки взвыл, как леди под джентельменом на солнечной стриженной лужайке в Гайдн-парке. Пришлось успокоить его, соотечественника, разумеется, добрым словом и «Стечкиным».

Я всегда утверждал и утверждаю, что с любым можно договориться. Было бы обоюдное желание. И меня прекрасно поняли. Проявляя мужество, окривевший водило крутил баранку и ныл о том, что он человек подневольный и его могут лишить премиальных, то бишь головы, если он завезет постороннего. Я переживал за него, как за родного, и обещал похлопотать перед коллективом и лично перед неким Муми-Троллем.

— А кто это такой? — поинтересовался новым действующим лицом.

— Это наш старшой. Он мастер спорта по борьбе… вольной…

— А я по стрельбе, — признался я. — Мастер.

Признаюсь, чувствовал, что «нитка», которую дергаю, приведет меня в знакомый тупик: либо к мелочи секьюрити Фирсова, либо к шавкам сумасбродного шоумена. Вопрос был один: причина уничтожения тех, кто имел отношение к злосчастной информации по господину Берековскому? Последнему не понравилась наша активная жизненная позиция и он, обидевшись, решил восстановить статус-кво? Или у господина Лиськина начались веселые глюки и, он прийдя к выводу, что мы есть агенты влияния из ОАЭ, приказал выкорчевывать заразу под корень? Проще говоря, я нахожусь в самом начале пути и чем он закончится не знает никто.

Эх, Ваня-Ваня, тебе не людей, а свиньям щетину брить на копытах! Ладно, будем живы, раскатаем клубочек!

Покружив по расплавленному городу, «шестерка» застопорила у небольшого уютного стадиончика. По травяному полю метались юные футболисты. В секторе для прыжков пружинили молодые спортсменки, похожие на кенгуру. Лозунг на кирпичном казенном зданьице утверждал, что спорт и молодость есть грядущее России. С чем я был категорически согласен, и поэтому предупредил спутника Филимона, что его будущее находится целиком в его руках. Меня поняли, и мы поплелись в здание. Там было по летнему безлюдно, пахло искусственной кожей, пылью на спортивных стягах и фальшивыми кубками. Мы прошли по коридору и остановились у двери с табличкой «Тренерская». Мой спутник виноватился перед ней и был похож на недоросля, которого таки бдительные дяди-милиционеры подловили у телефонного аппарата, когда примерный мальчик извещал, что в его любимой школе заложена фугасная бомба. Еще со времен Отечественной войны.

— И долго мы будем разводить китайские церемонии? — удивился я и чужим телом шваркнул дверь.

Казенная комната полностью соответствовала своему названию дешевенький стол, ряд стульев, полки с алюминиевыми и стеклянными кубками, на стенах фотографии и карта Московской области. За столом трудился упитанный хлопчик в полтора центнера весом — видно, составлял план спортивных мероприятий для сопливых скаутов. Если сказать, что Муми-Тролль (в тяжелом весе) удивился, это не сказать ничего. Его квадратная челюсть отпала до пола и он был похож на борца «сумо» против которого вышел на ковер орангутанг во фраке. И я его понимал, человека, конечно: он ждал славной виктории, а вместо неё появляется молодчик с пушкой. Чтобы не возникало никаких иллюзий в отношении меня, я ребром ладони срубил Филю зачем нам лишний свидетель? Тренер решил заступиться за своего ученика и двинулся горой на меня с ревом:

— Ах ты, понтяра! Да, я тебя!..

— Я порнограф, дядя, — и совершив балетно-спецназовский оборот вокруг себя, нанес удар ногой в муми-тролливскую голову, чтобы кипящий возмущением разум там малость остыл.

Хрюкающая туша обвалилась подобно тому, как обрушиваются поселки городского типа. И пока мой новый друг выбирался из-под обломков стола, мятых алюминиевых горшков и сколков битого стекла, я накрутил диск на уцелевшем телефоне и узнал от Сосо новую информацию. Оказывается, сегодня утром в «Голубое счастье» ворвался сумасбродный отряд СОБРа и со словами: «Ах, вы еб… ные пидеры!» начал прикладами раздавать подарочные пинки всем изящным сотрудникам. У Макса выбили шесть зубов, похвалился мой товарищ, крепкий наскок был; не Лиськина ли работа?

— Похоже на то, — ответил я и не утерпел. — А этому голубому козлу поделом. Передай, что остальные зубы ему выколотит Ванёк Лопухин.

— Прекрати, хам, — засмеялся Сосо. — У людей горе.

— Горе горем, а Гамбургера нашли?

— Ищем.

— А что такое?

— Провалился как сквозь землю, — признался Мамиашвили. — Еще вчера был.

— Боюсь, что он уже там.

— Где?

Создавалось впечатление, что все участники театральной постановки по замыслу кровожадного автора и не менее кровожадного режиссера отправлялись в преисподнюю. Выполнил свою мелкую роль — и вперед… ногами. Хитра интрига, ох, хитра. Если дело так дальше пойдет, никаких труповозок не хватит. И, попросив Сосо с Софочкой быть осмотрительными и не попадать под СОБР, ОМОН, ОБСДОН, ФСБ, ГРУ, ОСВОД, СРУ, ГРИНПИС, ДОСААФ (б) и так далее, я переключил внимание на свои текущие проблемы. Окровавленный и сидящий в разрухе Муми-Тролль приходил в себя, как после встречи Нового года на экваторе, когда было выкушано семь ящиков родной и светлой. На семерых гномиков и одну Белоснежку. В сорок градусов по Цельсию.

— Как дела, дядя? — поинтересовался я. — Ты готов для конструтивного, блядь, диалога?

— С-с-сука, я тебя сделаю, — нет, не был готов, как вредоносный бой-скаут к искреннему служению родине.

— Мими-Тролль, — участливо обратился к дураку. — Это я из тебя сделаю Белоснежку. И не так, как думаешь, и не надейся. А отстрелю яйца, — и навел на тушу пушку «Стечкина». — И раз! И два! И…

Что там говорить, трудно найти желающих лишаться природного богатства. Без анестезии. По этой уважительной причине мой новый друг признался во всех грехах. И даже в том, что любит мальчиков. Тьфу, сказал я на это, СОБРа на вас нет, пидрюлины. И с этими справедливыми словами поспешил прочь. Я узнал все, что мне надо было, а оставаться в обществе глиномеса…[4]

По его утверждению, команду о ликвидации актеришки и чухи они получили от Сохатого. От кого? Сохатый — это прозвище Сохнина, призера олимпийский игр в Монреале по греко-римской борьбе. И на кого вкалывает, не покладая рук, призер? Тренер мальчиков толком не знал: на какого-то банкира…

После нескольких уточняющих вопросов я понял: мы говорим об одном и том же. За городом, на тридцать первом восьмом километре, находится спортивная база «Трудовые резервы», где меня предупредительно огрели бейсбольной битой.

Ага, спорт на службе капитала, сказал я себе, как и предполагалось: идет зачистка территории. Зачем? Чтобы чувствовать себя спокойно и уверенно? Или есть более весомая причина? Чувствую, узелки затягиваются все крепче и крепче…

Куда же мы втюхались со своими изысканными крестьянскими манерами? Никакого, понимашь, «ах-с, марси вас, марси за похвалу, много раз марси. Приятно, что угодил-с». Роль эластичного лакея с блюдом и знаменитыми словами «Кушать подано!», не для меня, господа. Вот эта мелочь и раздражает противную сторону, заставляя её нервничать. И совершать ошибки. Чужими и нелепыми смертями меня предупредили об опасности. А разве можно так поступать с тем, кто научен во время военных действий устранять живую силу противника?

Я плюхнулся за руль чужой колымаги — желания вместе со всеми топать по размягченному гудрону не возникало, да и поторапливаться надо было. В авто не функционировал кондиционер и отказывали тормоза, и скоро я почувствовал себя квашенным тестом в печи. Уф-ф-ф! Полностью согласен с высоким мнением пересадить всех чинодралов в отечественные, попердывающие СО короба на колесах, чтобы каждая бюрократическая сволочь собственным каркасом почувствовала скромные нужды народа.

К своему удивлению, я благополучно добрался до пункта назначения, находящийся близ дома Исидоры. Как преступника, меня тянуло на место злодеяния. Подъезд и часть дворика были оцеплены силами, простите, правопорядка. У канареечного милицейского уазика толпились свидетели и зеваки. С открытыми задними дверцами стояли две кареты «скорой помощи». Бегали дети, за ними — нервные цацы, а за ними — их цацнутые вконец хозяева. Бабульки на лавочках неожиданно помолодели и трещали, как сороки в лесу. Странно, атмосфера дворика была насыщена жизнеутверждающей энергией. Должно быть, приятно чувствовать себя активным участником в этом суетно-говнистом, но родном мирке, когда кто-то другой кровавым брикетом убывает на неведомые и посему страшные круги ада.

— Чего случилось-то? — поинтересовался я у лысенького пузанчика, пускающего от любопытства слюни на своего опечаленного блохами бульдожку.

— Ааа, хер его что знает? Говорят, сосуны меж собой блядь не поделили. Ее в окошко, а сами — бах-бах!.. Во времена.

Что тут сказать: времена не выбирают, в них живут. И каждый выживает, как гвардии рядовые в окопе. Во время атомной лечебной бомбардировки.

Я сел в родное и комфортабельное «Вольво», обнаружил в бардачке сотовый телефончик. Чувствовал, что дальнейшие события будут развиваться стремительно, как праздничный огонек по бикфордовому запалу. И не ошибся князь Мамиашвили сообщил, что они направляются на пляжи Серебряного бора. Зачем, купаться-ебдраться? Балда, нашли хорошего утопленника, вроде наш Гамбургер, вот катим с Максом на опознание. У него же нет зубов, пошутил я. У кого, у Гамбургера?

После энергичных, насыщенных здоровыми шутками переговоров я тоже решил махнуть на загаженные донельзя пляжи любимого уголка москвичей и гостей столицы. Если на берег речной вытащили ветошное тело подозрительного осведомителя, то нам пора переходить к решительным действиям. И первое, что необходимо — вырвать из западни Александру. И я даже знаю, как это сделать.

А пока вперед-вперед к райско-засранному местечку для тех, кто не может позволить себе выехать на курорты Коста-Брава и Коста-Соль. Толстозадые, как слоны, троллейбусы, набитые любителями дешевого отечественного отдыха на лоне природы, катили друг за дружкой. Мелькали магазины, палатки, базарчики, новостройки, люди с раздавленными, как помидоры в их сумках, судьбами…

Несмотря ни на что народец живет и чувствует себя вполне сносно. С такой жизнестойкой публикой к дустовым средствам поражения молодым подковерным самозванцам не совладать. Сами, рыжие да плешивые, да кудрявые, стухнут, как вошь на солдатиках Первой Мировой. От запаха их немытых, но верных присяги Царю-батюшки телам.

Заезд личного авто на территорию серебряного парадиза был по пропускам. Вспомнив Сосо, я извлек на свет квиток цвета травы-муравы и, как спецкор скандальной молодежной газетенке, поинтересовался: где тут у вас, товарищи, трупы? Мне толком объяснили, изъяв при этом пропуск. И я продолжил свой путь.

Скоро приметил на бетонном бережку скопление отдыхающего полуголого люда. Чай, родимые, собрались по известному случаю? И был прав: труп, похожий на манекен, интриговал живых. Тем более голова несчастного была обмотана скотчем и, казалось, что присутствующим жуть как интересно увидеть физиономию бедняги, который слишком много знал. Молоденькие ментяги с цыплячьими, иначе и не скажешь, шеями отгоняли самых настырных. Близ оперативной группы я заметил Сосо и Макса; видок последнего был ужасным по-моему, его сусальное личико очень не понравилось бойцам СОБРа и они сделали все, чтобы приблизить редактора специфического издания к жизненным реалиям. И это им, надо признаться, удалось в полной мере.

