Book: Гамсун. Мечтатель и завоеватель



Гамсун. Мечтатель и завоеватель

Ингар Слеттен Коллоен

ГАМСУН. МЕЧТАТЕЛЬ И ЗАВОЕВАТЕЛЬ

По-прежнему непостижимый

Что знает о Кнуте Гамсуне большинство из нас?

Что это норвежский писатель, который написал «Голод», «Пана», «Викторию». Тот, о котором А. Куприн сказал: «Он пишет так же, как говорит, как думает, как мечтает, как поет птица, как растет дерево. Все его отступления, сказки, сны, восторги, бред, которые были бы нелепы и тяжелы у другого, составляют его тонкую пышную прелесть»{1}. «…Изменчивое, сверкающее бесконечными переливами многообразие жизни» — так охарактеризовал его художественную реальность современный норвежский исследователь Ларе Роар Лангслет.

Это Гамсуна искушала мечта о том, что Норвегия «должна занять выдающееся место в мировом великогерманском сообществе». Это он призывал во время войны норвежских юношей бросать оружие и написал некролог Гитлера, который отправил в редакцию «Афтенпостен» накануне дня капитуляции Германии, и остался верен своим иллюзиям до конца.

Кто он? Аристократ духа, нобелевский лауреат (правда, при этом не закончивший даже средней школы), бродяга, скиталец, странник, неудачливый эмигрант в Америку, которая поразила его своей бездуховностью, от тяжкого труда и тоски заболевший там туберкулезом и приехавший умирать на родину, неожиданно для всех чудесным образом исцелившийся? Крестьянин, как он любил себя называть, потому что и родители, и все более дальние предки его были крестьянами и крестьянская жизнь, быт, образ мысли были для него идеалом?

Гамсун ненавидел театр — в то же время писал пьесы, женился на актрисе.

Выступал против соблазнов большого города, призывал довольствоваться малым — и при этом стремился устроить свое крестьянское хозяйство и жизнь семьи с размахом, в юности увлекался азартными играми, да, собственно, в чем-то всю жизнь оставался игроком.

Ненавидел прогресс — и питал любовь к автомобилям, всевозможным техническим новшествам.

Изобличал Америку, а потом раскаивался и назвал книгу «О духовной жизни современной Америки» грехом своей юности.

Этот ряд можно продолжить.

Он весь соткан из противоречий.


О Гамсуне написано очень много как при жизни, так и после смерти.

В связи с семидесятилетним юбилеем были изданы две биографии: Эйнаром Скавланом — главным редактором одной из центральных норвежских газет, «Дагбладет», а также профессором Гамбургского университета Вальтером Берендсоном (правда, обоих Гамсун не жаловал).

Психоаналитиком Трюгве Бротёем была написана книга «Жизненный цикл».

Существуют две замечательные книги старшего сына писателя Туре Гамсуна, переведенные на русский язык, а также две книги мемуаров его жены Марии.

Есть и мемуары людей из его ближайшего окружения. Воспоминания шведской писательницы Марики Стьернстедт, а также друга, норвежского писателя Кристиана Гирлёффа…

Прекрасная биография, написанная Робертом Фергюсоном, «Кнут Гамсун — загадка», а также фундаментальные и одновременно увлекательно написанные труды профессора Ларса Фроде Ларсена, исследования Мартина Нага, Нильса Магне Кнутсена и позднее — исследования профессора Эрика Эгеберга.

Вышедшая несколько лет назад в Финляндии книга «Кнут Гамсун, анархист и модернист» профессора Тармо Куннаса.

И это далеко не все.


Журналист и писатель Ингар Слеттен Коллоен, по собственному признанию, потратил пять лет своей жизни (что говорит об основательности его труда, где фактически каждая строчка имеет документальное подтверждение) на написание двухтомника «Кнут Гамсун. Мечтатель и завоеватель». Сокращенную, то есть специально подготовленную «интернациональную» версию биографии мы и представляем нашим читателям (в течение этого юбилейного года она выходит также в Дании, Англии, США, Германии, Китае, Латвии, Эстонии, а возможно, и где-то еще).

Гамсун предстает в ней и как мечтатель, страстно любящий природу, жизнь, творчество, и как завоеватель, борец за свое место на литературном Олимпе и в обществе, завоеватель в любви, завоеватель в политике, увы, поддержавший Гитлера, в котором увидел воплощение ницшеанского идеала.

В предлагаемой читателю гамсуновской биографии Коллоена увлекает стремление осмыслить психологию Гамсуна как художника слова, автора гениальных произведений и в то же время психологию личности, частного лица, с присущими ему как достоинствами, так и человеческими слабостями и страстями, порой умевшего хитрить и лукавить, отстаивая свои интересы.


Гамсун любил и благословлял земное существование человека, этот краткий и неповторимый миг, и все его творчество насыщено энергией этой любви. Отсюда стойкая привязанность (или негодование по политическим соображениям) к Гамсуну тех, кому за восемьдесят, и интерес тех, кому около шестнадцати (а свидетельством тому множество аллюзий, цитат и псевдоцитат в творчестве молодых по всему миру).

На севере Норвегии, в родных местах Гамсуна, на Хамарёй, открывается новый шестиэтажный исследовательский центр, но поможет ли он кому-то до конца понять его феномен? Вряд ли…

«В любом человеке содержится гораздо больше роковых противоречий, нежели мы можем представить себе» — вот итог изысканий Коллоена.


По-прежнему читаемый, по прежнему притягательный, писатель остается неуловимым. Неразгаданная тайна. Кнут Гамсун.

Элеонора Панкратова

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Гений и предатель

Норвежский писатель Кнут Гамсун (1859–1952) вошел в мировую литературу благодаря своим произведениям «Голод», «Мистерии», «Пан», «Виктория», а также удостоенному Нобелевской премии роману «Плоды земли». Случилось так, что бедный мальчик с далекой заброшенной окраины Европы, образование которого сводилось всего-навсего к 252 школьным дням, стал творческой личностью, оказавшей влияние на несколько поколений писателей.

«Диккенс нашего поколения», — с восторгом восклицал Генри Миллер. «Он заслужил Нобелевскую премию как никто другой», — заявлял Томас Манн. Герман Гессе называл Гамсуна своим любимым писателем. Исаак Башевис Зингер: «Гамсун во всех смыслах является отцом современной литературы, благодаря своей субъективности, благодаря своему импрессионизму, благодаря умению использовать ретроспективу, благодаря своей лиричности».

Но при этом Гамсун стоит в одном ряду с теми художниками и интеллектуалами, которые поддерживали тоталитарные режимы. В то время когда Гамсун еще активно занимался творчеством, его перо превозносило Адольфа Гитлера. И таким образом Гамсун вышел из сферы искусства на арену мировой политики. После окончания Второй мировой войны состоялся процесс над Кнутом Гамсуном, он был признан виновным в соответствии с предъявленными ему политическими обвинениями.

В тот же самый день, когда был объявлен приговор, восьмидесятидевятилетний писатель выводит дрожащей рукой заключительную фразу в рукописи своей последней книги «На заросших тропинках»: «Иванов день, тысяча девятьсот сорок восьмого года. Сегодня Верховный суд вынес решение, и я заканчиваю свои записки» [4: 233].

И это стало последней, завершающей точкой, тем конечным пунктом, куда пришел гений, изменивший мировую литературу, и одновременно политик, осужденный за предательство своей страны.

А как же все началось?

До «железных ночей»

Воды Атлантического океана глубоко врезаются в норвежскую землю. Но воды ни одного фьорда не проникают настолько глубоко, чтобы коснуться самого подножья горных массивов. И вот там, в долине у подножья Гальхёпигген, самой высокой горной вершины Норвегии, 4 августа 1859 года родился Кнут Гамсун, который стал четвертым ребенком в семье[1].

Август называли здесь месяцем «железных ночей», ведь именно тогда часто приходили холода и за считанные дни земледельцам приходилось готовиться к приходу новой зимы. Надо было сторожить урожай, спасать зерно. Они жгли солому, устраивали множество костров, и если делали это сноровисто и при этом ветер дул в нужную сторону, то дым спасительной пеленой окутывал будущий урожай. Больше всего на свете они страшились августовских морозов — «железных ночей».

Отец Гамсуна, Педер Педерсен, сражался с морозами на арендованной земле, на земле, принадлежащей его шурину Уле Ульсену. Отец был человек подвижный, как ртуть, беспробудный пьяница, отчаянный бабник, ему вечно не хватало денег. Наиболее богобоязненные считали, что он одержим дьяволом. Другие — что в этом он просто пошел в мать. Ведь у нее в роду были такие, кто бросался в реку и вешался. В роду у его отца также было полно помешанных, но сам он был человек мягкий и спокойный.

Кнуту Гамсуну было всего несколько месяцев, когда его дядя, брат матери, после нескольких лет отсутствия внезапно вернулся домой. Уле Ульсен наградил младенцами множество женщин в разных частях страны, не женившись ни на одной из них. За удовольствие, как известно, надо платить, а он и не думал, так что им занялись судебные органы, последовали штрафы, взыскание алиментов, от выплаты которых он успешно уклонялся. Дело дошло до того, что теперь ему уже грозил принудительный аукцион как со стороны властей, так и со стороны частных лиц. Он остро нуждался в деньгах и объявил о продаже своей усадьбы в кратчайший срок.

Отец Гамсуна надеялся, что сможет выкупить усадьбу, выплачивая ее стоимость своему шурину в течение многих лет, и сделал отчаянную попытку предотвратить катастрофу. Он предпринял длительное путешествие через полстраны, за полярный круг. Здесь жил другой брат его жены, который переселился в эти края несколько лет тому назад. Но тот, как оказалось, не собирался спасать усадьбу предков. Теперь у отца Гамсуна в жизни оставалось только две возможности. Первая — эмигрировать в Америку, подобно множеству других своих соотечественников, число которых в Америке в следующее десятилетие составило два миллиона человек — это почти треть населения Норвегии. В Америке лишь число эмигрантов из Ирландии превысило эту цифру. Альтернативой эмиграции могла стать аренда маленькой усадьбы, которую зажиточный Ханс Ульсен собирался приобрести на полуострове Хамарёй, там же, где он арендовал землю, в пасторской усадьбе.

И вот, за два месяца до того, как маленькому Кнуту исполнилось три года, все семейство, в котором уже было пятеро детей, покинуло свой родной горный край. Путешествие на север, за полярный круг заняло три недели. Сначала они ехали на лошади, потом шли по старому пути паломников до Тронхейма, а дальше добирались пароходом. Они проделали путь, равный тому, что привел бы их из Норвегии в Италию, если бы они двигались на юг, а не на север.

Это был Иванов день 1862 года.

Исход на север

Бабушка маленького Кнута Гамсуна всегда отличалась слабыми нервами и не прожила и четырех месяцев в суровом морском краю. После ее похорон совсем пала духом Тора Педерсен, мать Кнута Гамсуна. В 1864 году она родила своего шестого ребенка — девочку.

Пятилетний Кнут и его сестренка Анна Мария, младше его почти вдвое, постоянно ссорились между собой, а также оба были недовольны тем, что новорожденная София Мария поглощала все внимание матери, ведь именно ее, а не одного из них, та постоянно держала на руках. Кнут был уже великоват, чтобы мать заботилась о нем так же, как о младших сестренках, и еще слишком мал, чтобы играть со старшими братьями, которым было тогда восемь, десять и тринадцать лет.

Мать чувствовала себя все хуже и хуже. У нее было все меньше сил, чтобы нянчить детей и вести хозяйство, готовить еду и помогать супругу в хлеву и на полевых работах. Тот почти круглые сутки надрывался в своем маленьком, но требующем больших усилий хозяйстве, а также портняжничал.

Усадьба могла прокормить их, если только урожай не губили весенние заморозки, летние проливные дожди и, напротив, засухи или же ранние осенние холода. Родители рассчитывали, что портняжное ремесло принесет доход, достаточный и для оплаты аренды шурину, и для покупки инвентаря и всего необходимого. Но в округе хватало портных, и потому заработок был невелик. К тому же отец Гамсуна еще и не умел истребовать деньги с тех, кто ему задолжал.

Когда жена слегла после смерти своей матери и рождения шестого ребенка, ему ничего не оставалось, как обратиться в школьный совет с просьбой сократить для старшего сына Педера, которому исполнилось тогда тринадцать лет, минимальный обязательный период посещения школы по причине того, что «в течение всего года хвори одолевали мою семью, и для меня было бы крайне затруднительно, чтобы все мои дети школьного возраста постоянно находились в школе»[2].

Новорожденная девочка София Мария круглые сутки надрывалась от плача, что-то неладно было у нее то ли с бедром, то ли с нижней частью позвоночника. Чтобы хоть как-то облегчить положение матери, девочку еще до того, как ей исполнился годик, отвезли из усадьбы Гамсунд за восемь километров в административный центр — селение Престейд, где в пасторской усадьбе жил брат матери, Ханс Ульсен.

Ханс Ульсен приобрел дом на дворе пасторской усадьбы и с усердием трудился на земле, которую арендовал у церкви, сдавая в аренду другую усадьбу, Гамсунд, своему зятю с сестрой. Он торговал также тканями, был почтмейстером, а еще заведовал библиотекой, учрежденной Обществом любителей чтения.

Человек он был обеспеченный и при этом неженатый. Хозяйством занималась экономка, которую он привез из Лома{2}. Возможно, первоначально было задумано так, что София Мария побудет в усадьбе у дяди лишь некоторое время, но она так и не вернулась домой к родителям, братишкам и сестренкам. Ханс Ульсен и акушерка, которая жила у него в доме, взялись опекать ее. Акушерка была родом из Гудбрандсдалена, Ханс Ульсен привез ее вместе с экономкой и одним из своих работников. Так постепенно на Хамарёе в Салтене, в провинции Нурланн сформировалась целая колония переселенцев из Гудбрандсдалена.

Во второй половине шестидесятых годов XIX столетия тяжелые годы бывали один за другим. В апреле-мае сугробы оседали, но снег не таял. Поля оставались под снегом. Земля все еще была промерзшей, хотя уже наступала пора пахать, боронить и сеять. Нельзя было выгонять скот. Коровы давали все меньше молока, стельные коровы лежали в лежку перед отелом, который чаще всего был неудачным. Не было фуража. Отец Гамсуна был вынужден забивать своих коров. Всходы были поздние, зерно не успевало созреть, а его уже надо было собирать, пока не наступили «железные ночи».

Семье не хватало еды. В 1867 году стало одним ртом меньше. Старший сын и наследник, Педер, шестнадцати лет от роду, эмигрировал в Америку.

Климат в тех краях такой суровый, урожаи такие скудные, что и условия жизни за последние годы ухудшились и стали такими же, как в начале столетия. Именно в эти годы, когда Гам суну было от семи до десяти лет, он постоянно слышал от родителей и дедушки о страшной нужде в конце Наполеоновских войн. Зерна не хватало, и ни братское королевство Дания, никакая иная страна не оказали продовольственной помощи Норвегии. Англичане блокировали все норвежские гавани, и в страну не поступало никакого зерна — ни для выпечки хлеба, ни для посева. И именно англичане помешали Норвегии стать самостоятельным государством после мирных переговоров в 1814 году. После четырехсотлетнего правления Дании Норвегия была вынуждена заключить унию со Швецией.

Маленький Кнут постоянно слышал истории о том, как англичане обходились с Норвегией. В руках Англии находилась вся мировая торговля. С детских лет в сознании Кнута Гамсуна такие понятия, как голод, нужда, война и англичане, оказались тесно взаимосвязаны. Вот когда Гамсуну и была привита ненависть к Англии.


Ему еще не исполнилось одиннадцати лет, когда мать родила седьмого ребенка, мальчика. После беременности и родов душевное состояние матери ухудшилось. Она часто была молчаливой, лицо ее казалось застывшим, взгляд — неподвижным. Случалось, что она выбегала из дома и бегала по полям или вдоль дороги. Все слышали, как она невнятно кричала что-то[3].

Есть все основания полагать, что уже в этот период своего детства Гамсун начал размышлять о том, что происходит с его матерью, почему она так странно ведет себя. Вероятно, ее поведение пугало его, он страдал, ему не хватало ее любви и заботы, в которых он нуждался. Может быть, впоследствии он и сам переживал подобное исступление. Его интерес к необычным душевным состояниям явно возрастал по мере написания таких книг, как «Голод», «Мистерии», что вполне может указывать на то, что корни подобного интереса следует искать в детстве.

А может быть, интерес Гамсуна к слову возник потому, что мать, находясь в помрачении рассудка, никак не могла найти нужные слова?


После Рождества, зимой, когда ему было уже девять лет, он начал ходить в школу. Закон требовал от местных властей, чтобы каждый ребенок школьного возраста посещал школу не менее девяти недель в течение учебного года, но в Хамарёе ситуация была такова, что большинство семей могли позволить своим детям ходить в школу только четыре недели. У местной коммуны были низкие доходы, налоги платили немногие, и те, кто платил, считали, что не должны оплачивать своими деньгами пребывание в школе детей из бедных семей, ведь все равно сразу же после конфирмации те начинали работать и становились рыбаками, ремесленниками, сельскохозяйственными рабочими или эмигрировали в Америку…



Кнут Гамсун уже умел читать и писать, братья научили его грамоте. Несколько лет назад он как-то однажды написал свое имя на запотевшем оконном стекле. Кнут подолгу вглядывался в написанные буквы, оберегал их, чтобы никто не стер. Это были его буквы, эти буквы принадлежали ему безраздельно[4].

Постепенно наладилась учеба Гамсуна в школе в Престейде. Здесь он жил у своего дяди, чей дом находился во дворе пасторской усадьбы. Даже на выходные дни он не мог возвращаться домой к родителям, братишкам и сестренкам. Он должен был помогать дяде: колоть дрова, складывать их в ящики, носить воду для людей и животных, убирать навоз, приносить сено, загонять скотину домой…

Ему не нравилось жить у Ханса Ульсена.


Когда Гамсуну исполнилось двенадцать лет, его родители заключили соглашение с Хансом Ульсеном, которого все более и более одолевал паркинсонизм. Согласно договоренности, Кнут должен был жить у дяди, помогать ему по хозяйству, а также и в работе почтмейстера. С точки зрения родителей Гамсуна, это было вполне разумное решение. Ведь им теперь не надо было покупать ему еду и одежду, к тому же, вполне вероятно, им казалось, что их одаренному сыну не помешает вращаться в той среде, в которой вращался их дядя, среди самых важных персон округи: пастора, звонаря, ленсмана{3}


Здесь же жила сестра Кнута София Мария, которая была младше его на пять лет, и акушерка, которую вместе с братом Ханс Ульсен привез из родного горного края, — все они занимались его хозяйством. Говорили они на гудбрандсдальском диалекте, так же как и родители и братья Кнута, когда обращались к отцу и матери. В то же время, как и другие дети из Хамарёя, Гамсун владел местным салтенским диалектом.

Кнут Гамсун всеми силами пытался отменить договор между родителями и дядей. Он делал все наперекор Хансу Ульсену, и всякий раз это заканчивалось жестоким наказанием. Однажды он даже нарочно поранил топором ногу, думая, что это поможет ему вернуться домой. Мать навестила его. Но не забрала с собой в Гамсунд. В другой раз он решил уплыть на лодке. Обнаружив, что весел нет, он оттолкнул лодку от берега и поплыл по воле волн. Его нашли и вернули дяде. Много раз пытался он бежать. С этим было покончено после того, как его поймал сам ленсман на пути из пасторской усадьбы в Гамсунд. Кнут отправился туда ранним морозным утром, без верхней одежды, деревянные башмаки были надеты прямо на босые ноги.

Морское течение Глимма, часто причудливо менявшее свое направление, доходило до берега, где находилась пасторская усадьба. Порой Глимма бурлила, как адский котел. Юный Гамсун часто стоял на берегу и вглядывался в буруны. Одно движение навстречу — и ты навсегда избавлен от всех страданий[5].


Вот Кнуту исполнилось тринадцать, потом четырнадцать лет, он уже вполне научился ненавидеть, терпеть, противостоять, не покоряться. Пребывание Кнута у дяди было связано с необходимостью работать и за себя, и за сестренку. Ханс Ульсен мучал племянника, пока не добивался того, чтобы тот делал именно то, что от него требовали. За разные провинности и ошибки дядя избивал его. Если мальчик пытался как-то уклониться от работы, то его принуждали работать еще больше. Если он жаловался на скудную невкусную еду, его отправляли спать голодным.

Дядина домоправительница изощрялась в экономии, в том чтобы растянуть продукты на более длительный период, да и к приготовлению еды она относилась не так, как обычно это делают любящие жены и матери[6].

Большую часть времени дядя проводил полулежа в своем кабинете или в почтовой конторе, где он дремал, а потом, внезапно пробудившись, начинал просматривать бухгалтерские книги, отчеты, готовый при этом в любой момент наброситься с палкой на племянника.

Иногда Кнуту приходилось помогать дяде есть — из-за болезни тому трудно было управляться с ложкой, вилкой и ножом.

Довольно быстро он открыл для себя, что дядя, к счастью, не в состоянии читать его мысли.


Согласно договоренности между родителями Кнута и его дядей, мальчик должен был пробыть в его доме до конфирмации, до лета, когда ему исполнятся полные пятнадцать лет, но Гамсун стремился как можно скорее покинуть дом ненавистного родственника. Все более подверженный своей болезни, дядя уже никак не мог удерживать племянника: прогрессирующая болезнь совсем сломила сорокапятилетнего мужчину. К весне 1874 года дядя был вынужден передать свои обязанности почтмейстера пастору, и Кнут решил, что время для бунта пришло.

Он хотел решительно отказаться работать на дядю и жить у него. К тому же он не хотел проходить конфирмацию у священника, к которому потерял уважение. Ведь пастор и не подумал заступиться за него, когда его собственный сын рассказал ему, что совсем неподалеку, на другом конце усадьбы, Ханс Ульсен бьет и мучает своего племянника. Именно эти тяжелые детские впечатления и послужили почвой для негативного отношения Гамсуна к священникам на всю последующую жизнь. Это нашло отражение и в его творчестве, где, за редким исключением, пасторы — всегда отрицательные персонажи[7]. У него возникло двойственное отношение и к божественным силам. В доме его детства царил милосердный Иисус, а в доме своего дяди Кнут встретился с суровым, карающим Богом. Он боялся ветхозаветного Бога и молился Иисусу из Нового Завета. Порой его молитвы бывали услышаны и ему выпадало везти почту в ту сторону, где находились его родной дом и мама. Тогда он плакал от радости и благодарил Господа Иисуса.

Кнуту было хорошо известно, что по закону каждый обязан пройти конфирмацию. Всю свою жизнь он слышал рассказы о счастливом прошлом своего рода со стороны матери. Ему говорили, что в его жилах течет благородная кровь лучшей части крестьянского сословия. И потому он решил, что пройдет конфирмацию в прекрасном горном краю, откуда происходили его родители, в Ломе, там, где горный перевал ведет в долину Гудбрандсдален, там, где сам он жил до двух с половиной лет.

Он написал своему крестному, приветливому человеку, родственнику матери. Тот охотно согласился оплатить дорогу Кнута и его проживание, с тем чтобы крестник помог по хозяйству в доме и в лавке, которую держал крестный.


В конце марта — начале апреля Кнут отправился в долгий путь, сначала на маленькой шхуне до Будё, потом на пароходе до Тронхейма, а там — то на перекладных, то пешком сквозь Дуврские горы в Гудбрандскую долину через примыкающий к ней перевал. В его чемодане лежал аттестат, выписанный директором школы, с тройкой за поведение. Самая плохая оценка, которую только можно получить. По письму у него было 1,5 — это была самая высокая оценка, на которую мог рассчитывать сын портного, арендатора маленькой усадьбы. По библейской истории и Закону Божьему у него была средняя оценка — 2. В соответствии с тогдашними правилами Кнут должен был посетить минимум 292 занятия в школе в течение шести лет, но такой возможности у него не было, так как в его помощи нуждались дома.

Таким образом, 252 дня в сельской школе — вот и все образование, которое великий писатель получил в своей жизни.


Отец снабдил Гамсуна двумя комплектами новой одежды. Мать передала через него привет самым значительным людям селения и тщательно проинструктировала сына, как ему следует себя вести, чтобы расположить к себе хозяев усадьбы, ее троюродного брата Тостена Хестхагена и его жены Рагнхильд.

Это была пожилая бездетная чета, люди хорошо обеспеченные.

Встреча с Ломом стала для Кнута разочарованием. Оказалось, что ничего особенного там нет. Домик, где они жили и который мать вспоминала с такой печалью, новый владелец приспособил под кузницу. Поля оказались отнюдь не такими большими и ровными, как рассказывали родители и бабушка. А камней на этих полях было еще больше, чем в Гамсунде.

Жизнь Кнута у крестного и его работа в лавке оказались совсем не такими, как представлял себе мальчик. Там, на Хамарёе, ему доводилось наблюдать, как продавцы стояли за прилавком, переминаясь с ноги на ногу, заложив большой палец в карман жилетки, нетерпеливо перебирая пальцами, как бы заманивая покупателей, либо, перегнувшись через прилавок, вступали в долгие задушевные разговоры с симпатичными им покупателями. Крестный же по большей части доверял ему лишь носить товары да бегать по разным поручениям.


Тостен Хестхаген быстро понял, что Кнут — мальчик весьма сообразительный, хотя порой его ни с того ни с сего одолевают разные причуды. То он вдруг начинал задирать нос перед самыми уважаемыми покупателями, так что они шли с жалобами к крестному и грозились, что начнут покупать в других лавках. То вдруг пускался в такие длинные разговоры с клиентами, как будто бы лавка принадлежала ему.

Рагнхильд Хестхаген позаботилась о том, чтобы у мальчика была своя отдельная комната наверху. Здесь Кнут мог часами читать и писать. Если книга ему нравилась, то, не дочитав до конца, он откладывал ее в сторону. В сознании рождались собственные слова, они начинали одолевать его. И надо было как можно скорее записать их, пока они не смешались с теми, что он прочитал. После таких приступов вдохновения он спускался вниз в радостном возбуждении. Позднее Рагнхильд Хестхаген рассказывала, каким он был в такие минуты. Но если в комнате кроме крестных оказывался кто-то еще, то он становился язвительным и несговорчивым.


Прошло чуть более полугода, и Гамсун прошел конфирмацию и уехал из Лома.

Он добился того, чего хотел, — сумел освободиться от власти Ханса Ульсена и необходимости унижаться перед местным пастором из Хамарёя. Во многих своих произведениях впоследствии он создаст образы не вызывающих симпатии священников.

Облагодетельствованный властелином Нурланна

В конце октября — начале ноября 1874 года Гамсун вернулся на Хамарёй. Он не собирался возвращаться в пасторскую усадьбу к своему дяде Хансу Ульсену. Волею судеб он нашел приют у одного из самых могущественных людей в Нурланне, Николая Вальсе.

С раннего детства Кнут был наслышан об этом предпринимателе, который в середине шестидесятых создал большое рыболовецкое хозяйство. Там занимались в основном ловлей сельди в районе маяка на острове Транёй, вблизи Вест-фьорда, в стороне от Лофотенских островов и островов Вестеролен.

Одной из дочерей этого человека, властелина здешних мест, была Лаура, всего на полгода моложе новоявленного помощника в лавке. В главном доме Вальсё обитало много разного народа. Кнут жил в мансарде, а Лаура вместе с сестрой — этажом ниже. Они встречались по нескольку раз в день. Обучалась она на дому. Ее вытянутое личико, тонкие руки, нежная шея, выступавшая из воротничка блузки, маленькие ушки, густые волосы, алый рот, выражение ее лица — все это лишило его сна. В своих записках, которым он доверил свои чувства к Лауре, он писал, что, когда он ее встретил, перед ним разверзлись небеса, душа его ликовала и он ощущал дуновение ангельских крыльев от всех предметов, к которым она прикасалась[8].

Во многих своих книгах Гамсун будет описывать, как сводит с ума нурланнское лето и людей, и животных, и цветы.


Пятнадцатилетний Кнут оказался здесь в счастливые для местных жителей-рыбаков времена, когда улов сельди побил все рекорды. Никому не удалось тогда выловить столько рыбы, как местному купцу Вальсё, на его долю пришлось больше трети всей добычи во всем Нурланне. Нередко местные парни входили в лавку насвистывая, но когда дело доходило до платежа, их покупательский азарт угасал, и они начинали говорить о грядущих уловах и будущих доходах. Приказчики все же почтительно выслушивали таких клиентов, всем своим видом давая понять готовность предоставить кредит.

Подобного наплыва покупателей никто не мог припомнить. Ведь здесь были не только телеграф и лавка, но и частная лоцманская контора, пароходная экспедиция, почта, угольный склад, ледовый погреб, хлебопекарня, разного рода трактиры, харчевни и постоялый двор, многочисленные предприятия по переработке рыбы. У Вальсё была мастерская по изготовлению неводов, собственное предприятие по разделке рыбы, грузовая шхуна, солильня, сушильня, свои острова с птичьими базарами, откуда ему везли яйца и пух. Все это, а также саму дичь он возил на продажу собственным пароходом на юг страны.


Кнут Гамсун прекрасно понимал, что Вальсё, этому нурланнскому властелину, постоянно приходится строить прогнозы будущих уловов, вкладывать деньги в различные предприятия и быть готовым стремительно реагировать на новые открывающиеся возможности или неожиданно возникающие препятствия.

Этому расчетливому денежному тузу была необходима безоглядная смелость азартного игрока при умении все просчитывать на несколько ходов вперед.

Впервые Гамсун встретил человека, на которого он безоговорочно смотрел снизу вверх.

Независимый ни от кого человек, которого окружают многие тайны, порой безжалостный и непреклонный, а порой мягкий и деликатный по отношению к тому, кто заслужил его милость. И всемогущий, прежде всего — всемогущий. В целом ряде своих романов Гамсун выразит свое восхищение предприимчивыми и сильными торговыми королями.

Сам юный Гамсун в это время обзавелся часами с массивной серебряной цепью, которая свисала между средней петлицей его жилета и левым внутренним карманом. Скоро ему не будут давать прохода парни, которые то и дело, глядя с восторгом на его часы, будут спрашивать, который час.

А потом сельди не стало. Пустое море, толща воды, где не серебрится рыба.

Теперь все больше и больше записей появлялось в долговых книгах у местных торговцев.

И всемогущий Вальсё был вынужден уменьшить количество своих работников. Юному Гамсуну и года не довелось простоять за прилавком, как поздней осенью 1875-го ему пришлось покинуть лавку купца.

И таким образом юный приказчик увидел, что не такая уж он необыкновенная личность, чтобы с ним не могли расстаться. Впрочем, когда он записывал придуманные им слова на бумаге, он ощущал себя именно таковым. Когда он предавался литературному творчеству, то абсолютно все становилось возможным, сбывались даже любовные грезы бедного парня, влюбленного в дочь могущественного богача.


В течение трех последующих лет Гамсун был учителем, помощником местного ленсмана и издал свою первую книгу после неудачной попытки стать сапожником, как ему советовал отец.

Одно время он был коммивояжером, ездил по всему побережью Нурланна, продавал белье, стельки, духи и расчески. Полученные тогда впечатления, а также и опыт тех лет он отразил в романе «Бродяги».

В течение года он работал внештатным учителем, замещая учителей в разных школах на островах Вестеролен. Здесь он, можно сказать, худо-бедно закрепил знания, полученные в свое время в школе, и приобрел новые. В это время он жил в доме Августа Веноса, пастора, у которого был в подчинении. Этот человек был совсем иной, нежели пастор на Хамарёе. И сам пастор Венос, и его супруга Вальборг оказались людьми либеральных взглядов, по характеру мягкими и деликатными. Они проявили большую выдержку по отношению к восемнадцатилетнему юнцу, порой чрезмерно стремящемуся к самоутверждению. И самое главное: они поддерживали его желание заниматься сочинительством.

В период между пятнадцатью и двадцатью годами Гамсун создал целый ряд прозаических текстов, в которых говорилось об одном и том же: бедный, но талантливый юноша отчаянно стремится завоевать девушку своей мечты, с которой его разделяет социальная пропасть. Он сочиняет рассказ, в котором молодой человек в конце концов эту девушку завоевывает. Благодаря его творческой фантазии возникает история, в которой безвестный, бедный, почти нищий юноша тщетно пытается добиться руки единственной дочери богатого крестьянина. Потом он неожиданно оказывается богатым наследником. Свое сочинение он озаглавил так: «Загадочный человек. Нурланнская любовная история».

Каких только чудес не совершает писатель в своих сочинениях! Возможно, Гамсун мечтал, что творчество сотворит чудо и для него самого.

В канун Рождества 1877 года восемнадцатилетний Гамсун держал в руке свою первую книгу. Это был волшебный миг, о котором он мечтал еще перед конфирмацией. Правда, книгой это издание можно было назвать с большой натяжкой — это была всего-навсего тоненькая брошюрка в тридцать две страницы на плохой бумаге. Миккель Урдал, книготорговец и владелец общедоступной типографии неподалеку от Тромсё, позволил в конце концов уговорить себя и согласился напечатать повесть «Загадочный человек. Нурланнская любовная история». Получив пачку с экземплярами опубликованной книжки, гордый и взволнованный писатель тут же, в здании пароходной экспедиции, распечатал пачку и даже, вероятно, попытался было начать ее продавать, но, увы, это не удалось ни ему самому, ни книгоиздателю. Книжка и сорок лет спустя еще продавалась и в книжном магазине Урдала, и в его лавке канцелярских принадлежностей в Тромсё по первоначальной цене — сорок эре. Теперь цена экземпляра этой книжечки у букинистов приближается к миллиону крон.



Постепенно Кнут стал понимать, с кем вместе ему следует держаться здесь, на Вестеролене: священник, ленсман и доктор — вот достойное его общество. Они интересовались литературой и могли бы помочь одаренному юноше. Вот почему после Рождества он решил стать помощником ленсмана.

Получив это место, он переменился. Прачка, которая стирала и гладила ему рубашки, сетовала на его придирчивость. Несколько раз он возвращал ей рубашки, требуя удалить все пятнышки и разгладить все складки. Ведь тот, кто принадлежит к высшим слоям общества, должен выглядеть безукоризненно! Но иногда он мог быть милым: однажды, когда прачка уж очень огорчилась, он подарил ей брошку[9].

Молодые девушки, с которыми он прогуливался, хихикали, рассказывая друг другу, что он до смешного тщательно стряхивал травинки со своих брюк, после того как сидел вместе с ними на траве. Он любил также брать девушек за руку, рассказывая им смешные истории и декламируя стихи. Им было невдомек, что он питал такую же страсть к недоступным женщинам, как и мужские персонажи, которых он описывал в набросках к своим будущим произведениям.

Он пишет новый роман и называет его по имени главного героя — «Бьёргер». Родителям героя он дал имена собственных родителей. А дочь купца, в которую влюблен герой, он, конечно же, назвал Лаурой. Теперь Гамсун не стыдится и не скрывается. Как и в реальной жизни Гамсуну, его герою не удалось заполучить дочь купца, и он, как и его создатель, утешается творчеством. Когда доктор, ленсман и священник прочитали «Бьёргера», то поразились, насколько возросло его писательское мастерство: живые, пробуждающие чувства описания, более отточенные фразы, диалоги, гораздо более естественная манера повествования, отражающая авторскую речь. Они предоставили ему возможность пользоваться их библиотеками, и чтение оказало чудесное воздействие на одаренного юношу.

Увлекаясь сочинительством, Гамсун в то же время постоянно осознавал себя человеком из крестьянской среды, и ему очень хотелось повторить фольклорную историю простого крестьянского парня, который стремится завоевать дочь богача. Но теперь он чувствовал себя гораздо увереннее в изображении причудливой любовной игры. Своеобразными чертами этого раннего романа Гамсуна явились его понимание людей с тонкой нервной организацией, а также ощущение страха перед безумием и опьянение собственным творчеством.

Его покровители решили рекомендовать его самому богатому человеку в Нурланне. Осенью 1879 года Гамсун сочинил письмо, изменившее его жизнь. Вера в возможность достижения недостижимого постепенно органически становилась его натурой, и он решился попросить известного торговца Эразма Цаля дать ему взаймы огромную сумму денег, равную жалованью внештатного учителя за двести недель!

Письмо, вероятнее всего, написанное не без участия ленсмана, представляло собой причудливую смесь из лести, хвастовства и почтительных просьб. Деньги, как объяснял Гамсун, были ему нужны для поездки в Копенгаген, где он намеревался встретиться с самым известным в Скандинавии издателем Фредериком Вильгельмом Хегелем, владельцем торгового дома «Гюльдендаль»[10].

При этом Гамсун умолчал о том, что, возможно, издатель Ибсена будет не так уж рад его появлению на Парнасе. Он совершенно умолчал о том, что был вынужден буквально умолять местных издателей опубликовать его творения: «Загадочный человек. Нурланнская любовная история», «Бьёргер» и поэму «Встреча», а желающих купить его творения оказалось совсем немного, несмотря на его попытки заинтересовать своими книгами рыбаков, рабочих коптилен и солилен, а также и просто добрых прихожан по дороге в церковь и обратно. Не обмолвился он и о том факте, что редакторы столичных газет отказывались печатать его стихи.

Цаль, которого называли Властелином Нурланна, пригласил девятнадцатилетнего юношу посетить его на острове Хьеррингёй, недалеко от Будё. И вот в начале июня длинноногий Гамсун уже вышагивал по длинному мосту через морской пролив, который ему надо было пересечь, чтобы достичь Хьеррингёя. Здесь было много еще более крупных строений, чем те, которые он видел, живя у Вальсё на Транёе. Перед ним предстали магазины и лавки, склады, лодочные сараи, кузница позади дома, конюшня, главный жилой дом, выкрашенный белой краской, и еще один великолепный дом, выкрашенный в золотистый цвет, наискось на противоположной стороне усадьбы — небольшой лодочный сарай, летняя кухня, свинарник, пекарня и сарай на сваях. А посередине сад — обнесенный изгородью с белыми воротами.

Цаль достал из сейфа 1600 крон — солидная сумма: работник, помогающий по хозяйству в усадьбе, зарабатывал 200 крон в год.

Вероятно, Гамсун покинул Хьеррингёй с чувством уверенности в себе. Сам всемогущий Цаль оказал ему покровительство. Этот дьявольски расчетливый купец решился вложить деньги в его литературный талант[11].

День своего двадцатилетия, 4 августа 1879 года, Гамсун встретил дома, в Гамсунде на Хамарёе. Он помогал на сенокосе, щедро одарил родителей, сестер и братьев деньгами и подарками. Кнут тщательно отобрал книги, рукописи и одежду. Все то, что из своей старой жизни можно было взять в новую.

Никто из них не мог тогда себе представить, что пройдет едва ли не двадцать лет, прежде чем он снова вернется сюда.

Шок

В середине августа Кнут Гамсун появился во втором по величине норвежском городе, Бергене, где он должен был сесть на пароход, отправляющийся до Копенгагена. Здесь он впервые в жизни посетил большой книжный магазин и пережил настоящий шок. Он понял, что безнадежно отстал в своем чтении. До этого момента он прежде всего читал те книги, которые знал и любил, романтические крестьянские повести, тогда как в ведущих литературных кругах давно укрепилось мнение о необходимости развития реалистического направления.

Более трети оставшихся денег Гамсун потратил на приобретение книг. Чтение их повергло его в ужас. Двадцатилетний Гамсун осознал, что ему следует решительно переработать свои произведения: сборник «Звон мечей», «Фриду» и еще одну историю о бедном парне, который ухаживал за дочерью богача, прежде чем он представит их в Копенгагене издателю Ибсена Хегелю[12].

И он уединился в Эстезе, маленьком местечке на берегу Хардангер-фьорда.

Он стал размышлять о своей речи, о том, на каком языке он говорит. Ни диалект горной страны его родителей, ни говор полуострова Хамарёй никак не устраивали его ни в литературном, ни в социальном плане. Его устная и письменная речь должны стать единым целым.

Кнут Гамсун стал серьезно задумываться над тем, какое впечатление он производит на людей, старался выглядеть загадочным.

В пансионе, где он поселился, часто собиралась свободомыслящая, политически ангажированная молодежь, и Гамсун начал так самоуверенно просвещать других, что многие почувствовали себя задетыми. Им и в голову не могло прийти, что он просто приобрел и изучил двухтомную биографию лорда Байрона, написанную немцем Карлом Эльзе.

Когда он оставался наедине с самим собой, его, несомненно, посещали мрачные мысли. Достаточно ли он преуспел к настоящему времени? В это время Гамсун приобрел дурную привычку, которая будет сопровождать его в течение долгих лет: как только появлялись деньги, он начинал их транжирить. По прошествии трех месяцев он истратил большую часть денег, полученных в долг. И теперь, находясь в отчаянном положении, он набрался нахальства и попросил своего мецената Цаля одолжить ему сверх того еще четыреста крон. И это в те времена, когда для рабочего дневной заработок в крону считался хорошим. Невероятно, но деньги он получил.

В преувеличенных выражениях Гамсун поблагодарил Цаля и пообещал ему, что когда-нибудь, когда он прославится, он не забудет прославить и имя Цаля, которому он обязан[13].


Накануне Рождества 1879 года он оказался в центре Копенгагена, где располагался торговый отдел «Гюльдендаля», и решил поселиться неподалеку. На следующий день ранним утром, надев свой лучший костюм, Гамсун отправился с рукописью к издателю[14].

Придя туда, он заявил о своем желании поговорить непосредственно с самим Фредериком Вильгельмом Хегелем, и его провели в приемную. Издатель еще не пришел. Приемная была разделена на две части стойкой с откидной доской. Рядом с ним стоял какой-то датчанин, он препирался с сотрудником из-за своей рукописи. Через девять лет Гамсун познакомится с ним. Этим человеком оказался Герман Банг{4}.

Наконец появился Хегель. Человек лет шестидесяти, похожий на священника. Началась беседа. Хегель был приветлив, но не поднял конторский барьер и не пригласил посетителя, проделавшего столь долгий путь, пройти в свой кабинет. Гамсуна попросили зайти на следующий день.


Однако напрасно на следующее утро он ждал встречи с Хегелем. В конце концов Кнут поведал о своем деле конторскому служащему, и тот вынес ему сверток. На вопрос, что это значит, служащий объяснил, что рукопись отвергнута.

Гамсун открыл сверток.

Ни единого слова от редактора. Этого всемогущего издателя даже невозможно увидеть. Произошло это или перед самым Рождеством 1879 года, или через несколько дней после него.

Двадцатилетний юноша, Гамсун вышел навстречу жизни в большом городе. В питейном заведении «Преисподняя» он дважды выпил на брудершафт с хозяйкой, изображая из себя прожигателя жизни.

В Копенгагене у него не было ни единой знакомой души.

Он был максимально далек от литературной жизни, никогда не был знаком ни с одним писателем, и лишь недавно познакомился с людьми, которые говорили о литературе, читали книги, как классиков, так и современных писателей. Ему-то лишь иногда случалось читать книжные рецензии в газетах, он ни разу не был на литературной лекции или в театре. В Бергене он впервые в жизни посетил настоящий книжный магазин.

Его знания о литературе оставляли желать лучшего. Конечно же, Гамсун читал книги ради удовольствия, а позднее ради обретения знаний, но он безнадежно отставал от тех, кто предлагал свои рукописи. У многих за спиной было по крайней мере среднее образование и солидный читательский багаж, некоторые из них писали в газетах, как, например, Герман Банг, которого Гамсун встретил в приемной у Хегеля. В том году датчанин опубликовал сборник «Реализм и реалисты». В его статьях обсуждались проблемы смены литературных поколений, полемика в ученой среде Копенгагенского университета в связи с назначением радикала Георга Брандеса доцентом, а также представители нового поколения писателей, такие как Золя и Бальзак, которые отстаивали реалистические принципы в литературе и творчестве в целом.

Двадцатилетний юноша из Нурланна предстал пред светлые очи издателя Ибсена с рукописью, текст которой пестрел стереотипами, заимствованными из романтических крестьянских повестей его кумира и соотечественника Бьёрнстьерне Бьёрнсона. Но они были написаны двадцать лет назад, и совершенно очевидно, что с реалистическими произведениями Гамсун еще не соприкасался.

В это время Ибсен написал новую пьесу «Кукольный дом», которая уже шла в Королевском театре. Конфликт между супругами Норой и Хельмером происходил в той среде, о которой молодой Гамсун не имел ни малейшего представления. С широко раскрытыми глазами бродил он по театральному фойе, наблюдая за принадлежащими к классу буржуазии мужчинами и женщинами, которые вели себя так свободно и независимо.

Вероятно, в это время он спрашивал себя, а мог ли бы и он стать частью этой жизни. Его социальные амбиции были гораздо ниже уровня его литературных притязаний. Он попытался связаться и с другими издателями в Копенгагене, а также и с одним норвежским поэтом, представителем национального романтизма. Те, кто снизошел до ответа, объясняли, что написанное им укладывается в рамки того жанра, который уже безвозвратно принадлежит прошлому. Многое указывает на то, что он не верил подобным отзывам. Что касается профинансировавшего его поездку Цаля, то Гамсун объяснил ему сложившуюся ситуацию следующим образом: Хегель из «Гюльдендаля» отверг рукопись «Фриды», потому что ее автор следует здесь традиции Бьёрнстьерне Бьёрнсона, которого ненавидят его датские собратья по перу[15].


Он решил обратиться к Бьёрнсону, своему кумиру, который, как ему казалось, вполне мог помочь юному дарованию.

Бьёрнсон и Ибсен соперничали между собой, борясь за место самого великого писателя Норвегии. В сфере общественной жизни положение Бьёрнсона было уникальным, он постоянно высказывался по всем значительным поводам и оставался абсолютно непререкаемым авторитетом. Бьёрнсон активно участвовал в международных дискуссиях и часто бывал в других странах: Германии, Франции, Италии… Что касается Ибсена, то он вообще не приезжал в Норвегию с тех пор, как с горечью в сердце покинул ее в 1864 году.

Отвергнутый издателями Гамсун решил посетить Бьёрнсона, который купил себе прекрасную усадьбу неподалеку от Лиллехаммера. Это было в начале 1880 года.

Кнут передал рукопись Бьёрнсону, и тот предложил зайти за ней через день-другой. При этом Бьёрнсон неожиданно, прямо на месте, принялся листать рукопись, а потом быстро и аккуратно сложил странички в пачку и вернул ее автору, дав понять, что, по его мнению, рукопись не представляет интереса[16].

Бьёрнсон посоветовал Гамсуну вместо литературного творчества стать актером и снабдил его рекомендательным письмом к одному из известных артистов. Тот дал ему контрамарку. Таким образом Гамсун начал свое знакомство с театром, той сферой искусства, которую, по собственному признанию, он так мало знал. И тем не менее у него сразу же сформировались свои собственные, весьма резкие, суждения об Ибсене и других драматургах. Потребность к самовыражению была велика, но тщетно пытался он напечататься в газетах и журналах.


В первые месяцы своего пребывания в Кристиании Гамсун был вынужден одну за другой отдавать в заклад принадлежащие ему вещи: часы, зимнее пальто. И книги, в первую очередь книги, их у него было более ста. Он часто присутствовал на аукционах — если его вещи попадали в хорошие руки, для него это было не так мучительно[17].

И снова он решился обратиться за помощью к Бьёрнсону, на этот раз послав ему письмо. Он просил его помочь найти работу, которая могла бы обеспечить ему хлеб насущный[18]. Видимо, письмо произвело впечатление, так как весьма занятый Бьёрнсон взял на себя лишние хлопоты, чтобы помочь Гамсуну, и обратился к Улафу Скавлану, профессору литературы университета Осло. Профессор прочитал присланную ему лирику и прозу, и наконец-то впервые с того момента, как Гамсун покинул родные края, он получил положительный отклик на свое творчество. Профессор дал письменный отзыв, из которого следовало, что «автор незрелый, но подает большие надежды». Улаф Скавлан просил друзей и знакомых помочь юноше улучшить образование, может быть, путем частных уроков, чтобы потом получить аттестат средней школы[19]. Одним из тех, кто откликнулся на призыв профессора, был аптекарь Харальд Таулов, который стал давать новоявленному поэту конторскую работу. Гамсун также стал бывать в доме аптекаря, общаться с членами его семьи и представителями буржуазных кругов Кристиании. В этом разнородном кругу, состоявшем из торговцев, предпринимателей, чиновников, преподавателей, ученых, обер-офицеров, всех тех, кто и составлял высший слой буржуазии в тогдашней норвежской столице, которая все еще оставалась небольшим городом, становилось все больше и больше тех, кто считал Кнута Гамсуна значительной личностью среди молодых неимущих интеллектуалов, которые заслуживали материальной поддержки.

Они быстро обнаружили, что он необразован, что было, правда, неудивительно. Его резкие суждения вызывали раздражение даже у самых терпеливых. Женщины считали, что он обладает грубым шармом, и он вел себя так, как будто бы не понимал, что ни для кого не является подходящей партией.

Менее чем за год он растратил сумму, равную восьмилетнему жалованью помощника ленсмана. Кредиторы у него были всюду — от Будё на севере до Кристиании и Копенгагена на юге. Слухи о его мотовстве приводили к тому, что все больше и больше дверей закрывалось перед ним.


Многие в Нурланне предостерегали его от соблазнов городской жизни.

Он вырос в сельском сообществе, где стоящие и наверху, и внизу общественной лестницы постоянно общались между собой, где землевладелец и арендатор, безземельный батрак и тот, кто находился на содержании прихода, все едят за одним столом, все они взаимосвязаны и взаимозависимы, потому что так или иначе причастны к одному общему делу — вместе возделывают землю.

Теперь, в своей городской гавани, он встретился с гораздо более жестоким образом жизни, прежде всего потому, что здесь можно стремительно возвыситься и так же быстро упасть. Он пытался обращаться к издателю Ибсена и другим, предлагая им лучшее из написанного. Они вели себя доброжелательно, но рукописи отвергали. Ведь в своих произведениях он изображал тот мир, который был неведом и совершенно непонятен и датским, и норвежским издателям: жизнь крестьянского сообщества на самом севере, за полярным кругом. Несомненно, Гамсун начал понимать, что не может продолжать сочинять в прежнем духе. Он должен писать в современном стиле, писать для тех, кто живет в городе. Те, кто издавал и покупал книги, конечно же, хотят читать о самих себе.

Он посещал театры, так же как и дешевые кабаки, чтобы потом возвращаться в свое убогое жилище, где он был вынужден затыкать уши шариками, скатанными из обрывков газет, чтобы не слышать проявлений грубой жизни вокруг. Он жил и работал в тесной каморке. Однажды он решился описать эту свою двойную жизнь.

Он показал написанное жене аптекаря Нине Таулов. Она была начитанной женщиной, дружила с Бьёрнсоном и другими писателями. Он надеялся, что она оценит его литературный дар.

Позднее она сетовала Бьёрнсону: «Я попыталась было углубиться в его сочинения, но почувствовала себя абсолютно обескураженной, я обнаружила в этих рукописях лишь напыщенность и невразумительность»[20]. Бьёрнсон тоже не верил в Гамсуна.


Но его переживания и впечатления не пропали даром, через десять лет они принесли свои плоды, оказавшись бесценным материалом для творчества писателя, найдя свое воплощение в романе «Голод».