Прелестная же Софочка находилась в редакционном и прохладном «Шевроле» вместе с сонным водителем и язычком ласкала эскимо, а не то, что многим любителям клубнички подумалось. Как дела, поинтересовался я. Пока не родила, весьма оригинально ответила девушка. И на этом мы были отвлечены шумом толпы: следователь и иже с ним отправились опознавать тело. Неведомая сила любопытства тоже поволокла меня поближе к месту событий. Сейчас-то какая разница, как выглядит усопший Гамбургер, если, конечно, это он? Ан нет! Чужая смертушка манит, словно каждый из нас пытается представить себя на месте холодного, недвижного чурбачка и реакцию окружающих на него. И что же я увидел, когда с головы осведомителя были содраны липкие полосы вышколенное лицо сноба с характерным семитским крючковатым носом, искаженное мукой удушья. Битый главный редактор обреченно кивнул: да, это господин Гамбургер собственной персоной, и я понял, что схема действий наших врагов проста, как пук увлеченного клакера во время премьеры «Аиды» в Большом. Наш враг одержим идеей содрать с лица планеты всех, кто причастен к папарацци, пытающемуся определить стержневой смысл программы «S». Возможно, имеются иные причины ликвидаций, однако факт остается фактом: злосчастные жертвы так или иначе причастны к делу о «поп-звездах» нашего политического истеблишмента. Хотя меня не покидает ощущение, что я оказался в паутине более тонкой аристократической игры, смысл которой понять пока не могу. В силу своей деревенской незатейливости. Эх, Ваня-Ваня, куда ты со своим рылом, да в калашный ряд!

И все-таки нужно нарушить привычный ход истории. Помню, был у нас прапорщик Думенко, крепкий, как бутс, мудак, но однажды он умудрился изречь удивительную истину: «Сукины дети мои! Вы должны жить, иначе будут жить другие!..»

Тогда я не понимал, что имелось ввиду. Теперь все предельно ясно: если не мы первыми истребим врага, то он сделает эту неприятность нам. Такая диалектика настоящего времени. Иного, простите, не дано.

Пока я рассуждал на отвлеченные темы, антипатичная процедура у безучастного, как пень, трупа закончилась и я увидел: по заросшему травой пригорку карабкается сладкая парочка Сосо и Макс. Вид у них был припечальный, будто возвращались с похорон любимого дядюшки Исаака, завещавшего все свое миллиардное (в долларах) состояние детскому дому имени Павлика Морозова, где он воспитывался в лучших традициях коммунистического общества: воруй, братан, сколько хошь, но делись с народом; с народом-то делись, с которым ты, бандитская торжествующая харя, вышел из одного е' корневища! Вот этот магический принцип самым наглым образом нарушен молодыми кремлевскими псевдореформаторами, считающими, что жрать и срать это только их прерогатива (тьфу, что за слово!). Ошибаетесь, господа, законы природы ещё никому не удалось отменить. Так что скоро ждите острых вил в бок, если не успеете заколотиться в дюралюминиевые гробы Аэрофлота и других авиакомпаний мира, чтобы взлететь к самой звездной сыпи…

Но вернемся на грешную нашу землю. Когда мой друг и бывший работодатель приблизились с постными физиономиями, я задал естественный вопрос: что случилось, почему у них такой видок, будто они похоронили любимого дядюшку Исаака, который забыл оставить им завещание… ну и так далее.

— Это шет шнает шо, — прошамкал главный редактор, удаляясь к редакционному авто.

— Чего он сказал? — не понял я.

— Сказал, что ты, — начал переводить Сосо, — враг всему человечеству и, если бы он только знал…

— Можешь не продолжать, — прервал товарища. — Передай, что хочу подарить мешочек орехов. Пусть погрызет на досуге…

Гы-гы, поржали мы, как кони ретивые. Понимаю, наше поведение вызывающе. По отношению к прогуливающейся в соснах старухи с косой. И что же теперь? Не жить? К тому же армейская закалка помогала нам уворачиваться от сельхозинвентаря, рассекающего синий кислород елей и сосен.

Потом мы провели короткое совещание и мой план радикального действия был принят почти единогласно. При одном сомневающемся, которым был мой боевой друг. Будет много трупов, заметил он. Если будем метко стрелять, уточнил я, ты же, князь, известный стрелок: бац-бац и — мимо! Я — мимо, возмутился Сосо и побежал за АКМ. Нет, не для того, чтобы отстреливать мясистых теток и жердястых их спутников. Причина была в другом: мы решили воспользоваться редакционным «Шевроле» — машина незнакома для участников спортивной областной фиесты, а её проходимость, прошу прощения, куда выше, чем у нашей заезженной скандинавской лошадки. Главный редактор «Голубое счастье» окончательно потерял веру в человека, когда мы предложили такой справедливый обмен.

— Это шет шнает шо, — прошамкал Макс. — Ни ша шо на швете…

— Что он сказал? — не понял я.

— По-моему, он не хочет, — признался толмач. — А мы вернем. Вечером, да?

— Или утром, — сказал я. — Вместе с мешком орехов. После орешков с медом это самое поднимается, как ракета с космодрома Байконур.

— Какой может быть подъем у Максика, ты забыл: он же девочка?

— Орехи полезны всем, сударь мой.

То есть наша деликатность и доброжелательность сыграли таки свою положительную роль. Как не отбрыкивалась жертва СОБРа от выгодного предложения, но в конце концов мы ударили по рукам. (Хорошо, что не по челюсти.) Тем более гарантом того, что мы вернем авто, выступила Софочка.

Расставание было скорым и без печали. Девушка хотела с нами и всплакнуть, но её любимый жизнерадостно пошутил: он ещё не покойник, просьба не беспокоиться раньше времени.

План наших действий был незамысловат. Как удар биты. Мы решили совершить загородную прогулку. На тридцать первый километр, где в тени лесов вовсю ковали олимпийские резервы. Может, и нас тренер Сохнин запишет в перспективу? Дело за малым — продемонстрировать ему свои удивительные способности, как-то: бег по пересеченной местности, прыжки в сторону, ползание на брюхе, стрельба по двигающимся мишеням и проч. Надеюсь, мы произведем на него неизгладимое впечатление?

Новая автоигрушка была великолепна: мощная на мотор и просторная салоном — было такое впечатление, что мы находимся в уютном дачном домике на колесах, и ходко передвигаемся в поисках красивого ландшафта, чтобы, остановившись на ночь, загадить его донельзя, как это часто делает турист, тренькающий на фанерной гитаре лирические песенки ни о чем.

— Вах, как хорошо! — потянулся Сосо. — Вот это надо снимать, папарацци! Природу, нашу мать!

— Твою мать! — рявкнул я, обгоняя лязгающие грузовики. — Ты о чем, кацо?

— Вот, говорю, фоткать надо, порнограф, — отмахнул на мелькающий лес и кружащиеся соломенные поля. — Краса, вах! Только вот гор нет…

— А у меня «Nikon» а.

— Чего?

— Фотоаппарат оставил коту, — объяснил. — А горы? Вон… тебе… горы, — кивнул на горбатенький пригорок с танцующими березами. — Краса, вах! Только вот океана нет.

— На хрена тут океан?

— Тут он на хрен не нужен. Он… нам с Машкой… с островочком… как тебе горы, — и заорал на перегруженный «москвичок-каблучок» с болтающимся прицепом, забитым домашним скарбом и клетками с курами. — Вот тюхман областной! Уступи дорогу, придурок!

— Вах, зачем к человеку пристал! — смеялся Сосо. — К труженику полей.

— Пристрели его курицу, — потребовал я. — За мои моральные издержки.

— Пули жалко на куру, — хохотал мой друг. — Да и опасно: у дядька самострелка-перделка реактивная… вон… глянь.

— Чего?

— О, женушка какая… Пышечка!

— Я им сейчас покажу кузькину мать!

— Чего-чего покажешь, ха-ха?!

Трудно сказать, чем закончился этот дорожный бардак, но, к счастью, встречная полоса очистилась от транспорта и я утопил педаль газа. Мелькнула чужая жизнь с толстушкой-кадушкой, лопатами-граблями, сухим навозом, рассадой, курами… И мы продолжили свободный полет над трассой, похожей на взлетную полосу. Сомневаться не приходилось, взлететь-то мы взлетим, и полетим над безбрежной неизвестностью, а вот плюхнемся ли на панцирную твердь? И так, чтобы не было больно всему изнеженному, как орхидея, организму.

Напомню, что на любой местности я ориентируюсь прекрасно. Даже удар бейсбольной биты не выбил этого профессионального навыка. И поэтому нам не составило особого труда обнаружить спортивную базу, схороненную в лесном массиве. Срулив с бетонной дороги, мы закатили «Шевроле» под пыльные лапы елей, начали проверять оружие и боекомплект.

Между деревьями висела послеполуденная тишина, даже птахи закрылись на санитарный час, лишь куковала далекая кукушка. Плавал теплый запах дерева.

«Когда-нибудь все-таки спросят,

Ну если не дьявол, то Бог:

— Куда тебя сердце уносит

На черном распятье дорог?

И я, подавляя безверье,

Отвечу тоскою своей:

— Я жил среди птиц и деревьев,

Почти не влюбляясь в людей».[5]

— Кукушка-кукушка, сколько нам жить? — спросил Сосо.

— Это как в анекдоте, — вспомнил я. — Тащится мужичок по лесу, услышал птичку. И тоже спрашивает. Кукушка в ответ: ку… Мужичок: а почему так ма…

— Это не про нас, — твердо ответил мой друг. — Кукует, родная. Двести лет наши, Вано.

— По сто на брата? Многовато будет, Сосо?

— Нам ещё мало будет. У меня вон… дед Сандро… в сто шесть женихнулся.

— Молодцом. И что?

— Хочет разводиться. Не сошелся характером с «молодухой».

— А ей-то сколько годков?

— Если ночью, то шестнадцать, а так все сто шестнадцать.

Мы добродушно посмеялись — все-таки человек великая и неразгаданная тайна мироздания. Выклюнулось это недоразумение из какой-то черной дыры Макрокосма, как глист из ануса, и вот — пожалуйста, имеем то, что имеем: хозяина, блядь, всей Вселенной.

То ли природа благоприятно действовала на нас, то ли предчувствие ближнего боя волновало кровь, но чувствовали себя превосходно. Очевидно, так ощущает себя камикадзе, направляющий свой крестовидный самолетик на крейсерскую громадину, застывшую в червленом от восходящего солнца заливе.

Вперед-вперед, без страха и упрека! Короткими перебежками мы приблизились к зоне повышенной опасности. Пали в траву-мураву, пропахшую горькой полынью, теплыми лопухами и солнцем. На флагштоке обвисал, как трусы, стяг общества «Трудовые резервы». У кирпичного здания «спортсмены» готовились к соревнованию по стрельбе. Не по нам ли? Курсировали машины. Во всей атмосфере этого удобного для установления мировых рекордов уголка чувствовалась нервозность. И мы даже знали причину этого состояния: хозяина подкоптили на тротиловом дымке, и теперь служба охраны пыталась себя реабилитировать. Повышением боевой и политической подготовки. Что осложняло выполнение нашего задания, но никак не отменяло его. Скоро часть отряда загрузилась в джипы и укатила выполнять свои задачи. Парадом командовал коренастый мужичок в кислотном спортивном костюме — это был тот, кто мог бы нам помочь. Безвозмездно. Призер монреальских игр — товарищ Сохнин.

Когда наступило сравнительное успокоение — по дорожкам ходили только двое ленивых бойцов, показывающих всем своим распущенным видом, что они не верят в опасных, скажем, грибников, я и Сосо начали движение. Главное, не нарушить раньше времени тишину этого медвежьего угла. Петляющим шагом я приблизился к «своему» вертухаю. Запашок грошового одеколона-уникса «Отелло» едва не сшиб с ног. Пришлось задержать дыхание, а после резким движением прихватить шею врага удушающим приемом. Он хрипнул от удивления хрустнули коралловые шейные позвоночки, и все — пи()дец! И под кустик, чтобы своим истомленным видом не портил окружающую среду.

Потом по стеночке к двери — выдерживаю паузу: набегает Сосо, складывающий пальцами бубличек, как это часто делают герои USA-боевиков: порядок, командир! Жаль, что наше отечественное кино агонизирует на последнем издыхании, мы бы с удовольствием приняли участие в каком-нибудь мощном блок-бастере,[6] который бы отхватил все призы расфран-фру-франченного, мать его так, Каннского фестиваля, включая и Золотую пальмовую ветвь.

Увы, жизнь далека от этой мечты, как плодородные марсианские плантации от наших трудолюбивых дачников. С их курами. И надо жить и действовать в предлагаемых условиях.

Проникнув в здание, мы легким и быстрым шагом прошли по длинному сумрачному коридору, потом — вверх по лестнице… Этот путь проделывал я. Совсем недавно. Правда, с завязанными глазами, что ничуть не мешало нам сейчас передвигаться в нужном направлении. Звуки телевизора придержали нас — боевик, сидящий перед ним, (по-моему, он размахивал битой?), с увлечением смотрел детский сериал о животных и жевал яблоко. Извини, дружок, сам виноват: или служи, или получай визуальное удовольствие. Фруктовый витаминизированный шар оказался последним в его мимолетной и, наверно, неправедной жизни: жестокий удар приклада АКМ выплеснул из стриженного затылка мозговую кашицу… похожую так на яблочную… которой, когда-то хлопотливая мама кормила обожаемого и послушного бэби. Предсмертная судорога пробивала тело любителя зверей и витаминов, а мы с Сосо уже рвались в кабинет, где проходило производственное совещание. Как бы. Только вместо ручек и карандашей у присутствующих замечалось автоматическое оружие. Пришлось работать в режиме максимальной жестокости. Другими словами: расстреливать всю живую силу противника. Времени и возможности проводить с рядовым составом просветительскую беседу на тему «Эстетическое и половое воспитание мальчиков в древней Элладе» не имелось. Сосо обрабатывал плотным свинцовым огнем пространство, где находились те, кому так не повезло оказаться в минуты роковые, а я в балетной растяжке, как Лиепа, летел к столу и ударом ноги ссаживал господина Сохнина со стула. Удар был удачным — в переносицу. Призер олимпийских игр, обливаясь кровью, начал заваливаться навзничь. Рухнуть не успел, я обходительно подхватил обмякшее тело, как мешок с картофелем, удобный по весу своей относительной легкостью. Гарь и кровь, и всхлипы умирающих (их было пять) — зрелище не для слабых. Что тут сказать: каждый выбирает то, что он выбирает. И когда ты хапнув ствол в руки, чувствуешь себя суперменом, то должен помнить о возможных печальных последствиях для собственного здоровья.

Наше отступление на исходную позицию прошло благополучно: я тащил на себе господина Сохнина, изображающего беспамятство, а Сосо короткими очередями зачищал путь. Для куража и острастки.

Запеленав пленника, как младенца, мы кинули его на удобное во всех отношениях заднее сидение «Шевроле». Первый этап олимпийского забега с пальбой закончился удачно. Для нас. Однако надо торопиться: мы перешли рубеж и теперь, чтобы выжить в будущей бойне, мы должны были опережать врага хотя бы на мгновение…

Я оказался прав — через четверть часа, когда мы находились на скоростной трассе, навстречу нам со скоростью метеоритного потока промелькнули два знакомых джипа, за стеклами которых скрадывались фигуры с самыми решительными намерениями.

— По наши души, кацо, — заметил Сосо, оглядываясь. — Пыхтит, дядя. Расколется, да? Такие мужички… того… идейные.

— Какие могут быть идеи сейчас? — удивился я. — Баксы — вот идея. Чем их больше, тем лучше.

— Но без «капусты», генацвале, ты как козел без козы.

— Но когда Бог — доллар? И ему молятся так, что расшибают судьбы и жизни. Свои-то — ладно…

— О ком речь?

— Догадайся сам. Хотя могу и сказать: о кремлевых людишках. Этакие шалунишки, думают, что все им сойдет с рук.

— Не сойдет?

— Не знаю-не знаю. Повременим да поглядим, когда Царь-батюшка дуба даст.

— А если не даст?

— Может, и не даст. У нас и не таковские оказии приключались.

Мы посмеялись — что за родная сторонка такая: от одного смертной свечечки зависит светлое будущие миллионов. И миллионов. Все-таки азиатчина из нас так и прет, так и прет, как репа на огороде. Странная какая-то демократия, понимаешь, со всеми атрибутами венценосного двора, где основная позиция: как можно ближе находится к Телу. (Или к телу дочери Тела.). В известной позе, когда голова ниже жопы. И тогда никаких проблем. Будешь весь в шоколаде, который, правда, похож по цвету… Надеюсь, понятно о чем речь? Но что делать: власть — это как в чухонской бане. То ли размягченную шоколадку тебе тиснут в пасть после помыва, то ли обольют из ведра с благовонными отходами самодержца.

— Ох, порнограф, мать тебя так, — смеялся князь Мамиашвили. — Смотри, дотёхаешься со своими вычурами.

— Порнографичны они, а я что? Я, как «Nikon», фоткаю на долгую память. Не более того. Я — зерцало. Были бы святыми — святыми бы и отражались. Так что, извини, генацвале, претензии не ко мне.

— Ох, гляди, Вано. Посадят тебя на кол, дурака.

— В таких случаях надо расслабляться и получать удовольствие.

— Гы-гы.

— Ыыы… — услышали и вспомнили наконец о нашем пленнике, находящемся в схожем (по неудобству) положении.

Пластающийся в индиговом смоге город-призрак, приближался, а вместе с ним и проблемы, которые нужно было решать. Скатив с трассы, мы приткнули «Шевроле» на диком берегу очередной речушки Вонючки. Сумеречные тени поднимались из дальнего перелеска. По стерне поля тащились малопродуктивные коровы. Вытянув живой куль, мы кинули его на травку: отдыхайте, товарищ, да любуйтесь сельским пейзажем.

Нет, что-то беспокоило нашего нового друга. Он корчился на земле и всем своим агрессивным видом требовал внимания. В чем дело? Кажется, нас хотят поблагодарить? За что? Пришлось вытаскивать кляп из хайла. И что же? Мы услышали такой мат-перемат, что удои коровушек, фланирующих по соседству, упали наполовину, как акции. Если перевести на общедоступный язык изречения гражданина Сохнина, то смысл заключался в следующем: мы, такие-сякие, совершили очень дурное дело и лучше будет, если мы, такие-сякие… ну и так далее.

— Чего он хочет? — не понял я.

— Пить, да? — и Сосо, будучи человеком заботливым и ответственным, отволок словесника к Вонючке, чтобы уронить в мутные воды её. Для общего отрезвления организма.

И воды с примесью ртути, серной кислоты и свинца объяли призера олимпийского движения — напился он водицы от пуза. И, возможно, по этой причине малость притих, лишь дышал, как стерлядь, пойманная державно-браконьерской десницей.

— Ну что, Сохатый, — присел я над ним, олимпийцем, разумеется. — Будем играть да помирать? Или жить?

— Что надо? — выплюнул желчь вопроса.

Я ответил. Моего собеседника передернула, точно я поинтересовался здоровьем его любимой и бессмертной тещи. Я повторил вопрос: где находится заложница?

— Я не знаю, — просипел Сохатый. — Это дела Фирсова. Ну, не знаю, в натуре.

Странно, но я ему поверил. Иногда на меня находит такая блажь. И задал следующий вопрос по «зачистке» журналиста, актера и театральной девки?

— Какой журналист? Не знаю никакого журналиста, — заныл Сохатый. Двух заломили, да… и все.

— Зачем?

— Откуда мне знать. Приказ Фирса. Я — человек маленький.

— А ведь был гордостью советского спорта, — назидательно проговорил я. — Измельчал, однако, дядя.

— Да пошшшел ты, молокосос…

— Только вместе с тобой, Сохатый-рогатый, — не обиделся я. — Выбирай: или с нами, или кормишь стерлядку?

— Я сказал: пош-ш-шел ты.

Мой друг Сосо Мамиашвили оказался прав — напоролись на идейного. Пришлось проверить его мировоззренческую закалку ударом по коленной чашечки. Левой. Прикладом АКМ. Это больно и неприятно даже для тех, кто готов положить жизнь за счастье всего трудового народа.

— Мудак, — сказал я стенающему строптивцу, — за кого убиваешься? За пидеряков? Может, ты тоже это самое? Тогда прости, наши пути расходятся… Тебе туда, — указал на линию горизонт, — а нам…

— Чего надо, суки?!

Я ответил, пропустив мимо ушей оскорбление. Когда человек находится в критическом положении между небом и землей, то ему не до красивого слога. После моего ответа господин Сохнин покрылся испариной и опять забился в нервных конвульсиях, утверждая при этом, что мы трупы.

— Вах, какой я труп? — обиделся Сосо и снял предохранитель на АКМ. Этим будет кто-то другой, да?

— И я даже знаю, кто, — сочувственно улыбнулся я. — На счет три, кацо. И раз!.. И два…

— Падлы, а где гарантии? Вы же, бляди, беспредельщики! — заорал олимпиец, как на монреальском стадионе во время установления всесоюзного рекорда. — Я знаю вас, сук!

Я сам люблю крепкое словцо, но к месту, а тут такой воздушный аграрный пленэр — и мат-перемат. Нехорошо. О чем я и предупредил любителя матерщины, иначе он пожалеет о своем красноречии. Увы, не внял предупреждению пришлось нанести процедурный удар по коленной чашечки. По правой. Для гармоничного развития личности. Все тем же работящим прикладом АКМ. И пока ершистый наш собеседник приходил в себя от такого вежливого обхождения, я и Сосо плюм-ц-нулись в речку Вонючку, чтобы снять напряжение последних часов. Не каждый день выдается таким плодоносным на кровоточащие тела. Да, нас можно обвинить в жестокости и немилосердии. Однако выбирать не приходится: либо ты, либо — тебя. На войне как на войне. Если враг не сдается, его уничтожают, верные слова лучшего друга советских детей господина Пешкова. Волею обстоятельств мы угадали в историю, запредельную с точки зрения обывателя, для коего ночные битвы с осточертевшей благоверной, не предоставляющей своей удушливо-кисловатой пещерки для интимно-спелеологического в неё проникновения, есть главное событие жизни. Находясь как бы в одном мирке, похожем на философский камень, мы обитаем в разных его плоскостях. Наши устремления — к звездам, у спелеологов понятно к чему. Такой вот диалектический е' материализм.

Воротясь на бережок, мы обнаружили господина Сохнина способным правильно реагировать на создавшуюся критическую ситуацию. Как для него, так и для нас. То есть мы находились в равных условиях. Он рисковал своей жизнью, мы — жизнью Александры. И ещё неизвестно, кто из нас находился в более выгодном положении?

Убедившись на собственной шкуре, что мы настойчивы в достижении своих сумасбродных целей, олимпийский призер решился на временное сотрудничество. С гарантией того, что об этом некрасивом проступке не узнает ни одна живая душа.

— Гы-гы, — ответил на это Сосо, — гарантия будет, — и передернул затвор, — такая, которую дают в «Дельта-банке».

На это наш оппонент горько вздохнул, понимая свои призрачные шансы на дивиденды, и мы принялись обсуждать нашу, теперь уже совместную проблему.

Она заключалась в следующем. Поскольку нам не удалось найти общий язык с весьма странным и, кажется, твердо съехнутым музыкальными тактами и кокаином шоуменом, то ничего не остается делать как действовать самостоятельно. Известно, что у господина Берековского возникли неприятности — видимо, за строптивость характера и фанфаронство то ли свои, то ли конкуренты решили отправить его вслед за любовником Жоховым, чтобы оба они окучивали райские кущи. Да вот незадача — увернулась банковская жопа от тротилового заряда, подпалив малость плешь, которая на голове. И сейчас, должно, отдыхает на даче в Барвихе. В кругу семьи. И мы бы его, сердечного, не беспокоили, но обстановка складывается таким образом, что наша встреча неизбежна, как закат и рассвет, как утро и ночь, как глоток нового дня…

— Хватит, мать тебя так, — не выдержал Сосо моих фантазий. — Ближе к телу.

Да, наш план касался именно тела г-на Берековского. Он интересовал нас исключительно, как товар, каковой можно обменять. На этих словах наш новый друг окончательно потерял голову и заныл, как демократ среди коммунистов на сонмище, посвященном дню независимости Гватемалы. Спору нет, план безумен и практически невыполним, это мы прекрасно понимаем, дядя, однако шанс имеется. Он всегда есть, этот шанс, черт подери, не надо только впадать в хандру и попусту сучить ногами, чай, не балерина. Надо собраться с мыслями и поделиться своими соображениями относительно защитных, скажем так, систем, которые могут поджидать нас на незнакомой дачной местности. Опять же какие имеются охранительные посты живой силы? Когда и где отдыхает господин банкир? И с кем, уточнил Сосо, вах-трах.