А жена аптекаря так и не поняла, сколь фундаментально она заблуждалась в своих суждениях.

В то время как происходила не очень лестная для молодого Гамсуна переписка между женой аптекаря и Бьёрнсоном, несчастный автор попытался свести знакомство с еще одним представителем столичной буржуазии — директором дорожного строительства. Это знакомство не принесло Гамсуну ожидаемого места конторщика. Директор направил сомнительного сочинителя туда, где, как он полагал, тому и надлежит находиться: определил рыть землю.

Кнуту Гамсуну ничего не оставалось, как с благодарностью принять такое предложение и начать работу на строительстве дороги в районе северной части озера Мьёса, самого большого озера в Норвегии. Он прибыл туда в мае 1880 года.

С первого дня он стал там примечательной личностью.

На него невозможно было не обратить внимание. На всеобщем фоне он резко выделялся своими золотистыми волосами, которые почти доставали до плеч; у него не было, как у других, рабочей одежды, вместо нее Кнут носил старый, залатанный костюм, явно принадлежавший кому-то из обеспеченного сословия, говорил он языком культурного человека, вплетая, правда, в свою речь гудбрандсдальские и нурланнские словечки.

Через короткое время он продвинулся до должности табельщика, распределяющего работу. Теперь он стоял на горе вырытой земли с бумагой и карандашом. Умение хорошо писать дало ему возможность подняться по социальной лестнице, но, увы, не изменило его экономического положения. Он оказался на мели, без денежных средств и потенциальных кредиторов. Чтобы не замерзнуть, он надевал все имеющиеся у него четыре рубашки и прокладывал между ними газеты. Не лучше было с едой и кровом[21].


В начале нового, 1881 года состоятельные люди вновь открыли перед ним свои двери.

Однажды он шел к себе домой, и рядом с ним остановился экипаж — какой-то элегантный, хорошо одетый господин предложил Гамсуну сесть рядом с ним. Это был управляющий спичечной фабрикой — он, как и все, был наслышан о некоем литераторе в сильно поношенной, но дорогой одежде, работавшем на строительстве дороги.

За время недолгой беседы по дороге управляющий был настолько очарован личностью Гамсуна, что тут же пригласил его к себе домой. Приверженец прекрасного в четырех надетых одна на другую рубашках с прокладками из газет, в рединготе{5} почти до пят, помылся и получил приличную одежду. Благодаря этой случайной встрече он проделал путь из весьма скромного жилища рабочего до богатого дома управляющего. Это дало ему и работу настоящего конторского служащего. Считая тачки с гравием днем и вращаясь в более высоких кругах в свободное от работы время, он постепенно пришел к важному решению. Только бы удалось достать для этого денег.

Он решил отправиться в Америку.

В Америку

В январе 1882 года Гамсун находился на пути в Гамбург — он был в числе тех 28 000 человек, которые ехали в Америку только в этом году. Судьба дала ему возможность испытать прославленную щедрость немцев по отношению к норвежским деятелям культуры.

Один знакомый снабдил Гамсуна рекомендательным письмом в одно из немецких пароходств. Кнут навсегда запомнил хороший прием, оказанный ему директором компании, и много лет спустя вспоминал: «Директор встретил меня весьма доброжелательно. Я рассказал ему, что я молодой, неизвестный пока поэт, что я хочу отправиться в Америку, чтобы достигнуть чего-то, и что там у меня есть родственники. Я спросил, не мог бы он как-то помочь мне с дешевым билетом через океан… Я никогда не забуду этого человека. Он сидел напротив, пристально рассматривая меня. Потом спросил: „А где живет ваша родня в Америке?“ „В Эльрое“, — ответил я. „Я дам вам бесплатный билет отсюда до Америки и, кроме того, билет на поезд до Эльроя“, — сказал он в конце разговора. <…> Я неважно владел английским, но понял, что он делает это только из-за того, что я — молодой норвежский поэт».[22]


В среду, первого февраля 1882 года, страдая от последствий морской болезни, Гамсун сделал первые неуверенные шаги по американской земле. В Нью-Йорке он сел на поезд и поехал в глубь огромной страны.

Оказавшись в Чикаго, он хвастается в своих письмах, как бывалый путешественник, как будто он уже успел повидать весь белый свет с тех пор, как покинул Норвегию. Он тут же нашел редакцию газеты, издаваемой переселенцами из Скандинавии, и предложил для печати несколько своих стихов[23]. Редактор обещал опубликовать большинство из них.

Уже с большим чувством уверенности в себе встретился Гамсун с одним американским профессором норвежского происхождения, который, как он надеялся, мог бы стать его наставником, — но встреча оказалась не очень удачной, и вскоре их отношения вовсе разладились.

Бросив беглый взгляд на принесенные самоуверенным литератором рукописи, профессор объявил: пропасть между амбициями и способностями просто-таки непреодолима.


Встреча с братом, который жил в Америке уже пятнадцать лет, лишила Кнута многих иллюзий. Портновские дела у брата явно шли неважно. Он ездил по округе, держа феле{6} в одной руке, а в другой — смычок, из внутреннего кармана у него постоянно выглядывала бутылка спиртного. Шил он все более и более неряшливо. Жена и дети должны были сами заботиться о себе. Позднее это станет темой, к которой Гамсун постоянно возвращается в своих романах: как меняется образ жизни тех сельских жителей, кто эмигрировал или перебрался в большой город. Тех, кто пытался забыть о своем крестьянском происхождении и войти в иную, городскую среду, но не найдя там себя и уже не имея ни сил, ни желания, ни возможностей вернуться обратно, оставался вечно несчастным.

Гамсун стал работать на ферме, но постоянно тосковал по дому. Он жаловался, что здешние англосаксонские женщины не обращают на него никакого внимания. Положение улучшилось, когда он стал работать у выходца из Германии. Хозяйство было ухоженным, а супруга фермера проявила по отношению к Гамсуну ту заботу, в которой он так отчаянно нуждался[24].

Вскоре он осел в маленьком городке Эльрое. Здесь он через какое-то время сблизился с крупным местным дельцом, который владел банком и руководил почтовой службой. Гамсун стал продавцом в его магазине, начал носить до блеска начищенные ботинки. Какое-то время он воздыхал о двадцатитрехлетней дочери одного норвежского эмигранта. Но как только она стала проявлять к нему интерес, на него как будто что-то нашло, и он повел себя странно. Ему нравилось, когда женщины показывали ему свое расположение, но ни одной из них он не позволил бы захватить все его помыслы и речи, которые принадлежали только ему.


Гамсун стал читать лекции, и первая лекция, которую он прочел в одно из воскресений в ноябре 1882 года в помещении одной из школ Эльроя, была посвящена Бьёрнстьерне Бьёрнсону. Двадцатитрехлетний юноша выступил с одобрением творческой и политической деятельности Бьёрнсона, но посетовал на то, что назвал его несчастьем, — неверие. Неверие в рай, ад и Божественную милость[25].

Гамсун прочел несколько лекций в разных эмигрантских сообществах. Он все меньше и меньше критиковал свободомыслие, и в конце концов местный пастор стал отговаривать прихожан от посещения его лекций.

Это, конечно же, не способствовало успеху лекторской деятельности Гамсуна.

Средства к существованию он зарабатывал, служа в дневное время продавцом в магазине. Вечерами он старался сосредоточиться на своем творчестве, насколько это было возможно, в маленькой чердачной каморке, которую он делил с товарищем-американцем. Если слова не приходили, он начинал рисовать, если не было бумаги, он рисовал на стенах и потолке.

На одной из стен комнаты он прикрепил листок бумаги со своим профилем и следующим девизом: «Моя жизнь — это неустанный полет через многие земли. Моя религия — безудержное поклонение природе. Мой мир — эстетическая литература»[26].


Однажды поздно вечером товарищ Гамсуна вошел в комнату и увидел его спящим, рядом с кроватью на стуле стояла зажженная лампа. Здесь же лежали сигара, нож и записка:

«Закури сигару и вонзи нож в мое сердце. Сделай это быстро, решительно, как выражение дружеских чувств, если действительно питаешь их ко мне.

P. S. Эта записка послужит тебе оправданием в суде»[27].

Сосед Гамсуна по комнате не раз недоумевал, на самом ли деле Кнут хотел смерти или просто шутил, ведь тот неоднократно обращался к нему с подобной просьбой, по-разному формулируя ее.

Кнут Гамсун, конечно же, не собирался покончить с собой. Он был движим неким религиозным бунтом, в котором вызов силам неба, а порой и ангелу смерти был непременным кощунственным элементом. Он уже давно отказался от жестокого карающего ветхозаветного Бога, перед которым его заставлял склониться дядя. А теперь пришел также черед сомнений в милосердии Бога Нового Завета, в милосердии Иисуса Христа, обращаться к которому в молитвах учила его мать. Своими религиозными сомнениями он делился с другим норвежцем, близким ему по взглядам Свеном Тверосом{7}, которому написал 29 февраля 1884 года: «Должен сказать тебе, что давно сомневаюсь в истинности всего ветхозаветного христианства»[28]. При этом Гамсун не сообщил ему, что два дня назад с благодарностью принял предложение приехавшего из Норвегии школьного учителя, писателя и друга Бьёрнсона, а ныне священника Кристофера Янсона{8} — стать его помощником и секретарем в унитаристской церкви, где последний служил.

Янсон увидел в судьбе молодого соотечественника, поселившегося у него на Николетт-авеню в Миннеаполисе, в доме № 2419, много общего со своей. В этом с ним была согласна и жена Кристофера, Друде.

Гамсун прожил в доме супругов Янсон несколько лет. Друде являлась его квартирной хозяйкой, а хозяин дома — работодателем. Друде была страстной натурой. Когда они с Кнутом оказывались наедине, она ясно показывала ему, что полна неудовлетворенных желаний.

Янсон часто бывал в разъездах. В его отсутствие Кнут и Друде подолгу беседовали и все больше открывались друг другу[29].


Янсон и его помощник прекрасно ладили между собой. Гамсун помогал вести переписку, а также в организации богослужений, читал лекции, немного переводил. Его познания в грамматике английского языка оставляли желать лучшего, а словарный запас был весьма скромным, так что из-под его пера выходили иногда чудовищные фразы.

Дни напролет он проводил в библиотеке Янсона. Домашние часто видели его там и удивлялись его особому методу изучения книг. Редко можно было видеть его сидящим и внимательно читающим книгу. Вместо этого он мог часами стоять у книжных полок, доставая книгу за книгой и бегло просматривая. Когда Янсон и другие спрашивали его, нет ли у него желания более глубоко изучить текст, то он объяснял, что обладает особым даром немедленно схватывать содержание книги и проникать в замысел писателя.

Для писателя-священника Янсона главным в книгах было идеалистическое, возвышенное содержание, а для Гамсуна, который искал в книгах знания, расширения своих горизонтов, — совсем иное. И он как никто другой был способен воспринимать их эмоциональное содержание.

Его понимала Друде Янсон.

Она тоже работала одновременно над несколькими рукописями, при этом, как и он, ставя перед собой задачу передать эмоциональные состояния. Они так сблизились, что читали рукописи друг друга. Написанное Гамсуном произвело на нее неизгладимое впечатление: красочность описаний, чувство прекрасного — такого, по ее словам, она ни у кого не встречала. В то же время она советовала ему повременить и не публиковать книгу, пока она не будет целиком закончена. Он последовал ее совету. Еще никогда в своей жизни он не встречал женщины, подобной Друде Янсон.


Дом на Николетт-авеню часто бывал полон гостей. В его комнатах играли на музыкальных инструментах, велись беседы, дискуссии. Новичок сразу же обрел здесь подобающее ему место и стал центром всеобщего внимания.

Сам он жил весьма насыщенной жизнью. В течение целого дня — секретарь и помощник священника. Лектор. Душа компании, пользующийся все большей и большей популярностью. Много общается с Друде. Пишет по ночам. Начинает страдать от постоянных простуд, его мучает кашель, часто бросает в жар…

Однажды, июньским вечером 1884 года, Гамсун вел аукцион на благотворительном базаре, во время которого он буквально корчился в приступах кашля. Кашель надрывал ему грудь. На носовом платке была видна кровь.

Друде Янсон настояла на том, чтобы его осмотрел врач. Когда, поправляя постельное белье, она наклонялась над ним, он ощущал ее женский запах, видел ее шею. Ее налитые груди касались его, ее взгляд сводил с ума… Он лежал под одеялом почти обнаженный и чувствовал сильное возбуждение[30].

В свои двадцать четыре года он еще не испытал близости с женщиной. Мысль о том, что он умрет девственником, не давала ему покоя.

В городе был публичный дом, но Гамсун держался подальше от его обитательниц — у него не было ни желания, ни средств на продажную любовь. От разврата его удерживал также страх перед сифилисом. Теперь необходимости сдерживаться уже не было — ради чего?

Ему хотелось пойти в бордель, кричать от восторга, испустить дух во время любовного акта!

Кнут доверил свое последнее желание Друде. Она сказала, что понимает его. Ему удалось через посредника продать свои часы. Для поездки в бордель было необходимо заказать экипаж, так как Гамсун был слишком слаб, чтобы дойти туда. Но в назначенное утро экипажа он так и не дождался. К нему в комнату вошла Друде и сообщила, что отпустила экипаж…

Наступил вечер, а потом и ночь. Тридцатисемилетняя Друде, мать шестерых детей, все это время ухаживала за ним. В то утро, согласно письму Гамсуна его другу Эрику Скраму, написанному четырьмя годами позднее, у него появилась возможность совершить грехопадение. Предложение было получено абсолютно недвусмысленное.

Но он не захотел. «Если бы она не сама предложила себя, а я бы умолял ее об этом, то сложно было бы ручаться за то, что могло произойти», — доверительно поведал он товарищу.

Был Иванов день, и Гамсун попросил Друде Янсон раздвинуть шторы, зажечь лампы, много ламп. Она сказала, что совершенно не понимает его, и спросила, не сошел ли он с ума. Он сказал ей, что любит свет…

«Однажды ночью я поджег гардины», — признался Гамсун своему товарищу Эрику Скраму.

Творчество ценой жизни

В конце июля 1884 года Гамсун возвращается в Норвегию через Нью-Йорк, Белфаст, Ливерпуль и Гуль. Добрая душа Кристофер Янсон приложил все усилия для того, чтобы собрать необходимую сумму денег на это длинное путешествие. Гамсуну исполнилось двадцать пять лет. Если ему суждено вскоре умереть, то лучше уж умереть, занимаясь творчеством у себя на родине.

В Кристиании его обследовали. Известный врач не сомневался, что он вполне может пережить зиму, а вот весна как раз может стать роковой. Доктор советовал пациенту воздерживаться от работы, избегать физических и интеллектуальных нагрузок, хорошо питаться, глубоко вдыхать сухой воздух, много отдыхать. Врач порекомендовал несколько хороших санаториев, где многим удавалось успешно избавляться от легочных хворей.

Но у Гамсуна не было средств. А некоторые из этих санаториев находились в Вальдресе, неподалеку от тех гористых мест, где он родился. И он решил отправиться именно туда.

Правда, отдыхать ему не придется, ему необходимо работать, иначе не на что будет жить и он умрет от голода или от холода.

Если же он будет усердно работать, то, возможно, ему удастся скопить достаточно крон, чтобы встретить опасную весну подготовленным, — тогда, по крайней мере, он сможет позволить себе хоть немного отдохнуть.

В столице он обошел редакции многих газет и журналов, — на этот раз редакторы некоторых из них хоть что-то слышали о нем, в противоположность тому времени, когда он вернулся из Америки в 1880 году и пробыл в Кристиании часть зимы и весну. Интерес они проявляли главным образом к его статьям, касающимся пребывания в Америке, а не к стихам и новеллам.


Поселившись в Вальдресе у одной вдовы, Гамсун самозабвенно погрузился в творчество, тратя на это все свои силы, полностью и без остатка, вполне отдавая себе отчет, что это может приблизить смерть. Врачи объяснили ему, что если туберкулез перейдет в закрытую форму, то он сможет выиграть месяцы и даже годы. Но всякий раз, когда он кашлял, становилось ясно, что открытая форма сохраняется. Он никак не мог избавиться от этого. Когда его охватывала волна вдохновения, он работал вплоть до того, что потом падал от изнеможения лицом на свои рукописи, совершенно измученный или, еще хуже того, весь в холодном поту, ознобе, корчился от приступов кашля.

Гамсун переработал тексты прочитанных им лекций и отредактировал свои американские записки. Кроме того, написал статьи о Сенеке, святом Павле, Кристофере Янсоне, особом ритме огромного города Нью-Йорка, об изобретателе сборника псалмов с электрическими буквами, который беспардонно его надул, о своих встречах с индейцем Косая Сажень, который явился на свет в результате того, что французский художник изнасиловал дочь великого вождя племени индейцев.

Больших усилий написание этих статей не требовало. За неделю он мог сотворить несколько подобных сочинений. Не дописав, он сгребал их в кучу, экономя время, и продолжал писать и писать дальше.


Он теперь был недоволен собой и своим творчеством. Стал весьма самокритичным после того, как пять лет назад написанное им вызвало насмешки в Копенгагене и Кристиании. Он отдавал себе отчет, что никогда не сможет догнать пишущую братию из буржуазных семейств, поскольку навсегда был лишен того, что было у них: он не сдавал экзаменов за среднюю школу, ему не довелось сидеть в университетских аудиториях, у него не было возможности для систематического чтения, он не мог черпать познания из домашних разговоров, с ранней юности посещать музеи, театры, концертные и оперные залы. Наверное, он никогда не сможет держаться так же независимо, как они, у него не будет печати благородства, которой они отмечены; у него нет той защищенности, которой обладают они от рождения.

Он пришел к выводу, что для того, чтобы превзойти их, он должен писать так, как еще никто на свете не писал до него.

Он мечтал, что создаст нечто великое, которое мгновенно, подобно вспышке молнии, вызовет всеобщее восхищение, что над ним засияют небеса, а он сам будет опьянен нарастающим торжеством, до тех пор, пока его гений не проявит себя в новом творении, а изумленная толпа не станет вопрошать: «Кто же это такой на самом деле?»


Он постоянно воображал всякие невероятные события, которые должны были случиться, если он выживет. Ведь он обладает поистине дьявольскими способностями, как он однажды поведал своему другу: «Для меня нет ничего непостижимого. То, что другие постигают с помощью каких-то теоретических подходов, все это я воспринимаю мгновенно, оно само как бы раскрывается передо мной. Именно эти вспышки озарения порой дают предчувствие того, что должно случиться»[31].

Гамсун корчился от приступов мучительного кашля, и ему все труднее и труднее было ощутить разницу между подлинными событиями и воображаемым миром. Он написал новеллу о смертельно больном человеке, который пытается убедить себя, сколь смехотворно цепляться за этот жалкий фарс, который именуется жизнью.

Когда редактор «Дагбладет» наконец перед самым Рождеством отдал в печать текст новеллы «Фрагмент одной жизни» и написал Гамсуну в письме, что он талантливый писатель, то это невероятно ободрило его[32]. Неужели он уже стоял на пороге признания? Может быть, теперь вся буржуазная публика: писатели, редакторы газет и журналов, а также и издатели — гадает, кто же скрывается за подписью «Неизвестный писатель»? Теперь уже не стоит прятаться в горной долине — скоро он будет знаменит. Ему следует показаться.

И он немедленно отправляется в Кристианию. Чтобы убедиться, что ничего не изменилось.

В жизни ему несколько раз доводилось проводить нерадостное Рождество, но это Рождество 1884 года было, пожалуй, самое горькое. Городской воздух был вреден для его легких, но у Кнута не было денег на обратный путь в горную долину. В конце концов ему пришлось униженно обращаться с просьбой о деньгах к тем, кто помог ему, когда он в прошлый раз был в столице.

Ему хотелось показать жене аптекаря Нине Таулов и другим представителям буржуазных кругов, на что способна талантливая творческая личность, несмотря на то что у него нет ни воспитания, ни образования, которыми обладают они.

Герою своей новеллы он дал прекрасный богатый родительский дом и заботливую мать. Именно такая мать и была у управляющего спичечной фабрикой и его брата, их мать настолько прониклась симпатией к этому необычному дорожному рабочему, что одолжила Кнуту денег на поездку в Америку.

Муки творчества, которые он испытывал, чтобы соединить реальность и беллетристику, были столь сильны, что во время написания новеллы он облегчил душу следующим признанием: «Ну вот… о, твоя мать! О боже, какой это человек! Если бы у меня была такая мать, Николай, тогда мои способности, утраченные в результате моего несчастливого воспитания, позволили бы мне сделать что-то значительное в жизни. Я не сомневаюсь в этом».

В это время в жизни Кнута Гамсуна появилась еще одна женщина, которая в чем-то заменила ему мать. Кари Фрюделунд, вдова, жительница Вальдреса, владела гостиницей и постоялым двором, где меняли лошадей.

Именно в ее доме двадцатипятилетний Гамсун много писал, отдавая все силы творчеству, пытаясь пережить ту весну, которая, по словам доктора, могла стать для него последней.

Гамсуну было приблизительно двадцать четыре с половиной года, когда с конца февраля — начала января 1884 года он начинает подписывать свои письма именем Кнут Гамсун.

Вырабатывая свой стиль, он преобразовывает язык, а заодно убирает из своей фамилии последнюю букву «д», чтобы стать уникальным, с именем, как ни у кого другого в целом мире. Постепенно страх смерти отпускает его, и он начинает писать так, как никто еще до него не писал, теперь он носит и новое имя.

Имя, которое не привязано к какому-то определенному географическому месту, как усадьба Гамсунд. Имя, которое будет заполнено лишь энергией его гения.

В течение осени 1885 года, отложив работу над статьями, он полностью погружается в работу над рукописью романа, который должен был решительно изменить его жизнь. Он отдавал роману все свои силы. Нервы были совсем расстроены, его мучает депрессия, его одолевают воспоминания детства и мрачные мысли о том, что он никто и никогда ничего не добьется. И вновь он раскрывает душу своему другу: «Ты говорил обо мне со своей матерью, какого мнения она обо мне? Боже, помоги мне! В какой среде я был рожден и какое воспитание я получил, все это не способствовало формированию душевной гармонии! Потому и совершает человек безумные поступки, а потом вынужден страстно раскаиваться. Но бывает, что уже поздно. Шаг за шагом я старался образовывать себя, я не шел по жизни, а всегда карабкался вверх. Поэтому постоянно оказывался в таком положении, что мне всегда было в чем раскаиваться. Теперь голова моя переполнена идеями, которые помогут сбыться моим мечтам, разрешат некоторые мои затруднения, но, кажется, сейчас убийственно поздно осуществлять эти идеи»[33].

Теперь он пишет не о крестьянской жизни, которую так хорошо знает, но о городской. Эту жизнь, не принадлежа к ней и не будучи ее частью, он описывает, исходя из своего прежнего опыта и сложившихся представлений. Он описывает коллизии этой жизни, исходя из своего противостояния ей, — вот как он пишет об этом своему другу: «Моя книга будет о представителях богемы, это будет трагическая история о том, как человек опускается на дно, и здесь для меня как автора важно возвыситься над материалом. Бывает, что в один какой-то день все ясно предстает передо мной, я чувствую в себе способности, дар выражения, слова так и устремляются ко мне, я чувствую сюжетный нерв, а на другой день меня охватывает уныние, потому что я не могу найти выразительные художественные средства. Кажется, что я работаю напрасно, работаю ценой своей жизни»[34].

Непризнанный гений

К весне 1885 года деньги у Гамсуна кончились. Кроме того, двадцатишестилетнего Гамсуна охватило беспокойство, к тому времени он уже пробыл в горной долине в общей сложности около года. То и дело по разным поводам он выступал перед жителями Вальдреса с лекциями, он рассказывал им о писателях, которых сам открыл для себя за последнюю пару лет: Бальзак, Флобер, Гюго и Золя, Бьёрнсон и Ибсен. Многие считали, что ему стоит отправиться в лекционное турне. Он подготовил новые лекции: об Александре Хьелланне{9} и о шведе Августе Стриндберге{10}.

Начало было многообещающим.

Первая лекция состоялась 8 мая 1886 года в помещении школы в маленьком селении в горной долине. Пришло много людей. Следующим местом был городок Йёвик на озере Мьёса, где пять лет назад Гамсун работал на строительстве дороги. Здесь пришло всего пять человек.

В других городках на берегах фьорда вблизи Кристиании ему удавалось собирать немногим больше слушателей, и потому он решил прекратить эту деятельность.

В самой Кристиании он решил на какое-то время спрятаться от всех.


В течение последующих восьми лет он сочинял бесконечное количество версий своего романа, который должен будет перевернуть его жизнь. Несмотря на неудачи, Гамсун не терял присущего ему чувства юмора, себя он описывал как «молодого гения, чье имя настолько неизвестно, что ни один редактор не способен даже правильно написать его, и услышав его, никто точно не может вспомнить, что читал что-либо подписанное им». Кое о чем умолчав, при этом кое-что добавив и чудовищно преувеличив — ведь он основательно изучил ораторскую технику Марка Твена, — он написал новеллу «Лекционное турне» о том, как ездил по разным городам с лекциями[35].

Теперь Гамсун был готов к решительному штурму литературного Олимпа. Ему не нужно больше скрываться за вымышленными персонажами или отражаться в них. Он разрабатывал такую писательскую технику, которая позволила бы ему воплотить в своем творчестве противоречивую, неврастеническую личность. Технику, характерная особенность которой состоит в том, что авторское «я» дробится и звучит в нескольких голосах, которые спорят между собой, и одновременно повествует, размышляет, наблюдает и комментирует происходящее.

Другой характерной чертой этой техники является многообразие настроений, импульсивность, резко сменяющие друг друга движения души. В голосе повествователя звучала ирония, и Бог свидетель, как он громко смеялся над состраданием к самому себе.

В первой половине лета 1886 года Гамсун ощущал воодушевление, казалось, что-то необыкновенное, въедающееся должно вот-вот вдруг открыться для всех. Увы, отклики были удручающими. Никто не распознал в двадцатисемилетнем рассказчике в новелле «Лекционное турне» «уже окончательно сформировавшегося» писателя, автора будущего прославленного романа «Голод».


Получив несколько отказов в публикации от газетчиков, он обратился к одному из уважаемых представителей младшего поколения, Арне Гарборгу. Коллега, который был на восемь лет старше Гамсуна, пообещал прочесть рассказ «Лекционное турне», но лишь спустя несколько дней. Гамсун, который находился на грани душевного кризиса, был просто сражен. Он не смог сдержать своего негодования и на следующий день вынужден был извиниться: «Уже в течение пяти лет мне постоянно говорят „приходите завтра“ — целых пять лет. Я так устал. Мне так надоело это „Приходите завтра“»[36]. Он доверительно признавался, что окрылен надеждой услышать вместо избитых фраз что-то новое, искреннее, что часто редакторская правка буквально убивает его, когда тот или иной редактор возвращает ему рукописи со своими замечаниями. В письме Гамсун приводил пример такой правки: один редактор увещевал его, что нельзя употреблять выражение «грязный ветер». Для того чтобы подчеркнуть, насколько для него важно услышать мнение старшего коллеги, он, можно сказать, кладет свою голову на плаху: «Я обращаюсь к Вам за окончательным приговором. Я жду его именно от Вас. Я осознаю, как рискованно заниматься деятельностью, к которой я испытываю подлинную страсть, но которая оборачивается лишь какой-то детской забавой. Если приговор Ваш будет таков, что более мне не следует писать, то я и не буду писать».

Гарборг выразил мнение, что манера письма в рассказе «Лекционное турне» заимствованная, весьма непривычная и что, скорее всего, Гамсун подражал Достоевскому или какому-то другому русскому писателю. Сначала это мнение вызвало у Гамсуна протест, потом обиду, а потом он понял, что это следует расценивать как комплимент и одобрение. Ведь Гарборг сравнивал его с прославленными русскими писателями, хотя на тот момент Гамсун еще не читал их.


Роман, над которым он работал все это время, никак не давался ему. Он слишком быстро уставал, ощущал какую-то опустошенность, слова не шли к нему, волна вдохновения отступила.

С наступлением лета, когда редакционные портфели опустели, «Дагбладет» наконец напечатала рассказ «Лекционное турне». Но той реакции, на которую Гамсун рассчитывал, не последовало. Никто не восклицал, что на литературном горизонте появился гениальный писатель. Те немногие, кто откликнулся на публикацию, сетовали на то, что он так неосторожно разоблачил себя.

В крестьянской среде возвышение или падение происходит постепенно, на это уходит целая жизнь или даже жизнь нескольких поколений. В городе такое может произойти в течение нескольких недель и даже дней. В третий раз, совершенно изможденный, Гамсун устремляется в норвежскую столицу.

И опять ничего. Он жаловался, что горожане его не оценили.

Теперь у него уже не было денег даже на то, чтобы платить за квартиру. Ему исполнилось двадцать семь лет, но у него не было никакой литературной репутации, жизнь была такой жестокой. Он совсем пал духом, но писать не бросил.

Гамсун был зарегистрирован в качестве бездомного, и ему были предоставлены для ночлега нары в камере одного полицейского участка.

Но, несмотря ни на что, он продолжал писать. Гамсун понял, что в Кристиании у него нет никаких перспектив.


19 августа 1886 года Гамсун стоял на борту «Гейзера», судна, отплывавшего в Америку. Взмокший от пота и обессилевший, смотрел он на родную норвежскую столицу, которая так ярко светилась всеми окнами и которая не желала признавать его.

Два с половиной года назад он уже отплывал в Америку с большими ожиданиями. Теперь он вновь ехал в Америку, расставшись с чем-то большим, нежели последняя буква в фамилии. У него уже не было никаких иллюзий относительно того, что кто-то из скандинавских эмигрантов или кто-то еще в Новом Свете ждет его сочинений. Но ведь и в Норвегии они были никому не нужны.


Он прибыл в Чикаго — на этот раз он не собирался ехать дальше, в глубь страны. Он решил, что заработает некоторую сумму, чтобы оплатить все свои долги, а потом, накопив денег, вернется в Норвегию. Кроме того, он был уверен, что в его багаже будет рукопись книги, которая перевернет его жизнь. «О да, мы еще встретимся. В действительности я не оставляю надежду закончить свою книгу», — поверял он свои мысли товарищу [9; 354][37].

Его не оставляли мысли о будущей книге и об отданных в заклад его книгах в Вальдресе, которые, как он опасался, дядя его товарища может распродать. Он непрестанно размышлял обо всем этом, перетаскивая шпалы, цемент и тяжелые ящики с болтами.

Трамвайная сеть в Чикаго постоянно расширялась. Гамсун работал, как вьючное животное, при сорокаградусной жаре за 1,75 доллара в день, мечтая, что сможет стать резервным кондуктором. Эту должность ему удалось занять позднее, чем он рассчитывал, сначала ему пришлось поработать на конке, которая тогда уже была устаревшим видом транспорта ультрасовременного Чикаго.

Пришли рождественские дни, он работал по ночам, было холодно, из-за недостатка одежды утеплялся газетами, прокладывая их слоями между рубашками, свитером и пиджаком. Лошади двигались достаточно медленно, так что он вполне успевал прочитать таблички с названиями улиц. Таким образом, он мог всегда точно выкрикивать названия остановок. Потом ради более высокой зарплаты он стал добиваться места кондуктора на маршруте в район «Коттедж», и его взяли. Этот маршрут был проложен в респектабельной части города, пассажирами здесь часто оказывались представители буржуазии, и конечно, здесь ходил самый новый и по последнему слову техники оснащенный трамвай. Его тянули не лошади, а электрическая энергия, которая шла по проложенному в земле кабелю.

Однако вскоре Гамсун потерял это место.

На этом маршруте надо было работать особенно тщательно. В обязанности кондуктора входило давать сдачу, знать названия всех улиц, громко выкрикивать остановки. Случалось, что в темноте или в тумане он ошибался и высаживал пассажиров слишком рано или слишком поздно. Ужасно трудно работать кондуктором, когда страдаешь близорукостью из-за того, что годами приходилось много читать при плохом освещении. И сосредоточиться порой ему бывало нелегко.

Небольшие скопленные им средства быстро закончились. Ему доводилось читать о некоронованном короле, властителе скотобоен Филиппе Арморе. Он решил посетить его контору. Вот как он это описывает: «Это было огромное убогое помещение, внешне походившее на сарай, в котором было полно конторских служащих. У входа стоял молодой человек, исполняющий обязанности вахтера, он взял мое письмо и направился с ним на середину комнаты, где на возвышении сидел какой-то человек и работал с бумагами. Это и был Армор. Я стоял, не смея поднять на него глаза, меня мучил стыд, я боялся получить недвусмысленный отказ. С быстротой молнии вахтер вернулся обратно, протягивая мне двадцать пять долларов. Я не успел опомниться и по-идиотски спросил: „Это мне?“ — „Да!“ — улыбнулся молодой человек. „Что он сказал?“ — спросил я. „Your letter was worth it“»{11} [9: 343][38].

На деньги, полученные им от некоронованного короля скотобоен, Гамсун купил себе билет на поезд до Миннеаполиса. Там он снова собирался начать поиски работы.

Вот как он рассказывает об этом в письме к Кристоферу Янсону: «В Миннеаполисе мы нанялись на строительство железной дороги. На рассвете нас высадили посреди бескрайних прерий. Здесь не было ничего, кроме стоящих неподалеку трех брезентовых палаток. Решив, что это не для нас, мы, взвалив вещи на спину, пешком отправились в сторону ближайшего поселка. Оттуда поездом до следующего села, где мы пытались получить работу на ферме. Безуспешно. Затем мы добрались до Фарго, где ночевали в оставленном на рельсах пустом вагоне. Поутру я брился, стоя на мосту, ведущем в Морхед, стараясь не замечать пристального насмешливого взгляда старой прачки, полощущей в реке белье. Мы покинули Фарго, не солоно хлебавши. Затем мы отправились в городок Касселтон в Дакоте, где пристанищем для нас вновь послужил брошенный вагон. Тем временем наступило четвертое июля. Мы вовсю веселились, распивая единственную бутылку пива и закусывая большой буханкой ржаного хлеба. Пятого июля мы снова двинулись в путь, пройдя 6 миль, нанялись на так называемую большую ферму, откуда, однако, нас выгнали уже через два дня за то, что мы должным образом ответили на грубость. И вновь на юг в Касселтон, снова 6 миль, но в обратном направлении, и, наконец найдя работу, мы находимся здесь и по сей день» [9: 355][39].

В течение трех месяцев он работал на гигантской ферме, которой владел городской акционер. Гамсун вырос в маленькой крестьянской усадьбе, ему доводилось наниматься на сезонные работы в такие же небольшие хозяйства, где наемные работники спасают своим трудом эти едва сводящие концы с концами хозяйства с их многочисленными семействами и где многие недоверчиво относятся к машинам. В Америке Гамсун увидел, как самостоятельный крестьянин, независимо ведущий свое хозяйство, вытесняется богатыми инвесторами, управляющими гигантскими фермами из своих кабинетов в Чикаго, Нью-Йорке и других больших городах. Сельскохозяйственный капитализм — разве такое возможно? Земледелие существует для того, чтобы поддерживать существование человека, а не заниматься акциями. Железные кони способны вспахать до двадцати двух борозд одновременно на площади в целую четверть гектара, способны намолотить столько зерна, сколько в Норвегии намолачивают за неделю. В прериях полно разных машин. С ними невозможно разговаривать, как с лошадьми, и они шаг за шагом все больше властвуют над землей.

Гигантские фермы с нанятыми акционерами-управляющими совершенно лишили отдельного работника личной ответственности. Вековая взаимосвязь между человеком и землей оказалась разорванной, все многообразие человеческих отношений свелось к переговорам о заработной плате, бездельники стали чувствовать себя как рыба в воде. Те, кто пытался сохранить прежние патриархальные отношения, оказались затоптанными. В конце концов он напишет о всех тех, кто работал вместе с ним, об Эвансе, который всегда ходил в шелковой рубашке, о Хантли, которому изменяла жена, о коке Полли, который подал на обед своему врагу его собственный палец, о себе самом как о сочинителе… [9: 405].

Туман рассеялся

Постепенно критические настроения Гамсуна по отношению к американскому обществу усиливались. Он оказался связанным с делом чикагских анархистов, которое осенью 1887 года достигло своего апогея. За месяц до того, как Гамсун начал свою неудачную трудовую деятельность в Чикаго, семь рабочих лидеров были приговорены к смертной казни. Это случилось после того, как по всей Америке прошли акции в защиту требований восьмичасового рабочего дня. Чикагская полиция расстреляла четырех демонстрантов, несколько человек было ранено. Во время другой акции протеста в месте сосредоточения стражей порядка взорвалась бомба, в результате чего погибло семеро полицейских, несколько было ранено. Когда полицейские машины въехали в толпу, много демонстрантов погибло. 11 ноября шесть анархистов были повешены.

В ту пятницу Гамсун, с черным бантом в петлице в знак скорби, оказался в числе многих участников акции протеста против действий властей. Гамсуновское восхищение демократией Соединенных Штатов, которое он выражал в своих статьях во время своего пребывания здесь три года назад, сменилось глубоким недоверием к царящим в США порядкам и тому, что он назвал «невыносимым деспотизмом свободы».


После наступления Рождества 1888 года Гамсун продолжал неустанно обличать тех, кого называл «демократическим сбродом Нового Света», особенно когда у него были заинтересованные слушатели. Оставаясь один, он любил бродить в окрестностях Миннеаполиса, постоянно приобретая книги, чаще всего старые издания, всемирно известных писателей. Он понял, насколько ему это необходимо, после того как прочел серию лекций о европейской литературе.

Впервые он начинает задумываться о необходимости приведения в систему своего, по сути, случайного чтения, знакомства с разными авторами в течение последних двенадцати лет. Много книг он берет в центральной городской библиотеке Миннеаполиса.

Именно в эти недели Гамсун укрепляется в мысли, что и сам способен писать. В своих одиннадцати лекциях он рассматривает писателей одного за другим: прежде всего французов — Бальзака, который, по его мнению, пишет совсем по-иному, нежели предшественники, Флобера, который является связующим звеном между Бальзаком и Золя. Последних он с невероятным апломбом прямо-таки разбирает по косточкам. Кроме того, не обходит стороной и своих прославленных соотечественников: Бьёрнстьерне Бьёрнсона, Юнаса Ли, Александра Хьелланна и Хенрика Ибсена.

Бьёрнстьерне Бьёрнсона он назвал знаменосцем идей, но моралистом. Юнас Ли — это, по его мнению, бытописатель, любитель описывать семейные отношения, никак не цезарь, но все же благородный рыцарь в литературном королевстве. Хьелланн зажат между этикой и эстетикой. Ибсена он называет вечно сомневающимся, одержимым тягой к загадкам. Что касается шведа Стриндберга, то его, по мнению Гамсуна, отличает мистическое проникновение в языковую стихию. Потом он прочел лекцию о литературной критике, заключительной стала лекция об импрессионизме, смысл которой сводился к тому, что творец должен быть психологом и создавать свои произведения субъективно, не имея заданной цели, и тогда они обретут подлинность.

Литератором он называл себя уже в течение многих лет. Сначала он просто ощущал себя таковым, а потом его так начало воспринимать окружение. Лекции предполагалось читать в довольно большом по размерам помещении, по сравнению с изначально намеченным, но потом для них нашелся еще больший зал. Один его друг, журналист, освещал его выступления в печати. Гамсун получал все большее и большее признание.

При этом многие слушатели его лекций замечали явное несоответствие между внешним видом оратора и его амбициозными эстетическими претензиями к подлинно художественной литературе: «Он был обут в грубые сапоги и толстые серые вязаные шерстяные носки, которые едва доходили до края узких коротких поношенных штанов. Наглухо застегнутая куртка так же была коротка и тесна, как и брюки. Он носил лорнет, на необычайно длинном и толстом темно-синем шнуре»[40].

В промежутке между чтением лекций друзья находили Кнута в довольно-таки плачевном состоянии. Страдая от голода и холода, он мог совершенно не понимать, что происходит вокруг, не осознавать времени суток, но одновременно торжествующе демонстрировать новые страницы романа, который, по его мнению, должен будет перевернуть его жизнь. Всем его друзьям постепенно стало очевидно, какие невероятные задачи он ставил перед собой. Одному знакомому Гамсун признался, что он в состоянии сказать миру что-то совершенно новое и совсем новыми литературными средствами. Работает он по ночам, и от непомерных нагрузок нервы совсем расшатаны: «Черт возьми <…> Тело мое такое сильное, мускулы — что плетеные канаты, так что кажется, я в состоянии сдвинуть гору, а нервы мои при этом нежные и тонкие, как нити паутины». Он считает, что благодаря этим нервам способен проделывать тонкую работу, забраковывая слова, «которые, Господи, спаси меня и помилуй, были, собственно говоря, подлинными находками, но я отверг их, будучи болезненно самокритичным»[41].

Он оставляет лишь те слова, которые до него еще никто не писал, до которых никто, кроме него, еще не додумался.


К весне 1888 года многое в нем самом для него прояснилось. Ведь в своих одиннадцати лекциях он ни словом не обмолвился о самом главном, ничего не рассказал о себе. Он не рассказал, как Бьёрнсон объяснял ему, что фразы должны быть короткие, как обрубленные. Стриндберг внушил ему мысль, что не следует изучать творчество других, нужно входить в литературу со своим пониманием жизни, что и будет вкладом в литературу. Марк Твен помог ему осознать, что стремление к безудержным преувеличениям, которое он принес с собой из Нурланна, делает его повествование не просто более живым и веселым, а еще и более правдивым. Так называемые богемные круги Кристиании, благодаря тому что он был для них чужаком, дали ему возможность более ярко раскрыть сущность свой жизни. Достоевский своим творчеством убедил его в том, что душевная неуравновешенность — главный инструмент писателя и может быть материалом для великого искусства.

И вот теперь Гамсун принял решение вернуться в родной ему скандинавский мир, вернуться вместе с рукописью романа, который, как он был уверен, что-то изменит в его жизни. Он простился с Америкой не без высокомерия: «Я знаю, что сейчас Кристофер Янсон пишет книгу, которая называется „Миннеаполисские мистерии“. Я эту книгу не читал, но если судить по названию, то я скорей проглочу зонтик, чем стану ее читать»[42].


В течение последних двенадцати лет он использовал каждую свободную минуту, чтобы сочинять. Для поддержания своего бренного существования он занимался разными делами и работами, но никогда не прекращал писать. Для одних художественных натур золотая жила их творчества постоянно доступна, и надо только все время не спеша разрабатывать ее. Другим же приходится добывать драгоценную руду из глубины, при помощи взрывов, которые они должны подготавливать сами. О, это долгая, мучительная работа, и она сопряжена с риском! Гамсун принадлежал именно к таким натурам — и прекрасно понимал это, 30 июня 1888 года стоя на палубе парохода «Тингвалла» и глядя, как портовые рабочие отдают швартовы.


Вот что он написал о своей будущей книге, над которой так упорно работал, Эдварду Брандесу: «Я мыслю и чувствую теперь в гораздо большей степени как европеец, нежели норвежец. Возможно, это неправильно, но моя жизнь оказалась полной таких многообразных перемен»[43].

Сначала корабль зашел в порт Кристиании. Гамсун не сошел здесь на берег. А если бы сошел? Нет никакой уверенности в том, что он получил бы признание. Ведь уже дважды косное культурное сообщество норвежской столицы вынуждало его к бегству, так же как это происходило и с другими норвежцами, такими как Хенрик Ибсен и Эдвард Мунк, которым пришлось уехать за границу, для того чтобы их имеющее общечеловеческое звучание творчество получило признание.

После трехнедельного плавания Гамсун покинул корабль, который привез его из Нового Света в Старый, в тот свет, который ему теперь предстояло завоевать. Он сошел на берег в Копенгагене.

«Я хочу изобразить тончайшие движения души…»

В Копенгагене был разгар лета. На календаре — 17 июля 1888 года.

Он отдал в заклад свое пальто, нанял комнатку в мансарде за пять крон в месяц в рабочем квартале Нёрребро и начал осуществлять свой грандиозный план литературного завоевания датской столицы. Надо было спешить, через три недели его пребывания в Копенгагене ему исполнилось уже двадцать девять лет. Именно с этого момента он начинает говорить всем, что ему на год меньше. Ведь большинство его знакомых, начинающих писателей, лет на десять моложе.


Для начала надо было войти в литературную среду Копенгагена, на этот раз в среду молодежную. Он знал, где искать ее представителей. У Янсона ему доводилось читать журнал «Ню Юрд», который начал выходить в этом году и который уже сумел привлечь к себе ряд молодых авторов. Кроме того, необходимо было искать контакты с маститыми влиятельными людьми из литературной элиты Копенгагена. Он прекрасно понимал, что такими людьми являются братья Брандесы, снискавшие себе репутацию литературных арбитров. Цикл лекций о Ницше сорокашестилетнего Георга вызвал бурную дискуссию. Его брат Эдвард, на пять лет младше, был писателем, политиком и редактором газеты «Политикен».

И наконец, нужно было найти редактора для опубликования рукописи, которую Гамсун в ближайшее время собирался закончить.


Когда однажды в августе двадцатиоднолетний Карл Беренс{12} вошел в холл издательства «Хауберг и Компания», выпускавшего «Ню Юрд», то заметил ожидавшего его молодого человека, который, как поведал ему секретарь, приходил в редакцию уже несколько раз. Редактор Беренс тут же предложил автору, ссылаясь на ограниченные средства издания, опубликовать его статью бесплатно либо за символическое вознаграждение. Но не тут-то было — норвежец, принесший для публикации статью о Кристофере Янсоне, оказался гораздо менее обеспеченным человеком, нежели другие авторы, представители буржуазии или сыновья крупных землевладельцев, с которыми Беренс привык иметь дело. В результате Гамсун получил достойный гонорар.

Статья соответствовала той задаче, которую ставил перед собой журнал: бунтарство. Янсон мог считаться человеком, который растратил свой художественный талант, пожертвовал своим даром ради просвещения народа, из-за чего стал писать простым, общедоступным языком, рассчитанным на широкую публику. Когда Гамсун рассказал, что жил в Америке у Янсона, то Беренс решил, что статья будет выглядеть эффектно, как эдиповское отцеубийство.

Изумленный сын консула{13} увидел, что этот норвежец с грубыми рабочими руками выдвигает требования новой, эстетической литературы: «Языку речи писателя должен быть доступен весь музыкальный регистр. Писатель всегда, постоянно и неизменно должен так избирать слова, чтобы они могли своими созвучиями ранить душу.

Слово должно становиться цветом, звуком, воздухом. Употребление слов должно быть эффективным. Слова не должны давать осечку, они должны достигать своей цели. Автор должен владеть словами, порой укрощать их, рассчитывая на силу неожиданного воздействия, ему должна быть ведома их тайная сила. <…> Слова обладают явной и скрытой внутренней силой, у них есть обертоны»[44].

Беренс тут же ввел многообещающего молодого писателя, новоприобретенного автора для своего журнала, в высокоинтеллектуальные литературные круги. Это были: Софус Клауссен, Юханнес Йоргенсен, Софус Микаэлис, Вигго Штюкенберг, Вальдемар Ведель{14}. Главной своей задачей они считали ниспровержение литературных и политических идолов предшествующего поколения.


Так Гамсун впервые оказался в высокоинтеллектуальной литературной среде: «…Как хорошо мне здесь, в этой стране! Поверь мне, вся здешняя атмосфера, то, как организована жизнь, находятся в глубочайшей гармонии с моим сознанием, с моей натурой! Я в Европе, и сам, благодарение Господу, Европеец! Здесь у человека есть время, чтобы жить, — да, здесь у человека есть время — есть возможность останавливаться перед витринами книжных магазинов и разглядывать выставленные книги, читать их названия, и этим занимаются не только книжные черви вроде меня…» — с радостью сообщал он знакомым в Миннеаполисе[45].

Этой осенью ему исполнилось двадцать девять лет, и он много читал, чтобы встать вровень со своими оппонентами в литературных дебатах. Беренс дал ему почитать историю литературы Георга Брандеса. Гамсун все более и более развивал свои творческие принципы: «Требование стилистической оригинальности и требование глубокого проникновения во внутреннюю суть персонажей».

Подобно своим литературным собратьям, в это время Гамсун стал увлекаться газетными и журнальными статьями, посвященными проблемам душевной жизни и нервам. В это время медицинская наука открыла неизвестную ранее область подсознательного, невротического и патологического. Во многих странах писатели и критики начали проявлять интерес к этой области знания. Нервные явления, душевная жизнь — все это поражало воображение Гамсуна. Он рано начал размышлять над дикими припадками, которыми страдала его мать. В последние годы он все больше и больше задумывался о нервных явлениях, присущих его родне и в чем-то ему самому. Его интересовало, проявится ли нервное заболевание у него самого, если он живет совсем другой жизнью? А его собственная нервная утонченность, может быть, признак избранности, признак того, что он более развитый индивид, нежели другие? И быть может, разум имеет меньшее значение в жизни, нежели подсознание и инстинкт? Герои Достоевского, с творчеством которого он познакомился в Америке, восстают против разума. А разве он сам не такой, как они?

Наиболее заметной фигурой среди тех, кто интересовался художественным творчеством в русле новых психологических открытий, был знакомый Гамсуна Вальдемар Вед ель. Этот двадцатитрехлетний молодой человек работал над диссертацией, посвященной золотому веку датской литературы, а как литературный критик опубликовал следующий манифест: «В прежние времена людьми двигали простые и понятные чувства, такие как любовь, ненависть, печаль, гнев, ликование, которые целиком охватывали их, как волны. А теперь, в наше время, в душевной жизни человека возобладали причудливые, прихотливые, бесконечно более богатые нюансами чувства и настроения. Новая литература должна отражать нервную жизнь индивида», — такое требование выдвинул Вед ель. «Субъективный настрой писателя является предпосылкой создания психологических произведений»[46].

Всесторонне образованный, сын датского чиновника, оправдавший надежды вундеркинд, и сын портного из Нурланна, с образованием в 252 школьных дня в народной школе, обняли друг друга в знак полного взаимопонимания.


Выдвигаемая литературными кругами, близкими журналу «Ню Юрд», концепция восприятия современной городской жизни стала таким же откровением для двадцатидевятилетнего Кнута Гамсуна, как и в свое время радикальная манера Бьёрнсона писать о крестьянах, поразившая его в восемнадцатилетнем возрасте. Эти первые месяцы пребывания в Копенгагене ему все время казалось, что он находится в некой зеркальной комнате. Что бы он ни читал, с кем бы он ни беседовал, его собственный взгляд со стороны неотрывно следил за ним как писательской индивидуальностью, познавал свое «я». И чем больше он познавал себя, тем больше использовал это знание в своем творчестве: «Я чувствую, что жажда творчества отчаянно, как птица в неволе, трепещет в моей груди», — с ликованием писал он своему другу, аптекарю Ингвару Лосу, в Миннеаполис. «Грядет новая весна, крепнут новые силы, начинается обновление, у каждого поколения бывает своя утренняя пора. И вот теперь пришел наш черед!» Опьяненный страстным желанием творчества, он мечтает проникнуть в самое сокровенное в человеческой психике — «мимозы мыслей, элементы чувств», прикоснуться к тончайшей душевной паутине[47].


Он решил отложить на время в сторону привезенную с собой рукопись. Встреча в Копенгагене с молодыми писателями и критиками, выдвигавшими требование глубокого описания душевной жизни человека, явилась едва ли не самым потрясающим впечатлением в его жизни. Вот почему, как он объяснял Лосу, он задумал создать принципиально новую книгу. «Я горю от нетерпения! Я не могу ждать, дьявол творчества не оставляет меня в покое! Время пришло! Скоро выйдет моя книга!» — кричал он через океан.

Он попробовал изображать людей, непохожих на него самого. Ему никогда не удавалось изображать их такими, как ему хотелось. Зачастую он сам мешал себе. С растущим интересом читал он или слушал обсуждение книг и статей, в которых распознавал свою собственную, присущую ему самому иррациональность и раздробленность сознания.

В том же письме он признавался Ингвару Лосу: «Будь я достаточно обеспечен, я бы немедленно просто-напросто сочинил роман согласно моей безумной теории о душевной раздробленности! К этому я стремлюсь. Моя книга! Моя книга! Книга об удивительных нюансах. Я хочу изобразить тончайшие движения души, способные уловить дыхание цветков мимозы, где каждое написанное слово в книге подобно взмаху ослепительных крыльев — слова как зеркальные отражения речи повествователя».


Эти восторженные порывы, как волны, разбивались о скалу его нищенского существования.

Нужда заставила его заложить саквояж, обклеенный многочисленными разноцветными наклейками, свидетельствами его путешествий по Норвегии и Америке. А ведь они были ему дороги, как преданные любимые зверьки. О боже, только бы ему начать, ведь у него хватало собственных изменчивых умонастроений, их хватило бы на целую психологическую библиотеку. Надо было только продолжить с того места, где он остановился.

Так он и поступил. Сел и написал свои знаменитые слова: «Это было в те дни, когда я бродил голодный по Кристиании, этому удивительному городу, который навсегда накладывает на человека свою печать…» [1; I: 43].[48]


В сентябре — октябре 1888 года, работая над романом «Голод» в мансарде на улице Санкт-Ханс в Копенгагене, он был одержим задором: будь он проклят, если не изобразит нечто совсем иное, нежели благополучная буржуазная реальность, тепличная атмосфера кукольного дома. Герой, от лица которого ведется повествование, написал статью в газету. «Тех десяти крон, к сожалению, хватило ненадолго; я уже не ел почти три дня и чувствовал слабость, мне трудно было даже водить карандашом по бумаге» [1; I: 83]. Герой кладет рядом с собой на уличную скамейку, на которой сидит, бумажный кулек, плотно заворачивает его и делает вид, что это кулек с монетками, а потом дурачит полицейского, вынуждая поднять его. «А я хохочу, хохочу как сумасшедший и хлопаю себя по колену. Но ни единого звука не вырывается у меня; мой смех безмолвен, он подобен затаенному рыданию…» [1; I: 84–85].

Вид полицейского вновь погружает его в печаль, которая заставляет героя осознать, что он еще жив. «У меня хорошая голова, второй такой не сыскать по всей стране, и пара кулаков, которые — боже избави! — могли бы стереть человека в порошок, и я гибну от голода в самом центре Кристиании! Разве это мыслимо? Я жил в свинарнике и надрывался с утра до ночи, как черный вол. От чтения у меня не стало глаз, мозг иссох от голода, — а что я получил взамен? Даже уличные девки ужасаются и кричат „господи“ при виде меня» [1; I: 109]. Со слезами на глазах он в отчаянии бился лбом о телеграфный столб, вонзая ногти в тыльную сторону своей ладони, кусал свой язык, свои ладони и отчаянно смеялся от боли.

«„Да, но что же мне делать“, — говорю я, наконец, самому себе. И несколько раз топаю ногой, повторяя:

— Что же делать?

Какой-то случайный прохожий говорит мне с улыбкой:

— Попросите, чтобы вас арестовали.

Я посмотрел ему вслед. Это был известный гинеколог по прозвищу Герцог. Даже он не понял моего состояния, а ведь мы были знакомы и здоровались за руку. Я присмирел. Попросить, чтобы меня арестовали? Да, он прав, я сошел с ума. Я чувствовал безумие в своей крови, чувствовал его искры в мозгу»[1; I: 110].


Да, представители психологической литературы — Поль Бурже{15} и братья Гонкур, Достоевский и другие русские писатели, швед Ула Ханссон{16} и датчанин Вальдемар Ведель умели воплощать задуманное. А кто иной, помимо Кнута Гамсуна, мог знать больше о неврастеничном характере современного человека? И кто, кроме него, сумел создать собственный своеобразный язык, чтобы изобразить подобный характер?

Создав рукопись того, что впоследствии станет известным как фрагмент из романа «Голод», он решил отнести рукопись Георгу Брандесу, но, пробродив в течение двух дней по окрестным улицам, так и не решился зайти к нему. На третий день у него окончательно созрело решение. Он обратился к его брату — Эдварду Брандесу, и тот обещал прочитать рукопись к следующему утру. По пути из редакции Гамсуна стали одолевать воспоминания о днях, проведенных в невыносимом ожидании решения судьбы его рукописи.

Тогда, в Копенгагене, девять лет тому назад, накануне Рождества Вильгельм Хегель не пришел на встречу с ним. А Эдвард Брандес, как и обещал, принял Гамсуна в своем редакционном кабинете на следующий день.

Триумф

«Вас ждет великое будущее!»[49] — заявил Эдвард Брандес Гамсуну, но, правда, тут же пустился в рассуждения о том, что сочинение Гамсуна под названием «Голод» — слишком длинное для того, чтобы быть напечатанным в двух номерах «Политикен», и одновременно слишком короткое, чтобы публиковать его в качестве романа с продолжением. А главное, что написанное Гамсуном произведение заслуживает совсем иной судьбы, нежели просто быть напечатанным частями в газете, где у него не так много шансов быть замеченным.

Брандес связался со своим собственным издателем, который был также и владельцем «Тильскуерена». Густав Филипсен мог наверняка опубликовать эту повесть. Кроме того, он мог дать Гамсуну аванс, чтобы этот многообещающий норвежец мог закончить книгу, в которой было бы еще три части, а издательство Филипсена могло бы выпустить ее в свет в следующем году. Издатель на сто процентов доверял Брандесу и обратился к рекомендованному ему норвежскому писателю по его весьма непрестижному адресу.

Появившись в редакционном кабинете Густава Филипсена на Хёйбрурплатс в октябре 1888 года, наш посетитель был вынужден разочаровать редактора «Тильскуерена». Дело в том, что Гамсун уже передал рукопись «Голода» своему другу Беренсу в «Ню Юрд». Несмотря на это, Филипсен отнесся к нему как к будущей знаменитости, у которой должны быть условия для продолжения работы. Сколько денег ему нужно? Сто, двести, триста крон или больше?

Директор уважаемого датского издательства сам предлагал ему аванс, даже не прочитав рукопись! Гамсун так растерялся, что стал было отказываться, но в конце концов пробормотал, что сумма в сто крон вполне устроила бы его.

Он расчувствовался, но постепенно пришел в себя и осмотрелся. Его взгляд задержался на лежавшей на столе книге, изданной на дорогой веленевой бумаге. И тут же он начал представлять себе, что какая-нибудь его книга будет издана так же роскошно, и тут же его мысли стали оформляться в слова: ах, если бы он только мог рассчитывать, что сочиненное им будет издано на веленевой бумаге! И размечтался. Ему представилась картина, что он сидит за столом в комнате, где пол застелен темно-зеленым ковром, настольная лампа с красным шелковым абажуром, вокруг него человек десять, он читает вслух свою книгу, напечатанную на прекрасной веленевой бумаге. Все сидят затаив дыхание, и он ощущает как, подобно цветкам мимозы, трепещут их души…[50]

Филипсен посоветовал Гамсуну в процессе сочинения думать о своих будущих читателях, чтобы текст мог заинтересовать многих. Кнут Гамсун возразил, что он не пишет для толпы.

Бывало, по четверо суток у Гамсуна во рту не было ни единой крошки. Кроме того, у него вошло в привычку постоянно жевать спички. Постепенно в его мансарде становилось зверски холодно, печки не было. Теплую одежду он заложил. Страшно докучало скудное освещение. Лишь крохотное оконце в потолке пропускало в его каморку дневной свет, с начала сентября свет пробивался все слабее и слабее. Голод, холод, тусклый свет, сам творческий процесс — все в высшей степени расшатывало его нервы.

А ведь он тем не менее совсем недавно заверил Филипсена, что ему нужно не более ста крон. Он заявил об этом в разговоре с копенгагенцем, обладателем очень тонких рук, с той же заносчивостью бедняка, как и герой «Голода»[51].

Редактор журнала «Ню Юрд» Беренс обещал подписать опубликованный фрагмент псевдонимом Неизвестный писатель. В тот же самый день, в начале ноября 1888 года, когда многие подписчики получили журнал, писательская чета — Амалия и Эрик Скрам — устроила домашнюю вечеринку в своей копенгагенской квартире по адресу Крогсгате, дом 1. Среди гостей были датский писатель Герман Банг и его норвежский коллега Гуннар Хейберг. После обеда было решено, что теперь настало время для духовной пищи, то есть чтения вслух. Один из присутствующих предложил почитать вслух «Ню Юрд», что-нибудь из того, что произвело на него сильное впечатление. А поскольку и хозяйка дома, и некоторые из гостей были норвежцы, а действие во фрагменте происходило в Кристиании, то естественно, что выбор пал на «Голод».

Драматург и театральный деятель Гуннар Хейберг откашлялся и начал читать[52].

Он читал более часа.

И всем стало совершенно очевидно: на ниве скандинавской словесности появился новый мастер. Потом тут же перед столом, за которым сидела Амалия Скрам, образовалась очередь, все хотели написать несколько слов автору, чтобы тот узнал об их впечатлениях.

Пусть автор написанного немедленно узнает об этом!

Но кто же это такой?


Супруги Амалия и Эрик Скрам, знакомые с Карлом Беренсом, настойчиво стали просить его, особенно Амалия, открыть им имя писателя. Скоро имя обнаружилось само собой, так как они получили в ответ письмо, в котором говорилось: «Я так счастлив, какая неожиданная радость! Кажется, наконец, блеснула надежда. Никакого признания. Ни малейшего намека на признание до сей поры, меня постоянно отвергали, мне двадцать восемь, и я едва известен; но при этом я никогда не терял ни упорства, ни страсти к сочинительству»[53]. Как видно из письма Гамсуна, он убавил себе год.

Менее чем через неделю Карл Беренс заказывает новый тираж. Вся тысяча экземпляров распродана! В центре культурной столицы Скандинавии всякий современный образованный человек должен был прочитать фрагмент романа «Голод». Подобного события не было уже много лет. И стиль произведения, и сюжет воспринимались как безжалостное саморазоблачение, все это и завораживало, и шокировало одновременно.

По Норвегии прокатилась волна восторженного восхищения Гамсуном. Редактор газеты «Верденс Ганг» так откомментировал фрагмент романа молодого писателя: «Фрагмент заслуживает внимания как свидетельство необычного литературного таланта, которому присущ острый взгляд, умение писать достоверно и убедительно. Автор написанного, новая неизвестная нам личность, откровенно распахивает нам свою душу. Среди нас появился очень талантливый писатель»[54]. В Копенгагене Гамсун прилагал все усилия, чтобы никто не узнал его имени. Он умолял супружескую чету Скрамов ни в коем случае не выдавать его.

Но «разоблачение» все же наступило через несколько дней. Это сделала норвежская «Дагбладет». А потом уже другие норвежские газеты и журналы с удовольствием сообщали, что «неизвестный писатель» был не кто иной, как их соотечественник Кнут Гамсун, достоинств сочинений которого они раньше не признавали, хотя они стилистически были близки истории, напечатанной в датском журнале.


Наконец-то пришло его время. Теперь все редакторы, профессора и издатели норвежской столицы, которые в течение восьми лет отвергали Гамсуна, принялись ссориться из-за того, кто первый открыл его талант. Постепенно это стало приносить ему дивиденды. Он решил использовать интерес к своей персоне и тщательно продумал, как именно это сделать.

Второго декабря 1888 года, менее чем через две недели после того, как он был вознесен на гребень волны восхищения, он написал письмо Юхану Сёренсену — владельцу бакалейного магазина в Кристиании, политику левого толка и издателю самой популярной в Скандинавии серии «Библиотека для всех». То, что это письмо было написано именно в этот день, отнюдь не случайность — в это воскресенье Гамсун был «посвящен» в писатели. Один копенгагенский корреспондент в Кристиании отметил, что ажиотаж вокруг «новеллы» Гамсуна «Голод» сопоставим с тем пристальным вниманием и интересом, которые в свое время сопутствовали драме Ибсена «Женщина с моря». Корреспондент писал также, что «сам факт публикации в Дании и содержание написанного свидетельствуют о том, насколько плохо Норвегия способствует развитию молодых талантов. Представитель следующего за Ибсеном поколения, обладатель таланта уровня Достоевского, мог бы умереть от голода в столице своей родной страны».

Гамсун поведал Сёренсену, что по-прежнему пребывает в нищете, у него нет средств, чтобы написать три задуманные им последующие части романа. «То, что я опубликовал фрагмент незавершенной книги, связано с нищенским существованием, которое я влачу Я не в состоянии работать хорошо, работать с радостью, как бы мне хотелось. Я сижу в мансарде, где ветер дует сквозь стены, печки нет, сумеречно, свет проникает сквозь маленькое окошко. У меня почти нет возможности выходить из дома, так как холодно, а у меня совсем скверно с одеждой»[55].


Гамсун не мог лгать норвежскому издателю, он признал, что вступил в контакт с издательством Филипсена, которое и опубликует роман «Голод». Поэтому он соблазнял издателя новой книгой, «романом, который, я уверен, будут читать. Но сейчас я не в том положении, чтобы целиком сосредоточиться на его написании, сначала надо закончить, „Голод“».

Сёренсен немедленно выслал Гамсуну двести крон. Этого в те времена могло хватить на тысячу дешевых обедов или на оплату мансарды в течение четырех лет. Издатель, выпустивший в свет многие выдающиеся произведения, назвал фрагмент «Голода» шедевром. Кроме того, Сёренсен обещал Гамсуну, что будет выплачивать ему такой же процент с тиража, что и Ибсену.

В тот же день Гамсун разразился ответным длинным письмом, в котором хотел выразить свою благодарность, но постоянно увязал в описаниях мельчайших деталей своего бедственного положения и расстроенных нервов: «В течение последних шести недель мне приходилось укутывать левую руку полотенцем, потому что я не мог согреть ее своим дыханием, кроме того, я мог зажечь спичку только под столом, иначе от сквозняка она тут же гасла»[56].

Переигрывание

В датской столице наступило предрождественское время. Кнут Гамсун выкупил свой саквояж и другие заложенные вещи. Кроме того, он накупил себе одежды. Он согласился выступить в Студенческом обществе, «а там ведь будут исключительно интеллигентные люди, и мне ни к чему срамиться перед ними. Остальное меня не волнует. Я уже не новичок на трибуне», — самоуверенно убеждал он своего будущего издателя, Юхана Сёренсена в Кристиании[57]. Он наверняка проявил бы больше осмотрительности, если бы только знал, как характеризовал его Кристофер Янсон Эдварду Брандесу. Янсону очень понравился фрагмент «Голода». Но одновременно бывший работодатель Гамсуна весьма скептически отнесся к его мнениям и оценкам в области литературы, поскольку считал его типичным самоучкой, без систематического образования и фундаментальных знаний.


И вот вечером 15 декабря 1888 года Гамсун поднимается на трибуну. Элегантно одетый на деньги, полученные за еще не написанную книгу, он начинает обличать Америку за отсутствие в ней духовной жизни. Он говорит о возгласах ликования, раздающихся в Америке по всякому поводу и без повода, о шумной суете, которая, правда, за два столетия сумела сделать из разношерстного европейского сброда добросовестных работников. А вот никакой духовной культуры Америка не создала. Повсюду лишь суетливый восторг, грохот парового молота и грубоватое добродушие, с которым янки встречают европейцев.

Содержанием литературы являются любовные истории и пальба из пистолета. В ней нет подлинной жизненной наполненности. В ней нет изображений душевных движений. Она на три этапа развития отстает от европейской. Он в пух и прах раскритиковал поэзию Уолта Уитмена, а также идеи признанного гуру философии янки — Ральфа Уолдо Эмерсона, у которых, по его мнению, совершенно отсутствуют психологические представления, умение нарисовать проникновенную картину, живые трепетные человеческие чувства[58].

Настроение в зале было восторженное. Вот он, радикализм, этот человек плюет в лицо всем политическим и литературным корифеям, которые прославляли Новый Свет. Да здравствует старушка Европа! Да здравствует Копенгаген! Да здравствует новое поколение поэтов, духовных аристократов!

Было объявлено, что продолжение последует 12 января.

Как только утихли аплодисменты, многие стали продвигаться к трибуне. Среди них был и Густав Филипсен. Гамсун опасался, что издатель не захочет напечатать текст его лекций после того, как он воочию убедился, насколько радикальны его взгляды.

Наконец Филипсен дождался возможности обратиться к выступавшему. Он сказал, что с огромным удовольствием готов опубликовать услышанное.


Все пытались поближе рассмотреть Гамсуна. Известно, насколько эксцентричен автор «Голода». И он редко разочаровывал окружающих. О нем ходило множество анекдотов.

Его амбиции все росли, и он продолжал игру с издателями. «В конце концов, мир прекрасен», — писал он Сёренсену, пытаясь найти с ним общий язык. Он старался завоевать норвежского издателя своими откровениями о том, как датчанин Филипсен огорчил его своим советом писать для массового читателя, тогда как вся внутренняя суть Гамсуна восстает против этого, для толпы он не сможет написать ни единой строчки.

Он не собирался упрощать психологические описания. Он пообещал, что после того, как Филипсен опубликует две его книги, Гамсун будет готов публиковаться только у Сёренсена, в Норвегии[59].

За две недели до Рождества Гамсун уже писал письмо своему будущему издателю с благодарностью за полученные от него двести крон.


Наконец ему удалось посмотреть одну из пьес Стриндберга «Фрёкен Жюли». Тут же у него возникло желание сочинить современную пьесу о «душевной жизни», после того как он закончит психологический роман. Во всяком случае, у него в запасе достаточно описаний различных движений души, заверял он Эрика Скрама. «Кое-какие из них я перенес в „Голод“, но сейчас все думают, что безумные поступки, совершаемые Андреасом Тангеном, — последствия голода, но, увы, это не так! Люди вообще считают меня сумасшедшим. Но я, черт возьми! — не сумасшедший!»[60]

Филипсен, несомненно, имел доброжелательный характер, был человеком ученым, но не любящим поучать других, в разговорах больше слушал, нежели отстаивал свое мнение. Он был восхищен упорством этого норвежца, который был на двенадцать лет моложе его и так жаждал облагородить свой талант.

В рождественский сочельник Гамсун посетил дом Амалии и Эрика Скрам, и вот здесь он в беседе с ними попытался рассказать о том, что ему довелось пережить в Америке в ожидании смерти. Но рассказ получился довольно бессвязный. О многом он умолчал, в частности о своих взаимоотношениях с Друде Янсон, с которой Амалия Скрам была знакома.

Поздно вечером, когда он вернулся домой, ему стало как-то не по себе. На следующий день он ощутил во рту привкус крови. Это подействовало на него удивительным образом: его буквально накрыла волна вдохновения, и он писал непрерывно в течение нескольких часов и сочинил десять страниц текста. Потом волна отпустила его, и он увидел, что написанные им страницы «очень удачные, просто замечательные. Здесь, по моему разумению, есть отдельные слова и выражения, которые я не променял бы даже на свою жизнь», восторженно делился он своими мыслями с Эриком Скрамом[61]. Вот как он описывает свои ощущения и мысли: «Кровь подсказывает мне, что я нахожусь в духовной связи со Вселенной, со Стихией», — и кроме того, он рассказывает о своем амбивалентном отношении к эротике.

Эрик Скрам узнает о его неукротимой страсти к Друде Янсон, о том, как ему представилась возможность совершить грехопадение «в том самом доме, где я жил; эта возможность была мне буквально предоставлена. Но я не захотел ею воспользоваться». Кнут писал Скраму, что не поручился бы за себя, если бы сам умолял даму встретиться с ним, но в такой ситуации он ее отверг.

Много лет Гамсун держался вдали от женщин, и одному Сатане были ведомы его фантазии о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Теперь женщины мечтали о нем, замужние и незамужние. Он умел вести с ними многообещающие беседы, он заставлял их смеяться, удивляться сказанному, а порой незаметно передавал им записки.

Многие из этих женщин обещали ему прийти на его лекцию, которая должна была состояться после новогодних праздников.

12 января 1889 года Гамсун прочел в копенгагенском Студенческом обществе еще одну лекцию об Америке. В зале появился Георг Брандес, и это добавило Гамсуну волнения.

В тех различных питейных заведениях, где бывал Гамсун, его тяга к лицедейству и розыгрышам вызывала восторг. Шумная ресторанная жизнь предполагает такого рода вещи, разного рода выходки органически присущи ей. Напротив, в культурных, благопристойных буржуазных кругах к нему относились высокомерно и настороженно. Многие пришли к выводу, что мнение этого норвежца порой весьма легковесно и пробелы в его образовании гораздо более значительны, нежели он не без кокетства признавал. Острые на язык спорщики легко выставляли эти пробелы на всеобщее обозрение. Гамсун очень боялся публичных дискуссий, которые обычно следуют после окончания лекции.

Георг Брандес не мог не заметить отсутствия академического образования у автора «Голода» и язвительно иронизировал по поводу шумихи, поднятой вокруг этого «кривоногого норвежца». При этом Брандес обратил внимание и на нечто иное в Гамсуне, что ему хотелось рассмотреть поближе. Вот почему тогда, 12 января, он столь внимательно изучал Гамсуна, стоящего на трибуне Студенческого общества. Когда аплодисменты стихли, Брандес взял слово и произнес благодарственную речь, которая, по мнению лектора, «явилась самым теплым признанием, о котором я только мог мечтать в своей жизни. Если я заслужил хотя бы половину этих похвал, тогда я могу считать себя великим человеком», — хвастался он своему другу, журналисту из Миннеаполиса[62].

В тот же день Гамсун написал благодарственное письмо самому Брандесу: «Если бы только я мог быть уверен, что я и на самом деле заслужил Вашу благожелательность и получил знак признания, я никогда в жизни не пожалею о тех тяжелых днях, которые я испытал ради этого»[63]. Георг Брандес согласился встретиться с ним.

Все шло хорошо, пока они находились в отношениях, которые связывают ученика и наставника, Гамсун знал свое место и всячески демонстрировал желание следовать советам Брандеса. Сам Брандес происходил из буржуазной еврейской семьи, и разные жизненные обстоятельства привели его к тому, что он вел жизнь свободного интеллектуала, не связанного ни с какими академическими институтами. Возможно, Гамсун и Георг Брандес ощущали между собой какую-то общность, у обоих была психология изгоев общества.


Оказалось, что работа по превращению прочитанных лекций в текст книги требует гораздо больших усилий, нежели Гамсун предполагал. Он утешал себя тем, что деньги, которые он получит за эту книгу, можно будет считать легко заработанными и что читатели будут поражены его литературным мастерством. При этом он вполне отдавал себе отчет, что на книгу могут быть и нападки.

В кратком резюме содержания он пытался создать впечатление, что книга является диссертацией. Кое-какие свидетельства подобного подхода имеются и в тексте. Когда книга «О духовной жизни современной Америки» была окончательно готова к публикации, Гамсун счел необходимым снабдить ее «предисловием»: «Писать правдиво — это вовсе не значит писать объективно или учитывая мнение обеих сторон, напротив, стремление к правдивости основано на бескорыстной субъективности»[64].

Правда, о точном следовании этому девизу он мало заботился.


После того как он высмеял изобразительное искусство, театральную жизнь и условия духовной жизни в Америке, он взялся за ее другие отрицательные черты. Ну, например, не мог пройти мимо того факта, что приехавший сюда иностранец не имеет возможности отстаивать здесь свои мнения: «Он чувствует на себе деспотизм свободы — деспотизм, еще более невыносимый, потому что он навязывается людьми самодовольными и необразованными» [9: 146]. Гамсун ни единым словом не обмолвился о Марке Твене, которым всегда восхищался.

Непонятно, куда делось его огромное восхищение американским инженерным искусством, связанным со строительством мостов и прекрасных зданий. Теперь он уже писал, что архитектурный стиль дворцов на Мичиган-авеню в Чикаго соответствует лишь возможностям, заложенным в «негритянских мозгах», не более того. Современные американские женщины тоже никак не отвечают требованиям его вкуса: американская женщина занята тем, что бережет нервы, наслаждается чтением негритянской поэзии и совершает променады. Американец — «дитя современности, выскочка, самоучка в области образования и этикета» [9: 180], заявляет он, не думая о том, что подобная характеристика вполне относится, по свидетельству многих, и к самому автору книги.

Некоторые признаки духовной элиты когда-то существовали в южных штатах, но когда в результате Гражданской войны и демократизации, идущей с севера, негры стали господами по отношению к бывшим рабовладельцам, черты аристократизма здесь сошли на нет. «Негры так и остаются неграми — тропическими зачатками людей, существами, у которых в голове кишки вместо мозгов, атавизмами на теле общества белых людей» [9: 198].

Старый Свет должен прекратить восхваление политической демократии Нового Света или с содроганием уразуметь, к чему это приводит: «Вместо создания духовной элиты в Америке занялись выращиванием мулатов» [9: 198].

Вся его суть восставала против сказки о демократии и народном представительстве, как он писал своему товарищу по эмиграции вскоре после своего возвращения в Копенгаген[65]. Ровно через десять месяцев он разразился книгой, каждая фраза которой была плевком в адрес «Brave New world»{17}. В это время Георг Брандес увлекался творчеством Ницше. Весной 1888 года на своих лекциях он представил немецкого философа Скандинавии, эти лекции Брандеса привлекли большое внимание и имели общественный резонанс. Идеи Ницше о толпе, массе, посредственностях и исключительных личностях стали предметом разговоров между Гамсуном и Брандесом зимой, после Рождества 1889 года. В «Ню Юрд» также много писалось о Ницше. В заключительной главе книги об Америке, «Черное небо», Гамсун с восхищением воспроизводит ницшеанские идеи — заменить рабскую мораль, связанную с идеалом равенства, естественной, природной моралью и нравственным принципом, связанным с идеалом сверхчеловека.


Прошло уже десять лет с тех пор, как Гамсун держал в руках только что написанную книгу.

Казалось, он достиг определенного положения, когда уже мог получать процент с тиража, так же как и сам Ибсен!

Он попросил одного своего друга свято хранить тайну, то есть никогда публично не разглашать, что это именно он является автором фрагмента «Голод», напечатанного в «Ню Юрд». Вот как он объяснял свою просьбу: «Я настолько раскрылся в этом фрагменте, а в дальнейших частях это еще больше усилится. Представляю, какой ужасный шум поднимется, когда вещь будет опубликована целиком»[66].

В связи со всеми этими переживаниями он стал часто бывать в «Бернине»{18} и других подобных заведениях в центре Копенгагена. Вращаясь в литературных кругах Копенгагена, Гамсун пристрастился к алкоголю, часто произнося при этом речи во славу кофейных бобов как средства от похмелья.

Он изо всех сил стремился быть в центре внимания и откровенно сердился, если кто-то отказывался выпить за его счет. Кое-кто шептал о том, что Гамсун — выскочка, другие понимали, что эта невероятная жажда демонстрации экономического благополучия связана с тем, что многие годы ему приходилось жить, рассчитывая на благотворительность других. Казалось, Гамсун вел себя все время так, как будто хотел от чего-то откупиться.

Божественное безумие

Во время пасхальной недели 1889 года Гамсун покинул Копенгаген.

Он уже три года не был в Кристиании, но когда вышел из копенгагенского поезда на Восточном вокзале, оказалось, что на родине его ждет теплый прием. Издатель и владелец бакалейных магазинов Юхан Сёренсен предложил ему пожить у него на вилле, находившейся вблизи столицы. В тот же самый вечер там состоялся большой прием в честь приезда Гамсуна. Были приглашены члены стортинга, пришли и многие университетские профессора, а также представители левой прессы Ларе Холст из «Дагбладет» и Улав Томессен из «Верденс Ганг». После обеда присутствующие разделились на небольшие группки. Почетный гость и хозяин были поглощены разговором друг с другом, в то время как и гости вели свои разнообразные беседы. Через некоторое время многие заметили, что разговор этих двоих становится все более и более громким. Под влиянием многочисленных рюмок коньяка Гамсун стал обвинять Сёренсена в том, что тот прямо-таки обожествляет Бьёрнсона.


На третий день Пасхи наш духовный аристократ поведал свою печаль датскому издателю Филипсену: «Я чувствую себя полной развалиной. Здесь ужасная обстановка для моей нервной системы. Хозяин шаг за шагом просто убивает меня своими разговорами <…>. И кроме того, эта атмосфера, в которой живут все эти люди, она совершенно непригодна для меня. Вы даже не можете себе представить, насколько отсталыми являются здешние так называемые передовые люди»[67].

Редакторы журналов и газет Кристиании раскопали его ранее отвергнутые статьи и новеллы и теперь жаждали опубликовать их. «К моему изумлению, все тут вокруг меня только и говорят, что всегда верили в мою незаурядность <…>. О боже, как это отвратительно», — жаловался он в том же письме.

Гамсун испытывал острое, прямо-таки язычески сладострастное наслаждение от возможности отказаться от тех или иных публикаций, от приглашений в гости, так же как и от приглашения остаться жить в доме Сёренсена, рассчитывавшего стать его новым издателем.

Нет, теперь Гамсун устремился в Вальдрес, чтобы подлечить нервы и продолжить работать над рукописью, которая станет впоследствии книгой «Голод».


Первой норвежской газетой, поместившей рецензию на книгу об Америке, была «Дагбладет». В весьма благожелательной статье ее автор с большой похвалой отзывался о публицистическом даре Гамсуна, его умении склонять других на свою сторону. Над таким утверждением Гамсун слегка посмеялся, но ему стало уже совсем не до смеха, когда Эдвард Брандес, выступивший со статьей в датской газете «Политикен», обнаружил в его книге множество несообразностей. То же самое писали и другие рецензенты. Но все же одна из рецензий невероятно порадовала Гамсуна. В газете «Верденс Ганг» о нем написал Георг Брандес. Он охарактеризовал Гамсуна как сверхчувствительную, аристократическую натуру, для которой губительно пребывание в холодной атмосфере, и, вероятно, душа его стремится в некое маленькое теплое сообщество, члены которого — свободные от предрассудков высокообразованные люди, составляющие рафинированную элиту. Гамсуну было известно, что Брандес, говоря о неподходящем месте, отнюдь не имел в виду норвежскую столицу, как могут вообразить себе норвежские читатели, а намекал на литературные круги Копенгагена. В конце Брандес однозначно заключил: «Перед нами новый выдающийся норвежский прозаик, самостоятельно мыслящий литератор, который уже занял место в литературном мире и у которого есть перспектива»[68].

Гамсун решил остаться в Кристиании до весны 1890 года, когда он должен представить рукопись «Голода» своему датскому издателю. А для этого ему были нужны деньги.

И тогда он решил продемонстрировать, что находится в хорошей творческой форме, что он многообещающий автор, так, чтобы редакторы «Дагбладет» и «Верденс Ганг» — конкурирующих между собой изданий — оба были в нем заинтересованы.

Между делом он написал новеллу об отчаянном игроке, которую назвал «Азарт».

Потом ему придется в этом раскаяться.

В течение десяти лет после своей первой неудачи в Копенгагене Гамсун был одержим страхом, что он недостаточно оригинален как писатель. С опубликованием фрагмента «Голода» он получил достаточно доказательств и подтверждений со стороны буржуазной культурной среды в Копенгагене, что он никому не подражает и обладает собственным литературным стилем. Однако хрупкое чувство самоуважения, которое поддерживало его, когда он так упорно работал над «Голодом», едва не было полностью разрушено в связи с обвинением в плагиате. Именно этого он стал опасаться после выхода в 1889 году на норвежском языке романа Достоевского «Игрок». Поэтому он попросил редактора «Верденс Ганг» вернуть рукопись еще не вышедшей новеллы «Азарт». Редактор с извинениями отказался возвращать рукопись, заявив, что уже поздно, так как именно этот материал должен заполнить три из восьми рождественских страниц его издания. При этом редактор всячески успокоил Гамсуна, заверив, что для них обоих ситуация совершенно ясна, что в случае возможного недоразумения он вполне сможет подтвердить, что у Гамсуна не было ни малейшего намерения подражать Достоевскому, чтобы потом быть обвиненным в плагиате. В это время еще ни у кого не возникало подозрения в том, что существует сходство между написанной Гамсуном новеллой и произведением русского писателя. Обвинения возникли позднее.


В течение трех первых месяцев следующего десятилетия Кнут Гамсун закончил «Голод», книгу, которая, как никакая другая, отразила борьбу автора за физическое выживание.

У главного героя нет прошлого, у горожан его не бывает. В сельском сообществе все знают, из какой семьи человек происходит, и потому при его характеристике принимают в расчет разные обстоятельства. В городе человек является таким, каким он предстает в каждый конкретный момент.

Когда Гамсун описывает страдающего от голода человека, скитающегося по норвежской столице, личность, очень похожую на него самого, то сначала он, следуя своему замыслу, изображает изменчивые движения души страдальца. Его герой, пройдя многие испытания, выживает и одерживает победы.

Герой «Голода» произносит речь, обращенную к ростовщику, который удивлен тем, что тот возвращается к нему, чтобы забрать огрызок карандаша, который случайно остался в кармане заложенной им жилетки: «Хоть у этого огрызка карандаша и жалкий вид, благодаря ему я стал тем, что я есть, нашел, так сказать, свое место в жизни <…>. Поэтому неудивительно, что я захотел получить назад этот огрызок карандаша, он имеет для меня слишком большую цену, он мне все равно что маленький друг» [1; I: 53][69].

Голод ужасен, но он не смертелен для того, в ком пробуждает творческие возможности.

Вот как он описывает это переживаемое героем озарение, связанное с творчеством: сначала приходит на ум какое-то удачное слово, потом «…одно слово влечет за собой другое, они связно ложатся на бумагу, возникает сюжет; сменяются эпизоды, в голове у меня мелькают реплики и события, я чувствую себя совершенно счастливым. Как одержимый, исписываю я страницу за страницей, не отрывая карандаша от бумаги» [1; I: 65].


Он начинает быстро сочинять, сосредоточившись на своей цели. Когда он видит, что это — лучшее из созданного им, то встает на колени и благодарит Всевышнего «за чудо, свершившееся в душе по воле неба, отклик за вчерашний крик о помощи. „Там Господь! Там Господь!“» [1; I: 67].

Герой «Голода» предлагает рукопись в газету. Наконец редактор осознает гениальность автора.

Так заканчивается первая часть романа. Тот фрагмент, который он напечатал в «Ню Юрд», становится второй частью книги. Андреас Танген не только временно спасен, происходит нечто гораздо более важное. Ему удается достичь невиданных творческих результатов, создать нечто невероятное. Творческий дух героя романа преодолел все физические страдания.

Герой испытывает муки, связанные с накалом страстей, которые он переживает по отношению к женщине, названной им фантастическим именем Илаяли, и другим персонажам. Но самая острая борьба происходит между в высшей степени земными, телесными устремлениями и одержимостью божественным безумием.


Таким предстает Гамсун в книге «Голод», которую можно назвать протестом против сытости и прагматизма. Да, ведь это не кто попало бродит по Кристиании и измышляет все новые и новые способы заглушить голод. Это — творец, писатель, которому предстоят великие деяния, силы судьбы сделали на него ставку: «А там, на небесах, восседал Бог и не спускал с меня глаз, следил, чтобы моя погибель наступила по всем правилам, медленно, постепенно и неотвратимо. Но в преисподней метались злобные черти и рвали на себе волосы, оттого что я так долго не совершал смертного греха, за который Господь по справедливости низверг бы меня в ад…»[1; 1:78].

Голод и различные искушения преследуют Андреаса Тангена во все более погружающейся в осень Кристиании, и он совершает один грех за другим. И в сумме эти грехи составляют немалую величину. Но самого главного греха — писать без вдохновения, ниспосланного Всевышним, он не совершает. Вот он уже почти сдается: «И я принимаюсь сочинять как попало, записываю все, что приходит в голову, лишь бы поскорей кончить и отделаться. Я пытаюсь внушить себе, что меня вновь осенило вдохновение, я лгу, грубо обманываю себя и пишу дальше, точно мне не нужно подыскивать слов» [1; I: 186].

Но персонажу «Голода» удается собрать последние остатки воли, которые, как предписывает нам Священное Писание, мы должны собрать в борьбе с искушениями, когда необходимо — отринуть плотские устремления, которые ведут к предательству. Он буквально перегрызает карандаш зубами. Это действие, приобретающее сакральный смысл, благословляет его выдержать самое последнее испытание.

Таким образом, остается только приносить жертвы. Среди всех потрясений, которые израненная душа героя вынесла и запечатлела во время его долгих скитаний по Кристиании, особенно выделяется одно: мальчик сидит на тротуаре перед ночлежным домом и играет бумажными полосками, вдруг из окна высовывается рыжебородый мужчина, плюет на голову мальчика и насмехается над ним. Несмотря на ужасающее чувство голода, герой находит в себе мужество, чтобы утешить ребенка — отдать ему свое последнее печенье.

Ребенок и жестокий взрослый — Гамсун знал об этом как никто другой на свете.


В сентябре Гамсун написал своему датскому издателю письмо, в котором оправдывался, почему работа движется так медленно: «Ясное дело, теперь все ожидают, что раз фрагмент был гениальным, то таковой будет и вся книга; боюсь, что этого не получится». Через полгода, когда он почти закончил книгу, видно, что страх не достигнуть заявленного уровня уже покинул его: «Мне кажется, что подобной книги еще никому не удавалось написать, по крайней мере здесь у нас», — заявляет он[70].

Поэт и соблазнитель

Пасхальные дни 1890 года Гамсун провел в Копенгагене. В Норвегии он пробыл целый год, намного дольше, чем первоначально намеревался.

Неугомонный издатель буквально вырвал новую рукопись из рук Гамсуна, стоило тому сойти на берег, и тут же отослал ее в типографию. Таким образом, Филипсен обеспечил себе и на будущее несомненное право получить от Гамсуна последние фрагменты романа. Очень эффективными оказались постоянные напоминания издателя о толпе кредиторов Гамсуна. Наиболее настойчивых из них Гамсуну удалось отвадить лишь непосредственно отослав к издателю. Денежных претензий скопилось так много, что Гамсун уже и не помнил, кому и сколько задолжал.

А вот о женщинах ему очень даже приходилось помнить.


Как-то в конце мая — начале июня Гамсун сидел в дешевом кафе в Копенгагене. В зал вошел мужчина и сел за соседний столик. Ему сорок, а может быть, сорок пять. Это историк литературы, переводчик, редактор словарей и автор научно-популярных книг; Гамсун бывал у него в гостях, им доводилось вместе встречаться у знакомых, бывать в общих компаниях в ресторанах. Теперь они почти не смотрят друг друга.

Гамсун готов ко всему — от яростных обвинений и угроз до униженных просьб. Но ничего не происходит. Эрхард Фредерик Винкель Хорн не произносит ни единого слова. Время идет, ситуация становится все более и более невыносимой для Гамсуна. Гамсун несколько раз окликает официанта, для того чтобы расплатиться, давая этим понять, что у них немного времени для разговора. А разговор неизбежен, учитывая события последнего времени.

Наконец официант подходит к столику Гамсуна. Винкель Хорн продолжает хранить молчание. Он никак не дает понять, что ему известно, что человек, сидящий неподалеку, состоит в близких отношениях с его женой Анной Ингеборг Марией Равн. Гамсун размышляет о том, следует ли ему проявить инициативу. Молчание сидящего рядом с ним за столиком мужчины заставляет его сгорать со стыда. В конце концов Гамсун расплачивается и уходит.

Двумя часами позднее он взволнованно и во всех деталях описывает произошедшее в письме к наиболее близкому из своих знакомых в Копенгагене — Эрику Скраму. Тот в полной мере был посвящен в эту историю. Гамсун просит Эрика Скрама поговорить с Винкелем Хорном.

Одна из причин, почему Гамсун не заговорил в питейном заведении с Хорном сам, была связана с тем, что он не был уверен, что разговор Скрама и Хорна уже состоялся.

«Почему же он так ничего и не сказал мне, ведь у него явно есть повод для мести?» — спрашивает он Эрика Скрама[71]. «Почему, черт побери, он не предъявляет ко мне претензий, хотя случай для этого вполне подходящий? Никак, будь я проклят, не могу взять это в толк. Умоляю тебя, милый мой Скрам, попроси В. X. покончить с этим. Мне невыносимо как ни в чем не бывало встречаться с ним. Мне этот человек нравится, и я едва не вступил с ним в разговор первым, так невыносимо было его молчание. Мне необходимо знать, как себя вести».

Он просит Скрама разъяснить ему, как Винкель Хорн думает наказать Гамсуна, чего ему ожидать, и только бы он не наказывал его молчанием, молчание — хуже всего. Еще раз такой сцены ему не выдержать. «Сдается мне, этот человек хочет выглядеть благородным, и все в этом роде. Скажи ему прямо, что если он намеревается и впредь проделывать со мной такие шутки, то, клянусь, так и вцеплюсь ему в глотку. Пусть так и знает! Я кровно оскорбил этого человека, и я готов отвечать за это, хоть сейчас».

Гамсун, как и персонаж его романа, весьма переменчив в своих настроениях, в том же письме он вдруг начинает выражать сочувствие по отношению к Винкелю Хорну: «Трудно себе представить что-либо смешнее этой дьявольской истории, мне муж моей любовницы нравится больше, чем она сама. Теперь, когда я встретил его и увидел, как он постарел и поседел, мне хотелось просто броситься ему на шею». И посреди сочувствия, как у героя «Голода», тут же проявляется агрессия: «А если ему придет в голову сунуться ко мне со своим прощением, то тут уж я за себя не ручаюсь, разрази меня Господь».

Таким образом, он давал понять, что для него важно спокойно ходить по Копенгагену и не бояться встретить Винкеля Хорна. «И если он не перестанет носиться со своей гнусной местью, то я плюну ему в рожу и выцарапаю его скорбные глазки. Вот мое последнее слово».

На полях он добавил: «Я знаю, он говорит, что собирается что-то предпринять, но почему он ничего не делает?»

Либо Гамсун не понимал, либо был не в состоянии понять, что та встреча и была именно тем, что предпринял Винкель Хорн.


Непосредственно вслед за этим событием Гамсун покидает Копенгаген, разослав только что отпечатанные в типографии экземпляры своего романа «Голод» по рецензентам в Дании, Швеции и Америке, предварив его замечанием, что он не имеет никакого отношения к повествованиям о помолвках, пикниках и балах и что это вообще не роман. «Что меня интересует, так это удивительные порывы чувствительной человеческой души, причудливая жизнь духа, нервные мистерии в изголодавшемся теле. В книге одна сквозная тема, но я стремился к тому, чтобы она прозвучала как многоголосье, как множество оттенков и звуков»[72]. Ему необходимо было предотвратить возможную в дальнейшем критику Брандеса, который приоткрыл для него дверь в мир литературы, когда писал, что высоко ценит повествовательный талант писателя и его подлинно аристократическую натуру, в связи с выходом в свет его книги «О духовной жизни современной Америки». Теперь, бегло пролистав «Голод», Брандес как бы захлопнул перед ним эту дверь. Он написал Гамсуну, что роман кажется ему монотонным.

То, что Брандес отверг «Голод», было самое худшее, чего мог ожидать Гамсун: «Я чувствую себя одиноким без Вас, если Вы лишаете меня Вашей поддержки, то тогда, разумеется, незачем и продолжать писать <…>, у меня нет никого, кроме Вас», — сетовал он. Возможно, Брандес просто невнимательно прочел его книгу. «Если мы займемся подсчетами, то полагаю, что в моей книге обнаружится не меньше захватывающих душевных переживаний, чем, к примеру, в „Преступлении и наказании“»[73].

Георг Брандес не захотел писать одобрительный отклик на роман «Голод». Рационалист Брандес ничего не имел против некоторой доли безумия, если только при этом сохранять общий разумный взгляд на мир. А в герое «Голода» он увидел лишь неврастеника на грани гибели. Радикал Брандес поднял знамя борьбы против Бога и клерикалов, против политиков, но не против здравого смысла. У него не было ни малейшего желания восхищаться литературным персонажем, которого его интеллект отвергал.

Спустя четыре дня после того, как Гамсун униженно просил милости у главного апостола скандинавской литературы, 4 июня 1890 года, он взошел на борт парохода. Правда, это был отнюдь не тот корабль, который мог взять курс на Антверпен, чтобы потом отправиться в Тунис, Пирей, Смирну, Салоники, Севастополь, Одессу и далее на Балканы. У него не было средств на подобное путешествие, мечтами о котором он делился со своими знакомыми в Осло и Копенгагене. Гонорар за «Голод» составил целые 2100 крон, но большая часть этой суммы безвозвратно канула в долговую дыру, которая, как известно, образовалась у Гамсуна, и при этом он так и не освободился от настойчивых требований кредиторов.

И вот теперь, как ему казалось, он нашел способ для создания надежного экономического положения. Ему следует в течение двух-трех месяцев написать новую книгу, которая и даст ему возможность отправиться в это большое путешествие. Книга будет состоять из двух-трех психологических новелл, делился он своими идеями с друзьями.

Между тем пароход направлялся в тот самый город, с которым у Гамсуна были такие напряженные отношения. При этом он вовсе не жаждал ловить на себе взгляды знакомых и незнакомых обитателей столицы и выслушивать разного рода замечания в связи с тем, что газеты наперебой гадали, в какой степени автобиографична фигура главного героя «Голода».

Едва прибыв в Кристианию, через несколько дней Гамсун отправился в новое путешествие, на этот раз вдоль извилистой южной части норвежского побережья. Ну что же, и это было неплохо. Перемена мест не была редкостью в его жизни, так он несколько раз поступал ранее, особенно в Америке, и всегда это оправдывало себя, порой результат был ошеломляющим.

И вот, так или иначе, он сошел на берег в Лиллесанне, маленьком городке на юге, который постепенно становился все более и более процветающим. Его почти полуторатысячное население жило морем и лесом, благодаря чему в городке была создана — предмет всеобщей гордости — судоверфь с первоклассным деревообрабатывающим производством.


С парохода он сошел в расстроенных чувствах.

Он все думал о мнении, высказанном Брандесом: оно произвело на Гамсуна такое впечатление, словно о его голову разбили бутылку.

При этом рана, нанесенная драмой ревности, разыгравшейся между Гамсуном и Фредериком Винкелем Хорном, кровоточила еще сильнее. Как-то он посетовал одному из друзей, как грустно ему его постоянное пребывание в одиночестве, что у него нет настоящего дома, а только временные неуютные пристанища, нет ни жены, ни постоянной возлюбленной, что он часто путешествует, а ему не с кем прощаться при расставании и не к кому стремиться домой[74].


В Лиллесанне он жил в пансионате, здание которого было раньше портовым складом. С его большой веранды открывался чудесный вид на площадь и гавань. Каждый вечер приплывали большие пароходы, главное событие дня для местных жителей. Гамсун быстро приобрел здесь друзей и знакомых.

В то время шли пересуды о том, что «Голод» — кощунственная и эротическая книга, что Гамсун ведет себя весьма возмутительно с дамами и морочит голову одной из многочисленных соломенных вдов этого города. Собственно говоря, так и было, если судить по переписке того времени[75].


Даме было двадцать шесть лет, она была замужем за морским офицером, который часто бывал в дальних плаваниях, они были женаты уже три года, но она все еще была бездетна. В городке, где всего полторы тысячи жителей, такие вещи долго скрывать невозможно.

За несколько месяцев до этого Гамсун жаловался, что датский рогоносец так и не затеял мужского разговора с ним. Ничего себе, молча сидел за ресторанным столиком, неподалеку от любовника своей жены! А вот в Лиллесанне ему довелось встретиться с настоящим мужчиной. Морской офицер весьма недвусмысленно дал понять литератору, чтобы тот держался подальше от его жены. Правда, и любовный угар уже прошел. В любви для Гамсуна важно было быть завоевателем, его сводила с ума возможность покорить женщину. Чем более недоступен был объект, тем более желанен для Гамсуна. И когда он находился в подобном состоянии, то воображение его разыгрывалось безгранично, он любил представлять себе на разные лады то, что должно было неизбежно случиться. Влюбленность подобна творческому вдохновению, экстазу, когда как бы возносишься на гребень волны, а потом весь изможденный, обессиленный опускаешься вниз.


Новые слухи и сплетни о нем достигли апогея, когда Гамсун в один прекрасный день получил телеграмму, вдохновившую его на поездку, после чего он, с небольшим багажом, взошел на борт парохода, чтобы плыть в соседний городок. Его заинтересовала эксцентричная англичанка Мэри Чевелита Дунн, у которой было весьма бурное прошлое. Ее предки были австралийского, ирландского и валлийского происхождения, жили в Германии и Америке. И вот она оказалась в Норвегии, с любовником-алкоголиком, которого теперь уже не было в живых.

С того самого воскресного вечера, когда Гамсун вошел к ней в комнату, она потеряла голову. Это был сентябрь 1890 года. Они были ровесники, оба занимались художественным творчеством. Ей надо было уехать. Они условились о переписке в ожидании новой встречи в Норвегии[76].

Обогащенный множеством новых впечатлений, он вернулся в Лиллесанн, окунулся в его причудливую атмосферу. Жизненный опыт этих дней он использовал при написании книги, которая, как он считал, будет лучше «Голода».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Смерть пророкам

Гамсун давно мечтал писать так, чтобы его ставили в один ряд с Ибсеном и другими выдающимися норвежскими собратьями по перу. Летом 1890 года он в полной мере осознал, насколько ему мешает стоящее на его пути поколение именитых норвежских писателей. Он связывал это отнюдь не с недостатками своего романа «Голод», а с рецензентами, которые долгие годы кормились прославлением общепризнанных пророков.

И вот теперь появилось великое произведение Гамсуна.

Но, увы, рецензенты не сочли «Голод» великим произведением. Некоторые отклики были положительными. Из норвежских газет первой выступила «Верденс Ганг»: отмечалось дарование крупного масштаба, редкое стилистическое мастерство. «Дагбладет» писала о новом явлении, литературном мастере, кудеснике слова. Копенгагенская «Бёрс-Тиденде» приветствовала его изысканное новаторское искусство. «Подлинный темперамент художника, пронзительная поэзия» — так писала о нем эта копенгагенская газета[77]. Гамсун собирал положительные отклики, но их сводили на нет многочисленные критические суждения.