— Думаю, ему будет не до однополой любви, — хекнул я и предположил, что с последними событиями он окончательно утерял потенцию и веру в человека.

— Первое не к нам, а веру в человека вернем, — пообещал мой боевой товарищ.

И был прав — ничего так не бодрит, как монокль дула автомата Калашникова у виска. Вдруг появляется внезапное и странное желание: жить и жить, и жить, и верить, что тот, кто готов спустить курок, человек милосердный и с ним можно поговорить на темы отвлеченные. Например, о блоке НАТО, наползающему на восток с упертостью дауна.

Истерический смех бывшего олимпийца вернул меня к нашей конкретной проблеме. В чем дело? Не пора ли наносить очередной профилактический удар? Заметив мое намерение, господин Сохнин перешел к вопросам, ответы на кои должны были облегчить, прошу прощение, нашу незавидную участь. По его мнению, мы, молодые люди, не до конца понимают на кого пошли войной. Берековский лишь кирпичик в огромной и мощной банковской империи. Пирамида Хеопса — это куличик в песочнице в сравнении с этой Империей. Там свои законы, свои люди, свои разборки и скандалы… И влезать туда — это стопроцентная гарантия того, что будущий закат, равно как и рассвет, можно и не встретить, как и не сделать глотка нового дня…

— Ближе к телу, дядя, — теперь не выдержал я. — Иметь мы будем эту Империю. На то эти е' империи, чтобы их разрушать, — и, обнаружив карандаш и лист бумаги в «Шевроле», попросил (попросил?!) нарисовать, по возможности, реалистическую картинку вражеских редутов.

То есть наша дискуссия закончилась — оппонент понял, что переубедить идиотов невозможно и начал излагать суть проблемы. По его утверждению, дачная территория огорожена забором, поверху которого пущена проволока под напряжением. Круглосуточно работают телеметрические камеры — на улице, и в дому. Четыре стационарных поста по три человека каждый. Учитывая нынешнюю обстановку, посты усилены. На самой даче — шесть телохранителей, которые непосредственно отвечают за безопасность хозяйских шлепанцев. Вернее шлепанцы охраняет бордосский дог…

— Кто?

— Собачка… вот такая, — показал нам, — как теленок.

— Люблю песиков, — сказал я, вспоминая месячник в собачьих вольерах. Со зверюшкой можно договориться, а вот с коллективом единомышленников…

— Вот куда народная деньга уходит, — выступил рачительный Сосо.

— Это точно, — согласился я, — своя шкура ближе к телу. Как говорил наш прапорщик Думенко: было бы тело, а труп мы из него завсегда сладим.

— Твоего Думенко бы сюда, — замечтался Мамиашвили.

— Нету Думенко, — развел руками. — Ужрался на день ВДВ и сиганул без парашюта. На спор.

— Шутишь, Вано?

— Какие могут быть шутки, генацвале, — рассматривал картинку, нарисованную точно детской неуверенной рукой. — Так что, родные, будем обходиться своими силами.

— А если я паду смертью храбрых? — поинтересовался Сосо.

— Не волнуйся. Похороним с почестями. С березкой на могилке.

— На кой ляд мне березка, вах! — возмутился боевой товарищ.

— Тогда будет дуб, — отмахнулся я и мы с шутками да прибаутками продолжили обсуждать план наших будущих действий. Вскоре я вынужден был признать, что атаковать своими силами дачную цитадель проблематично. Нужен серьезный отвлекающий маневр, товарищи.

— Чего нужно?

— Маневр, он сказал, — крякнул притомленный событиями Сохнин. Ребята, лучше пристрелите меня, чтобы я не мучился. Вместе с вами.

— Это всегда успеем, дорогой, — успокоил его Сосо. — Я правильно говорю, да?

— Золотые слова, — согласился я, задумавшись. — А нет ли у нас, князь, боевой группы хотя бы человека четыре?

— Зачем, Вано?

Мой замысел заключался в его гениальной простоте: когда я ночью проникаю в домик, дачная территория и охранительные посты на ней обрабатываются минами из подствольников. Трах-ба-бах! Естественно, возникает классическая паника, что дает мне возможность свободной работы в комнатах.

— Ищешь легких путей, — буркнул Сосо, — а голова болит у меня.

— Нельзя, чтобы промашка вышла, — отвечал я, — лучше подстрахуемся, князь.

— А не проще накрыть базу ракетным залпом из СС-20, - пошутил олимпиец, наконец уверовавший в то, что имеет дело с профессионалами.

— Это в следующий раз, — твердо пообещал я, и Сосо, цапнув телефончик, начал переговоры на своем гортанном наречии гор, недоступном широким массам.

Наступали сумерки и словно, отступая перед вкрадчивыми посыльными ночи, стадо буренок медленно оставляло поле. Пастушки щелкали бичами и матерились, как столичный истеблишмент, обожающий похабные анекдотцы на фу-фуршетах, презентациях и фестивалях. Например такой: пошла Красная Шапочка за грибами, нагулялась, милаша, да и вздремнула на краю поля. А тут корова мимо тянется, дай, думает, угощу деваху молочком парным. И тычет вымя в её личико. А та спросонок: ой, мальчики, не все сразу…

— Ха, «мальчики не все сразу», это про нашу жизнь, — хмыкнул господин Сохнин и тоже поведал байку: муж возвращается домой, застает молодую жену голой, как колено, на коленях мужика и говорит: тебе, милочка, сигарету в зубы, и будешь настоящая блядь.

Со стороны казалось, что на бережку разбили лагерь притомленные дорогой автопутешественники, отдыхают, вот-вот костерок растопят для ушицы. Хор-р-рошо!

Наш бесхитростный отдых был прерван сообщением Сосо, что он обо всем договорился — боевая группа готова действовать и ждет конкретного приказа.

— Вот тебе и фруктовый бизнес, — хекнул я, — апельсины с мандаринами, говоришь, и гранатами.

— А что такое, кацо?

— Помнишь, меня не взял в этот бизнес?

— Помню и что?

— Если бы взяли, не было этих проблем.

— Были бы другие, — успокоили меня, — ещё круче.

Я пожал плечами — черт знает что, не жизнь, а прогулка по минному полю. На этом наше веселое времяпрепровождение завершилось, мы втащили в «Шевроле» поврежденного олимпийца, рискнувшего выступить за нашу объединенную сборную, и продолжили путь в город-призрак, погружающийся в сумеречную и теплую топь бесславия и бессилия, посредственности и бессмыслицы, общей притомленности и укрепляющейся с каждым днем идиотии власти.

Однажды давно, когда я ещё служил в газетенке с оттенком цвета детской неожиданности, спецкор по культуре Фаня Зусман перепила боржоми на вечеринке в Доме кино имени Гусмана, и меня отправили освещать просветительскую программу, с которой должны были ознакомиться депутаты Верховного (тогда еще) Совета. Хотя мое состояние было близким к зусманскому, поскольку накануне интервьюировал одного из политиков, похожего поведением и широковещательными заявлениями на пациента, смывшегося из психлечебницы № 1. Но со шприцем в заду. Пил он, политикан, конечно, как лошадь. Одноименную водочку, то есть шнапс, окрещенный его известным Ф.И.О. И чтобы войти в систему координат современного политического Ноздрева, мне пришлось тоже принять на грудь литров несколько. Понятно, на следующий день я был плох — желудок бунтовал, как народ, а в голове от посторонних завиральных идей плескалась такая гремучая смесь, что постоянно хотелось блевать. Однако главному редактору Щусеву было по барабану, как нынче выражается молодежь, он в свободную минуту любил любить Фаню на своем удобном столе и поэтому жалел её, как девушку трудолюбивую во всех отношениях, и мои возражения, что культура — это не мой, так сказать, профиль, не принимались.

— Лопухин, — сказал Главный. — Ты же профессионал, так?

— П-п-професионал, — старался дышать в сторону.

— Закусывать надо, Ванечка. И будь мужчиной. Фанечка отработает.

И я даже знаю в какой позе, промолчал я и потребовал авто для личного передвижения. И скоро Василий крутил баранку, слушая мои жалобы на судьбу. Вместо того, чтобы тянуть холодное баварское пиво в подвале любимого Домжура, я вынужден терять время со слугами народа, пожелавшим поглядеть шедевр отечественного хроникального киноискусства: «Обыкновенная демократия», где они все выступают главными героями. Для чего? А чтобы отобразить строчкой их великодушную реакцию на фильм века.

— Какая, туда-сюда, демократия, — на это сказал Василий, как представитель всего трудового народа. — От неё кишки к жопе прилипают, блядь.

— Зато свобода слова, блядь, — привел аргумент тех, кто искренне заблуждался в этой деликатной проблеме.

— Слово не масло, на хлеб не намажешь, прикинь, да? — отвечал Василий и был в принципе прав: на хрен нам сердитое слово, если не скушать куриное яйцо за 13 коп.

— Да к нему эспози дэкревиз, кононэ с сардинками, стерлядь кольчиком попильот, маринованное бушэ из раковых шеек, супчик раковый с севрюжкой, прикинь, да, с расстегаями, котлеты дэ-воляй из парной телятины…

— Ванечка, хватит, — зарыдал на такие мои бесхитростные слова водитель. — Мне плохо.

— Мне тоже, Васёк, — признался я. — И даже хуже, чем ты думаешь. — И открыл дверцу на полном ходу, чтобы очистить желудок. И удачно: блевотная масса выхлестнула из меня, как кашне, и обмотала колеса соседнего авто с дипломатическим номером USA. Так сказать, чем богаты, леди и джентельмены, тем и рады.

— Ты чего, Ваня? — забеспокоился мой открытый товарищ.

— Не, ничего, — отвечал я, возвращаясь в исходное положение и захлопывая дверцу. — Привет Америке передавал.

— А ты знаешь, почему там живут, как у Христа за пазухой?

— Почему?

— Разница во времени, — философствовал Василия. — У нас вечер, у них утро, у нас ночь, у них день.

— И что?

— Часов на двенадцать запаздывают… по жизни.

— И что? — не понимал я.

— Учатся они, сучьи дети, на ошибках наших. Мы первые, и все у нас через жопу, а им после — все в кайф!

Я посмеялся — глоголет истину рабочий человек: пока мы тут му-му-мудохаемся из последних сил, экспериментируя над собой да употребляя от маеты душевной дифлофосно-отечественную осветленную, умные и трезвые янки жуют пластиковые баг-макки, запивают их химической пепси-писи-колой и, анализируя несуразные события, происходящие на азиатском материке, выбирают самый оптимальный путь развития промышленно-мещанского общества, где у каждого законопослушного гражданина есть свой обязательный порядковый номер, банковский счет, кредит-карта, зарегистрированное оружие, кондиционер, автомобиль, телевизор, бассейн, ванна-джакузи, стриптиз-бар, Голивуд, безапелляционные копы с кольтами, тошнотворные соседи, жена-феминистка, не признающая, блядь такая, орально-анального секса по принципиальным соображениям, напудренный, педерастический дядюшка-миллионер, детишки себе на уме, Рождество с сальной индейкой и центовыми подарками… и все. Больше ничего, чтобы душа развернулась до космических звездных высот, и там надолго осталась, очищаясь от накипи обывательского быта. Как это часто случается у нас, первооткрывателей Вселенной.

За столь философическими изысками мы с Василием не заметили как прибыли к месту назначения — Дому Советов: памятнику похмельному синдрому. Выбравшись из авто, я поплелся под административно-управленческую скалу, чтобы найти пещеру, то бишь подъезд № 9. Искал долго, постоянно натыкаясь на два подъезда № 6, пока не догадался, что один из них — мой. И точно мне выписали пропуск и передали в руки сопровождающему. Тот выражением лица и стрижкой походил на туалетный ершик, что несколько отрезвило меня. Дальнейшее припоминаю с содроганием: сначала мы направились к лифту, он был в зеркалах и бархате цвета молдавского разбавленного каберне, который (лифт) бесшумно взмыл к небесам, затем мы вышли в коридор, где на полу лежали ковровые мягкие дорожки, мы шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли по этим дорожкам, пока не подошли к новому лифту, он тоже был в зеркалах и в бархате цвета тархунской водочки, каковую, как говорят, уважал Царь-наш-батюшка, когда имел на то здоровье; и он тоже пал вниз, этот клятый лифт, конечно, и мне сделалось дурно, но это было только половина пути… мы шли-шли-шли-шли-шли-шли-шли мимо дверей-дверей-дверей-дверей-дверей-дверей, пока не приблизились к новому лифту…

— Ааа! — закричал я. — Все! Никуда больше не пойду. У вас же поехать можно, у меня в глазах рябит, блядь, от дверей, коридоров, дорожек. Меня мутит, понимаешь? Хотите, чтобы я забраковал ваши двери, коридоры, дорожки и лифты?