Рецензент одной датской газеты посоветовал ему наняться работать санитаром морга в современном литературном сумасшедшем доме. В своей статье в «Политикен» Брандес выразил сомнение, что отчаянно голодающий человек способен так легко расстаться с последними грошами, как это делает герой «Голода». У одних вызывали протест эротические сцены, у других — богохульство, спор со Всевышним, о котором Гамсун с гордостью заранее всем рассказывал. Некоторые называли его книгу грубой, циничной, мерзкой, но таких было меньшинство. В общем и целом первые рецензии, особенно в левой прессе, можно назвать благожелательными.

Но именно негативные отзывы он смаковал и впитывал в себя, они как будто придавали ему сил, мобилизовывали его энергию для борьбы, как будто бы он даже был каким-то образом зависим от них. «Я наполнен до краев, просто переполнен замыслами, — уверял он Эрика Скрама. — Разрази меня Господь, я им еще покажу, этим нашим четырем пророкам, у них глаза на лоб полезут».

При этом он расстается с идеей написания сборника психологических новелл. «Я постоянно обдумываю и сочиняю нечто такое невероятное, что, клянусь Богом, до меня на этой земле никогда не было написано»[78].

Скраму писал о «Голоде» в датском «Тильскуерене» и в норвежском «Самтиден», где заявил, что книгу можно отнести к числу лучшего из того, что было написано в Европе за последнее время.

Гамсун перечитал рецензию, наверное, раз тридцать: «Я напишу такой гимн любви, что и Аллах, и Бьёрнсон содрогнутся». Это высказывание, безусловно, является реакцией на комментарий одного из рецензентов, полагавшего, что поведение главного действующего лица романа, который отшатывается от Илаяли, хотя сам страстно добивался ее, — это поведение импотента. Этот же рецензент пишет, что автор вообще не силен в эротических сценах и многие детали у него как бы повисают в воздухе. Эти упреки были восприняты Гамсуном как страшное оскорбление.

Он решил, что следующая его книга будет представлять толстый роман, который наглядно покажет, что никто так не разбирается в жизни, как Гамсун, и никто не может так хорошо ее описать![79] Теперь Гамсун уже внедрился в политические и литературные круги, познакомился с обоими братьями Брандесами в Копенгагене и с влиятельным окружением Бьёрнсона, с норвежскими консерваторами и многими представителями левых радикалов.

Сложные жизненные ситуации, в которые доводилось попадать Гамсуну, пробуждали стремление противостоять им, что сформировало у него опасную жажду борьбы.


Так, например, после выхода в свет книги об Америке издатель вновь пытался убедить Гамсуна, что критика была гораздо более многообразной и благожелательной, нежели он воспринимает ее. Филипсен явно не видел, в какой степени Гамсун следовал своей собственной программе действий. Когда Филипсен мягко дал ему понять, что первый тираж в 2000 экземпляров вряд ли будет распродан и что требования Гамсуна завышены, так как тот просил за новую книгу аванс в 400 крон, Гамсун почувствовал себя оскорбленным. А в те времена заработок квалифицированного ремесленника составлял три кроны в день. Гамсун постоянно твердил, что «„Голод“ — это книга, подобной которой никто еще не писал, это редкая, выдающаяся книга»[80]. Самым ярким свидетельством этого стал интерес к творчеству Гамсуна в Германии. Врач Ганс Курелла, издатель международного психиатрического журнала, хотел опубликовать его книгу на немецком языке в качестве научного материала.


О книге уже писали две немецкие газеты, и издатель, и переводчик Ибсена в Германии — оба прислали Гамсуну телеграммы уже через две недели после выхода книги в свет в Германии. Оба хотели договориться о правах. Кроме того, нашлось и еще одно немецкое издательство, проявившее интерес к книге Гамсуна, Филипсен получил в связи с этим уведомление.

В целом ряде своих писем Гамсун пишет о том, сколь велик был интерес к «Голоду» в Германии и Австрии. Вскоре стало известно, что журнал «Фрайе Бюне»{19} хочет опубликовать книгу как роман с продолжением. Журнал выходил в издательстве Самуэля Фишера, который хотел видеть эту книгу на немецком рынке в следующем году. Тем самым у Гамсуна появилась возможность быть изданным в том же издательстве, что и Ибсен.

Вдохновленный успехом в Германии, Гамсун попытался вступить в контакт с Вильямом Арчером, переводчиком Ибсена, энтузиастом и популяризатором норвежской литературы в Англии[81].


То, как был принят «Голод», явилось для Гамсуна лишним свидетельством необходимости расчистить место для новой литературы — психологической. Игнорирование в большей части правой прессы и частично негативная критика «Голода» в левой свидетельствовали, согласно мнению Гамсуна, лишь о том, как ужасно изображала человеческие характеры привычная, по его мнению, «шарлатанская норвежская литература с ее морализаторством, литература, не способная изобразить неповторимую, причудливую душевную жизнь современного человека», сетовал он в письме своему шведскому коллеге Густаву Геерстраму. Одновременно он закончил свою мятежную статью «О бессознательной духовной жизни». Он послал ее в новый норвежский журнал «Самтиден»[82].

Добрая половина статьи является повествованием о том, как во сне он сочинил две истории. Он рассказал, каким образом с помощью техники ассоциаций он исследовал связи между пережитым в реальности и написанным в полусне. Раскрывая свою душевную жизнь и технические особенности собственного художественного метода, он тем самым косвенно указал на свою прямую связь с персонажем «Голода», и это давало повод для обоснования новой эстетики. Книги должны сочиняться писателями, которые обладают способностью проникновенно писать «о таинственных процессах, которые незаметно происходят в периферийных областях человеческого сознания, о безграничном хаосе ощущений, причудливой фантазии, высвеченной нашими чувствами; о слепых порывах мыслей и чувств, немых и бесследных коллизиях между ними, о загадочности нервных явлений, шепоте крови, мольбе суставов, всей жизни подсознания» [10: 301][83].


Он получил множество откликов. Особенно много писем шло от издателей и переводчиков из Германии и Австрии. Так, он получил письмо от Марии Герцфельд{20}. Ей он отправил свою новеллу «Азарт», судя по всему, совершенно не думая о возможном ее сходстве с романом Достоевского «Игрок». Теперь он послал ей статью «О бессознательной духовной жизни». У Герцфельд явно были хорошие связи, так как вскоре эта статья была опубликована в солидной газете «Франкфуртер Цайтунг».

Молодой орел начал вить себе мощное гнездо в Германии.

Держись, Ибсен!

Возможность ниспровергнуть Бьёрнсона, других пророков и их хваленые книги с лекционной трибуны казалась ему все более и более привлекательной. У себя на родине, после своего первого лекционного турне семь лет назад, подходящим местом для своих выступлений он счел Берген.

Лекции были назначены на осень.


По мере приближения времени лекций Гамсуна охватывало нервное возбуждение. Заинтересуются ли бергенцы его лекциями, придут ли на его выступления, ведь они — часть норвежской публики, у которой в мозгах засело представление о непревзойденности «четверки великих»{21}.

Уже за две недели до начала лекций он приезжает во второй по величине город Норвегии. Через три городские газеты он бомбардирует бергенцев анонсами о предстоящих лекциях. К тому моменту, как он взошел на трибуну 19 февраля 1891 года, их набралось двадцать семь штук. Огромную помощь ему оказала Болетте Павелс Ларсен, писательница, переводчик и рецензент в «Бергене Тиденде». После ее восторженной рецензии на «Голод» между ними завязалась переписка, установилось абсолютное доверие; в своих письмах он даже поведал ей кое-что о своих любовных отношениях с женщинами.


Зал был рассчитан на триста слушателей, многие советовали ему снять помещение поменьше. Но уже в четверть восьмого зал был переполнен. Публика стояла вдоль стен и в дверных проемах. В половине восьмого в зал перестали пускать. Среди публики было на удивление много женщин. Лектор оглядел зал, в котором находилось около четырех сотен бергенцев, откашлялся и начал: «Дамы и господа! Сегодня я намерен поговорить о норвежской литературе, и то, что я скажу, боюсь, может неприятно поразить вас» [10: 303][84].

Он будет нападать на всемирно прославленную норвежскую литературу, чтобы освободить место для нового. Он намерен сосредоточить внимание публики на материалистической литературе, созданной «четверкой великих» на основании их демократических убеждений, английской меркантильной морали и в какой-то степени европейского реализма. В то время, когда во Франции проросла аристократическая, психологическая литература, которая теперь затмевает Золя и прочую социальную литературу, норвежская литература продолжает создавать так называемые социально значимые типы. Норвежские писатели предстают просто как друзья своих сограждан, а им надлежит быть знатоками человеческих душ.

Как, например, Бьёрнстьерне Бьёрнсон по своему призванию и способностям — народный просветитель, крестьянин и демократ. Его книги — как домашняя аптечка, крупицы знаний, рассеянные по его книгам, можно сравнить со снадобьями, которыми при случае он готов нас пичкать. Мы для него как дети.

Александр Хьелланн — человек с интересом к грубой материи жизни и свои знания в этой области распространяет на человеческую психологию. В его книгах то и дело раздаются всевозможные победоносные крики. «Так и слышишь звук открывающихся и захлопывающихся дверей банка, шуршание векселей, грохот якорной цепи швартующегося корабля» [10: 313].

Юнас Ли — вообще не лидер, а лишь заурядная посредственность, никакая не звезда, а всего-навсего лучик света, похожий на веселого добродушного дядюшку.

Далее он переходит к наиболее прославленному из всех: Хенрику Ибсену, персонажи которого представляют собой самые примитивные психологические типы. По мнению Гамсуна, такая упрощенность в описании душевных движений связана не только с ограниченными возможностями драмы как литературного жанра, но и с прямолинейностью Ибсена, неумением изобразить многообразие мира чувств.

Он говорит более полутора часов. Его провожают громкие и долгие аплодисменты. Так как он заранее подготовил свои лекции, то у него было время — четыре дня — между первой и последней лекцией, чтобы насладиться пьянящим чувством победы.

С материнской гордостью вводила Болетте Павелс Ларсен его в различные круги города: женщины не отваживались приближаться к нему. Однако она писала его завистливому коллеге: «О Боже, он покорил всех. Все здешние дамы, все, как одна, были у его ног»[85].

Ради следующей лекции Гамсуну пришлось снять более просторное помещение, вмещавшее в два раза больше людей, и тем не менее кому-то пришлось стоять, балконы тоже были заполнены, пришло около семисот человек.

Подобно Иисусу перед учениками, он рассказал притчу, основанную на прошлогоднем впечатлении в зимней Кристиании. Один знакомый писатель пришел к нему в гости, и они вместе наблюдали из окна сцену, которая тронула его до слез — старик играл со своим внуком, изображая лошадь. Дедушка кротко сносил удары хлыста своего наездника-внука во время этой игры во дворе. По мнению коллеги Гамсуна, это была самая прекрасная сцена, которую ему только довелось видеть, проявление человеческой доброты. Но для Гамсуна, который порой подглядывал за этой семьей, было совершенно очевидно, что это ложное толкование. Дело в том, что старик потихоньку утащил у своей дочери кусок сыра, и она наблюдала за унизительной игрой из окна. Вот этот писатель, приверженный эстетике создания типов, неправильно истолковал происходящее. Старик позволял ребенку бить себя по рукам и мучить себя другими способами, потому что жаждал «оказаться у позорного столба», он хотел испытать боль, он ощущал сентиментальную жестокость по отношению к самому себе. За всем происходящим стояло то обстоятельство, что старик являл собой духовно богатого индивида, недоступного для понимания создателю типов. Многие восприняли третью лекцию как наступившую после достижения апогея разрядку. Здесь нападки Гамсуна были направлены на так называемую модную литературу, на книги, которые нетрудно читать, за развитием действия в которых легко следовать, как в колонне под звуки марша. Почти половину своего выступления он посвятил книге, известной большинству, роману Ги де Мопассана «Наше сердце», который вышел в норвежском переводе год назад. Авторы, подобные Мопассану, служили для него примером того, как описание тривиальных вещей может захватывать воображение читателя. Кроме того, он совершил новые экскурсы в творчество Ибсена и других норвежских писателей. Увы, ни пишущие, ни читающие не понимают главной цели литературы.

Неужели же нет никакого просвета в современной литературе?

Есть. Посреди цикла своих лекций, в середине своей второй лекции он назвал надежду современности: «Есть здесь у нас на родине писатель, который только что издал книгу, совершенно не похожую на другие, которая, между прочим, повествует о человеке с особым темпераментом. Книга была так себе, не очень-то продавалась, но через два месяца после ее выхода писатель получил полсотни благодарственных писем от своих соотечественников, мужчин и женщин, знакомых и совсем незнакомых, с которыми он никогда не встречался, при этом среди них была и пара знаменитостей».

Тот, о ком говорил лектор, был писатель Кнут Гамсун. Книга, о которой шла речь, — «Голод». Среди одобривших его были благословенные читатели, в умах которых не засело прочное представление о непревзойденности «четверки великих», которые не питали по отношению к последним чувства слепого обожания.

Сфинкс без загадки

В конце весны и начале лета 1891 года Гамсун прочитал лекции в целом ряде городов. Ни Ибсен, ни кто-либо другой из числа писателей, объектов его бурной критики, не ответили Гамсуну публично.

Это повергло критикующего в еще большую ярость.

В этот период норвежские газеты наперебой рассказывали о том, каким успехом пользуются драмы Ибсена за пределами Норвегии.

Европейские театры боролись за право премьеры «Гедды Габлер». Победил Мюнхенский, за ним следовал театр Хельсинки, потом театры Берлина, Стокгольма и Копенгагена. Кристиания опередила Гётеборг. Той весной в Лондоне шли «Гедда Габлер», «Женщина с моря», «Росмерсхольм» и «Привидения». В Вене шли «Борьба за престол», «Дикая утка», последняя пьеса шла и в Париже.

16 июля, после двадцатисемилетнего отсутствия, из-за границы вернулся Хенрик Ибсен. И правые и левые газеты грызлись между собой за то, чтобы склонить его на свою сторону. А между тем Ибсен заявил, что приехал на родину не для того, чтобы жить здесь, а лишь чтобы совершить путешествие вдоль северного побережья. Когда Ибсен возвратился в столицу, посетив самую северную точку Норвегии, тут уж Гамсун не смог сдержаться: «Коротышка снова в столице. И по сообщениям нашего телеграфного бюро, признался, что доволен Нордкапом!{22} Подумать только, наш коротышка кивает головой и с многозначительной миной заявляет, что доволен туманностью Андромеды. Я прямо падаю от смеха»[86].


Гамсун высказал все это, живя в маленьком городке, расположенном в восточной части Кристиания-фьорда.

В течение трех месяцев он сумел заработать столько, сколько школьный учитель зарабатывает за три-четыре года. Казалось, что он хотел вычеркнуть из жизни эпоху «Голода», соря деньгами, раздаривая подарки друзьям и угощая знакомых и незнакомых. Даже и в трезвом состоянии не так уж хорошо умел он обращаться с деньгами. Он как будто стремился расстаться с ними как можно скорее.

Во время последнего визита в Кристианию он весьма в этом преуспел.

Потом пришлось клянчить деньги у редакторов и друзей.


В конце мая — начале июня Гамсун поселился в одном из самых старинных городов Норвегии, в Сарпсборге. Его характеризовали некоторые «достопримечательности», к которым приложили руку англичане, владельцы местного деревообрабатывающего предприятия: большое количество бревен, скопившихся в устье реки Гломма. Был здесь и водопад двадцатиметровой высоты. Одна из лучших в Норвегии экспортных гаваней. Дешевая рабочая сила. И целлюлозные фабрики, принадлежавшие Боррегорду, в которых отсутствовали современные методы работы и рыночный подход. Здесь целлюлозное производство находилось только в процессе формирования. Вскоре сюда устремились британские инженеры, и начались новые времена. Здесь Гамсун вплотную столкнулся с этими новыми временами. Впрочем, он уже сталкивался с мощным напором прогресса в Чикаго. И вот теперь прогресс пришел и в Сарпсборг, и во всю Норвегию.

Кнуту Гамсуну никогда не нравились англичане, недоверие к ним поселилось в нем еще в детстве, он унаследовал его от отца и деда. Позднее англичане дали ему много поводов для критики. В письме, написанном им тогда, летом, он сокрушался: «Гладстон — эта старая лицемерная корова, не подох, к сожалению, от инфлюэнцы в этом году. Так что надежд мало»[87].


Но самым главным раздражающим фактором был для него Хенрик Ибсен. Путешествие последнего вдоль северных берегов Норвегии стало триумфальным. Но властитель дум, по слухам, был вечно всем недоволен. Георг Брандес устроил для него обед в «Гранд Отеле». Ибсен проявил раздражение, когда увидел, что большую часть приглашенных составляют радикально настроенные писатели и художники. Их речи не заставили его стать более любезным. Когда редактор «Верденс Ганг» выразил благодарность почетному гостю за замечательные сценические женские образы, созданные им, Ибсен парировал, заметив, что в своих пьесах он не стремился сочинять роли для актрис, а изображал человеческие судьбы. Его соседка по столу попыталась заметить ему, что фру Элстед в «Гедде Габлер», как ей кажется, ведет себя чересчур жертвенно и подчиненно по отношению к мужчинам. Ответ был таков, что она прикусила язык: его абсолютно не волнует мнение сторонниц женской эмансипации. Редактор «Верденс Ганг» упомянул, что Брандес претендует на должность профессора литературы. На это Ибсен отозвался, что если таковую Брандес займет, то лучше бы ему, во всяком случае, не заниматься норвежской литературой, которую тот совсем не знает[88].


Гамсуну исполнилось тридцать два года. Ему постоянно доводилось читать в газетах об Ибсене, вероятнее всего, и о том, что последний, при всех своих регалиях, почтил своим присутствием сотое представление «Союза молодежи» в одном из столичных театров.

Сразу же после этого Гамсун направился в столицу.

Надо сказать что в Сарпсборге он тоже ввязался в одну легкомысленную историю с женщиной, на этот раз с горничной отеля. А большой же «психологический роман» закончить к Рождеству никак не получалось.

Второго октября Ибсен узнал из газет, что приблизительно через неделю Гамсун будет выступать с лекцией. Вскоре всемирно известный драматург получил от Гамсуна письменное приглашение. Шестидесятитрехлетний Ибсен все более интересовался духовными веяниями в среде молодых писателей. И вот тут у него появилась конкретная возможность познакомиться с таковыми.


К восьми часам 7 октября зал братьев Хал был полностью заполнен; кроме многочисленных деятелей культуры здесь присутствовали также молодые писатели и политический бомонд. Полярный исследователь Фритьоф Нансен. В первом ряду сидели самый прославленный композитор Норвегии Эдвард Григ и его жена Нина, певица. Почти ровно в восемь свои места рядом с ними заняли Хенрик Ибсен и его спутница. Всем ясно, что это отнюдь не его жена Сюзанна. Не так давно Ибсен решил было продолжить знакомство с дочерью своей квартирной хозяйки в Бергене, но вскоре решил, что внучка хозяйки, двадцатисемилетняя пианистка Хильдур Андерсен, — гораздо более интересный объект для дружбы, нежели ее мать. Они сидели прямо напротив кафедры.

Кнут Гамсун прислал билет Ибсену за номером один.

Появление Гамсуна на кафедре сопровождалось одобрительными аплодисментами со стороны молодых слушателей.


«Дамы и господа!»[89]

Лектор говорит более получаса, пока не произносит имя того, о ком думают все сидящие в зале. Он говорит о том, что Ибсен довольствуется самыми элементарными, незамысловатыми с точки зрения психологии характерами. Через пять минут он начинает изобличать художественные приемы Ибсена-драматурга: «Он стремится к тому, чтобы психология его персонажей была столь отчетливой, то есть неглубокой, чтобы ее легко можно было понять и донести со сцены, и эта психология является грубой и фальшивой».

После этого он начал высмеивать Росмера из «Росмерсхольма». В благородном теле совсем нет силы. Лектор готов сразить его одним ударом своего кулака. Сам великий драматург предстает как сфинкс, лишенный загадки. «Мы настолько привыкли доверять оценкам Ибсена в Германии, что заранее убеждены в глубокой мудрости и высоких литературных достоинствах всех его произведений. И если вдруг мы сталкиваемся с чем-то странным, неожиданным, то воспринимаем это не как странность, а полную глубокого смысла загадку, специально задаваемую нам автором; если же загадка эта в высшей степени необычна и неразрешима, то это, конечно же, не вина писателя — просто мы не в состоянии постичь внутренний смысл, заключенный в ней. Кроме того, надо честно признать, что Ибсен — человек, имеющий чрезмерную склонность поговорить» [10: 318].


Все это время Ибсен неподвижно сидел в своем кресле № 1, всем своим видом демонстрируя интерес к речи стоящего на кафедре. Правда, когда говорящий вызывал оживление в зале за счет нелестных реплик в его адрес, Ибсен слегка морщился.

Аплодисменты были долгими, лектор отступил назад, а потом снова вышел к публике. Немалое число людей было в восторге, другие были поражены бесстрашием, с которым он нападал на Ибсена, некоторые были разгневаны. Одним из разгневанных был редактор «Верденс Ганг», который выразил негодование по поводу выступления Гамсуна. «Будь мы в цивилизованной стране, студенты давно пробили бы башку этому парню, который вздумал нападать на Ибсена»[90].


На следующей лекции многим не хватило места. Но политическая элита присутствовала, и премьер-министр и министр юстиции были с почтением препровождены на свои места перед кафедрой. Так же как и сам Ибсен, который заявил своей приятельнице, что они непременно должны посетить лекцию Гамсуна в тот вечер.

«Нам, вероятно, стоит спуститься с Олимпа и наконец узнать, какие именно художественные произведения нам следует создавать»[91]. Возможно, это ироническое замечание было гораздо более серьезным, нежели подозревала приятельница Ибсена. Именно в этой, второй лекции Гамсун собирался изложить свои взгляды на психологическую литературу. То, что в его драмах гораздо больше изображения общественной жизни, нежели душевной, для Ибсена не звучало неожиданностью. В последние годы ему уже доводилось слышать это от многих. Совсем недавно Бернард Шоу написал, что искусство Ибсена — это социальное, а не психологическое искусство. В августе Ибсен посетил Копенгаген, для того чтобы поближе познакомиться с творчеством Стриндберга, автора пьес о «душевных перипетиях». И теперь, в октябре 1891 года, он уже начал размышлять о своей следующей драме.

Еще до того, как Гамсун произнес: «Дамы и господа!», атмосфера в зале была жаркой и душной: были зажжены 160 газовых рожков пяти люстр, в зале находились 800 человек. Стоящий за кафедрой отнюдь не собирался эту атмосферу остудить.


Газеты предъявили Кнуту Гамсуну в связи с его второй лекцией гораздо больше претензий, чем в связи с первой. Они считали, что он во многом преувеличил трудности, с которыми психологическая литература пробивает себе дорогу.

Газетные отклики на третью лекцию были весьма лаконичными. Зато в редакции хлынул поток читательских откликов. Многие считали, что, аплодируя лектору Гамсуну, публика предала Ибсена. Большинство этих нападок Гамсун игнорировал. А вот слова редактора «Верденс Ганг» больно задели его.

Шарлатан в бегах

И вот еще раз Гамсун покинул столицу, унося на себе ее клеймо.

Здесь он страдал от холода и голода, здесь его унижали. Но умереть он не мог — разве не заботился об этом Улав Томессен{23}, редактор, который стал прототипом Командора в «Голоде», которого Гамсун изобразил с такой нежностью.

А вот убийственные слова редакционной статьи в «Верденс Ганг» от 15 октября 1891 года — газете, издаваемой тем же Улавом Томессеном, которые сделали этот четверг одним из самых мрачных дней в жизни Гамсуна: «Выдающийся деятель закончил свои выступления у нас. Теперь он со своими психологическими изысканиями направляется в Тронхейм. Отсутствие чутья у наших критиков обеспечило ему их восхищение. Возможно, это сильно сказано, но многое указывает на то, что значительная часть слушателей Гамсуна вполне могла бы сравниться с этим самым непревзойденным знатоком человеческой души. По уровню понимания прекрасного и степени тактичности они стоят рядом. Этот так называемый психолог поливал грязью самого Хенрика Ибсена, присутствовавшего здесь, а многие в зале с восторгом хлопали в ладоши, хотя среди них были и те, кто с не меньшим восторгом воспринимал „Привидения“ и „Союз молодежи“».

«Выступление этого шарлатана, псевдолитературного критика и психолога, поначалу захватило слушателей. Но курс невежества в течение целых трех часов — это уж чересчур. Постепенно восторг и эйфория угасли. Гамсун разнес в пух и прах величайшего европейского писателя, так же как он разделался пару лет тому назад с Соединенными Штатами Америки, но одного не учел в данном случае господин Гамсун: Соединенные Штаты способны существовать, невзирая на его мнение о них. Америка как стояла, так и стоит, и наши писатели живут и здравствуют, что бы он ни говорил о них».

Единственным, кто в Бергене выступил в защиту нового крестоносца, была Болетте Павелс Ларсен. Она написала о нем весьма хвалебную статью и послала ее в одну из тронхеймских газет, ведь в Тронхейме он тоже должен был выступать. В статье говорилось, что личность Гамсуна характеризуют одновременно как революционный напор, так и застенчивость. И свидетельством этого является тот факт, что он никогда не обращался за государственной стипендией. Гений, движимый непреодолимым стремлением заявить о себе, был просто вынужден читать лекции. Она предрекала ему победу[92].

Ее статья подготовила приезд Гамсуна в Тронхейм и способствовала его успеху в качестве лектора.

А потом он сел на местный пароход и отправился в соседний с Тронхеймом городок — Кристиансунн. Здесь он остановился. Это был самый большой из трех городов, где ему довелось быть за последнее время, в нем проживало около десяти тысяч жителей. Экспорт вяленой рыбы в средиземноморские города обеспечивал рабочие места, и некоторые смогли сколотить себе на этом состояние.


На этот раз объектом страсти Гамсуна стала не горничная, как в Сарпсборге, не соломенная вдова, как в Лиллесанне, а учительница музыки, двадцати одного года, по имени Аманда Луис, обладательница густых, ярко очерченных бровей, к которым питал слабость Гамсун. Когда она подходила к пианино, он ощущал восторг и вдохновение. Потом, когда она усаживалась на вращающийся стул за пианино, он начинал испытывать острое желание стать частью ее жизни. Стать своим в семье образованных буржуа, жить в доме, где на обеденном столе стоит сервиз с фамильными вензелями, где любой стол или стул может поведать какую-то историю.

Все звали ее Лулли. Вскоре и он получает разрешение так ее называть. Постепенно она позволяет ему все больше и больше. Лулли сдается, он совсем покоряет ее. Она еще никогда в жизни не встречала такого мужчину, как он, Кнут Гамсун. К тому же она уже читала о том, кто так похож на него, — герое романа «Голод».

Вместе со многими другими в Кристиансунне, она слушала его лекции о том, каким именно образом современный писатель, психолог, исследует человеческую душу, проникает в самые ее глубины, в состоянии бодрствования и сна, в горе и в радости: «…я следую за нею здесь, на земле, и слепо устремляюсь вслед за ней в другие миры, я пересекаю пространство, попадаю в мир грез, звезд, солнечных духов, перехожу границы мира и опускаюсь к золотому дворцу за горами, у западных пределов. Все это я делаю со вполне осознанным намерением: высветить душу и проникнуть в ее мистерии»[93].

Вскоре уже все в городе могут наблюдать эксцентричное поведение Гамсуна. Людям невдомек, что во многом он ведет себя так же, как и его персонаж, над которым он сейчас работает, то есть Юхан Нильсен Нагель. Гамсун, по его утверждению, общается с мертвыми. На второй день Рождества скончалась одна пожилая дама. И вот однажды, по его словам, она явилась к нему в комнату, чтобы забрать там свой зонтик, который, как она утверждает, она оставила среди его вещей. Она приходит к нему несколько раз, и вот теперь единственная их общая печаль — это то, что ее должны похоронить[94].

Своим новым друзьям и знакомым он рассказывает множество невероятных историй. Прочитав «Униженных и оскорбленных» Достоевского, Гамсун был настолько потрясен, что не мог оставаться дома и решил отправиться на прогулку. По дороге он встречает слепого, который всю ночь свистит, и это скорбное впечатление на долгое время полностью поглощает все его мысли. Это событие преобразуется в эпизод со слепыми ангелами. Эпизод, записанный на листке бумаги, ложится в стопку подобных листков с заметками, которые впоследствии и станут той книгой, которая известна всем как роман «Мистерии».

Вот такой «художественный метод» использует теперь Кнут Гамсун.

«В голове у него роятся одновременно 13 000 мыслей, в которых он никак не может разобраться», — жалуется он[95]. Впрочем, ему это удается. Вот как начинается роман: «Весьма загадочные события произошли прошлым летом в маленьком норвежском городке на побережье. Неожиданно для всех там появился какой-то странный тип, некто Нагель, натворил невесть что и исчез так же внезапно, как и прибыл. Однажды к нему даже приехала таинственная молодая дама, одному Богу известно зачем, и уехала спустя несколько часов, не решаясь, видимо, дольше задерживаться. Впрочем, все началось не с этого…» [1; I: 195].


Между прочим, он описывает эксцентричный характер Нагеля таким образом, что тот как бы оказывается и вовсе лишенным определенных черт характера. Основное, что характеризует Нагеля, — это абсолютное непостоянство. Находясь наедине с самим собой, порой он ведет диалог с другими ипостасями своего «я». Такое взаимодействие различных граней его личности формирует удивительно противоречивые и непредсказуемые модели его поведения, проявляя при этом замешательство, высокомерие, язвительность, неприязнь, агрессию… В конце концов он утрачивает инициативу и становится рассеянным. Тут уже недалеко до чувства разочарования, за которым следует раскаяние, потом растет чувство вины, а за ним и стыда.

Гамсун, как никто другой, знает обо всем этом. Во время работы над «Мистериями» он достигает невиданных исследовательских результатов, ведь объект исследования — он сам. Он наделяет своего героя собственными взглядами.

За рассуждениями Нагеля об идее сверхчеловека, о сущности власти и отвращении к процветающей городской буржуазии, англичанам, лицемеру Гладстону, ненавистью к Хенрику Ибсену, этому блистательному фармацевту из Шиена, настрочившему горы пьес, стоит сам Гамсун.

Но при этом Гамсун дает понять, что между ним самим и его персонажем существует фундаментальное различие. Нагель мечтает о великих делах, но заканчивает свою жизнь как «остановившийся странник», чуждый существованию других. И в то время как поток причудливых мыслей погружает Нагеля все больше и больше в безумие, сам Гамсун в состоянии упорядочить хаос, потому что он — творческая личность, художник. Его мать бегала по дорогам, выкрикивая бессвязные слова. А он, ее сын, с той самой поры был одержим идеей понять их смысл и связать между собой.

Нагель был способен лишь на то, чтобы свои порывы претворять в бегство. В романе «Голод» герой Гамсуна способен собрать воедино свою разорванную индивидуальность. Вот почему «Голод» и стал описанием героической борьбы художника за существование. А книга, которую он назвал «Мистерии», стала исповедью самоубийцы.


В происходящих событиях драматична роль калеки — Минутки. Детство Гамсуна прошло рядом с калеками — сестрой и дядей. Находясь в тесном общении с ними, Гамсун в полной мере испытал всю гамму противоречивых чувств: от сострадания до ревности и озлобленности. Минутка пытался спасти жизнь Нагелю. А разве сестра Гамсуна не пыталась сделать то же самое там, в пасторской усадьбе у дяди? И разве брат старался избавить сестру от того рабского положения, в котором ее держали дядя и его экономка? Ее, Софию Марию, несчастную сестренку, несмотря на увечье, все-таки ставшую учительницей в средней школе в Вадсё, далеко на севере Норвегии, где она умерла при родах в январе 1890 года.

Герой Гамсуна прикладывает героические усилия для того, чтобы освободить Минутку от рабского сознания, и в какой-то момент ему это удается. Но когда он видит, как Минутка пляшет на площади на потеху прохожим, буржуа, то вера Нагеля в то, что его жизнь имеет какой-то смысл, оказывается подорванной.

Гамсун позволяет Нагелю пережить кошмар своего детства, встречу с привидением в доме своего дяди неподалеку от кладбища. Гамсун описал это событие в новелле «Привидение» из сборника «Подлесок».

Дядя Гамсуна Ханс Ульсен и сестра София Мария умерли один за другим в течение двух недель. И когда Нагель говорит: «Знаете ли вы, кто такой великий поэт? Да, великий поэт — это человек, который потерял стыд, который просто не знает стыда. У всех великих глупцов бывают в жизни моменты, когда они все же краснеют, оставшись наедине с собой, но с великими поэтами такого не случается никогда» [1; I: 229], — то здесь проступают черты духовной жизни самого Гамсуна, его опыт и взгляды.

Литературный вор?

В апреле 1892 года Кнут Гамсун поднялся на борт каботажного судна и отправился в Берген, а затем в Копенгаген. Теперь он уже вполне мог покинуть Кристиансунн, так как уже успел почерпнуть здесь, так же как и в прочих городках, где он работал над своим великим психологическим романом, кое-какой литературный материал, который можно будет в дальнейшем использовать.

Он уже был готов завершить роман, но с ним не собирались расставаться те, в чью жизнь он так или иначе оказался в это время вовлеченным. Он навсегда остался в сердце у горничной из Сарпсборга. Правда, что касается любовной истории в Лиллесанне, то здесь, как известно, морской офицер заставил свою жену выбросить любовника из головы. А вот учительница музыки из Кристиансунна никак не могла забыть его. Ведь в пасхальную ночь накануне его отъезда она отдала ему самое дорогое.

Он запретил беспокоить его письмами, ведь для завершения книги он нуждался в абсолютном покое, как он объяснил ей в послании, написанном в комнате, которую он снимал у одной вдовы в Копенгагене. Когда одна их общая знакомая пыталась увещевать Гамсуна, защищая честь подруги в надежде на то, что соблазнитель одумается, Гамсун высказался недвусмысленно: «Скажу тебе откровенно и в самый последний раз, что вся эта история, связанная с ней той зимой, исключительно проста: кроме нее, никого вокруг не было. Вот так-то»[96]. Другому своему знакомому он писал в Кристиансунн: «Хе-хе-хе, не могу без смеха вспоминать, как я сходил с ума по ней той зимой. Но она, честно говоря, просто ледышка, женщина, напрочь лишенная эротики, которой невозможно серьезно увлечься»[97]. В этих шутливых мужских рассуждениях в связи со своей любовной историей Гамсун совершил одну непростительную ошибку. Ведь эта женщина так и не смогла забыть его, история ее отношений с Гамсуном стала ее жизненной трагедией. Об этом он задумается уже на склоне лет, когда пройдет целая жизнь.

И в Копенгагене хватало горячих женщин. «Черт возьми, тут одна штучка ко мне ходит, так однажды я имел ее семь раз за ночь. Последний раз уже утром внизу в ресторане, перед тем, как мы расстались. Стоит мне захотеть — и она готова…» — хвастается он приятелю[98].

В то же самое время где-то обреталась британская соломенная вдова, готовая поспешить к нему в объятия, стоило ему лишь только поманить ее. После той памятной встречи на южном побережье Норвегии они переписывались. Мэри Чевелита Дунн чувствовала, что она все в большей и большей степени становится для него призрачной фигурой, образом прошлого. Когда они наконец встретились, то он не смог узнать в ней ту женщину, с которой вел переписку. И он повел себя так, как будто она была не реальной женщиной, а только адресатом его писем. Обсудив идею воздержания у Толстого, «Гедду Габлер» Ибсена, мнение Стриндберга о том, что все женщины всего-навсего самки, а также их общее восхищение Ницше, они сказали друг другу «прощай» и обещали сжечь написанные друг другу письма. Мэри Чевелите Дунн было тяжело, но она утешала себя тем, что, во всяком случае, эта история произошла между ней и гением. Он сказал, что все произошедшее опишет в литературном произведении[99].

А ведь он уже сделал это в «Мистериях».


В начале июня 1892 года, незадолго до того, как ему исполнилось тридцать три, Гамсун закончил книжку, которая должна была быть совершенно не похожей на все то, что было до него написано другими. И как раз именно в это время оказался обвиненным в откровенном литературном воровстве.

Весь этот кошмар начался с того, что Мария Герцфельд, которая намеревалась перевести «Мистерии» на немецкий язык, вдруг резко и внезапно оборвала переписку. После его многократных попыток напомнить о себе он получил наконец пугающий ответ: она просила более ей не писать, а обращаться к Феликсу Холлендеру{24}. В конверт была вложена вырезка со статьей из журнала «Фрайе Бюне». Автор статьи утверждал, что, прочитав новеллу Гамсуна «Азарт», опубликованную в том же журнале, он не мог не обвинить норвежского автора в плагиате, так как сюжет новеллы полностью заимствован автором из романа Достоевского «Игрок». Вникнув в содержание немецкой статьи, Гамсун испытал шок: он понял, что кто-то из его норвежских коллег просто убедил Холлендера в этом.


Обвинение в плагиате могло иметь самые негативные последствия. Журнал «Фрайе Бюне» принадлежал могущественному издателю Самуэлю Фишеру, и, значит, ему хорошо было известно, в чем обвиняли писателя, первую книгу которого он опубликовал годом ранее.

Два года немецкие переводчики и издатели заигрывали с Гамсуном, надеясь заполучить его новую книгу. И вот теперь они полностью игнорируют его, от них невозможно добиться ответа. Его роман «Мистерии» оказался никому не нужным.

Он написал длинное письмо Марии Герцфельд. В нем он рассказал о том, как был удручен, обнаружив явное сходство между «Азартом» и «Игроком», о том, как три года тому назад в точно такой же декабрьский день он нанес визит редактору «Верденс Ганг» Улаву Томессену, чтобы забрать рукопись, но, увы, было уже слишком поздно. При этом редактор никак не объяснил тот факт, почему полгода спустя он выслал «Азарт» переводчику без всяких изменений, без того чтобы уничтожить черты сходства между текстом Гамсуна и произведением Достоевского. Он настоятельно просит Герцфельд сообщить содержание своего письма Холлендеру и попросить его связаться с Томессеном, чтобы тот мог убедиться в правоте Гамсуна[100].

Теперь Кнут Гамсун уезжает из Копенгагена. Он покинул этот город в надежде, что редактор, обозвавший его в редакционной статье шарлатаном, тем не менее не откажется подтвердить истинное положение вещей и тем самым избавит его от обвинений в плагиате и всех этих нападок со стороны немецких литературных кругов.


Его вновь одолевали мысли о путешествии на Восток, хотя к этому времени он уже промотал большую часть гонорара за «Мистерии».

Правда, в такое путешествие ему не хотелось отправляться одному. Да к тому же в это время в странах, которые он собирался посетить, началась эпидемия холеры.

Тогда он решил посетить шведский остров Готланд. Но случилось так, что он доехал только до Кальмара{25}, где ему в руки попала норвежская газета «Моргенбладет». На этот раз этот консервативное издание, со стороны которого он неоднократно подвергался атакам, сделало его посмешищем, поместив на передовицу мешанину из фраз, заимствованных из статьи Холлендера, и добавлений собственных саркастических замечаний корреспондента.

Теперь ему оставалось лишь ждать, что благодаря редактору «Верденс Ганг» все обвинения будут сняты и он будет оправдан.


После этого он отправился на датский остров Самсё, с собой он взял большую стопку исписанных листков, и новых и совсем давнишних. Все они должны были послужить материалом для написания новой книги. Эту идею он вынашивал уже в течение шести-семи лет. Его замысел состоял в том, чтобы изобразить представителей богемы, псевдописателей. Отдельные элементы этого замысла уже встречаются в некоторых новеллах, «Голоде», и особенно «Мистериях». Героями его следующей книги должны были стать разного рода модные писатели, сомнительные личности, паразиты по своей сути. Действие должно было происходить в Кристиании. Он надеялся, что роман будет готов к весне[101].


Но судьба распорядилась иначе: во время бритья в парикмахерской он заразился сикозом, началось воспаление. Ему казалось, что он похож на прокаженного. Дважды копенгагенским врачам пришлось вскрывать нарывы на его лице. Теперь, когда оно было изуродовано шрамами, Гамсун сознательно отгородился от всех, заперся в номере отеля в Копенгагене и на улицу не выходил.

И в это время на него устремился поток рецензий.

На этот раз никто уже не писал о гениальности Гамсуна. Доброжелательно написала о нем норвежская «Дагбладет» и, конечно же, приятельница Гамсуна Болетте Павелс Ларсен. Большинство просто поддались на намеренную провокацию со стороны писателя. Автор статьи в норвежской «Моргенбладет» отмечал, что сочинитель по-прежнему страдает болезненными галлюцинациями, характерными для романа «Голод». Норвежская «Афтенпостен» заклеймила творчество Гамсуна и художника Эдварда Мунка как горячечный бред, пьяные галлюцинации и сумасбродные противоестественные фантазии. Издаваемая Удавом Томессеном газета «Верденс Ганг» назвала его бесшабашным и беспринципным подражателем современным русским писателям, который создал образ безумного и патологического персонажа, имеющего поразительное сходство с самим автором.

Эдвард Брандес, выступивший в датской «Политикен», высказал мнение, что роман «Мистерии» оставляет какое-то несерьезное ребячливое впечатление. Минутку он назвал «совершенно русским типом»[102].

«Мой Минутка обитает в Лиллесанне, — заявил огорченный писатель своему издателю, — я просто безжалостно вставил его в роман. Я жил в Лиллесанне в том же доме, где и он, и мы часто беседовали»[103].

Он мог сколько угодно рвать в клочки рецензии Брандеса и других, но… «Какой от этого толк?» — печально вздыхал Гамсун, разговаривая с Филипсеном. А ведь ему было что сказать о непосредственном знакомстве и взаимоотношениях с такими персонажами, как Нагель, Минутка, Дагни Кьелланн, Марта Гуде…

И впрямь, так или иначе свой след в творчестве оставили и горничная, и местный врач из Сарпсборга, и учительница музыки Лулли из Кристиансунна. Так оно и было. Писатель-психолог, конечно же, черпает материал из реальной жизни. Об этом-то как раз и говорил Гамсун в своих лекциях тридцать шесть раз в различных местах Норвегии в течение 1891 года. Но что из этого? Обвинения в шарлатанстве и нечистоплотности звучали из уст критиков и в Норвегии, и в Дании.


В конце сентября 1892 года Гамсун добрался до Самсё. Шрамы на лице стали заживать, чего нельзя сказать о ранах, которые нанес ему редактор Улав Томессен, назвав его шарлатаном. Теперь он был готов нарушить свое обещание — не собирался подтверждать невиновность Гамсуна в плагиате. В течение последующих месяцев писатель был озабочен тем, чтобы избавиться от душевной коросты. В следующей своей книге он вывел в качестве главного героя — редактора, персонаж, поразительно напоминавший Улава Томессена. Таким образом обидчик был выставлен на посмешище.

Издатели должны были по его просьбе изо всех сил форсировать выход в свет его нового произведения. Роман «Редактор Люнге» должен был произвести фурор, стать предостережением политикам перед выборами в парламент и обещал быть горячим, как адское пламя.

Речь шла о том, чтобы разоблачить держащих нос по ветру редакторов типа Томессена и ангажированного поэта Бьёрнсона, на которых было совершенно невозможно положиться в решении важнейшего политического вопроса: оставаться Норвегии в унии со Швецией или бороться за полную самостоятельность{26}[104].


Томессен назвал Гамсуна шарлатаном после того, как стал стремиться завоевать расположение Ибсена. Перед самым Рождеством сфинкс выпустил в свет «Строителя Сольнеса». Одной из ключевых сцен в этой драме является та, что происходит в первом акте, это разговор о страхе Сольнеса остаться не у дел, о возможном резком повороте в его жизни. Когда же доктор спрашивает, откуда может прийти опасность, Сольнес решительно заявляет: «Юность все перевернет!»[105]

Этот невозмутимый Ибсен оказался не таким уж безразличным к нападкам бунтовщика Гамсуна.


Зимой 1893 года, сразу же после Рождества, Гамсун был приглашен выступить в Студенческом обществе в Копенгагене, где у него появилась новая возможность вцепиться в Ибсена. Теперь у него было больше оснований для уверенности в себе, так как многие критики стали все чаще прислушиваться к его мнению. Теперь их стали посещать сомнения по поводу прежней трактовки содержания «Строителя Сольнеса».

Во время лекционного турне за полгода до этого Кнут Гамсун отринул идею дискуссий в конце его выступлений. И сейчас он так же твердо стоял на том же. У Гамсуна был горький опыт общения в буржуазных копенгагенских гостиных, он прекрасно понимал, как нелегко будет ему отстаивать свое мнение в словесных дуэлях с высокообразованными противниками.

Перед самой Пасхой Гамсун выступил перед именитой публикой, среди которой был и Георг Брандес. В течение получаса этот знаток ибсеновского творчества был свидетелем того, как лектор пытался шаг за шагом «развенчать миф» о гениальности Ибсена. В течение двух десятилетий Ибсен якобы внушал всем веру в свою проницательность. «Подобный грубый обман даже, трудно себе вообразить», — разражался обвинениями Гамсун[106].

Несколько раз его речь прерывалась взрывами аплодисментов. Очень довольный собой, Гамсун уже собрался было покинуть помещение, но тут слово взял Георг Брандес. С той же невозмутимостью, с которой он в свое время рассыпался в похвалах в адрес молодого орла по поводу рассуждений того об Америке, теперь он в течение нескольких минут разнес его же в пух и прах. Гамсун попытался было дать ему отпор. Он расположился прямо напротив Брандеса и резко возразил уважаемому доктору филологии, что его родной брат совсем по-иному истолковывает пьесу «Строитель Сольнес», но не осмелился продолжать, когда Брандес резко оборвал его: «Ну и что из того?» Зал взревел, и наш лектор счел за благо ретироваться[107].

Невежда на пути к просвещению

Весной 1893 года Гамсун, с поникшей головой, покинул Студенческое общество. В который раз ему напомнили о его крестьянскомн происхождении и ничтожном уровне образования. И мысль о посещении таких европейских столиц, как Берлин, Рим и Париж, с целью самообразования снова пришла ему в голову. И вот наконец-то он садится на поезд в Париж, после многочисленных возлияний и прощальных тостов, из-за которых, собственно говоря, путешествие несколько раз откладывалось.

Пирушки в кафе «Бернина» начинались с того, что Гамсун заказывал виски, а к нему еще более крепкие датские напитки. Когда Гамсун бывал настроен на кутежи, а как раз тогда он именно так и был настроен, имея в кармане аванс за «Редактора Люнге», он обычно заказывал поднос с «Нурманном»: яичница с ветчиной, а к ней шнапс, все это в обрамлении гигантских сигар. На столе появлялся также и «сногсшибательный» стакан портвейна с влитым туда желтком. А потом все его собутыльники наперебой соперничали, кто больше перепробует вин.

Начинали с доброго местного шнапса, далее шел норвежский светлый «Холмер»{27}, шотландский виски «Старый Том», голландский ликер «Кюрасао», французский коньяк, итальянский ликер «Чертоза». Вряд ли после этого кто-то был еще в состоянии притронуться к «Джениверу»{28}, который наливали со сладким «Анисетт»{29}, пряным «Мараскино»{30}, сладостным шартрезом, умиротворяющим «Бенедиктином» и светлым прозрачным киршем{31}.

При этом владельцу ресторана еще предъявлялись претензии, так как у него могло не оказаться русской водки или японского саке.

В других случаях они напивались «дьявольским пуншем», состоявшим из 17 алкогольных ингредиентов, которые Гамсун самолично смешивал и благословлял к употреблению.

И вот в середине апреля Гамсун отправился наконец в Париж, после того как был вынужден снова занять денег. При этом он красноречиво продемонстрировал, на что способен при добывании денег, своему собутыльнику, журналисту Фрейлифу Ольсену. Оба они зашли в кафе «А порто». Чтобы избавиться от похмелья, им надо было позавтракать, да еще и выпить спиртного. Но денег-то у них не было. Вдруг в зале ресторана появился редактор Густав Филипсен. «Мы спасены», — констатировал Гамсун и увлек издателя в угол для долгого разговора[108]. А затем вернулся, торжественно размахивая четырьмя сотенными купюрами. Ольсен спросил, как это Гам суну удалось вытянуть столько денег у издателя, ведь тот был уверен, что Гамсун уже на пути в Париж. Едет в поезде благодаря билету, приобретенному на деньги, полученные в качестве аванса два дня назад от того же Филипсена. Гамсун дал торжественное обещание отправиться в Париж тем же вечером.

Однако в тот вечер Гамсун так не и покинул Копенгаген, напротив, он просто спустил всю сумму, все четыре сотни крон.

Деньги — это сила. И Гамсун опять продемонстрировал, что силен в искусстве добывать деньги. Но при этом он был горазд сорить деньгами.

Вместе со своим попутчиком и собратом по перу Свеном Ланге Гамсун поселился в пансионате на рю де Вожирар, № 8, рядом с Люксембургским садом. Позднее он познакомился со скандинавской колонией в кафе «Реженс», рядом с театром Комеди Франсез. Здесь было множество скандинавских газет, и на сей раз, читая рецензии, Гамсун мог вполне убедиться, что никому не приходило в голову обвинить его в том, что он написал книгу далекую от жизни.

Кнут Гамсун хотел, чтобы его книга называлась именем редактора Томессена, для того чтобы всякому было ясно, кто послужил прототипом циничного редактора, главного персонажа книги, но издатель сумел отговорить Гамсуна. В результате на титульном листе появился заголовок «Редактор Люнге». В романе Гамсун рисует картину политического развития Норвегии, начиная от раскола в партии Венстре{32} и вплоть до весны 1893 года. Он почти совсем не старается каким-то образом замаскировать подлинных личностей, всякий мог распознать здесь газету «Верденс Ганг» и ее тогдашние публикации. Гамсун поддерживал борьбу радикалов за формирование более свободного духовного климата и все более активную борьбу за политическую независимость в рамках унии со Швецией. Гамсун рисует убедительную картину, когда раз за разом редактор Улав Томессен предает интересы дела ради собственных интересов или интересов газеты. В борьбе за подписчиков журналистика в руководимой им газете становится все более примитивной и вульгарной.

В «Голоде» Гамсун описывает свою первую встречу с бесстрашным редактором, который мужественно и блистательно выступает против правых. В «Редакторе Люнге» он характеризует Томессена следующим образом: «Он — один из этих крестьян-студентов, которые оторвались от своих корней и оказались на незнакомой почве, в незнакомой атмосфере; он, как и все они, ущербная личность, краснобай из деревенской усадьбы, который изо всех сил пыжится изобразить борца за свободу и щеголя, каковым по своему происхождению отнюдь не является. У этого человека нет духовного развития, он — насквозь фальшив». Так говорит Лео Хейбро, который на протяжении всего повествования в книге высказывает мысли, которые по разным поводам высказал сам Гамсун. Рассказывая любовную историю Лео Хейбро, Гамсун рассуждает о том, насколько циничный мужчина способен разрушить самое лучшее, что есть в человеческой жизни: доверительные, интимные отношения между мужчиной и женщиной. Хейбро отдал свое благородное сердце Шарлоте Иллен, а она, увы, ответила на ухаживания крестьянского студента Энре Бондесена, который служил идеалом для Люнге. Принцип «используй человека и выбрось его на помойку» затрагивает всех и вся, а источник заразы — сам редактор и его газета.