— А мы пришли, — ощерился служивый, похожий на туалетный, повторю, ершик. — Прошу, пресса, — и провел мимо кабины лифта… к двери конференц-зала.

В зале находились странные люди, они тихо сидели, как на поминках, в костюмах цвета слякотной осени и смотрели на меловую простынь экрана, будто там уже демонстрировали порнографическое кино «Забавы русских» с Софи Лорен в главной роли. Присутствовали и дамы общереспубликанского значения с такими выражениями на обрюзгших моськах, будто у них вся жизнь проходила в критических днях. При моем шумном появлении — я споткнулся о порог и едва не урылся в пышный бюст демократки, похожей тяжелыми телесами на боцмана, успев при этом вспомнить вслух матушку, — все общество неприкасаемых обернулось на хама. Привелось шаркнуть ножкой и сделать вид, что я девку-демократию люблю, как они, депутаты, шлюх с Тверской-Япской. Не успел как следует повинится, свет погас. В кромешной темноте нащупал кресло и плюхнулся туда, как в таз, проклиная режимное предприятие по обслуге новоявленных снобов. И тут случилось такое, что ввергло охрану в шок. Каюсь, к этому террористическому акту я не имел никакого отношения, разве, что, как сторона пострадавшая. Что же произошло? А случился, как выяснилось после, конфуз. Однако это было после. А сначала раздался отчетливый револьверный треск. И всем присутствующим показалось, что их обстреливает недовольный народец, точнее, яркие его представители. Дамы завизжали дурно, мол, фак ю, спасайся, кто может. Их кавалеры попадали под кресла и решили сдаваться на милость победившего, низшего сословия. Я тоже валялся на полу, но по другой причине — оказывается, подо мной обломилось кресло. Черт! Кто же мог предположить, что гнилую мебель поставляют в цитадель народовластия. Проклятье!

А, может, это была продуманная акция по дискредитации власти? Провокация. Если представить, что в это кресло не я упал, а возжелала сесть большегрузная бонвивана барахольного сановника и коррупционера. Или сел бы сам властный бабуин. Родине повезло, что в это злосчастное кресло угадал я, а то бы моей несчастной отчизне ещё бы досталось.

По правде говоря, я — скромный герой своего ватерклозетного народца. Мне мы золотую звезду Героя на пострадавший за правое дело зад. Ан нет! Я слишком часто снимаю штаны. Чтобы получить удовольствие. И потом: у нас хватает других широкообхватных задниц, которые вовсю претендуют на высокого звание Хер'оя и новую золотую звезду.

Короче говоря, после того, как телохранители потоптали прессу в моем лице, зритель успокоился; разумеется, зритель успокоился не потому, что меня попинали ботинками, а потому, что он, сановитый зритель, понял, что их как бы демократическая власть надежно защищена. А что же я? Под праздничный мерцающий свет экрана я перещупывал поврежденные ребра. Они были целы, что само по себе уже радовало и обнадеживало на благополучный исход неблагополучного дела (если жизнь, считать делом всей своей жизни).

Так что жизнь продолжается, хотя ничего не меняется: власть от вседозволенности наглеет, мудеет и жиреет, а народец маленько звереет. И неизвестно, чем дело обернется: то ли братской любовью, то ли братской могилой. Боюсь, что второй вариант просматривается куда резче. При теперешней власти, обтяпывающий мутные свои делишки. По данным ЮНЕСКО Россия-матушка занимает четвертое место по коррупции. Прикинь, да? Впереди только Нигерия, Колумбия и Боливия.

Одно из таких дел связанно с программой «S». Чувствую, мы находимся рядом с этой проблемой, иначе трудно объяснить систематическое появление трупов. Система защищается, не желая, чтобы настойчивый чужой вторгался в сферу её эксклюзивных, блядь, интересов. Впрочем, не покидает ощущение, что меня сознательно затягивают в паутину хитросплетенной интриги. Черт знает что? А если я выполнил свою эпизодическую роль со словами «Кушать подано, господа!» и приговорен к ликвидации? Неплохая перспектива. Шансы на благополучный исход уменьшаются, как шагреневая кожа, да сдаваться на милость победителю зазорно. Кстати, где он, этот победитель? Пусть изобразит свою рыль, чтобы удобнее было наносить по ней, великодержавной, наглой и лоснящейся от самодовольства, спецназовский удар. Не вижу что-то, откройте-то рыль, господа? Народ должен знать своих героев.

Увы, наши кремлевские херувимчики скромны и человечинку предпочитают откушать в местах специально для этого отведенных. Приятного аппетита, господа. Не подавитесь, лабазные-с!..

… По возвращению в мирный клоповник мы обнаружили, что в нем ничего не изменилось: бабульки дружно жарили чадящую, как Фудзияма, серебряную форель, Фаина Фуиновна прятала в чулок проценты, ханурики травили себя самопальным пойлом, настоянным на прошлогодних мухоморах и поганках, ожидающие ордера на новое заселение семья Анзикевых ушла в театр Сатиры для повышения смеховой культуры.

Победить такой оптимистический народец невозможно, разве что выжигать атомными грибочками, как это однажды уже случилось в нашей современной истории. Правда, без заметных на то последствий: уникальный эксперимент народ встретил первомайскими демонстрациями, песнями, детьми на плечах, плясками под каштанами и здравницами в честь державных естествоиспытателей.

И это правильно — если не мы, то кто? Ху из ху? Перевернет вверх тормашками заплесневелый мирок сопливого филистерского счастья. Нет, не привык наш человек жить в раскормленном благополучии, скучно ему, душа болит и ноет, и хочется залить её, родную, беленькой да отчубучить такую крамолу, от которой…

Впрочем, об этом речь шла, и не будем повторяться, тем более, что события начинали развиваться стремительно.

— А Софочки нет, — вернулся из комнаты соседки озадаченный Сосо. — Где это она, блядь, шляется?

— По Тверской, — пошутил я, — Япской.

— Вано, ты меня достанешь, — взорвался мой друг. — Зарежу, как куру, и хрястнул дверью — за собой.

— Нервы, — объяснил я господину Сохнину, обживающемуся на тахте. Денек-то выдался трудным.

Со мной не спорили — день для многих был неудачным. И очень неудачным. Хуже не бывает, когда твоя бессмертная душа вынуждена покидать покореженный телесный каркас раньше замышленного Всевышним часа и, повизгивая от обиды, как декоративная чихуа-хуа, мчатся под защиту хозяина — Мирового разума.

Вздохнув, я извлек из тайника тахты тиг — финский нож, сработанный армейскими умельцами и окрещенный Ёхан-Палычем. Его подарили на мой дембель, чтобы я резал колбасу, как шутили боевые друзья. Пищевой продукт я любил рвать зубами и поэтому стальной Ёхан-Палыч был упрятан до лучших времен. И вот они наступили, эти времена, как вешнее половодье, истребляющее все живое в своем бурливом и гневном грязевом потоке.

Помню, мы, маленькие азиаты, носились на Лопотуху зекорить, как она из мирной и тихой превращается в неукротимую и непобедимую, в исступленных водах коей кружился сор всего мира. Мы прыгали на размытых берегах, истошно орали щербатыми ртами и высматривали останки животных — коров, лошадей, овец… Такая была наша местная потеха. А тот, кому удавалось первым заметить расбухший труп человека, этим очень гордился и ходил в героях… Странные, необъяснимые игры детства. Что же теперь? Голос гостя на тахте возвращает меня в настоящее.

— Серьезное перышко-то, — говорит. — Меня не зарежут, как куру?

— Это не ко мне, — отвечаю. — Это к нему, — и тыкаю тиг вверх.

— К коту? — удивляется бывший олимпиец.

На шкафу сидел мой Ванька и внимательно следил за тем, кто посягнул на святое святых — тахту. Я ухмыльнулся и хотел обстоятельно ответить, но дверь отворилась и в её проеме… Сосо?! Таким я его не видел. Никогда. В подобных случаях утверждают: человек потерял лицо. Так оно и было. Маска, искаженная ненавистью и бессилием.

— Что такое?! — и отложил нож на стол. — Что?

— «Вольво» расстреляли… там… у «…счастья». Я позвонил, и мне сказали.

— Кто?

— Кто сказал?

— Кто стрелял?

— Вано, ты о чем?! — неожиданно взорвался уродливой истерикой мой сдержанный товарищ. — Ты понимаешь, что спрашиваешь? Что спрашиваешь, ты понимаешь?!

— Спокойно-спокойно, Сосо. Все будет нормально, все будет хорошо.

— Как может быть хорошо, когда ее… Ты понимаешь, их там всех… И её тоже. За что? Бабу-то?!.

— Возьми себя в руки, кацо.

— Взять в руки? — засмеялся противоестественным смехом и тенью метнулся к столу.

В том, что произошло через мгновение, вина моя. И больше никого. Во-первых, не мог предположить, что гибель Софии, подействует так плохо на боевой дух моего друга. Во-вторых — забытая финка на столе. И в-третьих несчастный Сохатый, так подвернувшийся некстати под горячую, м-да, руку.

Нелепое стечение обстоятельств. Как говорится, от судьбы-стервы не уйдешь, как от жены. Если жизнь твоя записана в черный регистр потерь, ты обречен.

Господин Сохнин это чувствовал и был готов к самому худшему развитию событий, однако и он не сумел увернуться от молниеносного жалящего удара в горло. Армейским и надежным тигом.

Дальнейшее напоминало фантасмагорический бред. Я поздно перехватил безумную руку: финка уже вонзилась в глотку несчастному; он удивленно и обиженно захрипел, а я и Сосо, словно околдовавшись фонтанирующей кровью и предсмертными всхлипами, начали рвать нож… друг у друга…

— Все-все, Сосо, отпусти. Отпусти, я сказал.

— Кровь.

— Там чайник, у кактуса. Все-все, отпускай. Иди, руки отмой.

Наконец меня послушали и я, вырвав тиг из горла агонизирующего призера монреальской олимпиады, увидел пульсирующий кровью бутон южной розы. Рана имела такую величину, что можно было упрятать кулак. Точнее, кулачок. Да, наверно, так: найти ребенка и попросить его заслать свой кулачок в кровоточащую прореху. Будет самый раз.

— Блядская история, — заматерился Мамиашвили, плескаясь из чайника. Джинсы… вот… заляпал.

— Во нагородил, дурак, — стоял над мертвым телом, кровь из него сочилась и протекала на одеяло. — Давай помогай, мститель ху…в. Мне ещё здесь жить.

— Сам виноват, кацо. Я бы аккуратненько — жиг.

— Да, пошел ты, — не выдержал я. — Е… нулся, что ли? В чем дело? Истерика как у бабы.

— Ладно, вах, как у бабы! — возмущенно вскинул руки. — Не понял, что они сделали, да?..

— Они — это кто? — обернув труп в одеяло, попытался завязать простыней. — Подержи, мать тебя так!.. — Рвал хлопковую материю. — Не ожидал такого от вас, товарищ, не ожидал… — Завязывал узлы. — Вот так вот. Промокает, что ли?

— Не, вроде.

— Не, — передразнил. — Вот новая проблема, Сосо, — подошел к кактусу, пнул ногой чайник. — Ополосни, убийца.

— Вах, я убийца!.. А я людей люблю, ты знаешь?

— Убедился собственными глазами, и сейчас, и на спортбазе. — Покачал головой. — Да, не свезло олимпийцу. Как куру зарезали, да? Мало нам забот.

— Ну прости, — повинился мой друг. — Нашло… Понимаешь?.. За что Софочку-то? Такая девка… была… ай, какая была?!

— Ты себя больше любишь, Сосо, себя, — вытирал руки о его рубаху. Думай теперь, что делать с твоим… подарком.

— Может, коту оставим, как фрикадельку.

Я выматерился — теперь он, сукин сын, шутки шутит. Повесил на шею труп и радуется, точно ребенок новой игрушке.

— Отвезем в лесок под Балашиху, — предложил князь, — а что, там места глухие.