Выход в свет «Редактора Люнге» произвел эффект разорвавшейся бомбы, брошенной анархистом: все отшатнулись от подлого преступника, но с интересом наблюдают за ним. Книга была распродана за неделю, и издатель уже радостно заказывал в типографии новый тираж.

Лишь через несколько дней Кнут Гамсун в полной мере осознал ситуацию, когда, сидя в кафе «Реженс», он стал просматривать газеты. Бьёрнсон назвал «Редактора Люнге» самой бесчестной книгой из всего созданного в норвежской литературе[109].

Возмущенный автор пытался найти защитника в лице Арне Гарборга, к которому он обратился с просьбой написать рецензию. Однако его неизменный литературный соперник Арне Гарборг написал, что Гамсун в своем романе позволил взять на себя роль Господа Бога, выносящего приговоры в день Страшного суда, при этом он разоблачил себя: «Стремление вызвать к себе интерес, поразить всех, сыграть роль разбитного парня так, чтобы его имя было у всех на устах, тут уж все средства хороши, а движущей силой этого романа являются ненависть и страх…» Свою рецензию Гарборг закончил убийственной репликой: «Роман „Редактор Люнге“ написан для невежд».


В Париже Гамсун постоянно ощущал душевный дискомфорт. Всякий раз, когда он покидал свой дом летом и осенью 1893 года, он осознавал, как много он не знает, сколь во многом он отстает от других, несмотря на прочитанные и написанные им самим книги и статьи, несмотря на высказанные на лекциях идеи и мнения. Во время общения с другими скандинавами у него постоянно возникали конфликты по поводу его интеллектуальных претензий. Проходя по Латинскому кварталу, он постоянно видел студентов, снующих по многочисленным зданиям Сорбонны, и размышлял о том, что им наверняка помогают родители, родственники или благотворители. Его-то в свое время отец заставил начать свою жизнь с обучения сапожному ремеслу.

Он рассказывает Эрику Скраму, насколько униженным он чувствует себя в Париже. Он считает, что если бы Скрам отправился в Париж, то его пребывание там было бы сплошным праздником, «ведь ты знаешь язык и здешнюю жизнь, как свои пять пальцев. Иное дело я, что поделаешь, варвар, полный невежда»[110].

Но когда приступ самоуничижения проходит, он уже сомневается, насколько и впрямь другие лучше него. В Париж приезжают все — и литераторы, и художники, впрочем, здесь все называют себя художниками, все шумные и самоуверенные. Многие из них просто шарлатаны и останутся таковыми навсегда. Таких типов он встречал и в Копенгагене, и в Кристиании, а теперь и в Париже. Они, как паразиты, хищно вгрызаются в предмет своего интереса, вскоре начинают считать его своим, а потом и целиком пожирают. Многие женщины изо всех сил стремятся быть современными, так что полностью теряют свою привлекательность, они заняты лишь манипулированием другими в своих личных целях. Такой типаж он описывает в «Мистериях» — кокотку, сущую шлюху, постоянно занятую интригами, она не живет, а играет в какую-то игру.

Видал он таких в своей жизни.

Он нехотя вновь берется за рукопись, над которой работал очень давно, наряду с другими, при этом то и дело откладывал ее в сторону. Роман должен был повествовать о художественной среде Кристиании, о той среде, которая порой вызывала у него отвращение.


Постепенно из заметок, разрозненных кусков, которыми он сам был часто недоволен, складывался новый роман. Роман, в котором содержались нападки на трусливых, малодушных политиков и современное духовное состояние общества, которое уничтожает все естественное в жизни, особенно в женщине.

С каждым новым увлечением возрастало и его отвращение к женщинам: «Наши молодые женщины утратили свою силу, свою прекрасную наивность, способность к страсти, расовое своеобразие, свое умение радоваться единственному мужчине, они стали искательницами приключений, они, показывая свою готовность следовать за кем угодно, бросают многообещающие взгляды», — написал он в рукописи, которую с ироничной улыбкой озаглавил «Новь».

Гамсун довольно много встречал в своей жизни разного рода богемных личностей, которые предавались иллюзиям, обманывая и себя, и других. Вот какие слова вложил он в уста персонажа — рупора своих идей, домашнего учителя Колдевина: «Наши молодые писатели не способны поднять уровень нашей литературы, в моем понимании этого не происходит. Они не обладают для этого возможностями, <…> они на это не способны».

Гамсун опять нападает на редактора Томессена и «Верденс Ганг», и в связи с этим Колдевин говорит: «Нет, прощать этого нельзя. Если простить, то это ведет к разложению. На доброту следует отвечать еще большей добротой, но за зло следует мстить, зло должно быть отмщено».

Вот Гамсун и мстил.

Во всех ситуациях в романе чистыми и незапятнанными остаются лишь два торговца. За последние пятнадцать лет ему доводилось встречать таких. В своей новой книге Гамсун рассказал, как художники, пользуясь благотворительностью богатых коммерсантов, платят им за их доброту тем, что заводят романы с их женщинами. Он, который всегда писал неторопливо, теперь строчил страницу за страницей.


Когда он наконец отослал заключительную часть романа в Копенгаген в октябре 1893 года, на него вновь обрушилась с нападками «Моргенбладет». Норвежская консервативная газета назвала его апостолом обмана в норвежской литературе, ярким воплощением пустоты, прорехи в норвежской цивилизации[111].

Когда Гамсун был чем-то взволнован, у него начинала трястись правая рука. Прочитав тогда написанное в «Моргенбладет», он лег на диван и в течение нескольких часов приходил в себя, пока не успокоился настолько, чтобы быть в состоянии написать письмо своему верному другу Болетте Павелс Ларсен из Бергена.

Доводилось ли ей когда-либо слышать, чтобы кто-то подвергался подобной обструкции в своей собственной стране?

Он никак не мог примириться с этим: «Каждая глава написана кровью моего сердца, сколькими летними ночами сидел я, страдал и плакал вместе с моими героями. Точно так же, когда я писал „Мистерии“ и „Редактора Люнге“»[112]. Было ли все это следствием того, что он не втирался в доверие к разного рода критикам и рецензентам, как это делали разного рода паразитирующие личности из его романа «Новь»? У него была масса примеров, подтверждавших, что его намеренно преследуют. Он отчетливо видел, как это делалось, как по единому шаблону о нем запускалась очередная невероятная ложь. Он заклинал Болетте Павелс Ларсен оказать влияние на редакторов в Норвегии и Дании, чтобы эту ложь опровергнуть.

Многие пытались успокоить его, доказывая, что вряд ли подобная ложь вообще имеет место. Это было нелегко. Впрочем, самому ему удалось убедить Болетте Павелс Ларсен, что он является жертвой высокомерия интеллектуальных буржуазных кругов с их снобизмом по отношению к человеку, который не имеет аттестата зрелости.

«Ведь я самоучка. И с этим ничего нельзя поделать, но когда я состарюсь, писать, сочинять что-либо уже буду не в состоянии и у меня будет невероятно много денег, то тогда я и сдам этот экзамен.

Но ведь никто не верит, что я смогу сдать подобный экзамен, но все это такой вздор»[113].


То обстоятельство, что «Верденс Ганг» и «Дагбладет» поместили положительные отклики, не смогло сгладить впечатление, что его третируют.

Воспрянуть духом ему позволило другое. Он познакомился с Альбертом Лангеном, сыном владельца сахарной фабрики в Кёльне. В декабре 1893 года двадцатичетырехлетний Альберт Ланген основал в Мюнхене издательство с отделениями в Париже и Кёльне. Он давно вынашивал эту идею, и толчком к ее реализации послужило яркое впечатление от прочитанного им романа «Голод» в переводе на немецкий язык. Он слышал также об обвинениях Гамсуна в плагиате, выдвинутых Самуэлем Фишером и другими немецкими издателями, а также и о бойкоте, объявленном роману «Мистерии». Так что Ланген увидел перед собой поле для деятельности. Была достигнута договоренность, что Ланген получит исключительное право на переводы произведений Гамсуна на немецкий и французский языки. Взамен новоиспеченный издатель давал обязательство открыть на имя Гамсуна банковский счет со значительной первоначальной суммой, на который в дальнейшем будут перечисляться авансы всех будущих гонораров.

В то же самое время объявилась свободно изъясняющаяся по-норвежски польская дама, которая предложила перевести романы «Редактор Люнге» и «Новь» на польский язык. Роман «Голод» был переведен на польский еще в 1892 году.

При этом все попытки добиться перевода своих произведений на английский язык оказывались для Гамсуна безуспешными.

Тоска по Эдварде

В это тяжелое время, поздней осенью 1893 года, Гамсун начал писать роман «Пан», который он охарактеризовал как пламенную любовную историю. По дороге на юг он вынашивал идею создания романа о Нурланне. Именно жизнь северян была ему особенно близка, он знал ее совсем по-иному и гораздо более глубоко, нежели Юнас Ли, признание к которому пришло именно в связи с описанием природы Нурланна и его жителей. Юнас Ли жил тогда в Париже и царил в скандинавской колонии писателей и художников, когда там не было Бьёрнсона.

Когда в Париже Гамсун заметил на авеню де ла Гранд-Арме Юнаса Ли и его жену Томазину, то постарался избежать встречи с ними. Ведь еще в Копенгагене ему намекнули, что после его той характеристики, которую он дал Юнасу Ли как писателю, супруга писателя занесла его в черный список.

В ноябре 1893 года скандинавская колония устроила большой праздник в честь шестидесятилетия Юнаса Ли. Гамсун там не присутствовал, у него, знаете ли, были более важные дела: «Всевышнему ведомо, какую чудесную и глубокую книгу я намереваюсь создать, я прямо-таки заворожен ею <…> есть, есть нечто такое у меня в голове! Да, дорогая моя Болетте Ларсен, Господь меня разрази, скоро я удивлю Вас свой книжкой о Нурланне. Это будет очень красивая любовная история»[114].


Гамсун написал кое-что об Августе Стриндберге в сборнике статей о нем, который готовился к изданию в связи с его сорокапятилетним юбилеем, где сравнивал Стриндберга с прирученным зверем, существом из мира природы, которое хочет уйти от цивилизации.

Гамсун все больше и больше сам ощущал нечто подобное, находясь в свой комнате в Париже, напротив ухоженного парка с подстриженным кустарником. В «Мистериях» он уже пытался показать свое стремление к единению с природой. И вот теперь он намерен выразить эту тягу к природе в полной мере.

Заметок и набросков было много, но у него не получалось привести их в порядок в соответствии со своим замыслом. Прошло восемь недель, а были готовы лишь полторы страницы. Две предыдущие книги были написаны со сжатыми кулаками, а теперь он только слегка постукивал по столу пальцами. Этот новый роман должен быть написан без всякой жесткости. Ему необходимо было погрузиться в пейзажи своего детства, для того чтобы вновь ощутить тот же самый настрой, то давнее ощущение неразрывной связи с природой.

Он заперся в доме, не отвечал на письма, выбрасывал написанное, бросался с рыданиями на диван. Перед ним стояла трудная задача: описать такое сложное любовное состояние, когда мужчина одновременно и сгорает от страсти и трепещет от нежности. Он вспоминал слова, которые он шептал все эти годы многим женщинам, к которым испытывал страсть, на которую некоторые из них ответили. Потом он, правда, раскаивался.

Свою героиню Гамсун назвал Эдвардой. Вот какой нарисовал он ее: загорелое лицо, загорелая шея, фартук, сдвинутый слегка к низу живота, чтобы сделать талию более высокой. Чувственный рот. Губы Эдварды так опасно пылают…

Дочка местного богатея. В этом облике проступают и черты Лауры с острова Транёй, первой любви Гамсуна. Хотя за последние двадцать лет его любовный опыт значительно обогатился.

Ему хотелось уехать из Парижа, но усилием воли он заставлял себя оставаться.

Здесь ему не хватало вдохновения для создания романа о жизни в Нурланне. Как и ранее, он искал поддержки у своей бергенской приятельницы. «Дорогая моя, молите Бога, чтобы он сделал меня способным написать эту книгу!»[115]


О том, какие небесные или земные силы сподвигли Гамсуна на возвращение в Норвегию, история умалчивает. Но не прошло еще и двух недель нового 1894 года, как он покинул Париж и направился на родину. При этом вид у него был элегантный, он принарядился за счет своего издателя Альберта Лангена.

В его планы и на этот раз не входило навестить своих престарелых родителей в Нурланне. Страдая от морской болезни, он сошел на берег в Кристиансунне. Он хорошо знал эти места на южном побережье Норвегии. Путешествие пробудило в нем трепетные воспоминания, давние ощущения, которые он сумел запечатлеть, и они стали частью его романа: «Из сторожки я видел сумятицу островов и шхер, кусочек моря, синие вершины, а за сторожкой лежал лес, бескрайний лес. Как я радовался запаху корней и листвы, запаху жирной сосновой смолы, только в лесу все во мне затихало, я чувствовал себя сильным, здоровым, и ничто не омрачало душу» [1; II: 6]. В свои южные впечатления Гамсун вплетает нурланнские воспоминания о торговце Вальсё с острова Транёй, посещении Эразма на Хьеррингёе, неподалеку от Будё, и других торговцев на нурланнском побережье, с которыми встречался в двадцатилетием возрасте. В своем романе он описывает, как одинокий охотник, лейтенант Глан, обозревает из своей лесной хижины белые здания, мосты, лавку. Вот к нему в сторожку заходит Эдварда: «…у нее тонкие красивые ноги, они обрызганы грязью». Вот Глан в гостях у торговца Мака, он беседует с дамами, когда к нему подбегает Эдварда, бросается ему на шею и несколько раз целует в губы. Она говорит что-то Глану, но он ее не слышит, он лишь видит, как горят ее глаза, видит ее высокие брови, которые изгибаются высокими дугами, и маленькую вздымающуюся грудь.


В «Пане» можно ощутить сам дух Нурланна — здесь саамы, загадочные происшествия, незакатное солнце и отношения с нурланнской девушкой в стиле Руссо. В светлые летние ночи на южном побережье Норвегии Гамсун описывал еще более светлые ночи на севере: «Ночи совсем не стало, солнце только ныряло в море и тут же выкатывалось опять, красное, свежее, будто вдоволь напилось глубокой воды. По ночам со мной творилось небывалое. Никто бы, никто мне не поверил. Не Пан ли сидел на дереве, выслеживал меня?» [1; II: 19].

Эдварде мерещится, что когда Глан смотрит на нее, то как будто до нее дотрагивается. Она приходит к нему по ночам. Гамсун позволяет одному из персонажей поделиться с Гланом своим мнением об Эдварде. Доктор говорит, что она «девчонка, и бить ее некому, и взрослая причудница. Она преуменьшает свой возраст, слишком упрямая, чтобы плакать, неразумная и расчетливая одновременно. Ее следует воспитывать».

По мере развития повествования летние ночи становятся все менее и менее волшебными, а положение Глана все более драматическим. Из вольного охотника он превращается в игрушку в руках Эдварды.

Действие романа происходит в 1855 году, и рассказчик восстанавливает в памяти, вновь переживает все то, что произошло два года назад. Данный прием был явной попыткой со стороны Гамсуна приглушить новые газетные спекуляции по поводу того, что он был способен писать только о себе самом.

Ему это вполне удалось.

Пятнадцатого октября Гамсун отослал рукопись издателю.

С мокрыми от слез глазами взошел он на судно, которое взяло курс на Копенгаген, откуда он намеревался поездом вернуться в Париж.


Критика в целом, за некоторыми исключениями, была одобрительной.

Правда, «Верденс Ганг» пыталась найти в «Пане» все те же черты дешевой подделки, которые были характерны, по мнению рецензента, и для других сочинений Гамсуна. Консервативная газета «Моргенбладет», издававшаяся в Кристиании, объявила ему бойкот. А потом один за другим стали появляться хвалебные отклики. «Дагбладет» поместила статью известного критика, которая занимала несколько колонок. Затем хлынул целый поток хвалебных рецензий в норвежских и датских газетах[116].

Копенгагенский издатель Филипсен должен был заказать новый тираж. Новый интернациональный издатель Гамсуна Альберт Ланген выпустил «Пана» на немецком и французском языках. Роман «Новь» был переведен на русский язык, а «Мистерии» — на голландский. Поворот судьбы был очевиден. Гамсун радовался этому втайне, он не хотел делиться радостью с другими. Один норвежский коллега упрекал Гамсуна в его желании ощущать себя изгоем, он напомнил ему о доброжелательных рецензиях на его роман: «Ты уже больше не преследуемая дичь, пора это осознать»[117].

Призыв был тщетным. Это было в его духе — постоянно чувствовать себя аутсайдером; невзирая на то, что книга хорошо продавалась и получила прекрасные критические отзывы в 1895 году, он обратился с проникновенной просьбой к копенгагенскому издателю: пусть Филипсен каким-то образом убедит норвежские газеты опубликовать сообщение о том, что вышел новый тираж «Пана». Ведь ему казалось, что разного рода газетные недруги пытаются убить интерес к его книге ее систематическим замалчиванием. А истина состояла в том, что лишь одна крупная газета не обратила внимания на его роман «Пан».

Я уничтожу Ибсена

К этому времени Гамсун испробовал разные литературные жанры, он писал стихи, новеллы, романы, публицистику, статьи, он читал лекции. Он не писал только пьес. Театр манил его, хотя часто Гамсун высказывался о сценическом искусстве с отвращением. В своих книгах он теперь все большее и большее внимание уделял диалогу.

При этом у него была тайная мечта превзойти Ибсена. По возвращении в Париж у него возник замысел большого драматического произведения, именно в это время он познакомился со шведским писателем и драматургом, которого он ставил гораздо выше Ибсена и всех остальных. Это был Август Стриндберг. Этот швед стремился к полному обновлению театральной эстетики. В последующие недели они проводили много времени вместе. Многие из скандинавской колонии, кому приходилось иметь дело и с этим непредсказуемым шведом, и с весьма эксцентричным норвежцем, предсказывали, что между двумя такими личностями не могут не возникнуть трения.

В новом 1895 году Гамсун приступил к созданию пьесы в четырех актах о человеке с несгибаемой волей. Замысел его, как всегда, был масштабен, его пьеса должна была стать началом истории о взлете и падении главного героя Ивара Карено.

Создавалось впечатление, что он нагнетал свою агрессию по отношению к Ибсену, которая постепенно стала походить на самую настоящую ненависть. Ибсену, как он полагал, уже давно следовало бы замолчать и не позорить свое творчество бездарной старческой стряпней, так писал он в одном из своих писем. На этот раз произведением, позорящим, по мнению Гамсуна, великого драматурга, стала новая пьеса «Маленький Эйолф». Когда именно в это время был опубликован весьма хвалебный отклик на «Голод» в парижском «Ле Журналь», датский издатель Гамсуна получил следующее послание: «Теперь я подлинная величина в Париже. Ибсен обречен на смерть. Можете его похоронить»[118].

Этой весной, весной 1895 года, у Августа Стриндберга особенно разыгралась неврастения, и его положили в больницу. И тут во всех скандинавских газетах был брошен клич о необходимости финансовой помощи Стриндбергу и содействия его возвращению домой в Швецию.

Инициатором этой акции явился Кнут Гамсун. Подобная кампания развернулась и в Германии. На Стриндберга обрушился поток денежных пожертвований и предложений о помощи.

И тут для Гамсуна начался подлинный кошмар. Стриндберг, человек с больными нервами, поместил в газетах свой протест. Он заявил, что акция Гамсуна не имеет к нему никакого отношения, она началась без его ведома и что в целом он не нуждается в деньгах.

Это явилось новым аргументом для тех, кто считал, что эта история связана прежде всего с шумной саморекламой Гамсуна. В отчаянии Гамсун пытался поправить ситуацию, то и дело объясняя, что действовал целиком и полностью с ведома Стриндберга. Это не помогало. Несчастный Стриндберг выставил на посмешище своего спасителя, который от огорчения погрузился в депрессию и слег[119].

Для успокоения нервов Ланген убеждал Гамсуна поехать в Германию. Подобная попытка уже была предпринята на Рождество. В тот раз Гамсун передумал на вокзале, и теперь Лангену не удалось уговорить его.

Но и в Париже он уже не мог оставаться.

В конце мая 1895 года Гамсун покинул город, где он провел в общей сложности 70 недель. Если пользу от путешествий с целью самообразования оценивать по степени усвоения иностранных языков, то в таком случае его пребывание в Париже следует считать совершенно бесполезным. Зато с того момента, как он покинул Копенгаген весной 1893 года и направился на юг, он сумел написать два романа: «Новь» и «Пан» — и приступил к драме, которую ему предстояло закончить на родине.


Со взвинченными нервами он вернулся в Норвегию и поселился в пансионе в Лиллехаммере. Последние десять лет в этом городке стало появляться все больше и больше отелей, разного рода пансионов, гостевых домиков. И все кругом говорили о благоприятном влиянии атмосферы города на душу и тело.

В Лиллехаммере находился санаторий для нервнобольных доктора Торпа. И вот как-то в воскресенье Гамсуну нанес визит один из тамошних пациентов, Густав Фрёдинг. Ранее они никогда не встречались, но швед рассказал, что его поразили попытки ниспровергнуть Ибсена. В своей рецензии на «Строителя Сольнеса» Фрёдинг отметил, что пьеса является достойным ответом на те обвинения, которые молодой Гамсун обрушил на Ибсена. И вот представился случай поближе познакомиться с этим отчаянным норвежцем, который нападал на Ибсена. Он похвалил боевой настрой Гамсуна и ту типично норвежскую решимость, с которым тот ополчился на Ибсена. Он также высказал мнение, что Гамсун в чем-то похож на религиозного проповедника[120].

В это время Гамсун работал над второй частью трилогии об Иваре Карено, философе и писателе. Когда вышла первая часть, которую Гамсун назвал «У врат царства», пьеса прозвучала весьма политически актуально. Из-за угрозы шведского военного вторжения летом 1895 года стортинг стал требовать переговоров по поводу учреждения самостоятельной консульской службы. Впоследствии этот курс на конфронтацию был пересмотрен, так как и Гамсун, и многие другие протестовали. В драме «У врат царства» Кнут Гамсун восстает против тех, кто предает идеалы своей юности. Двадцатидевятилетний философ Ивар Карено не отказывается от них, независимо от того, насколько они соотносятся с веяниями времени и какую цену приходится платить за верность им. Карено провозглашает такие непопулярные «этические принципы», как месть и ненависть. Мир между народами — не обязательно нечто положительное. Вот какова ключевая реплика, которую Гамсун вкладывает в уста своего героя: «Пусть будет война, зачем сохранять эти неисчислимые жизни? Источник жизни неиссякаем, бездонен. Нет, надо в каждом человеке сохранить гордого человека» [3; III: 201].

Гамсун вкладывает в уста Карено свои собственные идеи, которые он высказал своему норвежскому другу весной 1888 года, он писал ему, что не доверяет выборам, демократии и парламентаризму. Карено говорит: «Я верю в прирожденного господина, естественного тирана, повелителя, которого не выбирают, но сам он своею волей делается предводителем земных орд. Я верю, я жду лишь одного — второго пришествия, великого террориста, Человека с большой буквы».

Лучший друг Карено предает свои идеалы. А его собственная жена Элина позволяет себя соблазнить и вступает в связь с Бондесеном, журналистом оппортунистического толка, напоминающего персонажа из «Редактора Люнге». Карено же тверд в своих взглядах, как и сам Гамсун.

Неприязнь Гамсуна по отношению к слабым, мечущимся политикам постепенно усиливалась. На Рождество 1893 года в Париже он пишет стихотворение:

Я вижу и чувствую ночью и днем,

Что всех нас стригут под одну гребенку,

Ровняют с землею, а мы и рады <…>

А там, внизу, в жужжащем улье всего человечества,

Дремлют неведомые великие силы,

Они ждут исторического момента, чтобы пробудиться, —

Таланты, о которых никто не ведает,

Ждущие, чтобы их позвали страна и народ,

О блистательные дарования, гении!{33}[121]

Сразу же после своего дня рождения (Гамсуну исполнилось тридцать шесть лет) он отправился в пансион, расположенный в целой миле к югу от столицы, где была создана вторая часть трилогии о несгибаемом Иваре Карено.

Осенью 1895 года у Гамсуна начался роман с замужней женщиной. Ей нужно было в Вену, а он отправился за ней в Мюнхен, чтобы быть неподалеку. Собственно говоря, вместе они объехали Швецию, Данию и большую часть Германии.

Двенадцать лет тому назад Гамсун был так сердечно принят судовладельцем в Гамбурге, что воспоминание об этом сохранилось у него на всю жизнь. Альберту Лангену он так прямо и заявил, что считает себя исключительно германцем по духу, отнюдь не приверженцем романской культуры, и когда он жил во Франции, это чувство только окрепло[122].

Набирающий силу издатель Альберт Ланген открыл двери своего дома для Гамсуна, когда тот на какое-то время поселился в Мюнхене. Он постоянно приглашал Гамсуна к себе, в частности в связи с двойным бракосочетанием, состоявшимся в баварской столице. Издатель и его сестра Элизабет сочетались браком с Дагни и Эйнаром, детьми Бьёрнсона. После окончания торжеств издатель ввел Гамсуна в круги, связанные со своим издательством и журналом «Симплициссимус»[123].

Тесть Лангена, Бьёрнсон, все еще оставался в городе. Двадцать лет тому назад, далеко на норвежском севере, за полярным кругом, Гамсун с восторгом вчитывался в каждую строчку его крестьянских повестей, надеясь, что когда-нибудь сможет писать так же, как и он. Теперь они с Бьёрнсоном обменялись комплиментами у подножья Альп. Прошло немало лет с тех пор, как им довелось беседовать между собой. Младший из них двоих порой оскорблял публично старшего, оскорблял не один раз, а потом писал покаянные письма.

Сейчас Гамсун буквально превозносил до небес новую пьесу Бьёрнсона «Свыше наших сил», ее вторую часть. Теперь-то он намного лучше понимал, насколько трудно написать хорошее драматическое произведение. У Бьёрнсона было что показать Гамсуну. Он написал статью о современной норвежской литературе, которую собирались публиковать не только в Норвегии, но и в Америке и Германии. О некоторых моментах в творчестве Гамсуна он говорил сдержанно, но далее следовало: «За всем этим мы различаем хитроватую, добродушную физиономию автора и уже не можем оторвать от нее взгляда. В его последних произведениях главной движущей силой сюжета является совесть и честность». «Мистерии» Бьёрнсон назвал одним из величайших литературных произведений, ошеломляющим как снежная буря. Описания природы в «Пане», по его мнению, принадлежат к самым потрясающим в норвежской литературе.

Когда они появлялись где-то вместе, то всем своим видом Бьёрнсон демонстрировал, что его молодой коллега стоит рядом с ним, что он ему ровня. В его поведении сквозила гордость, как будто бы Бьёрнсон хотел сказать: «Смотрите, вот кого я выпестовал!»


Бьёрнсон вернулся домой, в Норвегию, а Гамсун оставался в Мюнхене, в кругу своих поклонников. Это были влиятельные люди, не только у себя на родине, но и в других странах. Мюнхен был таким же культурным центром в Европе, как и Копенгаген в Скандинавии. Отсюда вели пути и связи в газеты, журналы, издательства, театры — как немецкие, так и иностранные. Статья Бьёрнсона, опубликованная в норвежской газете «Крингшо», была одновременно опубликована в весьма уважаемом немецком журнале «Цукунфт» и нью-йоркской газете «Форум».

Уже переведенные ранее на другие языки книги Гамсуна, его новеллы и статьи стали объектом интереса прессы и критиков. Писатель Артур Холитшер написал о нем серьезную статью в венской газете «Нойе фрайе прессе».

Но тут произошло следующее: по дороге домой Бьёрнсону в руки попал журнал «Баста», норвежская версия издаваемого в Мюнхене Лангеном «Симплициссимуса». На обложке была изображена смелая картинка: молодая женщина стоит на пороге комнаты рядом со своим возлюбленным, а на заднем плане стоит гроб, в котором лежит покойник. Со второй страницы выпуска шел текст новеллы «Голос жизни». Вскоре любовник понимает, что покойник, лежащий в гробу в соседней комнате, — это муж женщины, и комментирует это так: «Я долго сидел и размышлял: она моложе его на тридцать лет, потом он заболел затяжной болезнью, и вот его уже нет. А юная вдова свободна» [4: 256][124].

Автором этой новеллы был Кнут Гамсун. Прочитав историю темпераментной вдовы, Бьёрнсон написал возмущенное письмо издателю, своему собственному зятю. В нем говорилось, что тот опорочил самого себя и своего тестя. Рассказ — настоящая порнография! Издатель должен поместить опровержение, иначе Бьёрнсон подаст на него в суд[125].

Находившийся в Мюнхене Гамсун узнал о мнении Бьёрнсона через Лангена. Для него было оскорбительным не только мнение о новелле, но и то, что Бьёрнсону не понравилась вторая часть драматической трилогии об Иваре Карено, «Игра жизни», которая только что вышла в свет.

Ученик настойчиво просил мастера еще раз прочесть его пьесу: «Ведь Вы ничего не поняли, и неужели Вы пойдете на то, чтобы препятствовать ее выходу на немецком языке? Это самое глубокое из написанного мной. И смею Вас уверить — это плод моих глубоких размышлений»[126]. Бьёрнсон также узнал, что автор пьесы писал ее так, что у него перехватывало дыхание: «…я вполне осознаю значительность написанного. Для этой пьесы время еще придет».


В это же время стали появляться и рецензии. Реакция «Дагбладет» была убийственной: пьеса ничтожная, примитивный, вульгарный балаган. В то время как, по мнению «Верденс Ганг», в ней было много глубины, прекрасных сценических эффектов, ярких картин, острых парадоксов и причудливых перемен настроения[127].

В «Игре жизни» герой Гамсуна Ивар Карено вновь возвращается в родные края на севере, где он был домашним учителем. Прошло десять лет с того момента, как его жена ушла от него к журналисту Бундесену. Он все так же несгибаем и все свое свободное время посвящает строительству башни, где с помощью хитроумных приборов, призм и стекол намеревается исследовать сокровенные тайны солнечного света. Вскоре его от научных занятий начинает отвлекать любовная история.

Для красавицы Тереситы характерно такое же двойственное отношение к мужчинам, которое встречает Глан в Эдварде. Обе эти женщины более увлечены эротической игрой, нежели стремлением к гармоничному завершению отношений. Последствия этого для Карено столь же фатальны, как и для Глана.

Подобно Ибсену, у которого были очень хорошие связи в Германии, у Гамсуна были все условия для того, чтобы какое-то время неплохо пожить в Мюнхене.

Но покоя не было. Он нашел принцессу. Но он не знал, завоевал ли он ее.

В середине лета 1896 года он вернулся в Норвегию, незадолго до своего тридцать седьмого дня рождения.

Большая ложь

Писатель, то и дело выступавший с лекциями, во время которых просвещал слушателей в отношении необычных душевных состояний, писал романы и новеллы о неуравновешенных отчаянных личностях, способных на отчаянные поступки, и сам привлекал к себе эксцентричных людей. Как раз одна такая личность становилась все более и более навязчивой.

С Анной Мунк он познакомился во время своего лекционного турне в 1891 году. Эта писательница появлялась и в Копенгагене, и в Кристиании, когда там находился Гамсун, а также и в Париже. Всеми силами он старался избежать общения с ней. Она появилась и в пансионате в Лиллехаммере, когда он там жил. Дама вообразила, что они с Гамсуном предназначены друг другу судьбой, и в своих письмах к нему была назойлива.

Многие находили ее внешность довольно странной: лицо, наполовину закрытое вуалью, пенсне. В правой руке она постоянно крепко сжимала маленькое круглое зеркальце.

Теперь, в Кристиании, она поселилась в том же пансионе, что и он.

Вновь и вновь она тщетно пыталась вступить с ним в контакт.


В своих романах и новеллах Гамсун вызывал к жизни персонажей с весьма причудливой духовной жизнью, самыми безумными представлениями, склонных к иррациональным поступкам, персонажей, которые преследуют кого-то и их самих преследуют. Своими персонажами он вполне способен управлять. А вот над Анной Мунк он был не властен, ею двигала собственная одержимость, которая осенью 1896 года несколько изменила свое направление, когда она своими глазами увидела, как в пансионе, в котором они оба одновременно проживали, он ухаживает за замужней женщиной. Друзья и знакомые Гамсуна вдруг начали получать анонимные письма, а вскоре такие письма стали приходить и к другим обитателям пансиона, сотрудникам газет и журналов, театральным деятелям, книготорговцам, владельцам ресторанов. Автор предостерегал, что Гамсун использует людей, всякого, кто имеет с ним дело, особенно женщин, которых он лишает и чести, и денег.

Во время своего первого визита в Париж он умолял своих друзей рассказать ему все, что они знают о той большой лжи, которая якобы окружает его. Тогда друзьям нечего было рассказать, ничего подобного не было. Теперь же клевета была налицо, она нарастала, и казалось, что его чувствительная нервная система уже два года назад предчувствовала, что его ждет впереди.


И вот началось. Как раз в эти дни Гамсун впервые в своей жизни написал письмо, где употребил местоимение «мы». Он никогда никого не пускал в свою жизнь, а теперь задумался о том, что готов оставшуюся часть жизни разделить с какой-нибудь женщиной. Если ему удастся завоевать ее.

История новой возлюбленной тронула его до глубины души. Она была дочерью процветающего капитана корабля и исследователя.

Ей было восемнадцать лет, когда на хельгеланнское побережье приехал некий австриец, чтобы поохотиться. Она гостила здесь у родни по материнской линии, которая жила в небольшом приморском поселке. В отличие от Глана, австрийцу удалось завоевать нурланнскую красавицу, они поженились, и она родила ему дочь. Ее нарекли Марией-Берлиот, но молодая мама звала ее просто Малышкой. Теперь их дом был в Вене.

Новоиспеченная супруга вскоре обнаружила, что охотничьи инстинкты мужа охватывают все сферы, в том числе и женщин. Когда ее мать серьезно заболела, она уехала в Кристианию, чтобы ухаживать за ней. Мать жила в то время в загородном пансионе, где и скончалась всего 52 лет от роду.

Именно при этих обстоятельствах и познакомились Берлиот Бек-Гопферт и Кнут Гамсун.


Он был знаменит, умен и вполне мог бы стать ее повелителем. Она была молода, красива, богата и принадлежала другому. Он испытывал к ней такую страсть, которую никогда не испытывал ранее: вожделение и одновременно невероятную нежность, ему хотелось целиком и полностью властвовать над нею.

Вскоре она стала бывать в Кристиании гораздо чаще, чем в Вене, ее раздирали противоречивые чувства: неприязнь к супругу, от которого ей хотелось бежать, стремление жертвовать собой ради овдовевшего отца и страсть к любовнику. Женщина и трое мужчин, каждый по-своему сильный.

Но один из них имел такую власть над ней, что было невозможно не подчиниться.

Ее очень занимало, что же в его произведениях было выдумкой, а что — описанием событий его собственной жизни. Она подробно рассказывала ему и свою жизненную историю. Чем больше она ему рассказывала, тем больше он хотел услышать. Он хотел знать все о ней и ее муже, которого он начал называть не иначе как австрийским псом. Она была похищенная принцесса, а он должен был ее освободить.


Начиная со своей первой книги Гамсун много писал о любви, но при этом никогда — о счастливой. Ни герой «Голода», ни Нагель, ни Глан не смогли заполучить ту женщину, о которой мечтали, а тех его героев, кто был помолвлен или женат, любимые женщины предавали.

Вот как он описывает сцену между Гланом и женой кузнеца Эвой:

— Мне сегодня так грустно, меня одолели думы, — говорю я. И она жалеет меня и молчит.

— Три вещи я люблю, — говорю я ей. — Я люблю желанный сон, что приснился мне однажды, я люблю тебя и этот клочок земли.

— А что ты больше всего любишь?

— Сон.

[1; I: 74]

Кнут Гамсун вел разгульную жизнь все эти годы, но мечта о любви не покидала его.


Он переезжал из пансиона в пансион в предместьях столицы, но встречаться с Берлиот становилось все труднее. Автор анонимных писем запускал свои ядовитые стрелы повсюду. Несколько писем получили муж Берлиот, ее отец, а также братья и сестры. Письма настойчиво предостерегали от каких бы то ни было отношений с Кнутом Гамсуном. Он — шарлатан. Он не является автором книг, подписанных этим именем. Кроме того, он кружит головы женщинам, живет за их счет, а потом бросает, переключаясь на новые жертвы.

Но Берлиот Бек-Гопферт не так-то легко сбить с толку, она и не думает отступиться. Она подает на развод со своим супругом-австрийцем. Семейная драма, связанная с разводом, спровоцированная Кнутом Гамсуном, официально началась, как раз когда в Кристиании поднялся занавес на премьере драмы «У врат царства». Зал был переполнен во время всех спектаклей, а пьесу играли двадцать один раз, и ведь это был отнюдь не водевиль. Через пять недель состоялась премьера «Игры жизни», и вновь огромный успех, все шестнадцать вечеров. Вот наконец и сугубо буржуазная газета «Моргенбладет» отпускает ему свои комплименты. Постоянный ведущий театральной колонки хвалит пьесу. Но тут вдруг появляется ругательная статья, что приводит к тому, что автор предыдущей статьи оказывается уволенным. Газетный скандал, но разве это такая редкость, когда речь идет о Гамсуне? Вскоре разражается еще больший скандал. Перед рождеством в «Моргенбладет» и «Афтенпостен» публикуется письмо, в котором было выражено негодование в связи с показом на сцене аморального поведения одной из героинь пьесы «Игра жизни» Гамсуна, под письмом стояла подпись двадцати шести читателей. Протест был поддержан многими[128].


Гамсун попал прямо-таки под перекрестный огонь.

Пять профессоров, три директора школы, несколько пасторов и другие столичные столпы общества публично проклинали его. Нурланнский повелитель Цаль угрожал Гамсуну судебным процессом, если тот не вернет ему деньги, занятые семнадцать лет назад. Его соперник, австриец, не собирался отказываться от жены или ребенка. Автор анонимных писем сеял свой яд повсюду.

А самое страшное заключалось в том, что теперь Гамсун был не в состоянии писать.

В то время как шестидесятивосьмилетний Ибсен продолжал творить. К великому огорчению Гамсуна, к Рождеству 1896 года вышла в свет драма «Ион Габриэль Боркман». В связи с этим Гамсун взошел на трибуну Студенческого общества в Кристиании и начал обличать так называемую поэтократию: «Они годами дурили нас <…> Все это явно стариковские пустые и бесцветные писания, накорябанные трясущимися пальцами, в минуты сумеречных состояний»[129].

После этого он решил полностью покончить с той большой ложью, которая гуляла по свету. Ведь эта ложь могла запятнать его любимую женщину.


Во второй половине мая 1897 года многие читали столичные газеты и качали головой. Чему верить? Начальник розыскной полиции выступил с заявлением о том, что в течение последнего полугодия Кнут Гамсун явился жертвой анонимного преследования. Приветствуются любые сведения, способствующие разоблачению анонима[130].

В распоряжении полиции имелась значительная сумма в качестве вознаграждения.

Гамсун требовал, чтобы Анна Мунк была задержана, подверглась медицинскому освидетельствованию, допрошена и наказана. Он чувствовал, что за ним ведется постоянная слежка. Но полиция требовала доказательств.

Когда весной 1897 года Анна Мунк выпустила в свет книгу, ситуация стала еще более пикантной. В своей книге она описала ситуацию, как одержимая страстью к писателю женщина преследовала его в Кристиании, Копенгагене, Париже и Лиллехаммере. Автор книги торжественно заверяла всех в своей полной невиновности: «Лично я рассматриваю свою книгу как свидетельство абсолютной моей невиновности, ведь я не говорю, что он виноват в чем-то, это себя я представляю его „злым духом“»[131].

Впервые в жизни он напился в одиночестве, и на какое-то время это стало привычкой. «Этой весной и летом я пил много виски, в течение трех месяцев я выпил 60 бутылок, пил совершено один, по ночам. Мне было так плохо», — писал он доверительно одному из своих друзей. «Лучше всего мне было бы застрелиться. Но для этого необходимо мужество, а у меня его недостает»[132], — писал он другому. Ему хотелось убежать на край света, туда, где клевета не сможет настичь его, куда-нибудь в Тибет, Тунис, Африку, туда, где странствовал его герой Нагель из «Мистерий».

Но отправился он не дальше, чем в очередной пансион в пригороде столицы.


И вот теперь только здесь, возле леса у озера, в конце лета, когда Гамсуну исполнилось тридцать восемь лет, он вновь стал писать. Сконцентрироваться на чем бы то ни было, с тех пор как он закончил «Игру жизни» год назад, у него никак не получалось. Сейчас он приступил к третьей части драматической трилогии.

Правда, справедливости ради следует сказать, что ранее, весной 1898 года, вышел сборник новелл «Сиеста», но тогда Гамсун лишь собрал воедино напечатанные ранее в газетах рассказы, добавив в них те, что были написаны им еще раньше, но не публиковались. Открывает сборник «Царица Савская». История о мужчине, который преследует женщину. В другой новелле, «Тайное горе», главного героя, подозрительно похожего на Гамсуна, от лица которого и ведется повествование, преследует мужчина с намерением сдать того в полицию.

Кое-кто полагал, что за анонимными письмами стоял сам Гамсун.

«Сиеста» вышла в «Гюльдендале», который стал издавать Гамсуна. Издатель Гамсуна Густав Филипсен, с которым он был связан ранее, с 1889 года, вместе с двумя другими коллегами образовали новое издательство. Директор нового издательства стал не очень-то щедр на авансы, когда обнаружил залежи непроданных книг Гамсуна: восемь названий, около семи тысяч экземпляров. Из второго издания «Пана» оставалось 140 тысяч экземпляров. Ситуация с продажей «Мистерий» была просто катастрофической. «Голод» все еще не был распродан, даже на седьмой год после выхода в свет. Пьесы тоже почти не продавались. Стоимость этой продукции оценивалась где-то в 30 тысяч крон, но директор начал искать покупателя, который бы согласился приобрести семь тысяч экземпляров за одну треть их стоимости. Никакой перспективы для Гамсуна как писателя он не видел. Гамсун же, в свое время обиженный на Фредерика Хегеля, теперь, восемью годами позднее, полностью переметнулся в «Гюльдендаль».


Когда Норвежский союз писателей выдвинул кандидатуру Гамсуна на получение государственной стипендии в 1200 крон, то правое правительство получило возможность исполнить ветхозаветную заповедь о мщении. Предлогом для отказа в стипендии послужила публикация рассказа «Голос жизни», так как Генеральная прокуратура приняла решение о его цензурном запрете.

Одновременно с этой мерой писательское сообщество, старые и молодые писатели начали сбор средств по подписке в пользу Гамсуна. Единственным, кто отказался в этом участвовать, был Хенрик Ибсен. Сумма составила всего 600 крон, и Гамсун был разочарован.

Но при этом постоянно появлялись все новые и новые переводы книг Гамсуна, а также и его новелл, публиковавшихся в периодической печати. Гамсун становился все более известным писателем, особенно в Германии. Как только Альберт Ланген узнал, что норвежские власти не желают давать Гамсуну стипендию, он тут же привлек к этой проблеме внимание таких значительных личностей, связанных с его журналом «Симплициссимус», как Томас Манн и Франк Ведекинд{34}. Ланген опубликовал призыв о помощи Гамсуну. В этом также принял участие и брат Лангена Мартин, который издавал берлинскую газету «Вельт ам зонтаг». Вскоре на счет Гамсуна стали поступать денежные средства. За короткое время денежная сумма из Германии перекрыла ту, что была собрана в Норвегии.

Он никогда не забудет этого.

В то же время было в его жизни и нечто иное, важное, что он старался изо всех сил забыть, хотя сделать это было невозможно, не потеряв свою честь. Ничего не поделаешь — надо, чтобы его ложь стала правдой. Этой ложью было обещание, данное им Берлиот, — жениться на ней.

Любовная лихорадка позади

В ноябре 1897 года Берлиот Бек-Гопферт получила развод от своего австрийского мужа. Для того чтобы вступить в новый брак, ей было необходимо получить разрешение министерства юстиции. На рубеже 1897–1898 годов ей исполнилось двадцать четыре года. У нее была дочь, трехлетняя девочка. Берлиот жаждала начать новую жизнь, создать их общий дом, все то, о чем они мечтали со своим любовником в эти последние два года. А Гамсун почему-то теперь уже не хотел говорить об этом. Находясь в этом неопределенном состоянии духа, он написал заключительную часть трилогии, в которой он явно использовал материал собственной жизни. Пьесу он назвал «Вечерняя заря».

В ней вновь появляется Элина, которая ушла от своего несгибаемого Карено, ее соблазнил Бундесен, а теперь она вернулась к Ивару. Ивар Карено потребовал, чтобы ребенок, которого она родила от другого, жил не с ними, а с дедушкой. Дедушка умирает, и теперь ребенок живет вместе с ними. В связи с этим Карено испытывает растущее чувство раздражения и ревности.

Элина напоминает ему, что, к счастью, теперь ему не нужно больше думать о каких-то пособиях или стипендиях. Теперь она — обладательница наследства своих родителей. «Что же, теперь я буду у тебя на содержании», — горько обрывает он ее.

И вот теперь «несгибаемый» Карено начинает сдавать одну позицию за другой. И Гамсун вводит нового персонажа, своего «alter ego», твердого как скала Лео Хейбро из «Редактора Люнге», который помогает Карено воспрянуть духом. Возможно, и сам Гамсун нуждался в моральной поддержке такого Хейбро с его несгибаемыми принципами? Ведь и ему не хотелось иметь дело с женщиной, которая ранее уже принадлежала другому, и свое мнение он вложил в уста бескомпромиссного Хейбро в «Вечерней заре»: «Уфф! Всю жизнь быть рядом с этой женщиной и знать, что эти руки, эту грудь ласкал другой <…>. Довольствоваться, так сказать, объедками <…>. Ощущать присутствие другого, вбирать в себя запах порока».


Такой же женщиной с прошлым была и нареченная Гамсуна Берлиот. Ведь ею пользовался этот австрийский пес. Любовная лихорадка не просто утихла. Она была полностью исчерпана после опьянения борьбой и триумфом победы. Он уговаривал ее подумать. Они оба должны хорошенько поразмыслить. Берлиот ответила ему, что он не может нарушить свое обещание жениться[133]. Одновременно Гамсун отправил по почте отчаянную мольбу. Ведь большая ложь, связанная с его именем, распространялась дальше. В его жизни теперь было уже невозможно отделить фантазию от реальности. Однажды, прогуливаясь по городу, он заметил, что восемь подозрительных типов наблюдают за ним, как он заявил в письме норвежскому премьер-министру: «Ваше высокопревосходительство, не премините употребить Ваше влияние для оказания мне помощи в моей беде»[134].

Премьер-министр на это письмо не ответил.


Вскоре Гамсун пришел к ужасному открытию: полиция подозревала, что за всеми этими слухами стоял он сам. Поэтому он обратился с просьбой о прекращении расследования. Однако это требование не сняло с него подозрений.

Не получив ответа от начальника охранного отделения криминальной полиции, он послал письмо самому главному, после короля, лицу — председателю стортинга. Он обратился к нему с весьма настоятельной просьбой уделить внимание его делу. В последнем анонимном письме прямо так и говорится, что преследование никогда не закончится. «Преследователей много, и они готовы преследовать меня всю жизнь, где бы я ни находился, в любой стране»[135].

Эта угроза касалась также и Берлиот.

Он дал слово, что женится на ней, если она разведется со своим австрийским мужем. И теперь он не мог не выполнить обещания. Если он так поступит, оправдается слух о том, что он — проходимец, шарлатан и паразитирует на женщинах.


Наконец, после длительных поисков священника, который согласился бы их обвенчать, они нашли такового, и в мае 1898 года он провозгласил их мужем и женой. Свидетелями с обеих сторон были друзья Гамсуна: писатель Ханс Анрюд и книготорговец Кристиан Дюбвад.

Берлиот подарила жениху булавку с жемчужиной для галстука, которая так прекрасно гармонировала со смокингом, который он пошил для себя к свадьбе. Свадебное застолье было устроено в столичном отеле. Это событие привлекло множество людей, жаждущих увидеть знаменитого писателя и его красивую жену. Когда на боковой веранде появилась эта пара, раздались восторженные возгласы. Правда, следует отметить, что невеста не выглядела особенно счастливой. На следующий день молодые покинули отель и поселились в пансионе в окрестностях столицы, где в их распоряжении был отдельный домик. Берлиот привезла в него множество вещей, которыми она пользовалась в период своего предыдущего брака, множество бокалов и рюмок, чайные и обеденные сервизы, скатерти. Ее новоиспеченный супруг сделал запасы шампанского, разных вин и других напитков в столичных магазинах[136].

Молодая супруга обладала большим состоянием: наследство матери, да еще кое-что досталось от бывшего супруга. После смерти отца ее состояние еще больше увеличилось. Имущественное положение молодого супруга было также гораздо лучше, нежели в прежние времена. Из Мюнхена постоянно приходили письма, свидетельствующие о его признании в Германии. Было успешно завершено дело о займе у Цаля, завершено с помощью хитрых уверток и крючкотворства, что свело на нет постоянные утверждения Гамсуна, что он честный человек. В ответ на иск Цаля он подал встречный, где объявил себя недееспособным в момент подписания договорного обязательства с великим моголом в области торговли. Городской суд вынес решение в пользу Гамсуна, освободив от обязательства выплатить Цалю две тысячи крон плюс проценты за прошедшие двадцать лет. Ему даже не надо было оплачивать судебные издержки. Это был вынужден сделать сам Цаль.

Гамсун начал писать новый роман, параллельно работая над драмой «Вечерняя заря», где он опять обращается к своему персонажу, несгибаемому Карено, который возвращается в лоно семейной жизни, когда страсть уже прошла, любовная лихорадка уже в прошлом. Все происходит точь-в-точь как в его собственной жизни.

Он хотел написать роман о любви, которая никогда не охладеет, потому что не получит своего завершения, будет существовать благодаря творческой фантазии. Они приехали в Вальдрес, и он приступил к работе над задуманным.

В «Голоде», «Пане», «Мистериях» Гамсун изобразил, как мужчина может все разрушить именно тогда, когда женщина наконец решилась принадлежать ему. Для его героя главное — не осуществление своего желания, а мечта о его осуществлении. Когда он творил, он мог управлять всем, контролировать малейшую деталь, у него был стопроцентный контроль над всем происходящим.

В жизни все было совсем иначе.

Не прошло и четырех месяцев, как Гамсун поспешно препроводил новоиспеченную супругу в столицу и успешно завершил роман «Виктория».