— Эх, убил бы тебя, поганец, — вздохнул я и на этих правильных словах дверь открылась…

Ба! Миха Могилевский. В костюмчике, при галстуке, в руках «дипломат». Подслеповато улыбался, как финансовый гений после напряженного денька, когда удалось утром поиметь личную губастенькую секс-секретаршу в попку, в обед облапошить десяток доверчивых клиентов и, наконец, под вечерок провести семнадцатиходовую комбинацию в системе государственных займов и облигаций через шесть оффшорных фирм, в результате которого на личный счетик № 004078004/890Dg в банке Цюриха выпали, как манна небесная, 237 миллионов долларов.

— Привет, бродяги. Где вас черти носили? Я пытался позвонить, а меня Фаина Фуиновна посылала, — подходил расхлябанной походкой коррупционера. Чего вы тут… мебель перетягивали? — Поморщил семитский носик. — Фу, чем пахнет-то? — Наткнулся на перевязанный куль. — А это что?

— Одни вопросы, да, — возмущенно всплеснул руками Сосо. — Какой чистенький мальчик, Вано, да?

— Будет грязненьким, — и поинтересовался делами-делишками, мол, что-то по виду не похоже, что наш мальчик трудится на благо общества — вот мы-то да: мебель передвигаем.

— Еще как передвигаем, — крякнул Сосо.

— А я что? Я тоже работаю, — Миха обиженно опустился на стул. — В поте лица.

— Лица ли? — нервно хохотнули мы. — Что новенького в банковских хранилища?

— Новенькое? — Слепив на лице заговорщическое выражение, держал паузу. Потом выдохнул: — Доминация грядет, братцы.

— … а вместе с ней инфляция, девальвация и стагнация, — проговорил я. — И это все? По коммерческим банкам-то что?

— Подвижка есть, — ответил Могилевский. — Федеральная власть-всласть начинает на днях инвестиционные и денежные аукционы на шесть крупных региональных компаний, — открыв «дипломат», зашелестел бумагами. — Так, вот КомиТЭК, Восточно-Сибирская компания, ТНК — Тюменская, значит, Восточная компания, Сибирско-Уральская…

— Понятно, — прервал я старательного клерка. — Продают Родину с потрохами.

— Ну тут еще… связь… заводы тяжелой промышленности. РАО «Норильский никель», например.

— А покойный Жохов именно по тяжелой промышленности, — вспомнил я. Где-то мы бродим близко. Большая драчка за жирные куски.

— И жрачка, — влез Сосо, пытающийся загладить свою промашку. Если нескладное душегубство, можно обозначить таким веселым словом.

Как учил простой, как правда, Владимир Ильич: чтобы победить в революции, главное, товарищи, взять: телеграф, то бишь телефон, банки и заводы, прикинь, да? Ах, молодцы, господа реформаторы, да банковские мамоны и чужестранные, понимаешь, инвесторы, фак ю их всех вместе; ох, верно, суки, выполняют великие заветы. А говорят, что дело Ленина не живет. Еще как живет и процветает!..

— Полный п… ц! — заключил Сосо от всей своей души. — Если все купят, где мы жить будем?

— В колонии, мой друг, — утешил я. — Они будут гнать нефть и газ, золото и платину, металлы и лес, а нам взамен покупать бананы, и мы будем, как обезьяны. И все — о'кей, дядюшка Джо, пламенный привет?!

— Вах! Не может быть, — переживал за свое светлое будущее Сосо. Тогда лучше смерть, да?

— А что программа «S»? — поинтересовался я, не обращая внимания на ужимки товарища, похожего волнением на вышеупомянутых зверюшек, в ужасе мечущихся по лианам, когда на охоту выползает анаконда.

— Ничего, — развел руками клерк. — Глухо, как в танке, в смысле, в банке. Никто слыхом не слыхал. Без понятий.

Внезапно кот, прыгнув со шкафа, с безразличным видом волонтера за мертвецами отправился в поход по комнате. Естественно, наши взоры оборотились на него, приближающегося к кулю. Брысь, сказал я любопытной животине. А господин Могилевский, снова поморщившись, спросил: не труп ли мы завернули в одеяло? Да, признались мы, труп. Мойша не поверил. И никто бы не поверил, находясь на его месте. Пришлось убеждать в справедливости своих слов. Демонстрацией части тела — ноги в частично стоптанной кроссовки «Adiddas». И пятен крови, уже проступающих сквозь вату одеяла. Сказать, что с нашим изнеженным магической Малайзией и душевными хохлушками другом сделалось дурно, значит, сказать ничего. Он отпрянул к двери, словно был готов бежать за СОБРом. Потом начал менять окрас, как хамелеон, и, наконец, залязгал зубами:

— Это вы его… того?

— Нет, нам его принесли, — ответили мы. — В знак признательности. Ты чего, Миха, совсем плохой?

— А что случилось-то?

Чтобы окончательно не травмировать психику нашего товарища, все события были пересказаны в кратком изложении. Как роман «Война и мир» в школьном сочинении. И даже этой отфильтрованной информации хватило г-ну Могилевскому выше головы. Он сник духом и начал причитать о своих сложных чувствах к создавшейся критической ситуации, мол, когда дело затевалось, уговора о трупах не было вообще.

— Миха, ты о чем? — не понял я. — Понимаешь, что говоришь? Нет, он понимает, что говорит, — возмущался. — Сосо, трахни его табуретом, а то я за себя не отвечаю.

— Мебель жалко, — отвечал тот. — Лучше пусть отвлекает старушек… от нас.

— По его несчастному виду они догадаются обо всем, — заметил я. Пусть возьмет себя в руки. Миха, бери себя в руки!

— Вах, хватит про руки, — вскричал Мамиашвили. — Ты сам-то бери.

— Что брать-то?

— Догадайся сам, вах-трах!

— Одеяло, что ли?

Возникла привычная производственная суета. Со стороны казалось, что двое оболдуев решили вынести на помойку любимую бабульку, легко преставившуюся во сне. Или домашний скарб, морально устаревший. Господин Могилевский защищал тылы и мы без вопросов со стороны любопытных старушек вытащили груз на лестничную клетку. Спускаясь вниз, повстречали милую парочку Анзикеевых, они возвращались с культпохода в театр Сатиры. Мы раскланялись, и я узнал, что сегодня давали спектакль: «Как пришить старушку». Мама родная! Услышав эту новость, я едва не выронил куль. Со всем содержимым. На Сосо, старательно пыхтящего на несколько ступенек ниже.

Ну и времена! Ну и нравы! Уже сам не понимаешь: то ли живешь в таком абсурдном мире, то ли принимаешь участие в театральной постановке для невидимых меломанов из звездного Макрокосма?

Между тем мы выбрались в ночь, она была теплая, липкая и без звезд. Возникало ощущение, что мы угодили в пыльную, бархатную занавес, обвисшую в провинциальном театришке драмы и комедии, и колотимся в ней без надежды выдраться на освещенные подмостки. Хотя ночь была как по заказу. Очень удобная для перевозки умаянных навсегда тел и диверсионных работ в глубоком тылу врага.

Пристроив груз на заднем сидении «Шевроле», мы отправились туда, где нас не ждали. С предварительным заездом к парадному подъезду «Голубого счастья». Зачем, вздохнул Сосо, мы с этим е' заездом запоздали, Вано. Потерпи уж, попросил товарища и хрустнул ключом зажигания, надо посмотреть. На что? На свою смерть, генацвале, на свою смерть.

Дело в том, что я понял — более ничего случайного в этом мире происходить не будет. С нами. Мы оказались втравленными в неизвестный дьявольский план, где для каждого из нас были расписаны свои роли. По мере их исполнения — лицедеи уничтожались.

В конкретном случае у тех, кто выполнял чужую волю, вышла промашка. Упустив момент о б м е н а авто, они прилежно выполнили задание. В «Вольво» обязаны были находиться мы — я, Сосо и София. И это нас должны были поливать свинцом. Нет человека — нет проблемы? Следовательно, мы являемся головной болью. Для кого-то. В чем же причина недомогания? Наше активное участие в общественной жизни и чрезмерное любопытство? Да, нынче никто не мечтает оказаться запечатленным на порнографической картинке. В журнале или на экране ТВ. Выяснилось совсем недавно, что общество наше пуританское и не принимает героев в голом натуральном виде. Да в это ли дело? Утрамбовывать в землю людишек за нагую жопу, согласитесь, слишком даже для нашего демократического режима. Убежден, дело в банковской афере, масштабы которой трудно даже представить. Во всяком случае, систематическое появление мертвецов вокруг нас утверждает в мысли, что территория очищается от любых свидетелей сделки, быть может, века. Любопытно, что на сей раз наши молодые реформаторы умудоковали от своего непомерного ума? Не хотят ли воткнуть японским товарищам Курильские острова, а вместе с ними и всю матушку Сибирь? И то верно — на хрен нам такие просторы и богатые недра, их же, блядь, осваи-и-и-и-ивать надо… А так: продал и Царя-батюшку утешил долговыми выплатами всему сирому народонаселению, не забыв и себя, любимого, и все — порядок, до новых маршов протеста, бунтов и танковых залпов термическими снарядами, которые очень подсобляют от голода, холода и прочих жизненных неудобств.

… Парадный подъезд и весь кукольный домик, где располагалось издательство нетрадиционной сексуальной ориентации, освещались в ночи, как театр после премьерного показа скандального спектакля. Зеваки толпились у «Вольво», обнесенном бумажными лентами. Битое стекло на капоте и земле мерцало алмазным проблесковым светом. В темнеющем салоне машины, расстрелянной в упор из автоматического оружия, я увидел Софочку, она улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй. Я вздрогнул — проклятье: игра теней! Жаль, что это произошло именно с ней, не имеющий никакого отношения… Гибнут те, кто не готов дать отпора нападающей стороне. Что же происходит? Почему запущен этот дробильный механизм? Кто ответит на эти вопросы? Ответа здесь я не получу. Помнится, Костька Славич мне передал, что звонили из «Голубого счастья» и просили зайти. Я отмахнулся, малость удивившись: зачем? Не за остатком ли гонорара в триста шестьдесят долларов? Теперь ясно, какой щедрый прием поджидал меня у мраморного порога. Думаю, имела место банальная ловушка, в которую попали другие. Бедняга Макс, если бы он только знал, предоставляя какому-то Лопухину работенку папарацци, чем все это закончится. Меня оправдывает лишь то, что я выполнял задание, которое мне дали. И только. Правда, последствия от моей деятельности такие, что хоть святых выноси… М-да… выносят пока жмуриков.

Когда я вернулся в «Шевроле», Сосо вел переговоры по сотовому телефончику с боевой группой поддержки нашей акции. Его лицо было целеустремленным и мужественным, как у кахетинского воина. Я сел за руль, размышляя о странном видение в поврежденном авто — не был ли это воздушный поцелуй от нашей Cмерти? Ох-хо-хо, грешны мы, матушка, грешны и, знаем, что обречены, но не хочется помирать крепким мудаком; уж, голубушка, дай нам послабления, чтобы успеть добраться до, скажем истины. Хотя у каждого она своя. У аллигатора, который тужится утащить сдобную, как бегемотик, жену янки-путешественника, одна, а у человека, всячески ему помогающему, другая. То есть истина разная, а цель одна: крокодил набивает брюхо вкусной пищей, а супруг получает за супругу страховку в миллион баксов и женится на бедной gerls из Нижнего Новгорода. И все довольны, и люди, и звери.

Вот как бы и нам вывернуться, чтобы и истину поиметь, как янки вышеупомянутую девушку, и не заполучить смертоносный AIDS. А?

— Что? — спросил Сосо и отрапортовал, что группа товарищей готова для решения боевых задач.

— Молодец, — сказал я и вспомнил об олимпийце, который уже вовсю, наверно, носился по кругам ада.

Вариантов было несколько: подкинуть неожиданный подарок жильцам соседнего элитного дома, отослать по почте в МВД известному ратоборцу с отечественной проституцией и порнографией, запустить лодочкой в Москву-реку и, наконец, отвести в балашихинские леса… По этическим, прошу прощения, соображениям мы остановились на последней версии, чувствуя в какой-то мере свою вину за гибель гордости советского олимпийского движения.