В этом романе впервые в творчестве Гамсуна появляются персонажи, у которых есть прошлое. Роман начинается с мечтаний главного героя о том, что дочь владельца замка бросится к его ногам и будет умолять его сделать ее своей рабыней. Юханнес Мёллер отправляется в город и становится известным поэтом. История собственной любви становится для него непосредственным источником вдохновения. «Любовь — это первое слово Создателя, первая осиявшая его мысль. Когда он сказал: „Да будет свет!“ — родилась любовь. Все, что он сотворил, было прекрасно, ни одно из своих творений не хотел бы он вернуть в небытие. И любовь стала источником всего земного и владычицей всего земного, но на всем ее пути — цветы и кровь, цветы и кровь» [1; I: 131–132]. Они встречаются в городе, и он замечает на ее пальце кольцо. Юханнес поверяет ей свою душу, говорит, что если он хоть немного дорог ей, то сознание этого может вдохновить его на большие деяния, он сможет достичь даже недостижимого, потому что чувствует в себе запас нерастраченных сил. Следующую ночь он проводит во вдохновенном творчестве, к утру у него готово новое произведение, «гимн радости и счастью», он раскрывает окно и издает ликующий вопль. Он пытается объяснить соседу, что произошло с ним: «Точно все вокруг озарилось молнией. Я видел однажды, как молния бежала по телеграфному проводу, словно огненная лента. Вот и во мне вспыхнула сегодня такая же молния».

Время идет, Юханнес переживает невзгоды и поражения и в то же время накапливает творческие победы, создавая одно произведение за другим, мечты о Виктории неустанно вдохновляют его. Однажды он встречает домашнего учителя из замка, который раскрывает перед ним душу, рассказывает, что всю свою жизнь тосковал о своей несчастной юношеской любви. Эта любовь послужила тайным источником его поэзии, но, увы, это не стало реальной жизнью. Сейчас он женат на вдове, у которой есть ребенок от первого брака. Учитель объясняет Юханнесу, почему он расстался со своими романтическими грезами о первой любви: «Случалось ли вам хоть однажды в жизни видеть, чтобы мужчина получил в жены ту, которую хотел <…> Человек вынужден искать себе другую любовь, и тут уж старается не прогадать. Не умирать же ему от такой замены. Уверяю вас, так устроено природой — люди могут вытерпеть и не такое. Взять хотя бы меня» [1; I: 194]. Учитель сообщает Юханнесу о смерти Виктории, он протягивает ему письмо, которое она написала, находясь на смертном одре: «А теперь я Вас больше не увижу и горько сожалею, что не бросилась тогда перед Вами на колени и не поцеловала Ваши ноги и землю, по которой Вы ступали, и не сказала Вам, как безгранично я любила Вас. <…> Господи, Боже мой, Вы должны знать, как я любила Вас, Юханнес! Я не могла Вам этого показать, многое мешало мне, и больше всего мой собственный характер. Папа тоже бывал жесток к самому себе, а я его дочь <…> Это пишет Вам Виктория, и Бог за моей спиной читает эти слова» [1; I: 200].

По мере работы над «Викторией», росло отвращение Гамсуна к самому себе.

«О боже, как мне надоело всякое творчество. Я устал от романа, а что касается драмы, то я всегда терпеть не мог этот жанр, сейчас я начал писать стихи, единственный жанр, который нельзя назвать претенциозным и пустым одновременно, он — просто пустой», — жаловался он приятельнице[137].

Пропасть между жизнью и творчеством все расширялась, стала непреодолимой.


У Гамсуна и его жены не было согласия в отношении будущего.

Берлиот стремилась создать их общий дом, семейный очаг, в городе или за городом. Это было связано и с тем, что она хотела забрать дочку, но ведь не могла же малышка проводить свое детство в пансионах. Ее новый муж встречал в штыки все ее планы в отношении домика или квартиры.

Он жаловался, что нервы у него не в порядке. Одна из причин была совершенно очевидна. Ему необходимо было уехать, «чтобы отоспаться из-за Малышки». Малышке исполнилось четыре года, и значительную часть времени она жила с ними. Берлиот вновь пожертвовала собой ради нового супруга. Дочку отправили в Австрию к отцу. При этом Гамсун тяжело переживал случившееся. Как писал он своим друзьям, «мне казалось, что я кричу и плачу, чтобы Малышка осталась с нами»[138].

На Восток

Когда поздней осенью 1898 года стало ясно, что он получает государственную стипендию, в которой ему было отказано ранее, дело было решено. Он совершит то большое путешествие на Восток, о котором он так долго мечтал, совершит один или вместе с Берлиот. Это должно было произойти летом. А пока он хотел пожить в Гельсингфорсе{35} — замечательное место для дальнейшего пути на Восток. Таким образом супружеская чета сможет скрыться от всевозможных преследователей. У Гамсуна было там множество знакомых, людей, с которыми он познакомился в Париже и Копенгагене, таких как немецко-шведский писатель Адольф Пауль, литератор и дипломат Биргер Мёрнер, писатель Элиас Кюлехельт и Карл Адольф Тавастьерна, тоже писатель. И потому не должно было быть у него проблем в финско-шведской среде столицы.

В начале ноября 1898 года супруги поселились в отеле «Клейних» в Гельсингфорсе. И здесь ему довелось прочитать газетные рецензии на свои пьесы. Характеризуя образ Элины, одной из героинь пьес «У врат царства» и «Вечерняя заря», ответственный редактор посетовал на то, что со своим богатым жизненным опытом Кнут Гамсун мог бы проявить большую проницательность, изображая женщин высшего сословия, тем более женившись на одной из них. Теперь он понял, что подоплека претензий критика к «Виктории» заключалась именно в этом. Придя в себя, он послал редактору этого издания, рупору интересов высших слоев буржуазии, почтовую карточку с одной-единственной фразой: «Благодарю Вас также за отменную грубость»[139].

После этого он написал письмо Георгу Брандесу, с которым уже не переписывался много лет. Тому, кого считал единственным способным нейтрализовать вред, который нанесла Гамсуну рецензия, написанная редактором главного печатного органа буржуазии, в результате чего норвежские буржуа перестали покупать его книги. Не мог бы Брандес написать какую-то статью, где говорилось бы о таланте Гамсуна? «Мне 38 лет, в течение последних десяти лет я издал одиннадцать книг, но я сижу и сомневаюсь, стоит ли мне продолжать».

Ответ Брандеса оказался для Гамсуна еще более удручающим, нежели редакционная статья. Датчанин высмеял неприятие норвежцем критики — у него был собственный опыт общения с Гамсуном: скудный культурный багаж сына портного, по его мнению, неизменно давал о себе знать.

В рождественский сочельник Гамсун с горечью пишет ответ Брандесу: «Да, вот как устроен современный мир. Культура — это, согласно всеобщим представлениям, множество поездок, множество увиденных картин, множество прочитанных книг. А, соответственно, отсутствие культуры у кого-то может проистекать из того, что судьба дала ему родителей, не способных сделать из него студента, доктора или кого-то там еще, в том, что он был вынужден ехать в Америку, заниматься тяжелым физическим трудом в прериях и в связи с этим никак не имел возможности приобщиться к тем знаниям, которыми обладают большинство образованных людей»[140].


Берлиот энергично старалась осуществить свою мечту о новом семейном очаге. Перед Рождеством они могли уже покинуть отель и переселиться в дом неподалеку от центра. Здесь необходимо было выполнить кое-какие столярные работы, и Гамсун, который не прикладывал рук к простой работе со времени своего пребывания в Америке, купил целый шкаф инструментов.

И вот наконец-то молодые супруги, уже будучи женатыми в течение полугода, могут гостеприимно распахнуть свои двери перед целой толпой финских друзей и знакомых. Это и книготорговец Венцель Хагельстам, и писатель Александр Слотте{36}. А вот Ян Сибелиус не поддался чарам Гамсуна. Композитору не нравился неровный, неврастеничный характер Гамсуна, который проявлялся в несговорчивости и странных поступках, порой переходящих все мыслимые границы. Гамсун посетил его как-то в финских лесах. И нельзя сказать, чтобы это был особенно удачный визит[141].

Всякий, кто общался с этой норвежской парой, не мог не заметить, что отношения между супругами порой бывали напряженными. То он с гордостью выставлял ее вперед, а то вдруг просто не замечал ее, чтобы сгладить перед другими чувство раздражения, которое она стала у него постоянно вызывать. Весной 1899 года она доверительно писала своей сестре Алетте: «Все грустно, мы болеем и совершенно подавлены этой ужасной зимой»[142].

Вероятно, Берлиот полагала, что резкие перепады душевных состояний Гамсуна связаны с преследованием его Анной Мунк, а также с нервным напряжением в связи работой над «Викторией».

Во время пребывания в Гельсингфорсе Берлиот осознала, что она опять вышла замуж за человека, которого совершенно не знала.

В конце весны они поселились в маленьком домике чуть в глубине улицы Касернегатен, 23, как раз напротив статуи поэта Рунеберга{37}. При этом они не отказались от домика на Рохолмене, куда Гамсун отправлялся, чтобы заниматься своим творчеством. Он написал новеллу под названием «Сердцеед». О писателе, который постоянно находится в лихорадочном состоянии, добиваясь благосклонности то одной, то другой женщины. И чем более недоступна женщина, тем сильнее вспыхивает его страсть, он готов ради этого расстаться с жизнью.

В начале лета Берлиот Гамсун отправилась в Кристианию, а затем и в Вену.


В течение последнего времени материальные дела у Гамсуна шли вполне сносно. «Виктория» выдержала два тиража в Дании и Норвегии, была также переведена на немецкий, шведский и финский языки. Новеллы и статьи Гамсуна публикуются в газетах и журналах Финляндии, Германии и Австрии. «Редактор Люнге» и «Сиеста» наконец изданы на немецком. Пьесу «У врат царства» играют на сценах Стокгольма и Бергена. У него были теперь средства для осуществления поездки.

Гамсун провел бурное лето как соломенный вдовец, и вот теперь, 2 сентября 1899 года, они вместе с Берлиот покинули Гельсингфорс и через Выборг направились в сторону Петербурга.

Берлиот приехала к нему из Норвегии. И с ней вернулось все то, что ему не нравилось в ней и в их совместной жизни. Вот что он написал другу на прощание: «В общем-то это безразлично, вернусь ли я из Турции живым или нет. Вообще, черт бы побрал всю нашу человеческую жизнь»[143].

Он намеревается делать путевые заметки. Возможно, получится целая книга. В московском ресторане он делает следующую запись: «Я чувствую себя здесь как дома, правильнее было бы сказать вдали от дома: вдали от дома, а значит в своей тарелке» [10: 21][144]. Он замечает, что повсюду преобладают отношения между господами и слугами. «Люди повинуются тому, кто умеет приказывать. Наполеону все повиновались с восторгом. В повиновении есть свое удовольствие. А русский народ еще умеет повиноваться» [10: 37]. Когда он видит, как молотят зерно в одной из станиц, то начинает понимать, почему в зерне, поступавшем к ним из России, когда его мололи на отцовской и соседской мельнице, часто попадались камешки и песок. Путешествие на Кавказ, о котором он столько мечтал, осуществлялось на лошадях. Проезжая вблизи горы Казбек, он оказывается, по его словам, лицом к лицу с Богом, это наводит его в том числе на размышления о восточном фатализме. Этот фатализм такой простой и в то же время закаленный как сталь.

По мнению Гамсуна, британцы заполонили весь мир, он ветре чает англичан везде, и они игнорируют его. Встреча с Турцией и возмущение доминирующим присутствием в ней англичан побуждает Гамсуна настойчиво защищать эту страну и обруганного в европейской прессе султана.


Из Константинополя они отправились через Болгарию и Сербию в Австрию, где Берлиот должна была встретиться с дочкой. Вот он и побывал в сказочной стране, и рядом с ним была женщина. Но раз за разом он убеждался, что она была отнюдь не та сказочная принцесса, какой он ее вначале представлял себе. Она как-то порылась в его заметках и упрекнула его за грубую ложь.

Шесть недель спустя, в октябре, они приехали в Копенгаген, где сняли квартиру на окраине города. Он поведал свою печаль финскому другу: «Истина и смысл жизни в вине. Черт бы меня побрал! И не потому, что вино — такое вкусное, а потому, что когда пьешь, ты как возносишься. Так было со мной и на Кавказе! Даже самая безудержная фантазия не дает возможности представить себе подобную красоту и великолепие. Я просто рыдал от восторга. И по сравнению с этим сидеть и сочинять какие-то книги — это так пошло»[145].


Берлиот уехала в Кристианию. Гамсун был на мели. Берлиот предлагала использовать ее капитал. Он возражал, но постепенно сдался.

Он перечитал свои заметки о Кавказе. Соприкосновение с простой крестьянской жизнью постоянно заставляло его вспоминать о своем детстве — не о плохом, а о хорошем, о том как он жил в усадьбе Гамсунд на Хамарёе, до того как его отправили в усадьбу к дяде.

Все это он описал в книге «В сказочном царстве»: «В хорошую погоду я лежал в вереске на спине и писал пальцем по всему небу, это были самые лучшие дни. Коров и овец я отпускал пастись, где им больше нравилось, а когда нужно было найти их, я поднимался на холм или залезал на высокое дерево и прислушивался там, открыв рот <…>. Я сижу, погруженный в воспоминания, а наша коляска катит по широкой кавказской дороге. И меня охватывает странное чувство, я знаю, что мог бы пустить тут корни и радовался бы, живя вдали от всего света. Конечно, если б у меня хватило культуры, и я мог бы приносить пользу, живя там, где живу сейчас, — другое дело, но ведь это не так…» [10: 85–86].

Вот так и сидел Гамсун в своей квартирке в Копенгагене и перечитывал свои записи о путешествии на Кавказ, кое-что правил. Он добавлял слова, которые связывали страну детства на севере Норвегии, которую он покинул двадцать лет назад, и сказочное царство на Востоке, где он только что побывал.

Блудный сын — обанкротившийся супруг

В начале лета 1900 года Гамсун сошел на берег на Хамарёе.

Его матери Торе в январе исполнилось семьдесят лет, отцу Педеру было почти семьдесят пять. Наконец-то 21 год спустя их четвертый сын вернулся домой, их сын, о котором они часто читали в газетах. Усадьба Гамсунд уже не принадлежала им, у них просто было право дожить здесь свои дни на основании договора пожизненного содержания. Он поселился в чердачной комнатке, войти в которую можно было лишь скрючившись, высота дверного проема не превышала 130 см. Он теперь много размышлял о том, как развитие товарно-денежных отношений повлияло на сельское общество. Те, кто возделывал землю, должны были производить все больше, чтобы заплатить долги, возникшие в связи с приобретением всевозможных инструментов и технических средств, необходимых для современного ведения хозяйства. Рыбакам тоже приходилось делать значительные денежные вложения, приобретая новые снасти.

Крестьяне стали покупать все больше товаров в лавке.

И дом, где жили родители, и избушка брата Уле, который вел свое небольшое хозяйство на некотором расстоянии от Гамсунда, нуждались в ремонте. Блудный сын нанял плотников. Попросил денег у Берлиот. Она прислала ему 500 крон, что равнялось двум годовым зарплатам наемных работников.

В свою очередь, она хотела бы знать о его планах на осень и где они будут жить. В ответ он пишет, чтобы она не грустила, ведь он снова способен творить. Хотя неделей позже признается, что он просто развалина. «Мы с тобой оба должны молить Бога, чтобы источник моего творчества не иссяк. Я так боюсь, что не смогу осуществить задуманное к осени. О Боже, как все это ужасно»[146].

Из-за тесноты Гамсуну было трудно жить со своими родителями, семьей брата и другими родственниками в Гамсунде, и вскоре он решил переехать в саамскую землянку, в трех-четырех километрах от родительской усадьбы.

Там он прожил пару месяцев.


Потом он отправился в Кристианию, где поселился в пансионе, в то время как Берлиот продолжала жить у своего отца, здесь же в городе. Он приходил к ним, чтобы провести несколько часов с женой. Она, со своей стороны, отнюдь не считала, что это можно назвать нормальной семейной жизнью.

Однажды, возвратившись в свой пансион после подобного визита к жене, он пишет ей с раскаянием: «Тебе пришлось многое перенести из-за меня. Я и раньше доставлял тебе огорчения. Сегодня ты не была так весела и беззаботна, как обычно, не печалься, все будет хорошо. Я помню, как однажды в Гельсингфорсе мы гуляли, и я упрекнул тебя за то, что ты истратила 10 эре на покупку птичьего корма. Ты ничего не ответила на упреки. Я вспоминаю об этом с раскаянием. Я постараюсь исправиться, и это не просто слова. А если я снова буду так вести себя, учти, это просто мое болезненное душевное состояние, Берлиот. Я сам ужасно страдаю от этого»[147].

Ближе к осени они отправляются вместе в Копенгаген и начинают жить в снятой ими квартире в районе Фредериксберг. Творческий кризис продолжался в течение двух лет. Он открывает душу своему другу: «Я постоянно обдумываю своих персонажей, но безрезультатно. Не могу сочинить ни строчки, и виной этому скука, усталость, отвращение ко всему»[148].

Гамсун с удовольствием читает газеты. И вот он узнает о находящемся в отчаянном положении президенте республики Трансвааль на юге Африки, Поле Крюгере, который пытается убедить великие европейские державы остановить вторжение англичан. Англия направила 400 тысяч своих солдат для подавления восстания. В это время в печати появляются ужасающие описания концентрационных лагерей, в которых британцы обрекали на голодную смерть мужчин, женщин и детей. Кнут Гамсун загадывает новогоднее желание: чтобы вмешался русский царь. На что англичане наверняка скажут: «Не суйся не в свое дело!» И тогда произойдет небольшая мировая война, способная многое изменить[149].


Перед Рождеством Берлиот уехала в Кристианию. Через шесть недель он поинтересовался, должен ли и он приехать в столицу. Она была в недоумении. Он часто обескураживал ее своими письмами, и теперь она не понимала, какого ответа он ждал от нее.

Он был категорически против того, чтобы она снимала деньги со своего счета в банке. При этом она знала, что он сидит в Копенгагене без денег. Время от времени он закладывал свои вещи, при этом с неизменной верой, что следующий тираж лотереи принесет ему выигрыш и деньги на дорогу.

Если она скажет, что он должен вернуться в Кристианию, то это будет означать, что он вновь поселится в пансионе, который находится настолько близко от дома ее отца, что, вдоволь посочиняв и плотно подкрепившись, он будет приходить в гости к ней и ее отцу. «Не каждый вечер, естественно, а время от времени. Или ты будешь приходить ко мне в отель»[150].

Берлиот выслала ему денег. В начале февраля, прихватив с собой грязное белье, открутив от двери табличку со своим именем, из опасения, что кто-то из соседей может ее похитить, он сел на поезд.


Они были женаты уже три года. Берлиот настаивала на том, что пора уже пустить корни. Весной 1901 года она в приподнятом настроении отправилась в Копенгаген. Тут они наконец вместе решили, что устроят свой дом в Кристиании, то есть снимут квартиру, на Бюгдёй-аллее, 7. Супруг изводил ее невероятно подробными указаниями насчет переезда: как надлежит сворачивать ковры, как должны быть откручены ножки дивана, как следует разобрать на отдельные части кровать для перевозки и сложить плетеные кресла. Он уже придумал, как они распределят комнаты. Окна спальни Берлиот и гостиной будут выходить на улицу, в то время как его спальня и столовая будут выходить окнами во двор.

В это же время Гамсун написал новую версию «Азарта», которую назвал «Отец и сын», где описываемые события гораздо меньше похожи на «Игрока» Достоевского. Мысли о рулетке не оставляли Гамсуна.

Его жена ничего не подозревала.

«Я плюю в рожу Всевышнему…»

Супруги Кнут и Берлиот Гамсун обсудили свой план поездки на север Норвегии в 1901 году. Берлиот намеревалась посетить родственников в Нурланне, а потом, возможно, съездить на Хамарёй. Выходило, что ехать она должна одна. Он заявлял, что ему необходимо писать.

Как только она покинула квартиру, он взял чековую книжку, ту самую, которой, по ее настоянию, они оба должны пользоваться, и обратился к банку за значительной суммой. После этого сел на поезд, а затем и на пароход в сторону Антверпена, а оттуда, опять же на пароходе, в сторону Остенде — в сторону города, известного своими казино.


Гамсун поставил себе целью не сдаваться до тех пор, пока не достигнет той цели, ради которой приехал: стать экономически независимым от Берлиот и тем самым выкупить свою свободу.

Вскоре он вынужден просить помощи у своего друга по Гельсингфорсу Венцеля Хагельстама: «Боже милостивый, что мне делать, Хагельстам? Вернуться домой я не могу. Ты не представляешь, что я пережил, и теперь пребываю в полном отчаянии»[151].

Он просит своего финского друга мобилизовать своих богатых друзей, чтобы помочь ему достать деньги, он потерял целое состояние — 13 тысяч франков. «Я — человек честный и все заплачу сполна, прости, что прошу о столь большем одолжении».

Вскоре он умоляет также и Берлиот о прощении, но не говорит ей, какую сумму проиграл, и получает от нее телеграфный перевод. «О Боже, это самые ужасные недели в моей жизни, за исключением того года перед нашей с тобой свадьбой. Я сейчас стал просто кожа да кости, щеки ввалились, остались одни глаза. Но теперь уже все изменилось к лучшему. Боже благослови тебя, Берлиот, ты всегда была так добра ко мне»[152]. Однако она не должна ожидать его домой скоро, он попытает счастья в другом казино, на юге Бельгии, в Намуре.

Здесь он получает письмо от Берлиот. Она спрашивает, проиграл ли он всю сумму, взятую им из банка. Он это отрицает и доверительно пишет своему финскому другу Хагельстаму: «Берлиот на удивление великодушна. О Боже, лучше бы она ругала меня, обзывала последней собакой. Конечно же, я не какой-нибудь негодяй, но я человек неуравновешенный, у меня есть склонность к невоздержанности», — признается он[153].


В результате усилий со стороны Хагельстама, сумевшего организовать целую кампанию по сбору средств в пользу Гамсуна, тот получил требуемую сумму, но отнюдь не направился домой, дабы поправить финансовые дела жены. Ведь его целью было выиграть столько денег, чтобы получить экономическую независимость от Берлиот, которая позволит развестись с ней. А посему и деньги, полученные из Финляндии, он использовал для азартной игры. Скоро и от них у него осталось всего лишь несколько франков. Его противник слишком силен, и вскоре он жалуется на него своей жене, которую он едва не разорил. «Наш замечательный Отец небесный свой безграничной милостью вверг меня в ужасную нищету, а теперь смотрит на меня и потирает руки от удовольствия. Я множество раз обращался к Нему, молил Его, стоя на коленях на улицах в Остенде, кажется, в течение месяца целые пять недель. И ведь Он слышал меня, как обычно слышит всех, кто обращается к Нему. Теперь всю свою оставшуюся жизнь я буду плевать Ему в рожу. Он сам вверг меня в подобное умонастроение, пусть теперь и расхлебывает»[154].

После прочтения этого у Берлиот не должно было бы остаться ни малейшего сомнения, что она замужем за персонажем «Голода». Но самым ужасным, вероятно, было продолжение письма, то место, где он умолял ее приехать, чтобы вместе с ним играть в рулетку. Всего на пару недель. «Ведь тут дело такое, если я поставлю более 20 франков, то уже через семь минут они могут легко превратиться в 100 тысяч франков», — соблазнял он ее[155].

Погода становилась все более холодной, Гамсун надевал на себя сразу несколько свитеров, так как летнее пальто совсем не грело, а подошвы ботинок совсем протерлись. Берлиот выслала ему денег на дорогу, но он боялся, что во время путешествия по морю столкнется с ее братом — моряком. В конце октября, намекая на возможное самоубийство, он посылает ей прощальное письмо из Антверпена. Письмо было отправлено на новый адрес Берлиот и здесь ожидало ее. «Дорогая Берлиот, я нахожусь на борту парохода и больше не сойду на берег. Прощай. Пусть благословит тебя Господь. Спасибо за все. Твой Кнут»[156].


Но нет, Гамсун не покончил с собой. Более того, он сотворил новую жизнь. Требовала ли жена, чтобы он вернул ей деньги? Может быть, таким образом он отдавал ей свой долг? Во всяком случае, именно тогда, вскоре после возвращения домой незадачливого игрока, она забеременела.

Он начал интенсивно работать, с тем чтобы создать еще один сборник новелл, а также тоненький, но многообещающий сборник стихов, и кроме того, том статей и путевых заметок — в него должна была войти и его стихотворная драма, что должно было изменить его финансовое положение. Разным издателям он задавал один и тот же вопрос: «Разве это не лучшее, что создал автор „Голода“, „Мистерий“, „Пана“ и „Виктории“?»

В середине своей беременности Берлиот пришлось пережить еще один переезд. Как раз тогда ей исполнилось двадцать девять лет. Теперь они начинали жить, как и подобает приличному семейству. Они сняли весь первый этаж двухэтажной виллы в хорошем районе, перед домом был сад, который отгораживал их жилище от улицы.

Несмотря на все это, Гамсун продолжал по большей части обитать в загородных пансионах, то в одном, то в другом, их было так много вокруг столицы.

В июне 1902 года он закончил свою драму в стихах, над которой работал в течение трех с половиной лет. Она была задумана как трилогия. В первой части он хотел изобразить восстание против Бога, в следующей — раскаяние, а в конце — обращение к вере[157]. Он назвал ее «Мункен Венд». Она не только по названию напоминала ибсеновского «Пера Гюнта». Главный герой говорит о себе так:

Хотя священником я, собственно, быть должен,

Нет, Дюре, видишь ли, я выродок какой-то,

Должно, родился с волчьей кровью в жилах,

И волчий нрав себя дает, конечно, знать.

[2; V:358]

Но у Гамсуна нет образа подобной нежной и верной Сольвейг. Герой проводит жизнь в кутежах и попойках, преданный женщиной. На теле покойного находят бумажник, в котором лежит документ с королевской печатью — свидетельство того, что свою вину он искупил.

После того как Гамсун незадолго до Иванова дня провел несколько дней вместе с Берлиот, ощутил, как шевелится семимесячный плод, возможно, ему стало казаться, что он полностью искупил свою вину.

Так что он снял с банковского счета Берлиот остатки денег и отправился в Бельгию играть в рулетку, откуда опять начали доноситься его мольбы о помощи.

Он понял, что теперь, когда он проиграл остатки состояния своей жены, впереди его ждет унижение, лишение дееспособности и наказание. Но тут он начал тешить себя иллюзиями, что на этот раз ему хоть в чем-то повезло. Когда он находился в Антверпене, то в одной антикварной лавке его внимание привлекла картина, продававшаяся по вполне умеренной цене. Чем более внимательно он рассматривал подпись художника, тем более он убеждался, что под картиной стоит подпись Гойи. Вдохновленный этим обстоятельством, Гамсун проявил интерес к сюжету картины. Это было распятие Христа, со святым Франциском у подножия креста. Гойя! Теперь он вернется домой, привезя жене и ребенку целое состояние, убеждал он себя.

15 августа 1902 года Кнут Гамсун стал отцом. Он предложил назвать дочь Викторией. Состояние матери и ребенка было вполне хорошим. Как это ни удивительно, также на редкость хорошим было и состояние отца ребенка. У Гамсуна был порыв вдохновения, ему писалось легче, чем когда бы то ни было, находился он по большей части в загородных пансионах, его нервы не выдерживали крика малышки. У него был Гойя. И он пытался убедить «Гюльдендаль» дать ему аванс за будущие книги — двадцать пять тысяч крон. В те времена этого было достаточно, чтобы содержать всех сирот Кристиании. На эту сумму можно было бы также арендовать вполне просторную квартиру в течение тридцати лет. Но Гамсун уверял, что деньги ему нужны только для одного — восстановить финансовое состояние жены и тем самым превратиться из несчастного женатого поэта во вновь одинокого, но весьма творчески продуктивного.

Якоб Хегель, сотрудник копенгагенского отделения «Гюльдендаля», отказался, ведь он видел, как плохо продаются книги Гамсуна, кроме того, был наслышан о расточительстве последнего и об огромном числе его кредиторов[158].

Тем не менее издатель все же протянул ему руку помощи. Он издал «Мункена Венда» тиражом в 2500 экземпляров, хотя ему прекрасно было известно, что книги с текстами пьес продавались только тогда, когда их автором был Ибсен.

Драма Гамсуна в стихах была тепло принята рецензентами, но никто не говорил, что это гениальное произведение. Он испытал глубокое разочарование.

А Гойя оказался совсем не Гойей, как говорили все, кто смотрел на эту картину.

Ему ничего не оставалось, как обратиться к Альберту Лангену. Не мог ли немец мобилизовать своих друзей, если ему самому не удастся найти требуемую сумму? Ланген обратился к трем друзьям, конечно же, ничего из этого не вышло, и он попытался Гамсуна утешить: «Разве Ваше положение и впрямь так ужасно? Подумаешь, поэт проигрался в какую-то азартную игру. Вы же не офицер, который может лишиться чести и звания, если не вернет карточный долг! Да, Вы были легкомысленны, но ведь у Вас зато есть талант, гениальные способности»[159].

То, что Ланген, прося о помощи Гамсуну, рассказывал о его тяжелом экономическом положении и его плохом душевном состоянии, породило различные слухи. Немецкие газеты вскоре начали писать, что норвежский писатель бесследно исчез, эти сообщения, в свою очередь, были подхвачены норвежскими газетами, вскоре распространились слухи, что Кнут Гамсун покончил с собой.

Перед Рождеством 1902 года Гамсун счел необходимым опровергнуть эти слухи с помощью официального заявления через телеграфного бюро. А дело было в том, что Гамсуна положили в больницу: у него был анальный зуд, который периодически в течение многих лет беспокоил его, позднее у него развился кровоточащий геморрой. Таким образом, у него была вполне законная причина отказаться от участия в юбилейных торжествах по случаю семидесятилетия Бьёрнсона.

Бьёрнсон был очень заинтересован в издании сборника приветствий, где и Гамсун также должен был выступить со стихотворным поздравлением.

Бьёрнсон даже навестил его в больнице.

Визит Бьёрнсона, этого подлинного хёвдинга{38} на ниве норвежской словесности, укрепил дух Гамсуна. Чуть позднее он послал рождественское поздравление в «Гюльдендаль», в котором, между прочим, также говорилось, что некоторым его недоброжелателям в стане рецензентов скоро будет трудно его игнорировать. «Сталь моего творчества я раскалю докрасна», — писал он[160].

Накануне Рождества его выписали. С гордостью он рассказывал всем о том, как однажды его малышка Виктория срыгнула и стала захлебываться, а он ее спас. А когда она болела, то он прижимал ее к своей голой груди, чтобы дать ей, как он выражался, живое тепло. Чтобы сделать ему приятное, Берлиот повсюду рассказывала о подвиге своего мужа.

Тремя неделями позднее, в начале 1903 года, ему предстояла новая операция. Боли в пикантном месте были тем не менее не самым плохим обстоятельством его жизни. Лежа на животе, со стенаниями он поведал о своих печалях Бьёрнсону, который теперь узнал все о его поездках с целью игры в рулетку, и о том, что он проиграл все деньги, которые были на счету его жены, — двадцать пять тысяч, и о том, что он еще задолжал некую сумму финским друзьям.

Не мог ли Бьёрнсон употребить свое влияние на их общего издателя в Копенгагене?

И тот попытался помочь. Молодой Хегель знал, что Бьёрнсону в свое время удалось уговорить два поколения норвежских писателей — во главе с Ибсеном — начать публиковать свои книги в «Гюльдендале». Теперь Бьёрнсон намекнул Хегелю о якобы существующей угрозе со стороны Гамсуна — поспособствовать созданию негативного отношения к издательству, так что оно перестанет быть главным в Норвегии. Хегель осознавал факт укрепления авторитета Гамсуна в среде коллег, ведь на 1903 год его избрали председателем Союза писателей (после того как он перед этим не захотел занимать этот пост, из-за того что ранее Союз писателей дважды отказывал ему в приеме). В конце концов Хегель и Гамсун пришли к соглашению[161].


Сумма на счету Берлиот была наконец восстановлена. Однако в целом его финансовое положение было удручающим — так, согласно новому договору, все авансы и гонорары Гамсуну должны были уменьшиться, кроме того, он обязан был вернуть долг финнам. Прежде чем договор был подписан, он стал настойчиво требовать у «Гюльдендаль» увеличить процент отчислений. «Неужели лишь мой достаточно молодой возраст является препятствием для этого?» — с иезуитской улыбкой вопрошал он.

В марте 1903 года Ибсену исполнилось семьдесят пять лет. При этом никому, конечно же, не приходила в голову безумная мысль, что Гамсун, который в последние пятнадцать лет постоянно оскорблял всемирно известного драматурга, вдруг опубликует какое-то приветствие в юбилейном сборнике. Но при этом никто даже не мог представить, что к юбилею Ибсена выйдет в свет книга, в которой Гамсун еще раз бросит камень в сторону своего собрата по перу. И все же такое случилось. Вот что говорится об Ибсене в книге «В сказочном царстве»: «Хенрик Ибсен в своей игре дошел до того, что много лет подряд сидел с выражением сфинкса в одном и том же мюнхенском кафе за одним и тем же столиком, в одно и то же время дня. И потом, куда бы он ни приехал, ему приходилось продолжать эту игру, он был вынужден сидеть на глазах у публики в одном и том же месте, в одно и то же время. Люди ждали этого от него. Может быть, порой ему было невыносимо, но у него хватало сил это выдержать. Оба они — очень сильные личности и Ибсен, и Толстой <…>, но все-таки, будь они чуть более велики, они, наверное, не относились бы к себе так серьезно. И первые посмеялись бы над своей долголетней игрой» [10: 109]. Повсюду писали и говорили об Ибсене, его персонажи заполонили все европейские сцены. И при этом ни один режиссер ни в Норвегии, ни в другой скандинавской стране не изъявил желания поставить «Мункена Венда». Интерес к трилогии о Карено оказался отнюдь не таков, как ожидал Гамсун. Он понял, что ему следует отложить в сторону, если не насовсем, и создание другой драматической трилогии, первая часть которой уже была написана. Но при этом он не оставлял идеи написать такую пьесу, которая принесет ему большой коммерческий успех и вознесет его имя так, что его слава превысит славу Ибсена.


Параллельно с попытками осмыслить свои семейные отношения поздней зимой и осенью 1903 года он работает над новым драматическим произведением, пьесой «Царица Тамара», главным героем которой является правитель Грузии князь Георгий{39}.

Пьесу предваряет стихотворение об опасном любовном растении, корне мандрагоры, что растет:

Средь терний у каменистых круч,

Где серны теряется след,

Посеян звездою, блеснувшей меж туч,

И дьявольским вздохом согрет.

[3; VI: 210]

Никто в этом царстве не совершил столь великих деяний, как князь Георгий, и все же он унижен, подчинен своей жене, так как она обладает экономической и политической властью, которой у него нет. Он совершает дурные поступки, предает ее, а потом просит прощения, для того чтобы испытать новое унижение. В конце концов он терпит поражение, но силы судьбы играют свою вечную игру, и на этот раз в его пользу. Любовь делает князя повелителем своей любимой супруги, царицы Тамары.

Когда Гамсун творил, он не переставал верить в силу любви. У самого же Гамсуна на душе было мрачно, как он поведал Бьёрнсону, и потому отказался от его предложения пожить летом вместе с Берлиот у него в Аулестаде. Ведь в таком щепетильном деле даже Бьёрнсон был бессилен.

На пути к разрыву унии и краху супружества

Ничто не изменилось в отношениях между двумя супругами после того, как Гамсун компенсировал растраченные деньги и сумма на счету Берлиот была вновь восстановлена. Гамсун по-прежнему весело проводил время, совсем мало писал и редко ночевал дома с женой и ребенком.

Незадолго до Пасхи 1903 года Гамсун получил стипендию и покинул Норвегию. Он вновь направился в Копенгаген. В городе было полно его знакомых, сам он был полон отвращения к самому себе. Да, неподходящее умонастроение для нервов и кошелька.


Когда три месяца спустя он подумал о том, что ему следует все же посетить жену и ребенка, то обнаружил, что уже спустил всю стипендию. Ему пришлось опять, как и прежде, закладывать свои вещи.

Когда он вернулся на родину, то попал в накаленную политическую атмосферу.

Угрожая военной силой, шведы в 1895 году поставили норвежских политиков на колени. В народе нарастала неприязнь по отношению к шведам, которая подпитывалась событиями, происходившими во многих европейских странах. Отказ стортинга использовать флаг унии стал важным шагом на пути завоевания независимости от Швеции, наряду с установкой памятников норвежским национальным героям, спусканием на воду броненосцев, открытием оружейных фабрик и строительством новых крепостей.

Гамсун с ухмылкой встречал те компромиссные предложения, которые выставляли друг другу представители и норвежской, и шведской сторон. Бьёрнсон по-иному смотрел на сложившуюся ситуацию. Он бросился в борьбу на стороне унии.

И тут почти одновременно с этими событиями грянула сенсация: шведы дали Бьёрнсону Нобелевскую премию. А тому и в голову не пришло вежливо отказаться, так что в декабре он отправился в Стокгольм и получил ее, к негодованию Гамсуна и многих других, которые сочли его предателем. «Это просто свинство — продаться шведам за 140 тысяч крон, ему, человеку, которому уже семьдесят один год. Я мог бы пойти на такое, все его дети могли бы пойти на такое, они ведь всего-навсего малыши, а вот он не мог, ему не позволительно, он гигант, связанный своим прошлым, славным прошлым»[162]. Худшим норвежским кандидатом на Нобелевскую премию, по мнению Гамсуна, мог быть только Ибсен.


В конце 1903 года Гамсуну удалось издать третью книгу, после того как в марте были изданы его путевые заметки и в сентябре — пьеса «Царица Тамара». «Подлесок» вышел в свет перед Рождеством. Это был старый материал, отчасти дополненный.

Рецензии на его произведения становились все более и более благожелательными. Но более всего он был заинтересован в благосклонности театральных деятелей — ради постановки своих пьес, что могло бы принести ему те доходы, о которых он мечтал. Только через семь лет после предварительной премьеры в Кристиании оказалось, что его пьеса «У врат царства» была принята к постановке в Бергене, а также на второстепенных театральных площадках Стокгольма, Мюнхена и Берлина. Интерес публики был соответствующим. В январе 1905 года состоялась премьера «Царицы Тамары» в Национальном театре. Наконец он пробился на главную норвежскую сцену. Мнения критиков разделились, некоторые сочли постановку очень поверхностной. Сам драматург счел, что в спектакле было чересчур много мишурного блеска, внешних эффектов, барабанного боя, какой-то пустой суеты.


Супруги занялись переговорами, напоминающими торговлю. Она согласна, чтобы он уехал за границу еще на год, если он разрешит ей заниматься тем, что она считала для себя все более важным. На этот раз Берлиот не даст себя провести. Она решила начать заниматься на годичных акушерских курсах в столице. Это означало, что ей надо жить в Кристиании. На выходные дни она будет приезжать в соседний город Лиллестрём к своей тете, вдове аптекаря, у которой и будет жить все это время маленькая Виктория.

Гамсун с отвращением говорил об акушерских курсах как о некой причуде со стороны Берлиот. Не может быть и речи о том, чтобы когда-либо использовать полученные там знания и навыки. Он не допустит кривотолков о том, что не в состоянии обеспечивать свою семью.

Под ее давлением он согласился с ее планами, но предложил для начала переехать за город, чтобы пожить там до того, как она начнет заниматься в акушерской школе, а он отправится в Данию. Он обещал, что у них будет свой дом. Они выбрали местечко Дрёбак, приблизительно в тридцати километрах южнее Кристиании, там, где они первый раз снимали квартиру. Именно тогда, в самом начале своего романа, они осматривали множество домиков в разных местах вокруг столицы.

После того как Гамсун проиграл состояние жены, они уже не могли мечтать о домике в лесу. А могли лишь рассчитывать на квартиру с полугодовым контрактом аренды. И только после заключения договора с «Гюльдендалем», когда на счету у Берлиот была восстановлена прежняя сумма, они снова стали это обсуждать.

Он постоянно страдал от безденежья и пытался занять денег в связи с выходом в свет нового поэтического сборника «Дикий хор». Рецензии были вполне одобрительные, но это не было триумфом.


Ему исполнилось сорок пять, он собирал вещи, ожидая новой поездки в Копенгаген. В течение года он лгал себе.

Он попробовал жить в Хорнбеке, на северном побережье Зеландии, с тем чтобы избежать соблазнов, которые предлагала датская столица. Но осенью 1904-го ему это удалось лишь частично. Ведь до Копенгагена было всего два часа езды на местном поезде.

Его выходки становились все более экстравагантными. Он все время попадал в какие-то истории. Некоторые ядовито шептали, что Гамсун искушает Всевышнего, находились и те, кто утверждал, что он стал жертвой собственной фантазии и пошел по пути своего персонажа, неврастеника Нагеля, героя «Мистерий».

Однажды во время веселой вечеринки он буквально навязал свои золотые часы в подарок жене своего любимого датского поэта Хольгера Драхмана. Через день он пожалел об этом, и ему пришлось через одну свою знакомую просить эти часы обратно, пообещав, что одна из дочерей норвежского государственного прокурора, получит взамен другие, вместе с брошкой.

Как-то поздним вечером в кафе «Бернина» он заливал свою горечь по поводу порочности своего времени, а потом вдруг замолчал, пристально наблюдая за немолодой изможденной женщиной, работающей за буфетной стойкой. Когда он заговорил вновь, тон его стал совсем иным. Вот они сидят здесь и беззаботно поглощают еду и напитки, и наверное, уже просадили, по крайней мере, в десять раз больше, чем зарабатывает эта буфетчица, и разве не удивительно, что она выглядит такой унылой и подавленной? Она заслужила цветы! Надо засыпать ее буфетную стойку розами[163].

Собутыльники Гамсуна возразили, что все равно все цветочные магазины закрыты. Хотя кто-то напомнил, что в «Тиволи» цветы продают и теперь. Гамсун вышел, позвал извозчика и дал ему денег на цветы. Не прошло и четверти часа, как извозчик постучал в окно, Гамсун выглянул, и в его руках оказалась огромная охапка роз. Гамсун подошел к буфетной стойке, протянул женщине цветы и сказал, что это ей. После этого, отвесив глубокий поклон, удалился.

А однажды вечером Гамсуну вдруг захотелось нанести визит Йоханнесу Йенсену{40}. Как известно, этот датчанин на редкость молчалив, пугающе немногословен, никогда не смеется. И тем не менее они с Гамсуном испытывают друг к другу удивительную симпатию. И вот Гамсун появляется в квартирке Йенсена и начинает произносить монолог в честь своего уважаемого коллеги[164]. Через некоторое время он замолкает и начинает оглядываться по сторонам. Его взгляд останавливается на изразцовой печке. Он бросается к ней. Оценив ее прочность, Гамсун замахивается правой рукой и наносит сильный прицельный удар, печка с грохотом раскалывается надвое, и из нее с шумом высыпаются угли и зола. Гамсун начинает смущенно собирать все это совком. Тут наконец Йенсен перехватывает его взгляд и говорит, что с пожаром или без пожара он всегда рад Гамсуну.

У Йенсена было много возможностей наблюдать поведение своего непредсказуемого собрата по перу. Вскоре его впечатления превращаются в стихи, где он описывает фантастическую причудливость характера кутилы Гамсуна, его безудержность, искренность, жажду жизни, юмор и теплоту и глубокую неприкаянность[165].

Нечто подобное отметил и Хольгер Драхман в стихотворении, посвященном Кнуту Гамсуну: «В лесной чащобе рыдало дитя».

В то время как Гамсун и другие норвежцы бражничали в Копенгагене, в Кристиании произошло землетрясение. В воскресенье 1904 года был толчок, который по шкале Рихтера оценивался в 5,5 балла. Некоторые сочли это предзнаменованием тех потрясений, которые ожидают норвежско-шведскую унию. Весной норвежское правительство представило подробно разработанное предложение, касающееся учреждения собственного независимого консульства. С начала лета и до осени политики и рядовые норвежцы находились в состоянии напряженного ожидания шведской реакции. Доходили слухи, что правящие круги Швеции не могут прийти к единому мнению, не было согласия ни в правительстве, ни в рикстаге. Сообщалось, что шведский кронпринц Густав заставил больного Оскара II проявить большую твердость в отношении норвежцев.

Зимой, незадолго до Рождества, Гамсун выступил с резкими нападками в адрес самого известного ярого сторонника союза со Швецией — Бьёрнсона: «Вы состарились, мастер, вот в чем все дело. Но Вы не признаетесь себе в этом! <…> Когда-то Вы зажгли свет, а теперь гасите его. Вы совершили великие деяния, но теперь Вы разрушаете их. В течение 70 лет Вы были на одной стороне, а теперь, на семьдесят первом году, вдруг обнаружили, что должны быть на другой. Старикам всегда кажется, что с возрастом они становятся все мудрее, на самом же деле они становятся все глупее. Старость — это глупость, воображающая себя мудростью». Так глумился он над Бьёрнсоном в газетной статье[166].

Эти слова цитировались целым рядом газет, большинство было на стороне Гамсуна, в том числе его поддержал известный норвежский композитор Эдвард Григ.

При этом сам Гамсун продолжал пьянствовать, едва ли не каждый день намереваясь взять себя в руки. В одну из таких минут он написал письмо товарищу, в котором признался, что кутил в течение семи недель, мотаясь как маятник между Хорнбеком и столицей. Но теперь пора с этим покончить! Он залез в долги, ощущает внутреннюю фальшь, натворил много безрассудств. «Все это просто-таки свинство», — заключает он[167].

Это было 12 декабря 1904 года.


Во время адвента{41} в одном из ресторанов Копенгагена у Гамсуна было назначено свидание с писательницей Рагнхильд Йольсен{42}, с которой он раньше флиртовал в письмах. В его воображении она предстает высокой и стройной, с волосами как у Клеопатры и тонкими руками. «Я уверен, что в Ваших глазах, губах, походке есть что-то колдовское», — писал он ей[168]. Ему нужно успеть сесть на поезд из столицы, чтобы доехать до Хорнбека, объясняет он ей. «Но, право, если же я буду сидеть в кафе рядом с Вами, в освещенном зале, где звучит музыка, то я, вероятно, потеряю голову. Не знаю. Спокойной ночи, дитя. По возрасту я бы мог быть Вашим отцом», — кокетничает сорокапятилетний мужчина.

У писательницы Рагнхильд Йольсен был жених, который мог бы составить конкуренцию Гамсуну. Но в этот предрождественский вечер у него конкурентов не было. Были только Рагнхильд Йольсен и он.

Ей было двадцать восемь, и она издала уже свой второй роман, «Рикка Ганн», о необыкновенной женщине, готовой пожертвовать всем ради своей семьи. Рагнхильд была дочерью норвежского землевладельца, вынужденного продать свое имение, которым владел их род в течение трехсот лет.

Они сидели в ресторане, и в сознании Гамсуна она предстала как самая настоящая Виктория, дочь владельца замка. Но только Гамсун уже не неуклюжий Юханнес, герой «Виктории», который выбирает творчество, вместо того чтобы взять то, что ему предлагает жизнь. Нет, он уже совсем не тот. И писатель он уже не тот.

А на следующее утро он уже был не тот супруг Берлиот, что прежде[169].


По мере того как он отдалялся от той женщины, которой он добивался и которую получил, он стал отдаляться от своих персонажей. Если раньше он стремился вложить в их уста свои слова и свою боль, то теперь он обратился к самоиронии. Он начинает использовать новые художественные средства и обнаруживает, что таким образом он может занять более удобную позицию по отношению к своим персонажам. Ведь чем больше отстраненность автора от своих героев, тем меньше необходимость прослеживать каждый их шаг, подробно разрабатывать причудливые варианты их поведения, процесс их создания оказывается все менее болезненным. Лукавство и ирония становятся все более ощутимыми в творчестве Гамсуна.


Он поражен, насколько быстро можно сочинять книги, стоит только взять на вооружение всепроникающую ироническую дистанцию. Свой новый роман «Мечтатели» он написал всего за два месяца, и он вышел в свет к Рождеству 1904 года. Правда, он на треть короче «Пана» и на одну пятую короче «Виктории».

Процесс творчества не был легким для Гамсуна. А вот ирония обеспечивала определенную дистанцию, перспективу общего обозрения, она давала ему возможность видеть своих героев как на ладони. В «Мечтателях» их было достаточно много. Экономка Мария фон Лоос. Телеграфист, удалой парень, изобретатель и сердцеед Уве Роландсен. Дочь звонаря Ольга с глазами «как звездочки-близнецы», Смиренный Енок, голова которого почти всегда обвязана полотенцем, и его вечный недруг Левион, который и отвертел ему ухо, Рагна, девушки с фабрики рыбьего клея, принадлежащей купцу Маку из Розенгорда, брату Мака из Сирилунда из «Пана». Его дочь Элиза высокая, красивая и загорелая.

Гамсун описывает весну в Нурланне, весну, которая пробуждает все живое и сводит всех с ума… Сюда приезжает молодая бездетная жена священника, непостижимо легкомысленная по своей природе, она смущает своим взглядом Роландсена, а ночью он поет под ее окном так, что ее бросает в жар.

Уве Роландсен также отпускает разные двусмысленные шуточки в разговорах и с дочерью звонаря, и с самой недоступной Элизой Мак, заставляя краснеть и ту, и другую. Роландсен берет на себя кражу у Мака, для того чтобы получить денежное вознаграждение. Эти деньги давали ему возможность закончить эксперименты, связанные с его великим изобретением — изобретением нового состава рыбьего клея. Уже к осени потерявший работу Роландсен тем самым получает в руки такой козырь, что может предъявить местному царьку ультиматум. Все выходит, как хочет главный герой: дочь Мака достается ему. В «Пане» все складывается плохо для Глана в Сирилунде, а в «Мечтателях» все заканчивается хорошо для Роландсена в Розенгорде.

Даже самые малозначащие поступки героя, обусловленные неразделенным чувством, описываются очень осторожно, бережно, с безопасного расстояния.

В романе одерживает победу земное, прагматическое.

Телеграфист Роландсен целиком и полностью кузнец своего счастья. Гамсун щедро награждает его изобретательность, бесстрашие, дерзость и неизменное жизнелюбие.


Идея написания романа «Мечтатели» принадлежит литературному директору «Гюльдендаля» Петеру Нансену. Издатель был обеспокоен явным творческим кризисом писателя, ведь свой последний роман «Виктория» он написал шесть лет назад. Пьесы, а также наспех составленные сборники стихов принесли не так уж много популярности и денег. И вот Нансен предложил Гамсуну написать историю для популярной серии «Скандинавская библиотека», и тогда тот отложил в сторону свои наброски к комедии, которой занимался. Издатель соблазнял Гамсуна многочисленными читателями, гонораром в двести крон и небольшим объемом ожидаемой книги, максимум сто страниц. Всего лишь вдвое длиннее новеллы. Книга должна быть такой, чтобы ее можно было использовать для домашнего чтения, она не должна никого задевать или обижать, то есть его будущее детище должно относиться к тому типу литературы, о котором Гамсун ранее высказался с таким отвращением.

Петер Нансен не зря обещал ему широкое читательское признание — так оно и получилось, хотя некоторые рецензенты придерживались иного мнения. Свен Ланге из «Политикен» строго заключил: «И персонажи, и события в книге — это перепевы, хотя искрящаяся ирония, остроумие и особое очарование самого повествования трогают сердца читателей». Сам автор сожалел о том, что очерченные издательством рамки семейного чтения не дали ему возможность развить тему соблазнения Роландсеном пасторской жены[170].


В феврале 1905 года Гамсун вернулся на родину. После возвращения он пьянствовал целую неделю в Кристиании, а потом поселился в отеле в Дрёбаке. Прошло уже почти полгода, а супруги, у которых уже был ребенок, все еще только пытались наладить подобающую совместную семейную жизнь. Его не оставляла мысль, что это возможно, хотя ситуация была неподходящая как никогда. Ведь он изменил своей жене.

«…Я был в депрессии в течение четырех лет. Потом я получил государственную стипендию и должен был ехать за границу, она же захотела быть самостоятельной и начала заниматься своими делами, вместо того чтобы заниматься нашими общими. И вот это случилось. Я не обманывал никого — кроме самого себя. И это самое ужасное. Не было уже любви, нежности, только крушение всего. Хотелось просто наплевать на все. Но, собственно говоря, так происходит во многих семьях, где состоят в законном браке, в котором нет любви, только пустота. И мне так хотелось бежать прочь от всего этого, даже без каких-то хороших слов и прощального поцелуя», — признавался он позднее своей второй жене Марии[171].

Держать дистанцию в творчестве оказалось весьма продуктивным. В супружестве такой подход привел к краху.

Мечта о домике в лесу

Подобно Нагелю, мечтавшему спрятаться вместе с Мартой в домике среди леса, Кнут Гамсун начал думать о своем доме на краю леса, чуть поодаль от густонаселенного района Дрёбака. В начале лета 1905 года он приступает к разработке подробных чертежей для строителей. Дом будет в имперском стиле с наклонной крышей и эркерами. Вход с лестницей по собственному эскизу, которой он так гордился, кухня, столовая и гостиная с окнами на фьорд. На втором этаже — комнаты Берлиот и Виктории, его собственная комната, а также помещение для горничных[172].

Флигель с дровяным сараем, дорожный каток, пивоварня, туалет и мастерская. Участок земли в семь молов{43} первоначально стоил 2500 крон, а торговаться Гамсун не любил[173].

Гамсун строил свой дом. Норвегия в это время готовилась к войне, надеясь при этом на мирный разрыв унии со Швецией, унии, которая длилась в течение девяносто одного года. Переговоры были прерваны. Гамсун встал в связи с этим на крайне радикальную позицию. Он написал воинственные стихи в столичную газету и записался в стрелковую секцию.

Седьмого июня 1905 года стортинг принял однозначное решение о разрыве унии со Швецией. В августе восемьдесят пять процентов всех имеющих право голоса норвежцев направились к избирательным урнам. Из них 368 392 желали разорвать норвежско-шведский союз. Против — только 184 голоса. Кроме того, женщины, у которых еще не было избирательного права, собрали более 250 тысяч подписей в поддержку расторжения. Стремление молодой нации к независимости нашло понимание в Европе.

Вскоре шведы и норвежцы сели за стол переговоров. Противоречия были серьезные по многим пунктам. Через неделю переговоры зашли в тупик. В сентябре они возобновились, а норвежское правительство провело частичную мобилизацию.

По другую сторону границы шли военные приготовления, а некоторые представители шведской прессы вовсю разжигали великодержавные амбиции. Но Англия не была заинтересована в этой войне и обещала помочь Швеции в переговорах. Статьи Фритьофа Нансена в английской «Таймс» способствовали пониманию норвежской позиции, хотя в той же самой газете известный исследователь Свен Хедин{44} выступил с резкими возражениями.

И все же поздней осенью стороны пришли наконец к соглашению.

Теперь норвежцам предстояло выбрать форму государственного устройства своей страны. Все имеющие право голоса уже во второй раз за три месяца отправились к избирательным урнам. На этот раз такого полного единства в народе не было. В некоторых частях страны были сильны позиции республиканцев, но они были в явном меньшинстве, их оказалось 70 тысяч против 260 тысяч сторонников монархии. Многие проголосовали за кандидатуру датского принца Карла, в надежде, что его родственные связи с другими королевскими домами помогут гарантировать Норвегии безопасность в трудные времена. Особую симпатию вызвало требование датского принца провести референдум, прежде чем он даст свое согласие на предложение стортинга. Кроме того, у него уже был наследник.

В ноябре 1905 года в столицу Норвегии прибыл единственный в Европе король, избранный народным голосованием. Ему было присвоено имя Хокона VII, у него был двухлетний сын Александр, который получил имя Улафа, в то время как супруга Карла, английская принцесса Мод, сохранила свое имя.


В это время Гамсун готовился к переезду в новый дом. Все оказалось дороже, нежели он предполагал. Окончательная сумма составила ровно 9931 крону 70 эре. Достать деньги было страшно трудно, хотя предыдущий год отнюдь не был плох в финансовом отношении. Книга «В сказочной стране» вышла на немецком, вместе с «Мункеном Вендом» и «Вечерней зарей», в то время как «Пан» и «Виктория» были изданы в России, а «Мечтатели» — в Швеции. Но при этом он промотал значительную часть денег, предназначавшихся на строительство дома.

По возвращении домой, с конца февраля 1905 года, он написал несколько новых новелл и переработал старые, написал также несколько стихотворений, которые были опубликованы в газетах и журналах ряда стран. В мае он передал издателям новый сборник новелл, названных им «Борющаяся жизнь». Кое-что из этого было переведено на немецкий язык и опубликовано. В Мюнхене Альберт Ланген, в соответствии со своей фамилией — «длинный», предоставил Гамсуну сумму, которая записывалась длинным рядом цифр, — несколько тысяч марок. Но основную часть денег на строительство дома он получил в долг от копенгагенского «Гюльдендаль».

Гарантией для издателей послужил тот факт, что Гамсун в то время работал одновременно над двумя романами. В одном из них он намеревался продолжить описание народной жизни в том же ключе, что и в «Мечтателях». Другой роман — повествование от первого лица, но тоже как бы с некой долей отстраненности, ведь в последнее время он именно в такой манере и писал.


Он назвал их дом Маурбаккен — Муравьиный холм. Подходящее место, чтобы набираться жизненной мудрости и стареть.

За пару недель до Рождества 1905 года они туда въехали. А незадолго до переезда Гамсун признался своему шаферу, что переживает сильный душевный разлад. Жениться вообще не следует![174]

Желанием вести хозяйство Берлиот отнюдь не отличалась. В «Мечтателях» он изобразил тщетные попытки священника сделать свою жену домовитой, научить ее порядку и рачительности, опираясь на опыт собственной жизни. В тех квартирах, которые они до этого снимали, Гамсун так или иначе чувствовал себя гостем. А этот дом он задумал и спроектировал сам. И вот в него вселяются двое людей. Они не чужие друг другу, но отношения между ними непростые, оба разочарованы. Берлиот все больше боится в чем-то провиниться перед супругом, ведь он то и дело впадает в ярость. Это просто невыносимо для нее, и вот она берет на себя всякую вину, постоянно раскаивается, просит прощения, обещает исправиться. Ведь он, видите ли, сам все эти годы был всегда так беспощаден к себе, и это помогало ему. Он желает добра Берлиот и Виктории, надо просто научиться умеренности в жизни. Терзаемый угрызениями совести, он вновь вернулся к жене и попытался наладить семейную жизнь.

Но это было совсем не то, о чем он мечтал.


В одной из своих рукописей, он пишет о том, как мечтает о жизни в лесу, о том, с какой радостью он мог бы жить в саамской землянке так, как это было на Хамарёе пять лет назад. Разве это жизнь, говорит он воображаемому собеседнику в книге «Последняя радость»: «Теперь ты сказал глупость. Это такая жизнь, о какой ты не имеешь и понятия. Ты живешь в городе, у тебя есть квартира, хорошо меблированная, у тебя много безделушек, картин и книг, но у тебя есть жена и служанка, и у тебя есть множество всевозможных расходов. Ни днем, ни ночью ты не имеешь покоя, потому что ты должен участвовать в общей гонке. А я наслаждаюсь покоем. Что ж, наслаждайся твоей интеллектуальной жизнью, книгами, искусством и газетами! Охотно уступаю также тебе твой кофе и твой виски, от которого я каждый раз чувствую себя нехорошо»[175].

Другой его замысел был связан с созданием образа простодушного парня, рыбака и почтальона Бенони Хартвигсена, живущего в Сирилунде, там, где лейтенант Глан тщетно пытался завоевать Эдварду, дочь могущественного Мака. После удачной сделки с купцом Маком, связанной с продажей сельди, Бенони купил на окна своей квартиры шторы и для себя — прекрасные белые брюки, в которых ходит теперь в церковь.

Таким образом, один из персонажей теперешнего Гамсуна — это писатель, отринувший все то, что было в жизни самого Гамсуна в течение многих лет. В то время как другой его герой живет жизнью, которая очень напоминает его прежнее существование в Нурланне, около двадцати лет назад.


Перед Рождеством нервы Гамсуна были на пределе. В семье все складывалось отнюдь не лучшим образом. Он активно посещает столичные рестораны. Нещадно сорит деньгами. В это время ему удалось пристроить в журнал фрагмент романа, написанного от первого лица, герой которого отказывается от городской жизни и находит себе пристанище в лесу, а в газету — три первые главы романа о нурланнском парне.

Периоды трезвости становились все короче и короче, он почти не бывал в том «домике в лесу». Он появлялся там только для того, чтобы увидеть дочку. Иногда, боясь встречаться с ней взглядом, он бросает ей резкие слова. А потом, наедине с самим собой, плачет от отчаяния и раскаяния. Однажды его знакомый застал его в таком состоянии, лежащего скрючившись в позе эмбриона на гостиничной кровати. Пришедшему никогда не доводилось видеть, чтобы кто-то так рыдал, будь то взрослый или ребенок.

Он тут же позаботился о том, чтобы Гамсуна поместили в клинику.

Первого марта 1906 года описание этого эпизода в жизни Гамсуна заняло почти целую полосу столичной газеты — то был очерк «В клинике»[176].

Я лежу один, разглядывая крючки, вбитые в стену, слушаю колокольный звон за оградой, нервы мои напряжены до предела, словом, я лег в клинику. Я беспомощен, и это продлится еще много дней, слава Богу.

Какое блаженство — лишиться воли, но постоянно ощущать где-то рядом присутствие доктора и сестер и еще каких-то добрых людей, все за меня решающих. Так сладостно и уютно мне никогда не было, и я намерен не раз еще вернуться в эту клинику.

В последний понедельник что-то во мне сломалось. Перед этим я много и напряженно работал, до дрожи внутри, а несколько ночей накануне я не спал. Вместе с друзьями я рухнул в кабаки, залитые светом, музыкой и вином, а еще через несколько дней все мое человеческое существо сказало «стоп».

— Что вас беспокоит? — спросил доктор.

— Меня беспокоит то, что в этой гостинице мне не подают топленое молоко. Я хочу на волю, мне здесь не по себе.

— У вас дрожат руки.

— И внутри тоже все дрожит. И мне бы очень хотелось, чтобы эта комната была вдвое меньше, желательно без дверей, и чтобы ни один звук не проникал сюда.

— У вас нервы не в порядке, — сказал доктор.

И я помог ему уложить меня в клинику.

[4: 293–294]

Газета была мгновенно раскуплена, и тут же поползли разные слухи.

Через три дня он послал очерк своему издателю Альберту Лангену, которому доверительно написал: «Мне удалось построить чудесный дом. Строительство только что завершилось. Но тут оказалось, что мой семейный очаг больше не существует Как всё грустно в этом мире. Как Вы считаете, хорошо ли будет для меня пожить в Мюнхене?»[177]

Но в Мюнхен Гамсун не поехал.

Он поселился в пансионе, приблизительно в миле к юго-востоку от столицы. Круг замкнулся. Кажется, именно в таком месте он познакомился с Берлиот около десяти лет назад. Весной 1906 года она подписала бумаги, свидетельствующие о том, что она во второй раз оказалась разведенной женщиной. Формально это не было судебным решением, лишь взаимное соглашение о разводе, но у Берлиот не было иллюзий, что когда-нибудь они снова сойдутся.

Он взял себе Муравьиный холм и все долги. Деньги, вырученные за продажу дома, должны были пойти на покрытие долгов. Та часть имущества, которую она принесла с собой, оставалась за ней.

А как делить ребенка? До восьми лет Виктория должна была оставаться с матерью. Потом дочь должна будет жить с отцом. Если в этот период кто-то из родителей вступит в брак, другой мог немедленно претендовать на то, чтобы ребенок жил с ним. Гамсун должен был выплачивать ежемесячное содержание бывшей жене и дочке[178].


В мае скончался Хенрик Ибсен.

В августе Гамсуну исполнилось сорок семь, хотя для других он был на год моложе. В сентябре и октябре он день и ночь трудился над рукописью того самого романа, который задумал еще в Копенгагене. И вот в конце ноября роман «Под осенней звездой» был опубликован. Гамсун отказался от первоначального названия «Невроз». Замысел во многом трансформировался и в конце концов реализовался в виде тонкой книжечки, лишь на десять страниц толще «Виктории», сочиненной им во время медового месяца в Вальдресе в 1898 году. Поскольку, как оказалось, Гамсун лгал, когда обещал перед алтарем любить свою жену и в горе и в радости, то ему уже ничего не оставалось как описывать любовь такой, какой она должна быть и какой она была для него около двадцати лет тому назад. И вот Гамсун вновь повествует о любви.

Он пишет об этом не так, как в «Виктории», где любовь сделала из Юханнеса поэта, нет, речь теперь идет о писателе Кнуте Педерсене из Нурланна, мужчине среднего возраста, который лечит свои расшатавшиеся нервы в деревне и успокаивает их, заигрывая с высокогрудой дочерью пастора Элизабет, ее матерью, другими девушками. Но самое важное для него покорить ту, которая «само совершенство вся с головы до ног», Луизу Фалькенберг, жену капитана и хозяйку усадьбы, в которую он нанялся на работу.

Гамсун теперь не боится писать от первого лица. Экзистенциальные аутсайдеры и неуравновешенные личности 1890-х годов уходят в прошлое. Им на смену приходит соблазнитель, уже немолодой человек с усталостью в уголках глаз. Он отнюдь ничем не уступает своим предшественникам из предыдущих произведений Гамсуна.

Он размышляет более, нежели действует сам, часто беседует сам с собой, порой раскаивается в своих поступках. Вот Кнут Педерсен едет вслед за женой капитана в город и там в очередной раз пускается в загул: «Сначала я пил пиво, потом виски. Я выпил целое море виски. Три недели подряд я пьянствовал и топил свою тоску в бесчувствии» [3: 177–178]. Любовь уже не опасна, ею не живут, от нее не умирают. В лучшем случае она способна едва питать творчество.


«Верденс Ганг» восторженно приветствовала выход в свет романа Гамсуна «Под осенней звездой». Автору рецензии не хватало слов, чтобы выразить свое мнение относительно того, насколько бледными и невыразительными выглядели большинство других героев-скитальцев у Гамсуна по сравнению с этим полнокровным — одновременно интеллектуальным и сноровистым — персонажем. В то время как «Моргенбладет» вновь заклеймила его. По мнению газеты, Гамсун уже исписался, а его роман не более чем исповедь пропойцы. Несмотря на такую убийственную критику, еще до Рождества книга была издана тройным тиражом, что было впервые.

Гамсун пожаловался на «Моргенбладет» председателю Союза писателей. Эта жалоба, собственно говоря, явилась частью плана, который он вынашивал. «Гюльдендаль» наконец решил выпустить собрание сочинений Кнута Гамсуна «Романы, новеллы и очерки». Чтобы обезопасить себя от нападок, которые он получал в свой адрес от консервативных критиков и «Афтенпостен», он решил заранее заручиться поддержкой других рецензентов, тех, кто мог бы выступить с положительной оценкой его творчества в связи с рекламным анонсом выхода в свет его собрания сочинений. Таким образом Гамсун рассчитывал повлиять на общественное мнение.

Ставки в его игре были велики как никогда.


Он был буквально одержим желанием затмить Ибсена. Он требовал для себя лучших условий издания своих произведений, чем были у Ибсена и Бьёрнсона. «Дело в том, что собрания сочинений последних знаменуют завершение их творческого пути, и разница между ними и мной состоит в том, что я нахожусь в расцвете творческих сил и многое у меня еще впереди <…>. Я не дебютант, я работаю как профессиональный писатель уже в течение девятнадцати лет и выпустил девятнадцать книг, которые переведены на шестнадцать языков, меня постоянно переиздают, особенно в Германии и России (правда, от русских издателей я до сей поры не получил ни единого эре). Я постоянно получаю восхищенные письма от почитателей со всего света, включая Латинскую Америку и Австралию, хотя больше всего, конечно же, из европейских стран. А здесь, на родине, меня все еще продолжают издавать теми же тиражами, что и тогда, когда я дебютировал девятнадцать лет назад. Хочется надеяться, что теперь что-то переменится»[179].

В тот же день, когда он подписал новый контракт, он получил сообщение, что в возрасте 82 лет умер его отец.

Прочь из города

Когда весной 1907 года скончался его отец, Гамсун не поехал в свой родной Нурланн, чтобы принять участие в похоронах. При том что он то и дело пускался в рассуждения о том, что мечтает побродить тропами своего детства. И вот повод. У него есть деньги. Добраться от столицы до Нурланна не так уж и трудно: пять суток поездом и пароходом. Такое путешествие могло быть важным для его творчества, ведь он работал над рукописью книги, где действие происходит в Нурланне. Поездка могла бы оживить давние впечатления. Он мог бы увидеться с родней, с братом, которого не видел уже около тридцати лет. И для его семидесятисемилетней матери стало бы подлинным утешением, если бы ее знаменитый сын принял участие в похоронах.

Вместо этого он принялся готовить текст своего выступления, которое должно было состояться через неделю в норвежском Студенческом обществе. В нем он обрушился на четвертую заповедь о почитании отца и матери. Он заявил, что безоблачное детство — это миф. «Взрослый никогда не может страдать так безгранично и беспредельно, как ребенок. „Счастливое детство“ — насквозь лживая старая выдумка, ни один взрослый не страдает так отчаянно и безнадежно, как дети, на которых любая мелочь производит впечатление. Счастье лишь в том, что дети быстрее забывают, быстрее выходят из страдания, чтобы, едва чему-то порадовавшись, вновь погрузиться в боль. Детство — самая трудная пора в жизни»{45}[180]. Четвертая заповедь, по мнению Гамсуна, это пережиток каменного века, она перевернута с ног на голову: это родители должны чтить своих детей и вообще молодых, а не наоборот.

Потомство нужно родителям для того, чтобы было кому передать наследство, а ребенок не несет за это ответственности. И воспитание — это не то, за что ребенок должен быть благодарен.

На газетных страницах разразилась целая буря.


В июле он покинул столицу вместе с Викторией, которая согласно договоренности должна была провести с ним несколько летних недель. Он очень хотел пожить за городом, но на таком расстоянии, чтобы, сев на поезд, можно было с легкостью оказаться в столице. Они поселились в отеле в Конгсберге, в городе, основанном добытчиками серебра.

Здесь он и прожил всю осень, вплоть до зимы 1908 года. Его комната была расположена на втором этаже и окнами выходила на тихий дворик с садом. Вдоль двух стен комнаты и отчасти вдоль третьей, он повесил книжные полки, которые сплошь заставил книгами. На обеденном столе возвышались горы газет и журналов. Из всего этого он никогда ничего не выбрасывал и даже не позволял горничным вытирать пыль.

В комнате у него находилась большая поленница, целый метровый штабель, дрова были сложены крест-накрест. Он сам колол дрова, носил их наверх и складывал так, как его в детстве научил дядя. Таким образом, когда он читал, писал или спал, постоянно ощущал запах сосновых поленьев. Над кроватью у него висела фотография Виктории, украшенная веткой сирени, которую она подарила ему перед своим отъездом.

В столице Гамсун почти не бывал. Теперь ему было совсем ни к чему сбегать из отеля, так как его брак с Берлиот развалился. Казалось, он обрел покой. Только и делал, что подбрасывал сосновые дрова в печку, гулял, играл со знакомыми в карты, но просто так, не на деньги.


Постепенно у него созрело решение отказаться от продолжения романа «Под осенней звездой», этой истории стареющего Кнута Педерсена. Этот персонаж был ему нужен, когда он хотел скрыться от городской жизни и Берлиот. Теперь, когда разрыв уже произошел, его героем стал более молодой и более жизнеспособный Бенони Хартвигсен, о котором он начал писать еще три года назад. И вот зимой 1908 года — творческий подъем.

Один за другим в его сознании возникают персонажи, он наделяет их чертами тех людей, которых он знал в юности или о которых ему рассказывали. Наконец, кое-что он почерпнул и у Марка Твена, в Америке он читал много его произведений. Он попытался сделать это уже в «Мечтателях», но тогда это были лишь первые шаги. Теперь же он развернулся вовсю, его художественное мастерство стало многообразным: преувеличения и юмористические эффекты, потешные словечки и выражения из того диалекта, который он забыл, после того как двадцатилетним юношей покинул Нурланн, чтобы стать писателем.

Он создает искрящуюся комедию народной жизни, его персонажи гротескны, он их высмеивает, подтрунивает над ними, но с огромным чувством такта и теплотой. Из массы людей в поле его зрения попадает тот или иной персонаж, с присущими ему характерными чертами и манерой говорить. Они употребляют порой какие-то странные, неправильные слова, совершенно не к месту, как Бенони, который говорит, что Мак «вытащил его из грязи», а порой способны на блестящие сравнения. Бенони шутит, что количество сельди во фьорде «дано знать лишь тому, кто сосчитал звезды на небе».

И среди всех этих персонажей находится сам Гамсун как вдумчивый повествователь. Изображая своих героев, он в чем-то скрывает их суть, встает на их защиту и объясняет их. Таким образом, он меняет свою функцию рассказчика. В своей предыдущей книге он много разговаривал с самим собой.

В этой книге, которую он назвал «Бенони», по имени главного героя, Гамсун полностью царит над текстом.


В возрасте сорока восьми лет Гамсуну удается усовершенствовать ту эстетику, которая у него начала складываться во время написания романа «Мечтатели», — стремление дистанцироваться от своих персонажей.

Такого рода дистанция была ему необходима, потому что он не хотел больше проникать в душевные глубины своих героев, он не хотел больше быть ни субъективным, ни объективным.

Готовя свои произведения для собрания сочинений, он намеренно приглушал в своих первых романах «экстатическое» и всячески углублял отстраненность от своих героев, что позволяло увеличить обзор и усилить иронию.

Привычные жалобы на муки творчества прекратились. Общение с Бенони излечило его. Молодой парень, рыбак и крестьянин, человек, умеющий добиваться своей цели. Трогательно простодушный, но, когда нужно, твердый как сталь, подобострастный перед высокопоставленными, но дерзкий в любви. Бенони хочет завоевать дочь пастора Розу, высокогрудую с прекрасными светло-русыми волосами, которая «так красиво улыбается сочными губами». Его соперник, сын звонаря, студент Арнтсен, изучающий юриспруденцию, постепенно становится все более злобным и беспорядочным — «городская жизнь вконец погубила деревенского паренька». А над всеми этими персонажами царит торговец Мак, совратитель девушек, любовные игры которого происходят на знаменитой кровати с четырьмя серебряными ангелочками и в банном корыте, устланном пуховой периной. Он средь белого дня развлекается с южанкой, смуглой узкоглазой Якобиной, у которой такие курчавые волосы, что ее прозвали Брамапутрой, и со смазливой и расторопной горничной Элен, у которой ревнивый возлюбленный. А в центре всех событий — вездесущий и готовый на все Бенони.

Закончив «Бенони», Гамсун сделал некую паузу, прежде чем продолжил эту историю в следующей книге. Что-то предвещало появление на сцене жизни и в творчестве новой женщины. Нет, это будет не Роза, которой добивался Бенони. Нет, у нее будет другое имя. Это будет более роковая женщина, нежели та, которой добивался Бенони или он сам.


Кажется, Гамсун снова через свое творчество предчувствовал события собственной жизни.


Восьмого апреля 1908 года он закончил свой новый роман «Бенони».

Через неделю он поселился в столичном отеле, для того чтобы основательно расслабиться перед новой встречей с женщиной, о которой он собрался писать в продолжении романа, — с Эдвардой, главной женщиной в жизни лейтенанта Глана. «Пришла весна, и Эдварда, дочь Мака, сошла с почтового парохода на берег», — написал он в конце романа. Обычно и у самого Гамсуна очередной роман начинался весной. Теперь это должно было произойти в Норвегии, весной, которая пробуждает все живое и сводит всех с ума.

Уже на следующий вечер позвонил один из приятелей Гамсуна, директор Национального театра Вильгельм Краг, и предложил вместе прогуляться. Дело в том, что Краг хотел кое о чем поговорить с ним. Беседа была не такой уж долгой, и Гамсуну пришлось сделать своими длинными ногами не так уж много шагов.

Но эта прогулка изменила его жизнь.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«Моя единственная возлюбленная на этой земле»

На лестнице у входа в Национальный театр стоит двадцатишестилетняя женщина, она ждет Гамсуна. Действие происходит 17 апреля 1908 года. Женщину зовут Мария Лавик. Она называет себя так, чтобы успокоить свою мать, недовольную тем, что ее дочь сожительствует с мужчиной во грехе. Мария только что вышла из кабинета директора театра. Она находилась там как раз в то время, когда директор звонил Гам суну. Она стоит у входа рядом с привратницкой.

Она служит здесь, в театре, меньше года, и эту возможность получила благодаря Гамсуну, хотя он об этом не знает. И вот сейчас, если она произведет на него впечатление, то ей достанется самая главная роль в ее жизни. И он, как никто, сможет помочь ей стать в этой роли непревзойденной.

Вообще выбрать роль ей помог другой мужчина, с которым она жила в течение пяти лет. Вместе с Доре Лавиком они изучили множество пьес, и она сыграла их героинь в большинстве норвежских городов и кое-где в Швеции и Дании. Она так замечательно играла во время этих гастролей Элину в пьесе «У врат царства», что ее взяли на стажировку в Национальный театр. И теперь ей, возможно, удастся выступить в этой роли на главной сцене страны. Вот почему директор театра решил, что ей следует познакомиться с Гамсуном, прославленным автором, о котором говорили много не только хорошего, но и неприятного.

Когда он поднимался по лестнице, некоторые актрисы вышли ему навстречу. Одна из них, довольно зрелая женщина, склоняет голову набок и произносит:

— Помните ли вы, господин Гамсун, как вы сказали однажды, что у меня такое выразительное лицо?

Гамсун улыбается:

— Нет, что-то не припомню, вероятно, это было очень давно[181].

Кнут Гамсун прокладывает себе путь ко входу в театр. Он спрашивает Марию Лавик.

Шум смолкает, и наконец появляется Мария.

— О Боже, как вы прекрасны, дитя мое!

Все не могут не слышать, что великий писатель приглашает ее в театральное кафе. Им нужно спуститься вниз, они входят в кафе. Это близко, они делают вместе несколько десятков шагов, но эти шаги оказываются судьбоносными.


Она внимательно наблюдала за ним, в то время как он старательно снимал галоши и ставил свою тяжелую трость в угол кафе рядом со столиком, который он облюбовал для них. Она заметила, что он слегка косолап, и это особенно бросалось в глаза, когда он переставлял ноги. Она видела его фотографии, он совсем не походил на них, так же как и на тот образ, который у нее сложился, когда она читала «Пана» или «Викторию»… Она пыталась найти в его облике нечто утонченное, эстетское, но видела лишь силу.

Взгляд его вовсе не был мечтательным, его глаза оказались светлыми с красными прожилками, что могло свидетельствовать о бессонных ночах, муках творчества, кутежах… Его светло-каштановые волосы уже были тронуты сединой, а строгое выражение лица, которое подчеркивали усы, почти не смягчалось, даже когда он улыбался.

Официант принес портвейн, они выпили, он стал веселее, она — смелее.

Она заметила в его глазах насмешливую искорку, когда поведала ему, что считает своим жизненным предназначением театр.

Они просидели в кафе довольно долго, потом он проводил ее через улицу до служебного входа и стоял, не надевая шляпу, пока она не зашла внутрь.

На следующее утро в Национальный театр принесли высокую вазу с красными розами. Эта ваза находилась у привратника, пока не пришла та, которой это все предназначалось. Трепеща от волнения, она стала считать эти розы. Их было двадцать шесть! По числу ее лет!

И никакой карточки!

Позднее в тот же самый день она получила приглашение. Он назначил ей свидание в отеле. Он встретил ее в вестибюле и повел в ресторан, где швейцар распахнул перед ней дверь. Здесь, внутри, было его царство, за одним столом он собрал самых известных критиков страны.

— Царица Савская! — провозгласил он и хлопнул в ладоши.

На ней было платье цвета лесного мха. Самое красивое ее платье. Она была единственной женщиной среди всех мужчин в тот вечер и в последующие. Она не успела опомниться, как ей пришлось осваивать новое амплуа.

В какой-то из тех вечеров она стала принадлежать ему.

После этого мысль о театре отошла у нее на второй план. Она стала задумываться о роли, которую ей предстоит сыграть в жизни.


Ближе к вечеру пришел посыльный из отеля с конвертом для нее. Внутри был листок бумаги, исписанный карандашом. Она начала читать первые слова, написанные им только для нее, теперь, когда после двух безумных недель им предстояло расстаться: «Дорогая моя, Мария, я всецело твой, я люблю тебя всей душой. Слава Богу, что я встретил тебя в своей жизни. Не драматизируй происходящее, наверное, мы найдем способ, чтобы все разрешилось. Мария, моя Мария! Ты такая красивая, ты сама не догадываешься о том, что ты самая прекрасная в мире. Ты — моя принцесса. Я постоянно думаю о тебе, я даже поведал официанту о своей любви, правда, не назвал твоего имени. Как это ужасно — быть дома, где все однообразно. Как было бы хорошо нам убежать куда-нибудь вместе. Ни о чем не тревожься. Как бы то ни было, я — твой»[182].

На следующий день он делился со знакомым: «По моему „прекрасному“ почерку ты можешь видеть, что я вернулся домой пьяный, изрядно нагулявшийся и — обрати внимание — влюбленный. Никогда, черт побери, я не попадал в подобную передрягу»[183].

Она уверяла его: «Я люблю тебя всем сердцем, и не из-за роли, поверь мне»[184].

Он просил ее быть гордой. Он писал ей о грязи, которая окружает ее в театральном мире, этом балагане, где ее могут унизить и использовать. Она в своем письме рассказала ему, что прочла его новую книгу, а когда читала, то он все время стоял перед ее глазами со своей шутливой снисходительной улыбкой. Она с такой гордостью читала прекрасные рецензии на «Бенони».

Он, готовый встать перед ней на колени, писал: «Не покидай меня, Мария, если ты только захочешь, ты можешь сделать для меня самое невероятное, ты можешь сделать из меня короля поэтов. Если ты будешь вдохновлять меня, во мне забьет неукротимый источник творчества»[185].


Доре Лавик вернулся в столицу. Мария скрыла от мужчины, с которым жила в течение пяти лет, что у нее появился новый любовник, готовый похитить ее из прежней жизни.

Гамсун неустанно расспрашивал Марию о ее жизни. О том переезде, который пришлось пережить их семье, когда ей было семь лет, переезде из большого дома с магазином на первом этаже, в Эльверуме, городке во внутренней части Норвегии, в другой, гораздо более скромный, в нескольких километрах от Эльверума. О том, как другие дети кричали ей вслед: «Банкроты, голодранцы несчастные!» Новый аукцион, принудительный. И опять переезд, на этот раз в заброшенную усадьбу. В шестнадцать лет ей снова пришлось покинуть дом, к которому она так привыкла… Отец и мать вместе с семью детьми покинули насиженное место и отправились в столицу, ради Марии, ведь она так хорошо училась, в столице у нее будут лучшие учителя, и она сможет чего-то добиться в жизни. В городе они тоже постоянно переезжали. Отец все меньше занимался страхованием, а все больше торговлей недвижимостью. Он записал ее в частную среднюю школу. Только три из выпускниц этой школы перешли в старшие классы гимназии. Одной из этих учениц была Мария, ей было предоставлено бесплатное место. Восемнадцатилетняя Мария смогла порадовать своих родителей тем, что блестяще сдала выпускной экзамен, который давал право на поступление в университет.

Гамсун требовал, чтобы Мария рассказала ему о своем романе с Доре Лавиком. События развивались так. Она работала учительницей, пытаясь заработать на учебу в университете. Лавик остановился у владельцев усадьбы, в которой она жила. Они познакомились и всю зиму переписывались. Весной он вернулся, она показала ему, на что способна как актриса, и сыграла перед ним маленькую театральную сценку. Лавик был лысым, старше нее на восемнадцать лет, разведен. Но ведь он был готов помочь ей осуществить ее тайную мечту: стать актрисой. Она порвала отношения с родителями, и в двадцать три года состоялся ее театральный дебют.

Господи, зачем ему, который знает столько знаменитостей, нужны подробности ее непримечательной жизни?

На это он ей ответил: разве она еще не поняла, что она, Мария, единственная его возлюбленная на этой земле?[186]

«В любви так называемой „гармонии“ не существует…»

Летом 1908 года Гамсун начинает устраивать Марии ужасные сцены ревности. Он требует от нее все новых и новых жертв: она не должна здороваться при встрече с некоторыми знакомыми. Не должна дружить с определенными персонами. Обязана объявить Лавику о своем разрыве с ним, Гамсуном. Навсегда оставить театр. Уехать из города вместе с ним. Все должно быть тщательно взвешено и продумано. Не стоит начинать жизнь с опрометчивых поступков, увещевал он ее.

Ведь подобный опыт у него уже был. В портмоне он носил крохотную вставную стельку от башмачка дочери Виктории и ее фотографию. Вернее, часть фотографии, от которой он отрезал кусок с изображением бывшей жены.


Днем Мария репетировала какую-нибудь небольшую роль, вечером играла в театре, при этом ее круглые сутки преследовали двое мужчин, которые требовали, чтобы она играла главную роль в их жизни. Тот мужчина, с которым она была вместе на протяжении пяти лет, непрерывно шлет ей письма и телеграммы из Бергена и его окрестностей, где он находится на гастролях. Новый возлюбленный Марии никак не оставляет ее в покое, звонит ей в перерывах между репетициями, претендует на все ее свободное время и, кроме того, также шлет ей письма и телеграммы.

Мария заболевает, и вскоре ее кладут в больницу. Диагноз — воспаление почек.

В то же время в Бергене в больницу помещают и Доре Лавика. Мария хочет поехать к нему. Гамсун запрещает ей.

Лавику делают операцию, вряд ли он выживет. И Мария доверительно пишет своему любовнику, единственному человеку, с которым, как она считает, она может быть откровенной: «Мне кажется, если он умрет, вся вина за это будет лежать на мне. Он много раз говорил мне, что умрет, если почувствует, что я не люблю его. И вот теперь я постоянно вижу его искаженное болью лицо и слышу его слова: „Я умираю, потому что ты не любишь меня“».

В тот же день ближе к вечеру она получает телеграмму о его смерти. Она телеграфирует об этом своему возлюбленному Гамсуну.

Вместо сочувствия она получила грубый ответ, ответ от того, кто так много писал в своих книгах о любви. Он злобно шипит, что она могла бы избавить его от подробностей своей личной жизни с Лавиком, ему надоели эти «откровенные воспоминания о нем, его „душевности“: что он говорил и как поступал. И тут он заявляет, что не может жить без твоей любви, и поэтому умирает. А на меня, его преемника, обрушились телеграммы, и письма, и слезы о твоей великой утрате, потому что он не мог без тебя жить — и скончался от заворота кишок» [5: 179][187].


Он внушал Марии, что это промысел Божий, внушал не без чувства самодовольства. Ей не так-то легко было воспринимать смерть Лавика как что-то хорошее. Было ли это наказание свыше за неверность, за то, что она не рассказала всю правду человеку, с которым была вместе пять лет, и даже не пришла навестить его перед смертью?

Теперь она раскаивалась, но в то же время была уверена в том, что пошла бы даже на большее ради любви к Гам суну, признавалась она в книге воспоминаний «Радуга».


Марии пришлось обещать Гамсуну, что она не будет участвовать в похоронах, посещать могилу Лавика и даже упоминать имя покойного.

Гамсун объяснил ей, что это необходимо для того, чтобы не волновать его и тем самым не давать ему повода к ревности. Она спросила его, что тогда говорить о гармонии в их отношениях, и хотела еще кое-что добавить. Но он оборвал ее:

— Никакой так называемой «гармонии» в любви не существует!

— Неужели? — испуганно спросила она.

— Да, именно так[188].


Мать Марии, женщина строгих религиозных взглядов, пыталась всеми силами убедить дочь не оставлять театральную карьеру и свое место в Национальном театре ради еще одного разведенного мужчины. При этом она употребила такие слова, которые дочь никогда от нее не слышала.

— Ты должна послать его к черту! — кричала ей мать[189].

Мария сделала отчаянную попытку избавиться от своего поклонника. Она стала искать и нашла себе место гувернантки. Он легко разгадал ее намерения избавиться от него. И тогда во второй раз в своей жизни Гамсун предложил женщине брак. В договоре, заключенном при разводе с первой женой, говорилось, что их общий ребенок Виктория будет постоянно жить с ним после того, как ей исполнится восемь лет, в том случае, если он не вступит до этого в новый брак. Таким образом, Гамсун принимал вдвойне сложное решение. Он отваживался на новую женитьбу, которая должна была состояться уже к весне, и одновременно в каком-то смысле отказывался от дочери.

Гамсун строил планы на будущее. Они с Марией будут жить в маленькой усадьбе, среди простых людей, она будет заниматься домашним хозяйством, ухаживать за скотиной, растить детей, а он будет писать свои книги. Но сначала он должен испытать ее — в столице.

В центре города он снял для Марии комнату, она была угловой. Для себя он нашел мансарду неподалеку. Таким образом, он мог навещать женщину, к которой испытывал страсть, в удобное для себя время. Он запретил ей встречаться с друзьями и знакомыми, так или иначе связанными с ее театральным прошлым. Если ей нужно было отлучиться, она должна была писать ему записку, а потом отчитываться о том, что она делала. Обычно он приходил в определенное время, но не всегда. В таких случаях он как-то по-особенному стучал в дверь кончиками пальцев.

Она говорила, что это похоже на стук капель дождя по оконному стеклу.

В ее комнате было много принадлежащих ему книг, в основном переводных. Среди них наверняка были и те, которые могли бы пролить свет на внутренний мир того человека, за которого она собралась замуж. Она спросила, что бы он ей посоветовал почитать.

— Артура Шопенгауэра, — не задумываясь произнес он[190].

Именно этот немецкий философ научил его жизненной воле и пониманию основной движущей силы человеческого существования. Человек никогда не может достичь полноты бытия, он чувствует полное удовлетворение лишь в короткие периоды. Таким образом, жизнь — это погоня за чувством удовлетворения. Человек отличается от всех других живых существ тем, что он обладает интеллектом, который позволяет ему осознавать эту фатальную ситуацию. Именно в осознании этого — единственная возможность вынести существующий порядок вещей. Мы должны знать: нам суждено жить и умереть неудовлетворенными.

Мария была подавлена. Почему ее жених хочет, чтобы она читала такие удручающие рассуждения о человеческой жизни, любви и счастье?

Лучше ожидать от брака малого, нежели слишком многого[191].

Как-то утром он потерял пилюлю (ему было прописано железо). Начались отчаянные поиски. Разъяренный Гамсун направился к хозяйке. Он хотел разобрать печку. Когда он вернулся вместе с хозяйкой, Мария держала пилюлю в руках. Она солгала, что нашла ее за печкой, именно там, куда, по его предположению, она могла закатиться[192].


Вскоре они перестали обедать в городе, Гамсун арендовал кухню на том же этаже, где была комната Марии. Хозяйка одолжила Марии поваренную книгу, и он со всей строгостью обучал Марию, как варить картошку и вообще готовить и накрывать на стол. Она вела книгу расходов и вскоре научилась вносить такие поправки в расчеты, чтобы в итоге все сходилось. Однажды он вложил ей в руки ножницы. Она должна была уметь все, чтобы самостоятельно выходить из разных ситуаций. В небольшой прачечной он учил ее, как крахмалить и гладить рубашки.

Планы, касающиеся приобретения небольшой усадьбы, становились все более и более конкретными. Жизнь Марии становилась все более тяжелой: одна целыми днями в квартире, одна по большей части и ночью, в постоянном ожидании тех звуков, которые возвещали о его приходе, и — никакой связи с прежней театральной жизнью.


Накануне Рождества 1908 года вышел его роман «Роза», книга, которую он написал уже в то время, когда они были вместе. Марию постигло разочарование[193]. В главной героине она надеялась найти собственные черты, ей казалось, что этот образ не может не измениться после того, как его создатель пережил весну с ней, Марией. Ведь она была связана с театром, а там взаимоотношения актеров, как на самой сцене так и за кулисами, всегда так или иначе влияли на спектакль. В новом романе Гамсуна она искала следы своих взаимоотношений с автором. Но не могла их найти, и это после его слов о том, что мысли о ней не покидали его ни днем, ни ночью, в том числе когда он писал.

Мария вчитывалась в текст романа, пытаясь обнаружить свои черты у Розы. Тогда как в романе «Роза» была и другая героиня, другая женщина, у которой было немало общего с ней. Это была Эдварда.


Через четырнадцать лет после того, как в романе «Пан» Гамсун отослал Эдварду вместе с бароном в Финляндию, он вновь вернул ее на страницы своего романа. И это произошло одновременно с тем, как возникли его отношения с Марией. Таким образом, его жизнь и творчество переплелись, да так, что он не мог и вообразить. В то время как в «Бенони» повествователем является всевидящий автор, в «Розе» рассказ ведется от лица студента Парелиуса. Неуклюжий студент, влюбленный в Розу на расстоянии, талантливый, способный к рисованию, но не способный завоевать женщину.

В Эдварде сохранилось то опасное, провоцирующее, что в свое время покорило Глана. Гамсун вложил следующие слова в уста Розы: «Я верю в безумство, в его собственную, уравновешивающую разумность».

Но теперь автор следит за игрой Эдварды как бы со стороны. Между ним и Эдвардой находится малохольный студент Парелиус.

Такое впечатление, что Гамсун отомстил Эдварде за то, что она в свое время отвергла Глана. Он наказал ее тем, что продемонстрировал ее страдания. Время от времени Гамсун вызывал к жизни также и образ из своего более раннего произведения, одноименной драматической поэмы, суперлюбовника Мункена Венда. Он унизил Эдварду тем, что тот полностью ее проигнорировал как женщину.

Гамсун заставляет Эдварду осознать, что она не взяла верх над Гланом. И вот теперь он дает ей возможность также узнать кое-что о его смерти. В конце концов он отсылает ее в Англию вместе со спившимся, но отнюдь не лишенным обаяния сэром Хью. Оказаться в Великобритании, в семье с закоснелыми традициями и ритуалами — для Эдварды скорее наказание, нежели награда. Она должна оставить все то, что было ей так дорого. При этом Гамсун дает ей неожиданную возможность обрести полноту материнского счастья. В самую последнюю минуту, когда корабль уже должен отплыть, он дает возможность ее дочкам взойти на борт: она забирает детей с собой в новую жизнь. Гамсун сделал свой выбор и в жизни, и в литературе. Он уже больше не будет иметь дела с женщинами, подобным Эдварде, отчаянными, непредсказуемыми, требовательными. Правда, в женщинах, заслуживающих интереса, должно быть нечто, присущее Марии. Но прежде всего женщины должны исполнять свое высокое предназначение. Смысл жизни женщины — в материнстве. Самое страшное несчастье для супружеской пары — это бездетный, бесплодный брак.

Он хотел описать подобную ситуацию в своем следующем романе, но идея создания новой драмы пришла к нему раньше.


В начале 1909 года он стал делать наброски к новой пьесе. Мария пыталась отговорить его от этого. Она-то думала, что это связано с его стремлением выполнить данное ей обещание в обмен на ее обязательство навсегда покончить со сценической карьерой. Она был готова освободить его от этого обещания. Но тут ее вновь ждали обида и разочарование. Человек, ненавидящий театр, поведал ей, что работает над новой драмой не из-за данного ей обещания, а потому, что считал, что новая драма может принести ему победу — как в творческом, так и в материальном плане. Наконец-то он затмит Ибсена. В драме фигурирует бывшая актриса, обманывающая мужа, который намного старше ее. Неделями он работал над своими набросками, которые все больше и больше раздражали его.

В рождественские дни в своем письме Генриху Гебелю, который должен был перевести «Дикий хор» на немецкий язык, Гамсун приоткрыл свою творческую лабораторию. «Большая часть моих произведений была написана ночью, когда, заснув на пару часов, я иногда внезапно пробуждаюсь. Сознание ясное, и чувства мои обострены, карандаш и бумага всегда лежат наготове у кровати. Света я не зажигаю. Стоит мне ощутить этот хлынувший поток образов, как я тут же начинаю записывать в темноте. Это стало для меня столь привычным, что мне не составляет никакого труда расшифровать утром свои записи»[194].

Он не рассказал Гебелю о том, что большая часть написанного им оказывается в мусорной корзине. Он мог бы спросить немецкого переводчика, представляет ли тот, как это больно, когда нарывает палец, а у него часто бывают воспалены все нервы, и как тяжело бывает, оторвавшись от творчества, окунаться в обыденную жизнь. Все начинает причинять боль. Даже такой пустяк, как горошина.

Так, однажды Мария подобрала с кухонного пола оброненную горошину и выбросила ее в помойное ведро, но Гамсун обнаружил ее там. Он заставил Марию достать ее оттуда и положить в специальную коробку, на которой им собственноручно было написано «Горох».

Он уверял ее, что она способна сделать его подлинным королем литературы, благодаря ей его творчество заструится мощным потоком. Таким образом, она не могла не видеть себя саму в роли королевы. Но это было в мечтах, а в реальности ее чаще всего посещало горькое чувство, что она всего-навсего прислуга при нем, хотя получила роль с большим количеством реплик, нежели «Кушать подано». Видимо, тот, за кого она должна была выйти замуж, предпочитал быть единственным, кто правил в этом королевстве, не допускал никого, кто бы мог разделить с ним власть. Неужели она была лишь средством, одним из инструментов, необходимых ему для творчества?


В пятницу 25 июня 1909 года они зарегистрировали свой брак в ратуше Кристиании. Таким образом, брак был гражданским, не освященным церковью, хотя на этот раз Гамсун обратился к свободомыслящему пастору, который был готов венчать разведенных, но получил отказ. После этого Гамсун написал письмо епископу, что отказывается признавать себя официальным членом норвежской лютеранской церкви{46}.

Свидетелями были отец Марии и врач больницы, где она лечилась.

После медового месяца, продлившегося шесть дней, который они провели в крестьянской усадьбе километрах в тридцати от столицы, Гамсун покинул свою молодую супругу. Он отвез ее к сестре, которая жила в срединной части Норвегии. Сам же он отправился в долину Эстердаль, неподалеку от границы со Швецией, где нанял жилье в крестьянской усадьбе. Он собирался провести несколько недель со своей дочерью Викторией.

Мария не пыталась скрывать свое огорчение и ревность.

В Кристиании он был вынужден просить издателя о денежной помощи. Кроме того, он занял сумму, равную годовому жалованью горничной.

На его день рождения, 4 августа 1909 года Мария послала супругу свои новые фотографии, которые она сделала в Драммене. Вместе с поздравлением Мария написала, что она думает об их отношениях: «Никто не делал меня такой несчастной и никто не умел приносить мне такую радость, как ты»[195].

Поскольку Гамсун с 1888 года, сойдя на берег с американского парохода, стал говорить всем, что родился в 1860 году, то теперь он вполне имел возможность отметить свое пятидесятилетие тихо, без всяких фанфар. Он прислал ей ответ в тот же день, день своего рождения, который он называл «обманное 4 августа». Помнила ли она, как в детстве они надкусывали печенье или кусочки сахара, чтобы они не попали в чужой рот? Она так молода и красива, что его порой посещают злые мысли: «надеть на нее намордник или плеснуть в лицо кислотой, чтобы другие не могли польститься на нее».

«А потом я хотел бы быть с тобой каждую ночь, любить тебя и ощущать, что умираю от раскаяния и ужаса, потому что обезобразил тебя. И все же тогда у меня было бы больше душевного покоя, нежели сейчас, когда я обречен все время ревновать тебя и думать, что ты будешь улыбаться, краснея от радостного смущения, какому-нибудь агроному»[196].

Они обменивались тремя-четырьмя письмами в неделю, и нередко один из них писал другому такие слова, которые огорчали или повергали другого в ярость. Ее прошлое было зарослями цепкого терновника.

«Верь мне», — молила она его, до конца не понимая, какая роль отводилась ей в его самодержавном королевстве.

Подальше от грязи городской жизни

Осенью 1909 года Гамсун с головой погрузился в написание нового романа.

В этом произведении тот же герой, что и в романе «Под осенней звездой». Он сбегает из города и появляется в усадьбе Эвребю, чтобы увидеть фру Луизу Фалькенберг. Здесь Гамсун позволяет герою стать еще более пристальным наблюдателем супружеских отношений Фалькенбергов. Безделье, безразличие и бездетность принесли свои плоды, а супружеская неверность довершает дело. Соблазнитель — дитя нового времени, это молодой человек, инженер, у которого есть велосипед с багажником. Кнут Педерсен едет в город вслед за супругами. Городская жизнь быстро приводит Луизу Фалькенберг к деградации. Город убивает ее очарование, нежный взгляд. Теперь глаза Луизы становятся похожи на лукаво подмигивающие огоньки при входе в варьете, и описание этой коллизии — главное в новом романе Гамсуна «Странник играет под сурдинку».

В своем письме Гамсун внушает жене: «Пусть уйдет из нас вся распущенность, суета, тщеславие, грязь городской жизни. Давай поселимся в деревне. Я хотел бы устроить нашу жизнь в сельской местности еще и для того, чтобы у тебя не было возможности вернуться к своему прежнему существованию, если я тебе совсем осточертею. В городе стоит тебе только лишь на минутку остановиться на улице, как сразу какой-нибудь мужчина обратит на тебя внимание. В деревне это не так»[197].

В романе Гамсун предоставляет своему герою Педерсену возможность высказаться по поводу одной парочки. Он и она стоят на мосту и смотрят в разные стороны.

«Господи, Боже мой, ведь любовь такое летучее вещество <…>. Ах, как они были обходительны друг с другом! Но мало-помалу они пресытились счастьем, они перестарались. Они превратили любовь в товар, который продается на метры, вот какие они были неблагоразумные» [3; III: 64]. В собственном супружестве Гамсун строго следил за тем, чтобы не пресытиться счастьем, не создать тепличных условий для любви.


Его дочь Виктория не подозревала, что в связи с женитьбой отец отказывается от права совместного проживания с ней. Побыв вместе с дочерью неделю, он писал Марии: «Ты для меня в этой жизни — все. Я уже начал привыкать жить без Виктории»[198]. Итак, эти слова были произнесены, хотя отец и дочь все еще вместе гуляли и катались на лодке по морю. Он таскал ее на спине, брал ее с собой на сетер{47}, чтобы она могла наблюдать вблизи разных домашних животных. Она приносила в его комнату целые охапки цветов. Однажды она спросила, правда ли то, о чем пишут в газетах, что он собирается жениться. Он постоянно забывался и называл свою дочь Марией. Виктория то и дело спрашивала, кому он писал письма, не той ли самой Марии, и однажды он это подтвердил, и тогда девочка собрала его галстуки и рассортировала их на две кучки: в одну красивые, а в другую — противные[199]. Этот эпизод он описал в письме Марии, правда, без всяких комментариев.