Поездка по ночной столице закончилась для нас благополучно, в том смысле, что нас постоянно пытались остановить шалые шлюхи, атакующие авто своими соблазнительными бюстами и проч. формами, а также посты ГАИ, беспричинно размахивающие жезлами и свистящие в свисток. На весь этот полуночный бедлам наша троица положила большой биг-макк, если выражаться изящным языком яппи: я нажимал на педаль газа, Сосо вел переговоры с товарищами, олимпийский чемпион продолжал свой забег по кругам ада.

Потом у МКАД к нам прибились два джипа с боевой группой имени князя Мамиашвили. По телефону я дал необходимые инструкции, после чего солдаты на танкетках удались в сторону дачи господина Берековского, чтобы изучить обстановку и, если возникнет необходимость, отрыть окопы, которые, кстати, можно использовать как могилки. Впрочем, ямку пришлось рыть и нам с Сосо. По проселочной дороге заехали в лесок, вытащили груз из «Шевроле». Помялись: не по-людски бросать того, кто нам помог, заметил я.

— А ты ещё памятник поставь, — забубнил Мамиашвили, — странный ты, Ёхан-Палыч?

— Могут ведь и тебя, как собаку.

— Не, меня в гробу дубовом. Чтоб проследил, Вано.

— С тобой хлопот много, Сосо, — не согласился, рыхля плохо угадываемую почву тигом. — Ты привередливый, лучше уж я первым… — Знакомо и вкусно запахло холодным черноземом. — Не возражаешь?

— Вах, о чем ты, Вано? Сто лет жить будешь, да?

Я посмеялся: тут каждый день, как столетие. Живем в таком угаре, что неизвестно — встретим ли новый рассвет?.. Вот только о глотке нового дня ни слова, вскричал Мамиашвили, и рассвет этот херовый мы уж точно не встретим? Почему? Потому, что мертвые тянут живых. А ты помогай!.. О, боги мои!..

В конце концов с Божьей помощью мы запрятали груз в щель планеты, и уехали с чувством исполненного долга. С точки зрения ублюдочных трупоукладчиков поступили, как кисейные барышни. Возможно так. Но если есть шанс снять с души грех, почему бы этого не сделать?..

Штурм дачной цитадели был назначен на два часа ночи. В это время июльская ночь превращается в дегтярную субстанцию и действовать в ней удобно и безопасно. Двухэтажные кирпичные хоромы, где хоронился от неприятностей жизни господин Берековский, находились в сосновом бору. Были обнесены высоким бетонным забором, как нас и предупреждали, с убегающей поверху колючей проволокой. Под напряжением в 6000 вольт. Приятное, так сказать, пропахшее кислородом и рукотворными электрическими разрядами местечко.

План проникновения на территорию был бесхитростным — как говорится, чем проще, тем лучше. Зачем карабкаться по соснам, стенам и облакам, если можно войти в бронированную калитку. Правда, без приглашения. Что я и сделал. Неприметно для охранительных служб. Естественно, после того, как нервный Сосо согласился действовать по моему плану. Когда я ему растолковал наши будущие действия, он не поверил:

— И так сказать?

— Так и сказать.

— И эту фетюшку передать? — держал в руках конвертик, завалявшийся в бардачке.

— Передать, мать тебя так! — начинал терять терпение.

— А если не откроют?

— Откроют, — рявкнул я. — И тебя, дурака, пристрелят, если будешь задавать мудацкие вопросы, как и мне.

— Не. Какие вопросы? — самодовольно улыбался. — Я по газам. От греха подальше. А как ты, Вано?

— А что я? — натягивал на голову шерстяную шапочку спецназовца с прорезями для глаз и рта.

— Береги себя, куклуксклановец, — и хотел облобызаться от душевных чувств, как это делали цацы и прочие зенненхунды (это, напомню, породы собак), когда я приносил им пластмассовые косточки.

Матерясь, я прыгнул из колымаги и тихим шагом удалился на исходную позицию. Для вторжения на вражескую территорию. Тьма была египетская, даже мне пришлось напрягать зенки, чтобы не провалиться в тартарары. Потом прошел вдоль забора, раздвигая ночь, как тяжелую занавес, сотканную из безнадежности и мрака… Родина. Всеми преданная. Кто бы из них поверил, что я иду сейчас и говорю нечто патриотическое. Слышны голоса живых сквозь глухо забитые окна. Мертвые просыпаются. Обуваются. Открываются широко текущими толпами, плачущими безмолвно. Эти толпы в слезах влезают на столбы. Чтобы вывинтить лампочки. Большие куски нашей славы парят и витают во мраке.[7]

… Рев мотора и пляшущий свет мощных фар взорвал неживую тишину ночи. «Шевроле» разудало подкатило к воротам дачи президента «Дельта-банка» и подало сигнал, прозвучавший в первобытном бору, будто возмущенный пук Вселенной. На закрытой территории возникла естественная тревога — захлопали двери, загомонили голоса, наконец прозвучало угрюмое:

— Кто там?

— Курьер. С секретным предписанием! — раскричался мой боевой товарищ как его учили. (Учил я.)

— Чего?

— А то! Дача Берековского, или кого другого березяхи?!

— Ну она.

— Тогда получите правительственную корреспонденцию.

— Чего?

— …………!.. — более чем доходчиво выразился Сосо Мамиашвили, хотя этому я его не учил.

Оказывается, после таких волшебных и старых, как мир, слов даже в нашей обновленной и просветительской республике отворяются любые запоры. Грюкнули металлические засовы на калитке и появился телохранитель, похожий на задумчивого гориллу Макка, которого служители зоопарка стащили с любимой Микки во время органического их соития, чтобы показать самца любознательному донельзя мэру в кепке. Интеллектом он, секьюрити, конечно, не выделялся, а вот габаритами, прикрывающими калитку…

— Эй, дядя! Получи и распишись, — догадался крикнуть Сосо. — Мне ещё на дачу банкомета Утинского! Это где? Там, что ли?!

Оглянувшись, служака зыкнул какого-то Гришу и медленно направился к авто. Грише не повезло — он неосмотрительно выступил из дачной территории, чтобы тоже, очевидно, принять активное участие в жизни и… жало тига, впившись в сердце, позволило ему спокойно перейти в мир, где нет выматывающей маеты. Я опрятно опустил агонизирующую тушку под кустик — и бесшумной тенью замелькал по дорожке в сторону барского особнячка. Исполнилась мечта Ванька Лопухина, прорвался таки на запретный участок с вишневым садом. С резной воздушной беседкой, где на столе пыхтит самовар-богатырь, где на батистовых кружевах фарфоровые чашечки, из которых пьют чай девочками с кукольными личиками…

Эх-ма, не жизнь — чудное видение.

Чувствовал себя великолепно — возвращалась армейская диверсионная выучка, а вместе с ней уверенность и хмельной кураж. Вперед-вперед, боец войск спецназначения… во славу любимого отечества!

На парадном крылечке курил очередной хранитель тела банковского магната. Смоля сигаретку, засматривался на шум у ворот; ему тоже было интересно жить? Финка бегло проникла в чужую брюшину, точно в тесто. Секьюрити охнул и принялся приседать, как это часто делают голые тетеньки в бане, когда к ним на помывку запускают армейский взвод. Сигарета пыхнула прощальным кометным шлейфиком…

Я услышал: от дачи стартует «Шевроле» и лязгают засовы калитки. Потом раздается удивленный голос гориллы: Гриша-Гриша, где, так-растак, Гриша?

Наш ответ на этот вопрос был несоразмерен и странен: вскинув «Стечкина», я заслал пулю в непроницаемое небо и через мановение оно буквально треснуло обжигающим и ярким огнем.

И огнь пал на землю, и люди пали от него.

Если был ад на земле, он был именно здесь, на этой выхоленной вотчине, территория которой обрабатывалась с четырех точек. Понятно, что такое жизнерадостное вторжение в частную жизнь не осталось незамеченным. Служба безопасности потеряла голову — двое из неё скатывались с лестницы, будто торопились на пожар. Пули остановили торопыг. Лбы — удобная мишень для стрельбы на вскидку. Как говорится, торопись-торопись, да не промахнись. Мимо врат рая.

Под грохот канонады я летал по буржуйским комнатам, освещенным заревом, как ангел во плоти. Но с пистолетом в руках. У одной из закрытых дверей наткнулся на мудака. По ужимкам и бабьим взвизгам он походил на камердинера. Он и был этим самым. Легкий удар в лакейскую челюсть привел в чувство и на мой вопрос, где хозяин, я получил правдивый ответ:

— Тама-с….

Пинком ноги высадил декоративную дверь. Ба! Милый собачий теленок, застывший в бойцовской стойки. Тсс, сказал я и посмотрел в глубину его агатовых и умных глаз, мы одной крови… Этому обхождению с братьями нашими меньшими меня научил собакозаводчик Коробков, он же по совместительству папа моей жены Аи (бывшей второй). Мраморный дог засмущался, мол, прости, кровник, не признал за своего, обстановка хер знает какая, сам понимаешь, и прилег у хозяйской лежанки. По масштабам та была как аэродром имени Дж. Ф. Кеннеди. С зеркалами, бра и шелковистым одеяльцем, под коем трепетал крепко недоумевающий господин Берековский: видно, думал, плешь, что начались народные волнения вкладчиков его банка за свои кровные проценты…

— Привет, дядя Марк, — рявкнул я. — Вот тебе, Маркович, и процент смерти!

— Как? Что?.. — не узнавал. И я знал даже почему. — Во-о-он!.. Кто вы такой?

— Твоя удача, блядь, Берековский!

— Что?.. Я не понимаю?.. Как вы сюда?

Не люблю, когда мне под руку задают вопросы. Скользящий и нежный удар крестьянской ладошки по барской вые заставил моего оппонента угаснуть, как бра под зеркальным потолком.

Взвалив банковскую тушку я трусцой пустился в обратный путь. Дог ковылял рядом. Я усмехнулся: кажется, кровник решил сменить хозяина?

Если бы не был участником и организатором этой ночной феерической вечеринки, то, пожалуй, бы струхнул. Было такое впечатление, что горит пересохшая земля и деревья. Впрочем, так оно и было, ещё синим пламенем пылали хозяйские постройки. На фоне огня и дыма металась обслуга. Понять кто, где, что и зачем и на ком не представлялось возможным. С драгоценной ношей на плечах и псом под ногами я поспешил к калитке. Она была отворена теми, кто докумекал драпать из пекла, где всем желающим раздавали гранаты. То есть наш фруктовый бизнес удался — накормили всех, кто этого хотел, от пуза… Ведь умеем, если очень хотим.

При нашем появлении «Шевроле» подкатило лихим таксомотором, мол, всегда готовы обслужить упревшего клиента. И через секунду-другую наша веселая компашка с пятнистой милой собачкой на переднем сидении в качестве Белки-Стрелки улетала прочь, как космический челнок во мрачную космическую прореху, откуда возврата не было.

Утренняя туманная плесень плыла над дальним леском. За сонливыми деревьями угадывалось парадное светило нового дня. Вот и все — безумная ночка закончится, и мы сможем подвести некоторые итоги. Утешительные? Не знаю. Это выяснится после встречи на проселочной петляющей дороге с теми, кто был заинтересован в этой встрече так же, как и мы в ней. Удобно иметь дело с публикой приятной во всех отношениях и без бюрократической волокиты принимающей решения по текущим сложным проблемам.

Проблемы были. У финансового воротилы Берековского, когда вник, что его самым вульгарным образом сп()здили. Из бронированного ларца. Обидно. Платить сумасшедшие деньги за охрану своего бесценного скелета, чтобы, опамятовавшись, обнаружить его в передвигающейся каморке, правда, комфортабельной и с кондиционером, но с ножом у кадыка. Подобное положение вещей окончательно расстроило директора банка — его глаза от ужаса сошлись на остром тиге, и он, человек, был похож на тряпичную самодельную куклу, сработанную ребенком, у которого свои понятия о гармонии и красоте.

— Эй, Марк Маркович, — решил привести в чувство. — Вчера и сегодня был не твой день.

— А?

— Кто подорвал-то?

— Не-е… знаю.

— А догадываешься?

— В-в-вы?

— Нет, мы сами по себе, — засмеялся я. — Хотя мы знакомы.

— Знакомы? — и перевел взгляд. — Не имел чести-с.

— Ох, простите, зарапортовался, — повинившись, стаскиваю со своего лица шапочку. — А так?.. В фас… в профиль.

И господин Берековский не верит собственным глазам: как, папарацци?! Иван Палыч Лопухин! Ах, ты сукин сын! Ах, ты гад! Да, я тебя, подлеца, сгною!.. урою!

— Тсс, — предупреждаю я. — Со мной был мальчик, помните, Марк Маркович?

— Помню, — мой тихий голос останавливает проклятия. — И что из этого?

— Его убили ударом ножа в сердечко. И, быть может, ваши люди, господин Берековский? Хотите покажу, как это делается?

— Вы… вы… полный идиот!

— Не, он не понимает, — выступает Сосо. — Вот… песик понимает… а человек, вах, не понимает. Думает шутим, да?

— Пока шутим, да, — и резким движением, перехватив чужую холенную лапку, почти детскую, с коротенькими маникюрными пальчиками, отсекаю фалангу мизинца. Без анестезии. Понятно, что господин банкир пришел в глубочайшую депрессию от столь радикальных операбильных мер. Взвыв дурным голосом, засучил ногами и упрятал под себя оцарапанную ручку. Я посчитал нужным сообщить. — Это первое и последние предупреждение, Маркович. Вы сами не хотите вести конструктивный, прошу прощения диалог… Что? Ах, хотите? Тогда прошу отвечать на вопросы.

Трудный состоялся разговор, что скрывать. В предутреннем подмосковном лесочке, где участники похода за скальпами решили задержаться. На отдых. Сначала я решил познакомиться с боевой группой, и пока господин банкир пытался пристроить фалангу к укороченному мизинчику, я сделал это. Гранатометчики Шота, Анзор, Коля и Даниил были молоды, безмятежны и походили на студентов МИСИ.

— Молодцы, — поблагодарил я, — отличная работа. Мне понравилось побывал, точно в геенне.

— Ну мы старались, — пожали плечами.

— Можно утром подстраховать? — спросил. — Так, на всякий случай. Враг у нас тяжелый, с вывертами.

— Ну если с вывертами, то даже нужно, — и, посмеиваясь, ушли дремать в свои автомобильные домики.

А я вернулся на исходные позиции — в «Шевроле», чтобы продолжить диспут о проблемах, вынудивших всех нас бдить, включая пса, лежащего уютным калачиком на переднем сидении.

Итак, я и банковский магнат с перевязанной рукой бойца пострадавшего по собственной глупости на передовой возобновили трудный разговор, чтобы поставить, как в таких случаях говорят, все точки над «i». Я задавал вопросы и получал обстоятельные вопросы, из которых следовало, что мы являемся свидетелями грандиозной битвы двух банковских консорциумов, пытающихся скупить государственную собственность на всевозможных залоговых аукционах.

— Консорциум — это что? — решил проверить себя. — Объединение банков?

— Да-с, молодой человек, именно так.

— И кто где? И с кем?

— Это конфиденциальная информация.

— А я никому не скажу, Марк Маркович, — поигрывал тигом. — На меня можете положиться, тьфу… в смысле надеяться.

— Вы хотите моей смерти?

— Я хочу информации.

— Нет, вы таки хотите смерти Марка Берковского, — укоризненно констатировал мой собеседник, укачивая поврежденную руку. — Зачем мне такая жизнь? Взрывают, режут и…

— … и снимают ху-художественный фильм, — прибавил я. — Маркович, будь проще.

— Проще? Я вам что? Транссибирская магистраль?

— Нет, — рассмеялся я. — Вы наш богатенький Самоотлор.

И угадал — про нефть. По утверждению моего нового заклятого друга, нынче возникла очередная «нефтяная война» между двумя крупнейшими финансовыми группировками, которые возглавляют с одной стороны наш покорный слуга господин Берековский, а с другой — Поханин, президент банковской империи ОАЭИЕБАКС.

— Поханин? ЕБАКС? Так-так, интересно, — задумался я и задал уточняющий вопрос о том, почему таки на моего уважаемого собеседника оказывался такой жесткий прессинг со стороны господина Лиськина? В чем дело?

— Ох, вы, Лопухин, режете без ножа?!

— Ножом, Маркович, ножом.

— Прекратите угрожать, в конце концов, — вспылил. — Я… я тоже человек с определенной гордостью!

— Верю, но мы отвлекаемся от существа дела.

— Я не знаю, что вам от меня?..

— Почему на вас, Марк Маркович, — был спокоен, как буддийский монах в горах Тибета, — наехали, прошу прощения за современный слоган. Мало того, что про вас, повторяю, кино ху-художественное отсняли, так ещё и подорвали… Плешь вон… подсмалили.

— Прекратите так со мной разговаривать! Ху-художественное кино? Это моя частная жизнь. Частная моя жизнь!

— Голубая как небо?

— Вы — мужик, Лопухин! Дурак! Быдло! Хамы!.. Да, я такой — у меня голубая кровь. И этим горжусь, да-с!

— Тьфу, — не выдержал я. — Голубая? Странно, мне показалось, что она цвета переходного знамени. А не проверить ли нам ещё разок?

— Не трогайте меня! — завопил магнат, пряча руки под свой беременный животик. — Убивают!.. Караул!

— Эй, генацвале, нельзя потише, — вскинулся задремавший за рулевым колесом Сосо. — Орет, как кастрируют, да? — и кинул голову на грудь.

Из темных глубины леса выступали несмелые химеры нового дня. Что он несет? Не будет ли последним для всех нас, актеришек Театра военных действий?.. Переведя дух, мы с банковским магнатом продолжили выяснение отношений. На пониженных тонах.

— Ну хорошо, Маркович, — согласился я. — Голубизна — это дело каждого, хотя казус этот собрал всех нас здесь, в этой глубинке…

— Я вас не понимаю? — снова вскричал вздорно. — Что вы от меня хотите? Не говорите загадками.

— Хорошо, — согласился. — Меня интересует программа «S». Что это такое?

— Не знаю ни какой программы, — поспешно ответил господин директор, вращая по сторонам лживыми выпуклыми зенками. — Клянусь мамой.

— А вот маму, мсье Берековский не трогайте, мама — это святое, — и напомнил его невнятный разговор с главным секьюрити Фирсовым. После того, как мы (как бы) журналисты, удалились прочь.

— Бог мой! В каком обществе живем! Всё слушают, всё вынюхивают, всё… не по-человечески… — захлюпал горбатеньким носом. — Не жизнь — мука!

— Марк Маркович, право, как баба!

— Я не баба… не баба я, — закатив глаза, пыхтел, как мужик на мужике на сеновале в тумане, который окутал наше авто и, казалось, мы плывем в облаках; потом признался: да, он, Берековский, слыхал о программе «S», но её цели и задачи ему неведомы, знает лишь то, что разработка проходит на самом высоком уровне и в совершенно секретных условиях. Ему предложили участвовать в этой программе, однако с одним ма-а-аленьким условием: внести вступительный взносец на сумму двести пятьдесят миллионов долларов.

— Зачем?

— Этот же вопрос я задал и господину Лиськину и что же я услышал?

— Что?

— Меня послали, куда подальше, — горько признался толстосум. — Плати, говорят, а ужо потом…

— И вы не заплатили? — догадался я. — Почему?

— Молодой человек, я похож на мудака? — был искренен.

— Все мы в какой-то степени, понимаешь…

— Я что — дойная бурена для всех этих молодых, блядь, выдвиженцев, да?

— Думаю, нет.

— Они же меняют правила игры каждый Божий день. В интересах, говорят, государства. Не смешите, господа, меня и людей. Знаем мы эти интересы. Я им говорю: четверть миллиарда, конечно, тю-тю для меня, но таки дайте ознакомиться хотя бы с основной, так сказать, идеей, а они смеются: утром деньги — днем идеи, днем деньги, вечером идеи. Они экспериментируют, а я плати? Спрашивается, нах… козе баян?

— История, — задумался я. — Пожадничали, Марк Маркович, пожадничали и стали жертвой обстоятельств.

— Так не делают в цивилизованном обществе, — дамским движением пригладил опаленную плешь. — И вы тоже хороши, молодые люди. Резать живого человека.

— А вы взяли заложницу, — отмел все притязания. — Находчиво, нечего говорить. Думали заполучить идею на блюдце с голубой, тьфу ты, господи, что ж это такое, каемочке? Кто такой большой оригинал?

— Не я.

— Кто же?

— Кто-кто? Сами догадайтесь.

— Фирсов?

— И я хорош таки: доверился. И кому? И вот результат…

— Результат может быть плачевным, — передал в уцелевшую руку собеседника сотовый телефончик. — Для вас, Марк Маркович. Надеюсь, вы это понимаете?

— А что не понимать, — сварливо пробубнил. — Я его удушу… своими руками. — Сигнал, запущенный из областного предутреннего лесочка, ушел в космос, отразился о невидимую, блесткую звезду и вернулся на голубую (в смысле цвета) планету. — Фирсов?! Ах, ты сука!.. — завизжал не своим голосом. — Ах, ты мудила… блядина… педрила!

— И горилла, — подсказал я.

— И горилла! — увлекся Марк Маркович; это было последнее слово, которое я бы осмелился повторить вслух. Более мутного потока из всевозможных словосочетаний, обозначающих известные части человеческого тела, физические действия, химические реакции, породы животных и так далее, я никогда в жизни не слышал. Это была такая виртуозная игра великим и могучим русским словом, что все живое в округе встрепенулось ото сна: бойцы, подхихикивая, ушли в серебристые от росы кусты, а невидимые птахи затёхали песнь во славу новому дню.

Если перевести с русского на общепринятый, то смысл высказываний господина Берековского был следующий: что же ты, Игорек-херок, делаешь, нехорошо так поступать с хозяином, кой тебе полностью доверился, некрасивая получилась история: мало того, что его, хозяина, хотели отправить известно куда, туда-сюда, так теперь он находится в заложниках, лишившись при этом части собственного тела. Нет, пока обрезанный поц не отчленили, но дело идет к тому. Полное, так сказать, СО и СН на дорогах жизни. А это дело политическое! Политическое это дело, блядь! Ты меня понял, козел? Осел! И косолапый мишка!..

Признаться, экспрессивная речь господина банкира мне понравилась, я понял, что с этим затейным словесником можно найти общий язык и договориться. Странно, что молодые выдвиженцы не смогли с ним прийти к общему знаменателю. Ах, да, простите-простите, они у нас выражаются исключительно на древнеславянской, понимаешь, вязе или на англо-немецо-французском-сейшельском фуй-фуй. Глухой, как говорится в таких клинических случаях, слепого не уразумеет.

Наконец и я получил возможность продемонстрировать миру свои лингвистические способности и возможности.

— Ах, ты мудила… блядина… педрила!.. — не был оригинальным, это правда.

— И горилла! — подсказал любезный донельзя г-н Берековский.

Я это повторил и высказал ряд своих претензий к службе безопасности банка «Дельта» и главную: зачем уничтожили Костьку Славича?

— Это не мы, — уверенно заявил Фирсов. — Зачем? Какая такая нужда. Для нас, во всяком случае.

— А нужда выбрасывать людишек из окошек?

— Люди — не птицы, но иногда им надо помогать… летать.

— Кого-то искали через них?

— Какая теперь разница?

— Не Осю ли Трахберга, всем известного?

— Ося-Мося… А почему я, собственно, должен отвечать на все эти вопросы?

— Потому, что у нас общие проблемы.

— Согласен, есть одна проблема: получить хозяина. И не более того.

— А не связана ли эта цепочка полетов с кино-фото, где ваш хозяин и покойный Жохов?

— Вы навязчивы, Иван Павлович, — начал раздражаться главный секьюрити «Дельта-банка». — Может быть, вы сексот?

— Я — порнограф, — честно признался. — И не более того.

— И я, конечно, поверил, — засмеялся Фирсов. — Чтобы нас так сделать, этим самым… порнографом… мало быть. На кого работаете, мальчишки-кибальчишки?

— У нас частная компания, — ответил я, тоже раздражаясь. Как можно говаривать с тем, кто тебе не верит. — ЕБАКС называется. Какие ещё вопросы?

— Вопросов нет, кроме одного: это правда, что нашему хозяину оттяпали палец?

— Истинная правда.

— Плохо. Этот пальчик-с-пальчик дорогого будет стоить. Вам, кибальчиши.

— Не пугай, дядя хранитель. Будешь грозиться — хозяин ещё конечности лишится, — предупредил в рифму. — Мар