В начале сентября 1909 года Мария собрала все их вещи — как на квартире, так и в его писательской мансарде в Кристиании. Теперь они навсегда покинут столицу. В первый раз он приехал сюда почти тридцать лет назад.

Они решили арендовать помещение в крестьянской усадьбе в горах, недалеко от шведской границы. У каждого из них была своя комната на втором этаже главного здания усадьбы. Ее комната оказалась длинной и узкой, с голыми деревянными стенами. На задворках усадьбы он устроил для себя деревянный домик, «хижину писателя». Он сам сколотил столешницу и укрепил ее на двух коротких столбиках. Кроме того, здесь были деревянный стул и небольшая кровать. Из окна были видны водопад и речка. Шум воды заглушал все другие звуки, которые могли помешать работе.

Вот теперь-то наконец он мог писать. Он вставал рано утром, и они не виделись с женой вплоть до обеда. Бывало, что по вечерам они с другими гостями играли вместе в крокет, и Мария обнаружила, что супруг не умеет проигрывать с улыбкой. Если они играли пара на пару с кем-то еще, он всегда возлагал вину за проигрыш на нее. В целом у них было мало общего с другими. Он требовал от нее не сближаться ни с кем. Она получила также указание ограничить общение со вдовой, которой принадлежала усадьба. Он заявил ей, что постояльцы не должны чересчур уж сближаться с хозяевами[200].

Для Марии дни казались долгими. Со швейной машинкой ей пришлось распрощаться. Сын портного теперь стал мастером, сам кроил, давал указания, ей было тяжело.


В ноябре 1909-го он отослал в издательство последнюю часть рукописи. В своем романе «Странник играет под сурдинку» он решил утопить уже известную нам героиню Луизу Фалькенберг. То есть она сделала это сама. Она не любила своего мужа, не хотела заниматься хозяйством, не хотела иметь детей, то есть была пропащей — таков смысл романа.

Мария очень просила его дать ей почитать корректуру. А прочтя, почувствовала негодование и обиду за всех женщин. Неужели он считал, что все они, все до единой, безответственные, пустые и легкомысленные, неужели на его пути не встречались другие женщины? Она просила его больше не писать от первого лица[201].

Он признавался многим, что страшно доволен «заключением книги», главный герой убежден, что, когда человеку полста, то он «играет под сурдинку». К тому же для постоянного довольства самим собой и всем окружающим необходима известная доля скудоумия. А светлые минуты бывают у каждого. «Осужденный сидит на телеге, которая везет его к эшафоту, гвоздь мешает ему сидеть. Он отодвигается в сторону и испытывает облегчение. <…> Надо подпирать судьбу плечом, вернее, подставлять ей спину. От этого ноют мышцы и кости, от этого до срока седеют волосы, но странник благодарит Бога за дарованную ему жизнь, жить было интересно. <…> Право жить есть такой щедрый, такой незаслуженный дар, что он с лихвой окупает все горести жизни, все до единой» [3: 128] — так философствует герой Гамсуна в книге «Странник играет под сурдинку».

«Я не спешу. Мне все равно, где не быть», — этими словами заканчивается книга.

Мария, которой в ноябре 1909 года исполнилось двадцать восемь лет, была иного мнения.

Он нарушил обещание найти для них усадьбу. Вероятно, он это сделает к весне, успокаивал он ее, а пока он вернулся к работе над пьесой, которую начал в Кристиании. Чтобы целиком сосредоточиться на этом, он решил быть подальше от жены и отправился в свою «хижину писателя».

Дело не шло, но все же он не хотел отказаться от замысла драмы, главной героиней которой должна была стать актриса.

Он был недоволен собой, но зло срывал на ком попало.


Он возложил вину на русского переводчика за плохое почтовое сообщение между медвежьим углом в норвежской долине и Санкт-Петербургом, а также обрушился на русское издательство «Знание», которое не желало выплачивать ему большой аванс. Между делом он даже пытается обратиться к норвежскому королю, чтобы Его Величество попытался найти способ влияния на русские издательства и журналы, которые печатают его произведения, не выплачивая гонорара[202].

Россия постепенно становилась экономически все более важной для него, после того как в 1907 году он заключил договор с издательством в Санкт-Петербурге. Чтобы помешать «пиратским» изданиям, Гамсун взял на себя обязательство передавать в «Знание» рукописи своих произведений за два месяца до того, как они попадут в руки норвежско-датских, немецких и других издателей. В связи с этим ему была обещана ежемесячная значительная сумма в рублях. В русских театрах также начали ставить его драмы. В знаменитом Московском художественном театре известная актриса Мария Николаевна Германова играла Элину в трилогии об Иваре Карено.

Незадолго до свадьбы с Марией в одном столичном ресторане Гамсун встретился с другой Марией, с красивой русской женщиной Марией Николаевной Германовой, отчего у первой чуть не произошел нервный срыв. Впрочем, еще одной Марии, другой русской даме, повезло гораздо меньше.

С ним жаждала встретиться Мария Благовещенская, которая писала ему, что готова умереть, если Гамсун не согласится на встречу с ней. Она забросала его письмами, в которых соблазняла его портретом Достоевского, куклой для дочери Виктории, конфетами, трубкой и прекрасным табаком. Он отказался от встречи с ней и подарков. Тогда она написала ему письмо с обвинениями. Благовещенская требовала извинений. Она напомнила ему, что талант, которым он обладает, — это природный дар, а не его собственная заслуга. «Конечно же, известно, что писатели — народ капризный. Но я лично отнюдь не намерена мириться с Вашими капризами, я не буду склоняться с любезной улыбкой под ударом, который Вы мне нанесли»[203]. Теперь-то она наконец излечилась от своего увлечения Гамсуном.


Рецензии на «Странник играет под сурдинку» были в основном позитивными. «Франкфуртер Цайтунг» купила права на то, чтобы печатать роман частями. И тем не менее роман не так уж хорошо продавался, Гамсун винил в этом издательство, он считал, что оно недостаточно рекламировало книгу.

Ему были нужны деньги. После всех городских мытарств он хотел вернуться к спокойной деревенской жизни. Мысль о том, чтобы поселиться в Нурланне, все более укреплялась. Он написал статью, в которой прославлял этот край, который назвал «сказочной страной» на севере. «Нурланнцы — добродушные и терпеливые люди. Их легко сбить с пути. У них сильная поэтическая традиция. Их память хранит множество разных историй и легенд о местных крупных торговых домах, об их расцвете и закате. В душах этих людей живут сказания и предания, они отнюдь не прозябают в убогом существовании, как здесь, на юге. Жители севера связаны с кипучей рыболовной деятельностью, естественно, у них куда более широкий кругозор, нежели у южан» [5: 147][204].

В то же время у него возникла идея приобрести большую усадьбу в центральной части Норвегии. Мария этого не хотела. Она постоянно убеждала его, что стремится к тихой, исполненной труда жизни: «Столько лет я скиталась по разным съемным квартирам. И с тобой разве не так было, мой любимый? Жизнь человеческая не так уж длинна. Мне бы уже хотелось иметь свой дом, мужа и детей, ведь мне скоро будет двадцать девять лет. Кажется, и ты хочешь того же самого, неужели нет? Однажды зимой ты нарисовал наш будущий дом, и я так радовалась этому. Но в своих немых молитвах, обращенных к Богу, я просила, чтобы наш домик становился все меньше и меньше. Я прошу тебя, нам не нужен дворец. От всего сердца прошу тебя, пусть у нас будет скромный дом и хозяйство с двумя коровами»[205].

Троны Ибсена и Бьёрнсона освободились

В течение двух лет Гамсун упорно трудился над рукописью пьесы, за право постановки которой, как он надеялся, будут бороться лучшие европейские театры, ведь именно так бывало с пьесами Ибсена, хотя, по мнению Гамсуна, тот этого не заслуживал. В начале лета 1910 года пьеса была закончена. Он был доволен придуманным названием «У жизни в лапах».

Директор Московского художественного театра Владимир Немирович-Данченко получил текст пьесы. Ответ был невнятный. Королевский копенгагенский театр также не проявил явного интереса. В конце концов пришел ответ от Немировича-Данченко, что пьеса будет поставлена, но, скорее всего, перед новым 1911 годом.

Гамсун приложил усилия, чтобы выяснить у директора театра и через издательство «Знание» причину задержки. Как оказалось, ни театральному директору, ни издательству «Знание» не нравился перевод на русский язык, выполненный Петром и Анной Ганзенами. Уже в 1908 году Максим Горький, связанный с издательством «Знание», характеризовал стиль их перевода «Бенони» как вульгарный. И когда супруги надумали посетить Гамсуна в Норвегии, он решительно отказался от встречи с ними. По этой причине они прекратили переводить его книги. Тогда Гамсун обратился к журналисту русского происхождения, жившему в Кристиании, Менарту Левину, с которым переписывался в течение двух лет. Левин связался со своей соотечественницей, также жившей в Норвегии, Раисой Тираспольской. Она сделала перевод, и тогда из Санкт-Петербурга последовали более обнадеживающие сигналы.

Было получено сообщение из театра в Дюссельдорфе о подписании контракта на постановку этой драмы. В Кристиании директор Национального театра Вильгельм Краг обещал поставить «У жизни в лапах» в течение осеннего сезона.


Первоначальный замысел Гамсуна состоял в том, чтобы написать пьесу специально для Марии. После двух лет кипящей страстями жизни с бывшей актрисой, которую он неустанно оберегал от соблазна вернуться в театр, к этой, как он считал, балаганной и порочной жизни, смыслом его драмы стал протест против городской среды как таковой и театра вместе с ней.

Юлиана Гиле замужем за человеком намного старше себя. Бывшая певица из кабаре постоянно лжет и обманывает его. Каждый ее очередной любовник — представитель все более низкого сословия.

«Понимаешь ли ты, какова моя судьба? Участь подобных мне — опускаться все ниже и ниже. Помнишь, как я твердила: все закончится негром? Так и случилось. И мой негр отнюдь не стар и не безобразен», — говорит она в первом действии пьесы{48}.

И все происходит именно так, как она говорит. В финальной сцене она раскрывает объятия восемнадцатилетнему негру — слуге, которого искатель приключений Пер Баст привез с собой из Африки. Тот самый Баст, которого она убивает из-за того, что он предпочел ей более юную Фанни.

В городе подвергаются разложению и старые, и молодые, представители всех сословий, но никакая среда не является столь губительной, как театральная, — такова главная тема пьесы Гамсуна.


Весной 1910 года умер Бьёрнсон. После того как Гамсун заклеймил его в 1903 году как предателя за то, что тот согласился принять Нобелевскую премию из рук шведов, теперь он вновь предпринял попытку сблизиться — показать свою общность с ним.

Он посвятил Бьёрнсону стихотворение, в котором тот предстает масштабной личностью: писатель и политик — духовный лидер нации.

На такую же роль в качестве преемника Бьёрнсона претендовал и сам Гамсун. Это ощутимо в романе «Под осенней звездой» и еще более — в его продолжении «Странник играет под сурдинку».

В это же время он разразился негодующей статьей, которая была напечатана в «Верденс Ганг» в Кристиании и в «Политикен» в Копенгагене. Вся страна стала прибежищем иностранных туристов, негодовал он, иностранцы повсюду, на горных дорогах, на берегах рек, в усадьбах, на сетерах… И стар и млад спешат отворить калитку в межевой ограде, стоят, держа в кулаке картуз, чтобы поймать брошенную из автомобиля монетку. А в доме мать и дочь готовы из кожи вон вылезти, лишь бы угодить иноземным господам. Когда-то гордые и благородные норвежские крестьяне превратили всю страну в некий отель, а британцы низвели их до уровня обезьян. У нас нет времени возделывать землю, мы должны лишь услужливо открывать калитки для гостей: «Теперь мы можем купить кофе и сразу расплатиться, мы можем повесить гардины на окна новенькой дачки, мы можем „спикать“ с шофером. Но мы утратили нашу неприхотливость, наш душевный покой, наши милые добрые привычки. <…> Англосакс ввел современный дикарский взгляд на существование, англосакс сбил жизнь с колеи» [5: 139–140][206].

Да, сильно сказано.

Ощущая себя наследником Бьёрнсона, он ввязался также и в полемику вокруг Свальбарда Шпицбергена{49}. Когда Фритьоф Нансен, в противоположность многим норвежцам, поддержал решение правительства пригласить Россию и Швецию на переговоры по поводу статуса островов, Гамсун обвинил героя-полярника в непатриотичном поведении.


Летом 1910 года он получил правительственное уведомление, что его хотят наградить орденом Святого Улафа. По всеобщему мнению, был как раз подходящий повод — пятидесятилетний юбилей, который приходился, как все считали, на 4 августа 1910 года. Многие коллеги уговаривали его принять награду хотя бы ради поддержания престижа профессии писателя. Но он поблагодарил и отказался.

Было ли это проявлением обиды в связи с отказом ему в государственной стипендии в 1899 году? Или он боялся, что кто-то мог ехидно припомнить ему все высказанные им ранее устно и запечатленные на бумаге слова о том, что почести приходят вместе с наступлением старости? Не думал ли он о том, что, становясь кавалером ордена, он как бы взваливает на себя дополнительную ношу как король писателей, хёвдинг среди собратьев. Все эти соображения могли играть определенную роль, но, видимо, дело было и в другом. Гамсун просто боялся быть разоблаченным в связи с подлинным годом своего рождения.

Он поведал об этом в письме датскому библиотекарю, писателю и библиографу Карлу Дюмрейхеру. Кое-что он доверительно рассказал и о других вещах. Он считал, что это могло быть интересно для газетчиков. Единственное, что он по-настоящему любил сочинять, — это стихи. Но поскольку основная часть его доходов поступает из-за границы, а там стихи продаются плохо, так же как и нелегко поддаются переводу, он продолжает писать романы. Художественную литературу он не читает, ему больше нравятся описания исторических событий, а также жизнь выдающихся личностей. А хуже всего для него писать пьесы[207].


При этом он, несомненно, гордился тем, что Национальный театр осуществил постановку его драмы «У жизни в лапах». Да и гонорар более 1200 крон был весьма кстати. В Дюссельдорфе спектакль шел девятнадцать вечеров и имел, судя по всему, успех. В Москве должны были поставить пьесу к Рождеству, но руководитель МХАТа уволил режиссера-постановщика и взялся за дело сам{50}, так что премьера отложилась на весну. В Германии в издательстве «Ланген» наконец вышла в свет вторая часть трилогии об Иваре Карено, «Игра жизни». На немецком языке вышел также и роман «Странник играет под сурдинку».

Источниками большей части доходов Гамсуна в последние несколько лет были публикации в России и Германии.


Гамсуны арендовали маленький домик в Эльверуме, в маленьком городке в центральной части Норвегии, где прошло детство и отрочество Марии.

Гамсун потерял значительную часть волос, несмотря на обращение ко все новым и новым дорогостоящим методам лечения, сулившим замечательные результаты. Его ужасно мучил ишиас, даже постоянный массаж не помогал. То и дело он простужался и был вынужден соблюдать постельный режим. Однажды он заказал себе чудодейственный электрический пояс. И вдруг на самом деле почувствовал себя лучше. По этому случаю Гамсун послал его изобретателю шутливое благодарственное послание.

Как раз в это время пришло письмо из Хамарёя, от друга детства Гамсуна Георга Ульсена. В письме были важные новости: там продавалась прекрасная усадьба.

Гамсун прекрасно знал усадьбу Скугхейм. Она принадлежала самому ленсману.

Более тридцати лет назад он посетил Бьёрнсона в Аулестаде. Именно так он хотел теперь жить и сам, прочно стоять обеими ногами на собственной земле и пристально и чутко наблюдать за природой, готовясь встретить очередную смену времен года.

Попытка вернуться к своим корням

Весной 1911 года Гамсун вернулся домой, в Нурланн. Теперь уже навсегда — так внушал он себе. Он давно начал убеждать Марию в том, что крестьянская жизнь излечит ее, испорченную городской жизнью, и сотворит чудеса с ним.

Мария хотела переехать в Скугхейм немедленно. Они осмотрели усадьбу, приехав туда рано утром, в марте, ей все понравилось. Дом в хорошем состоянии, перед ним несколько старых берез. Совсем рядом проходила дорога, на другой стороне которой находился магазин. Местность слегка холмистая, и пахотные земли обращены к солнцу. Другие смотрят на море, к берегу подступает лиственный лес. Гамсун показал ей Глимму, морское течение с опасными водоворотами. Внутри дома была приятная крестьянская обстановка.

Но Гамсуна далеко не все устраивало. По его мнению, дом требовал значительной перестройки, поскольку они собирались жить здесь постоянно. Большую часть суток Гамсун проводил, наблюдая за работами в непосредственной близости от усадьбы, и постоянно строил новые планы.

В начале лета они наконец переехали. На полу во всех комнатах были расстелены ковры. В гостиной — красного цвета, в столовой — зеленого. Мебель в стиле ампир. На втором этаже находились спальня и большая комната, которая должна была стать его кабинетом. Гамсун придавал огромное значение общему стилю дома.

Даже когда он просто интересовался ценами на оконное стекло и черепицу, то особенно подчеркивал, что нуждается в красной черепице: «чтобы в целом облик дома соответствовал стилю дома сельского судьи»[208].


Шли недели и месяцы, а Гамсун все еще не спешил знакомить жену со свекровью. Прошло уже полгода их жизни в Нурланне, а этого все еще не произошло.

Во время обустройства дома им не раз случалось проходить мимо дома его матери. Когда они приехали в Хамарёй, то журналисты из «Верденс Ганг» взяли интервью у матери прославленного писателя, возвратившегося в родные места, у его брата и друга детства. Последний рассказал о том, что брат матери жестоко избивал Гамсуна в детстве. Это интервью возбудило любопытство Марии к тому, в каких условиях жил ее муж в юные годы. Она спросила его, как так случилось, что он оказался в доме у дяди, и супруг ответил ей:

— Он был почтмейстером, а у меня был такой красивый почерк[209].

Когда она принялась расспрашивать подробно, то он пробормотал что-то вроде того, что все они были в руках у дяди. Тогда Мария не удержалась и спросила, а как же мать могла снова отослать его к дяде, после того как он прибежал от него зверски избитый. Он попытался прекратить дальнейшие расспросы, заявив, что она должна понимать, что они были бедны, а родители жертвовали ради детей всем, особенно мать.

Мария давно хотела познакомиться со свекровью. Сам Гамсун посетил свою мать только однажды, сразу после приезда. Он неохотно рассказывал о своей встрече с матерью. Кажется, Гамсун не мог смириться с тем, что она состарилась, он лишь поведал Марии, что мать стала тенью самой себя и страшно изменилась с тех пор, как он видел ее последний раз одиннадцать лет назад.

Смерть отца четыре года назад впервые натолкнула его на мысль об отрицании четвертой заповеди, той, где говорится о необходимости почитать родителей. Возвращение в Хамарёй и встреча с заметно постаревшей матерью явились важным стимулом к написанию сомнительной статьи, которую он озаглавил «Чти детей своих». Видимо, в облике своей матери он в чем-то увидел самого себя через двадцать-тридцать лет. Статья во многом дополнила и углубила материал одной из его лекций.

Ему была отвратительна старость: «…старое животное, например старая лошадь, никогда не выглядит так безобразно, как старый человек. Пожилые некрасиво ходят, сутулятся, лысеют, их взгляд тускнеет. Старики некрасиво едят… Почтенная старость — это состояние разложения, но мы сделали старость хорошим общественным положением. Старики — уже мертвецы, просто их еще не похоронили» [10: 370–379][210].


Однажды, уже будучи беременной на четвертом месяце, Мария поехала на бричке в Гамсунд к своей свекрови. Ее супруг был в отъезде. Тора жила в маленьком домике в соответствии с договором пожизненного содержания, вместе с теми, кто ей помогал. Ей шел восемьдесят первый год, и, по мнению невестки, она походила на мумию. Она была почти глухой, один глаз ослеп уже давно, другой еще немного видел. Тора была невероятно худа. Голос у нее был пронзительный и чересчур громкий, причем говорила она на диалекте своего детства, так, как говорили у них там, в Гудбрандсдалене, в тех местах, которые она покинула уже около пятидесяти лет назад. Хотя один из сыновей Торы был сапожником и она носила обувь, изготовленную им, по случаю приезда невестки она принарядилась, надела остроносые покупные туфли[211].


Наконец Гамсун вернулся домой и сообщил жене, что закончил книгу, над которой работал. Но потом стал вдруг требовать у издательства вернуть корректуру. Дело в том, что он решил отказаться от издания книги. Для такого шага у него были свои причины.

Он получал авансы и гонорары из разных стран — таким образом, теперь его финансовое положение решительно улучшилось. Он вел переговоры с русским издательством, где он должен был получить за свою рукопись пять тысяч рублей. Это позволило бы ему выплачивать ежемесячную заработную плату нескольким рабочим в течение года. Россия становилась для него все более важным рынком. И посему он попытался убедить норвежские власти повлиять на Россию с тем, чтобы она подписала договор о взаимных обязательствах, связанных с авторскими правами. Такой договор не позволил бы русским издательствам и периодическим изданиям публиковать произведения Гамсуна, не выплачивая ему гонорар. Он также установил контакт с норвежской миссией в Москве и консульством в Санкт-Петербурге, рассчитывая на их помощь в получении гонорара. Главной же причиной для отказа от издания книги явилось просто собственное недовольство Гамсуна результатами своего труда.


Перед тем как Марии предстояло родить первенца, в начале марта 1912 года, ее супруг решил уехать.

Через два дня он получил телеграмму от Марии о том, что у него родился сын. Он тут же заказал ящик ярко-красных апельсинов, который посыльный должен был доставить Марии и ребенку. У заезжего торговца он приобрел для Марии шляпу и огромное страусиное перо: «Ну вот, ты теперь со мной не расплатишься, даже если мы с тобой пролежим в постели всю Троицу»[212], — озорно шутил он.

Мария думала о крещении младенца. Отец решил, что его должны назвать Туре. Следует проявить уважение к старшему поколению из Гамсунда. Но при этом отец ребенка и не думал возвращаться домой. Мария описывала ему, как красив малыш, как она лежала рядом с ним по ночам и не смыкала глаз, потому что не могла оторвать от него взгляда. Он писал ей, что она должна проявлять как можно больше нежности к их сыну.


Он вернулся домой только через два месяца. Мария долго размышляла о том, какие слова ее муж, писатель, произнесет, впервые увидев своего сына. Это был самый конец апреля 1912 года. Он долго вглядывался в личико Туре, а потом произнес:

— У него удивительно красивые ноздри[213].

После рождения сына началась еще более активная деятельность, связанная с благоустройством усадьбы и ведением крестьянского хозяйства. Старший сын Гамсуна, наследник, должен иметь право гордиться своей усадьбой. Скугхейм должен стать усадьбой, о которой будут с уважением говорить в окрестных приходах. Писать для него было важным как никогда, его слова обрели невиданную значимость. Писатель должен воспевать труд на земле. В статье «Слово к нам» он ставит диагноз больному обществу и предлагает средство исцеления: «Надо вынуть руки из карманов и приняться работу. Тогда наш народ не станет нацией содержателей гостиниц и обслуги. Мы должны осушить наши болота, насадить леса, освоить огромную провинцию Нурланн»[214].

Как раз этим-то он и занимался в то время.


Ранее ради денег он предпринимал попытки сочинять пьесы. Но пришло время, когда это стало невыносимым. Он предпочел продолжать писать романы. Как-то раз Мария пришла в большую комнату и застала его стоящим у печки — он бросал в огонь целые страницы и небольшие листочки, заполненные его изящным почерком. Четыре года назад он убедил ее написать заявление об уходе из Национального театра. Теперь он сам, бросая в пламя листок за листком, сжигал мосты, связывающие его с театром. Мария должна была воспринимать это как победу.

Первоначально он намеревался закончить в течение года и пьесу, и роман. Теперь он вовсю торопился с романом. Летом 1912 года он засел за работу в своей большой комнате. Женщины в доме едва дышали и ходили на цыпочках, боялись смеяться и громко разговаривать, греметь кастрюлями или обращаться к нему, если он только сам не проявит желание вступить в разговор.

Наследник тоже оказался смышленым парнишкой. Он быстро усвоил, что стоит ему издать малейший звук, как отец тут же подходит к нему, берет на руки и начинает с ним играть или призовет к этому маму.

Этим летом в Скугхейм приехала его дочь Виктория. Отцу показалось, что его дочь слишком любит играть и что у нее нет чувства ответственности. Когда она уехала, он написал Берлиот письмо с жалобами. Та пыталась защитить дочь[215].


Гамсун отправился в местечко Юнкердал — это во внутренней части страны, всего в трех милях от шведской границы. Со времени своего пребывания в Вальдресе в 80-х годах, когда он чудесным образом излечился после возвращения из Америки, он проникся убеждением в целебности континентального климата. Но при этом его тревожили мысли о том, что Скугхейм остается без его хозяйского глаза. Он посылал Марии длинные письма, в которых напоминал ей, что листья турнепса и картофеля боятся заморозков, что пахоту надо продолжать, что агроному нужно напомнить, откуда брать торф для пашни — из того же места, где и в прошлом году. Он подсчитал, что в этом году его, наверное, наберется сорок возов. Он спрашивал также, починили ли телефон, заказали ли кузнецу дымоуловители. С кузнецом ей следует быть любезной. Может быть, кузнец смог бы что-то наладить и в печке в гостиной так, чтобы она перестала гудеть, это гудение действует ему на нервы. Привыкла ли она сама и горничные ходить за водой по аллее? Проветривала ли она подвал? Сад нужно глубоко перекопать и внести удобрение. Он сам бы с удовольствием сел на трактор и перепахал бы тот неплодородный участок, что рядом с домом, где живут работники. Мария должна проследить, чтобы земля была распределена ровным и не слишком тонким слоем повсюду, для этого можно брать землю и на пустыре, там, где раньше была конюшня. Что касается запаса дров, то их вполне достаточно, так что не нужно рубить деревья, из-за этого только расширяются болота[216].

Гамсун не только тревожится, но и радуется хорошим результатам, полученным от ведения хозяйства: был выращен хороший урожай картофеля — 60 центнеров. А чувство радости тут же вновь вытеснялось новыми заботами. Хорошо ли себя чувствует свинья в хлеву? Сделан ли проем в стойле у коровы Розмарин так, чтобы телочке Квите было удобно сосать? Убрали ли с поля валуны, из-за которых была повреждена жатка? Необходимо поменять упряжь у Буланки…


В этом рыбацком сообществе, в котором они теперь жили, оказалось немало семей, где всем заправляли женщины, все обязанности по хозяйству оказались возложенными на их плечи, но это не были такие большие хозяйства, как Скугхейм. А вот Мария вынуждена была вставать в шесть утра, и работа ее продолжалась до самого позднего вечера. Утром и вечером она работала в хлеву, постоянно надо было готовить и подавать еду, порой каждая трапеза продолжалась в две смены, ведь у них было так много работников. Были и другие дела, в которых она должна была принимать участие, ведь хозяйство постоянно расширялось, Гамсун затевал все новые постройки, осушение болот, прокладку новых дорог. Ей приходилось присматривать за уборкой камней, вникать в севооборот, следить за распашкой целины.

Она была против его отъездов ради творчества. Она воспринимала это как предательство. Ведь они обещали друг другу жить именно такой жизнью, работать на земле, трудиться на литературной ниве и рожать детей, в священном триединстве. Но так не получалось.

Его творчеству подчинялось все, и теперь тоже. Он говорил, что должен писать много как никогда, для того чтобы быть в состоянии оплачивать все расходы. Она попыталась убедить его в том, что постройки в Скугхейме не должны быть столь грандиозными и многочисленными, что не следует расширять дальше пашни, что лично ей вполне хватило бы ухода за тремя коровами, свиньей и несколькими курами.

О себе Мария говорила, что она уже привыкла к этой земле. А он? В нем постоянно боролись между собой писатель и крестьянин. Как их примирить? Мысль о том, что будет, если писатель одолеет крестьянина, не давала ей покоя по ночам[217].

Просто истерия и сплошной комок нервов

Уже осенью 1912 года, спустя всего полтора года, как они стали жить на Хамарёе, Мария получила письмо от мужа, в котором были написаны как раз те слова, которых она опасалась больше всего на свете: «Боюсь, мы не сможем содержать эту усадьбу, она высасывает из меня все силы, я становлюсь как бесформенное желе. Я вынужден постоянно думать о ней. Мне надо каким-то образом отойти от всего этого, чтобы я ощутил себя здоровым и мог снова писать. О Господи, что же нам делать?»[218]

Гамсун написал это в то время, когда у него уже была близка к завершению новая книга. Он назвал ее «Последняя радость». Он начал работу над ней еще перед окончательным разрывом с Берлиот в 1906 году. Главный герой покинул город и поселился в чаще лесов. «Я удалился в леса ради уединения, а также ради того железа, которое я храню в себе и которое раскаливается. Моя первоначальная цель была раскалить мое железо, но, конечно же, было бы смехотворным утверждать, что это легкое дело. И я даже не знаю, есть ли у меня это железо и способен ли я раскалять его дальше, даже если оно у меня есть».

Кнут Гамсун отнюдь не кокетничал, когда употреблял эту метафору, говоря о своем страхе больше не иметь в себе той повышенной творческой температуры, которая необходима писателю, чтобы он мог сгибать и поворачивать чувства, мысли и слова, подобно кузнецу, работающему с раскаленным железом. В течение долгих лет в своих устных выступлениях, статьях и письмах он говорил о том, что писательское мастерство деградирует вместе со старостью творца. В прошлом году ему не удалось завершить книгу, как он предполагал. И вот теперь эту книгу надо было закончить, чтобы вовремя отдать в издательство. Тогда она успеет выйти к рождественским продажам. Ведь ему так нужны деньги.


И здесь, в этой книге, он вновь возвращается к теме морального падения женщины в норвежском обществе. Действие происходит в крестьянской усадьбе высоко в горах, куда имеют обыкновение приезжать иностранные туристы. Паразитический извращенный образ жизни туристов угрожает чувству собственного достоинства владельца усадьбы и нарушает обычный ритм его жизни. Критические стрелы, направленные Гамсуном против туризма в его статье «Слово к нам» от 1910 года, в этом романе разят еще сильнее. Написанное в статье было проникнуто горечью, здесь — ненавистью. В горный пансион приезжают два пожилых, праздных, нелюбезных англичанина.

Главный герой застает их ночью в хлеву за непристойным занятием и вот таким образом размышляет о них: «Пороки идут своим чередом, как и добродетель, ничто не ново, все возвращается и повторяется. Римляне владычествовали над всем миром — прекрасно. О, римляне были могущественны, они были непобедимы, они позволяли себе жить безоглядно, и вот в один прекрасный день на них стали сыпаться кары, их внуки стали проигрывать одно сражение за другим, и эти внуки в недоумении оглядывались назад. Колесо фортуны повернулось, и римляне больше не царили над всем миром.

Какое мне дело до двух англичан, ведь я местный житель, норвежец, мне оставалось только помалкивать, глядя на все проделки могущественных туристов. Сами же они принадлежали к нации всесветных бродяг и спортсменов, полной пороков, которую покарает когда-нибудь гибелью справедливая судьба в лице Германии».

Гамсун способен теперь на более резкие суждения.

Впрочем, одну из героинь романа ждет спасение, несмотря на то что она связалась сначала с неким пришлым соблазнителем, современным молодым человеком, позднее — с деревенскими парнями, ставшими наглыми и циничными, а потом с актером. Ее спасает Николай, столяр и земледелец. «Она так и светилась счастьем, особой материнской красотой. Ее глаза были полны мистической доброты, которой я не замечал прежде».

Она наконец обрела смысл своего существования. Этим смыслом стал ребенок. Ведь это просто настоящее чудо. Она бы хотела, чтобы у нее было много детей, чтобы они становились в ряд, один за другим, как органные трубы.

Она — это тот пример, который писателю важно нам продемонстрировать: пример сбившейся с пути женщины, которая возвращается в нормальную жизненную колею. И опять мы видим эту поразительную связь между творчеством Гамсуна и его собственной жизнью, его семейной историей.

Также в этом романе он проявляет себя вдумчивым наблюдателем любовных перипетий. Он расстается со своими прежними героями — главным действующим лицом «Голода», Нагелем, Гланом, Вендом — этими экзистенциальными аутсайдерами, их место занимает пожилой человек. Авторская позиция меняется. Он больше не разоблачается перед читателем, он становится наблюдающим.

Гамсун расстался с идеей, что высокое предназначение женщины заключается в том, чтобы вдохновлять мужчину на творческую деятельность, сначала погружая его в опьянение любовью, потом в опасную эротическую игру, и при этом оставаться недоступной. Как Дагни в «Мистериях», Эдварда в «Пане», Терезита в «Игре жизни». Постепенно изменяя свою манеру письма, он уходит от доминирующего самовыражения к интерпретации поведения своих персонажей. На передний план он теперь выдвигает материнскую суть женщины.

Расставшись в 1906 году с Берлиот, он тем не менее не расстался с мечтой о женщине, которая вдохновляла бы его.

Встретив через два года Марию, он безудержно культивировал эту идею. Ведь она была призвана превратить его в короля поэтов. Завоевав Марию, он начинает переделывать ее характер. И вскоре она становится хозяйкой в крестьянской усадьбе.


Скорее всего, для Гамсуна было в этот период важнее описывать «чуму», которую несет с собой дух нового времени, нежели любовь. Таким образом, роман «Последняя радость» он заканчивает словами, прямо обращенными к читателю: «Тебе пишу я, новый дух Норвегии. Я написал это во время чумы, ради чумы. Я не могу остановить чуму, нет, ее уже не побороть больше, она придет под защитой нации, среди тарамбумбии. Но когда-нибудь она прекратится. А пока я делаю то, что могу, восставая против нее. Ты делаешь противоположное». Он не решается на этом закончить. В последней фразе он предвещает, что будет делать упор на общественно значимую тему: «Но я все-таки заставлю тебя понять, что я близок к истине. В таком случае, так и быть, я не буду называть тебя идиотом».

Уже перед началом рождественских продаж, в декабре 1912 года, ему сообщили, что «Последняя радость» выйдет тиражом в пять тысяч экземпляров. К тому времени он отнюдь не был избалован большими тиражами: «Тираж так огромен, что мне прямо-таки трудно осознать это, я считаю, что „Под сурдинку“ гораздо лучшая книга, ведь я писал ее, будучи моложе на три-четыре года», — не без доли кокетства писал Гамсун своему копенгагенскому издателю[219].

Рецензии были разные, те, что позитивные, — превозносили Гамсуна до небес. Свен Ланге задал тон в «Политикен»: «Здесь целиком раскрылось дарование Гамсуна. Это он — пантеист со времен своей молодости, человек, страстно любящий природу и поклоняющийся ей, умеющий изобразить тончайшие оттенки чувств, каким он был в „Пане“, это он — острый и своенравный полемист в „Нови“, яркий описатель бурных любовных сцен в „Игре жизни“. Здесь же проявилось и изощренное стилистическое мастерство романа „Мистерии“»[220].

А самое главное, на что оказался способен Гамсун, так это опровергнуть свой собственный тезис о том, что к старости у человека ослабевают все способности.

Успех имел разнообразные последствия. Перед самым Рождеством Гамсун бахвалился перед своим старым знакомым в Бергене: «Хо-хо. У меня в крови весна, сплю с женой, черт бы меня побрал, на полную катушку, да так, как давно у меня уже не было»[221].


Но потом он снова захандрил. И Марии с трудом удавалось делать вид, что она не читала тех пугающих слов в его письме, где он говорит о желании продать усадьбу. И тем не менее это Рождество для их небольшого семейства оказалось более приятным, нежели предыдущее, их первое Рождество в Скугхейме, когда его неврастения испортила им праздник.

Сразу же после наступления 1913 года Гамсун вновь сбежал из дома, на этот раз в местечко на шведской границе. Мария не скрывала своей грусти, ей было горько, что она так и не удержала его дома, он сбежал, несмотря на все ее усилия уберечь его от малейшего беспокойства. Он продолжал свое творчество, невзирая на обилие корреспонденции, которая отнимала у него все больше времени. Однажды он получил целых 17 писем, и это уже была третья порция за неделю.

Комната на почтовой станции у шведской границы, где он остановился, была холодной, с четырьмя окошками со ставнями, он сидел тепло одетый, спиной к печке, воздух был сухой. Однажды уличный термометр показал минус тридцать девять градусов. Уже к концу февраля он перестал сомневаться, что книга, над которой он начал работать, должна получиться. Через месяц он констатировал: «Книга должна получиться отменной, хотя работы много и не продохнуть. Кажется, все идет так хорошо, что я бы мог продолжить и дома, — размышлял он. — Только бы мне не слышать голос Туре. Это не значит, что он меня беспокоит, бедняжка, но я до истерики боюсь, что мне что-то помешает. Дома у меня нет покоя, я сижу и прислушиваюсь к разным звукам. Либо смотрю на часы: сейчас малыш должен спать, вот-вот его вывезут на прогулку, сейчас его купают, а теперь укладывают в кроватку. И все такое. <…> Это просто ужасно, но я больше не человек, я инструмент творчества, просто истерия и сплошной комок нервов»[222].

Совсем ненужное объяснение. Мария и так понимала все, что с ним происходит. Но тем не менее она почувствовала некоторое облегчение, когда он сам поставил себе диагноз.


Через два месяца он снова приехал в Скугхейм. Усадьба требовала значительных вложений. Его долг «Гюльдендалю» на рубеже 1912–1913 годов составил 18 255,99 кроны, при этом ежемесячная выплата Гамсуну от издательства составляла 300 крон. Сумма, равная на Хамарёе годовому жалованью наемного рабочего. Так что долг Гамсуна рос. Из России он уже получал меньше денег. После смерти Альберта Лангена в 1909 году отношения Гамсуна с этим издательством стали прохладными. По мнению Гамсуна, оно не приложило необходимых усилий для продвижения его пьес в Германии. Когда издательство замешкалось с выпуском его собрания сочинений, он тут же подписал контракт с другим издательством в Мюнхене — издательским домом «Георг Мюллер». Преемник Альберта Лангена Корфитц Хольм выразил Гамсуну свое негодование и потребовал с него неустойку в 100 000 немецких марок за право публиковать в других издательствах все те книги, которые вышли у Альберта Лангена с момента судьбоносной встречи в Париже двадцать лет тому назад. Отношения между двумя издательствами становились все более напряженными. Гамсун рассчитывал, что сможет иметь дело с обоими, но вскоре понял, что это невозможно. Когда издательство Георга Мюллера чуть задержалось с ежемесячными выплатами, он счел это поводом, чтобы вернуться к сотрудничеству с прежним издательством. Он обвинил новое издательство в невыполнении контракта. Последовал незамедлительный ответ — угроза требования возмещения ущерба за нарушение контракта. В начале лета писатель должен был отправиться в Кристианию для консультации со своим адвокатом.


Мария хотела показать сына своим родителям в Кристиании и напомнила супругу его слова о том, что ей не хватает в Скугхейме подобающего общества. В начале июня 1913 года все семейство взошло на борт парохода, который должен был их доставить в Будё, а оттуда им предстояло добраться до Тронхейма, чтобы там пересесть на поезд и ехать дальше. Но он вдруг передумал, он не поедет дальше с женой и ребенком. Вскоре он сел на поезд один, предоставив жене с ребенком дожидаться его в Тронхейме, куда он собирался вернуться за ними.

Когда поезд приближался к Лиллестрёму, станции в двадцати километрах от столицы, он увидел на перроне одиннадцатилетнюю Викторию, которая пришла на вокзал для того, чтобы увидеть отца и обменяться с ним несколькими словами через окошко поезда. Через несколько дней она пишет из Лиллестрёма отцу, который остановился в отеле в Кристиании. Он обещал написать ей, а она до сих пор никаких писем не получала, может быть, она послала письмо не на тот адрес? Она очень хотела бы прийти к нему в гости в тот отель, в котором он остановился, она должна сообщить ему, что тетина горничная готова сопровождать ее. «Дорогой папа, поскорей выздоравливай, и если мне не удастся увидеть тебя в Кристиании, ты должен мне точно сообщить, когда будешь уезжать, чтобы я могла прийти на вокзал и помахать. Тысяча приветов от Виктории»[223].

Он разрешает Виктории прийти на вокзал в Лиллестрёме и встретить его поезд. Он снова не выходит на перрон во время остановки. Через окошко купе он протягивает ей конверт с деньгами, который настоятельно советует беречь. Она сжимает конверт правой рукой.


Приехав домой, он пишет письмо, в котором упрекает ее, что она подала ему в окошко поезда левую, а не правую руку. Одиннадцатилетняя девочка пытается объяснить, как все было: «Как жаль, что для тебя было так важно, чтобы я протянула тебе именно правую руку, сама я этого не помню и обычно пользуюсь правой рукой, когда это полагается. Но, может быть, в тот раз так не было, так как правой рукой я сжимала тот самый конверт с деньгами, который получила от тебя. Или, может быть, за правую руку меня держала наша горничная Ингрид, ведь я обещала быть очень осторожной на станции. Там столько поездов, а твой был на самом последнем пути. Кроме того, я редко бываю на станции, и твой поезд стоял такое короткое время, а я так волновалась. Когда ты был в Кристиании, я все надеялась, что ты напишешь мне письмо и я смогу прийти в гости к тебе в отель, Ингрид уже заранее обещала сопровождать меня. Как жалко, что вместо этого я могла повидаться с тобой всего-навсего в течение двух минут, через окошко вагона»[224].


Она также извиняется за то, что папа не понял назначения подарка, который она ему подарила на день рождения, — вышитого ею мешочка-футляра для часов.

Из комнаты в башне

Летом 1913 года Гамсун опять уехал из усадьбы от Марии и сына, которому было чуть более года, уехал ради своего творчества.

В одном из писем к столичному знакомому, которое переписывала для него Мария, он вновь повторяет те же самые пугающие слова: он признается, что ему тяжело, что он очень скучает по своим городским друзьям, общаться с которыми было для него радостью.

В свое время Мария доверчиво протянула ему обе руки, в надежде, что он устроит достойную жизнь для них обоих. Теперь ей стало казаться, что он отступился от этого, что он сдался[225].

Гамсун был раздираем противоречиями. Написав деловое письмо своему копенгагенскому издателю, он добавил к нему следующие откровения: «Я живу в состоянии настолько глубокой депрессии, что временами просто мечтаю о быстрой смерти, кроме того, я постоянно не успеваю справляться с делами. Да, не надо было обременять себя усадьбой, нерадивость рабочих настолько выводит меня из себя, что порой я думаю: лучше бы мне иметь не такое большое хозяйство, а лишь маленькую избушку.

Как хорошо бы стать буддистом, лежать под пальмой и держать в руках блокнот. А так я постоянно отвлекаюсь от своей работы, чтобы вникать в какие-то хозяйственные дела. Пусть у меня не будет никакой усадьбы»[226]. Летом 1913 года он вел переговоры о возможной покупке городской усадьбы в Драммене и деревенской усадьбы в горной долине.


Гамсун вернулся домой к своим близким, но при этом стремился держаться подальше даже от них. Здесь, на Хамарёе, его осаждали разнообразные личности. А он их знать не хотел. Он не терпел, чтобы кто бы то ни было незваным вторгался на ту территорию, которую он очертил вокруг себя.

Жители Нурланна оказались отнюдь не такими, какими он их воображал. Они были похожи на тех людей, которых он встречал повсюду: склонные проявлять все меньше уважения к тем, кто занимает более высокое положение, нежели они, отнюдь не столь неутомимые в работе, какими им следовало быть в соответствии с его воспоминаниями детства, помешанные на деньгах и покупках каких-то ненужных товаров. Люди постепенно отворачивались от работы на земле и в море и старались устроиться в городе. Также и жители Нурланна, увы, оказались детьми своего времени и все больше и больше сбивались с пути. Гамсуна, ставшего к тому времени важным господином, коробило желание многих быть с ним на равных. Он уже не принадлежал к их миру. Жизнь постоянно уводила его в сторону от общей массы. Ему представлялось, что общественная иерархическая пирамида оказалась опрокинутой, и влияние богатых купцов и землевладельцев все ослабевало, он, как владелец усадьбы, таким образом оказывался все более одиноким, изолированным от всех в своем великом прошлом. При этом простолюдины постепенно проникались сознанием своей значимости, и их требования о повышении жалованья, выходных днях и прочем становились все более наглыми. Они внушали друг другу идею о том, что они ничем не хуже доктора, ленсмана и самого Гамсуна…

Именно об этом он и писал в своем новом романе, который назвал «Дети века».

Здесь сошлись старое и новое время: Виллатс Холмсен, лейтенант и владелец Сегельфосса в третьем поколении, которого все в округе встречали как генерала до той поры, пока простонародье не начало много воображать о себе. Пока сюда не явился некий новомодный царек Хольменгро, собственно говоря, всем известный Тобиас, уроженец одного из крохотных островков среди океанской пучины, который уехал в Южную Америку и там разбогател.

Он — один из тех, кто строит фабрики и переманивает к себе людей, отвлекая их от плуга и рыбацкой лодки.


Пробыв всего несколько дней в Скугхейме, Гамсун едет дальше в Будё, где он продолжает писать «Детей века» в комнате отеля, расположенной наверху здания, в башне. Ни одна живая душа на всем белом свете, даже Мария, не способна понять, какие нечеловеческие усилия требуются для того, чтобы удержать в сознании тот мир, который он создает. Мир, которому постоянно что-то угрожает извне. Это могут быть и звуки, и какой-то предмет, на котором задерживается взгляд, и человек, который ненароком проходит мимо, встречается по дороге или спускается по лестнице, слишком пристально вглядываясь в него. А может быть письмо, телеграмма, телефонный звонок, которые могут отвлечь, и тогда он упустит какой-то очень важный момент работы. Все это способно настолько сильно разрушить созданное, что многое придется воссоздавать снова. Он должен, как Атлант, постоянно держать весь этот мир на своих плечах.

Самое плохое, что приносит с собой старость, — это потеря способности к глубокому сну, и потому он ходит целый день как в полудреме. От этого он быстрей устает и медленней приходит в себя, жаловался он.

Процесс творчества начинается у него с того, что он раскладывает вокруг себя листки с заметками. Своеобразный пасьянс. Какие-то куски он потом соединяет между собой, какие-то соединяются сами, а некоторые из них действительно становятся элементами художественной реальности. Той реальности, условия для возникновения которой он создает, в которой позднее он берет на себя роль Всевышнего.

Вообще Гамсун мастерски использует все свои черновики, клочки с записями, листки календаря или что-то иное, что попадет под руку, но случается, что он не успевает, не находит, на чем запечатлеть поток причудливых фантазий, эмоций и идей. Когда же утром наконец он приходит в себя, пережив тревожащие звуки, незажженную лампу, отсутствие бумаги, то порой бывает просто поражен результатом. Описание судеб, обмен репликами, новый поворот событий, меткие характеристики… Это благословенные мгновения, и он охотится за ними, неистово как никогда. Именно они и могут компенсировать тот упадок духа, который несет ему старость. С написанием каждой новой книги он становится все более неврастеничным и одновременно ненасытным хищником, неустанно рыщущим в поисках вдохновения, добычи, всегда готовый к охоте и опьянению победой.

Таким образом, творить — это значит сутки напролет добиваться этих благословенных мгновений. «Да будет жизнь», — заклинает он и рассыпает листочки по столу. И жизнь возникает, подлинная жизнь, в его персонажах так много жизненной энергии, что они спорят со своим создателем, пытаются ускользнуть от его замысла, а он возвращает их обратно с помощью изящно наброшенного литературного лассо.


Он все чаще старался поставить своих героев в ситуацию, достойную иронии, а то и громогласного хохота. В таких случаях работа у него шла легче. Настроение также улучшалось, если он, успокаивая свою совесть, посылал домой подарки.

Атмосфера в семье была напряженной. Однажды во время телефонного разговора ему показалась, что Мария говорит голосом умирающей[227]. Мария вновь была беременна и так же, как и перед рождением первенца, ощущала головокружение и тошноту.

Приближался декабрь 1913 года, предрождественское время, когда все покупали книги. К какому сроку ему необходимо сдать рукопись, чтобы успеть? Ответ от руководства «Гюльдендаля» в Копенгагене невероятно польстил его самолюбию: как будет угодно господину Гамсуну. По получении рукописи ее отправят в типографию, она будет напечатана немедленно, в течение нескольких часов[228].

25 декабря он отослал первые 150 страниц рукописи. Ощущение кратковременного облегчения и одновременно тяжесть осознания того, что намеченная им самим дата сдачи рукописи неумолимо приближается, уже на следующий день пробудили в нем мощную волну вдохновения, и он с гордостью писал Марии: «Не спал до пяти утра и поэтому немного не в себе, но при этом, Господь тебя сохрани, Мария, я чувствую себя героем, ведь сегодня ночью я написал больше, чем за все эти последние месяцы. Работал в общей сложности десять часов. Меня буквально трясет. Я близок к завершению книги, но у меня так много персонажей и сюжетных линий, которые я должен связать воедино, что на это уйдет больше времени, нежели я рассчитывал. Сегодня писать больше не могу. Если ты чувствуешь себя хорошо, то и мне легче работается»[229].


В рождественский сочельник 1913 года Гамсун понял, что уходящий год принес ему подарок, которого он жаждал многие годы, — успех продаж! «Гюльдендаль» намеревался выпустить дополнительный тираж «Детей века» в 14 тысяч экземпляров, в соответствии с запросами книготорговцев из Норвегии и Дании. Увеличилась и ставка гонорара. Предыдущая книга, «Последняя радость», вышла теперь тиражом в шесть тысяч экземпляров. Ее собирались переводить в Германии и России, экземпляр должен был быть выслан той самой переводчице Марии Благовещенской, которая клялась, что не будет иметь с Гамсуном ничего общего. В 1913 году ожидался новый тираж «Бенони», тираж «Пана» в одной из выпускаемых «Гюльдендалем» серий составил 20 тысяч экземпляров.


Гамсун стал свидетелем эпохального переворота в крестьянском образе жизни, когда огромные массы населения двинулись в чужую страну за океаном и в свою сказочную страну на севере.

В течение жизни Гамсун приходил ко все большему разочарованию и неприятию таких явлений, как индустриализация, урбанизация, демократия, классовая борьба.

В новые времена людей отчуждали от моря и земли. «…Ведь всегда можно пойти к королю Тобиасу и попросить у него муки в долг, а пока что наняться к нему на работу и жить на его хлебах. Поразительно, до чего светлее стала жизнь; поденщики теперь жевали табак сколько душе угодно, а крестьяне, владельцы лошадей, нанимались возчиками, зарабатывая деньги на уплату податей и на покупку товаров в лавке», — писал он в «Детях века» [3; III: 236].

Виллатс Хольмсен — владелец замка в третьем поколении, а его жена Адельхайд происходит из старинного ганноверского рода. Они живут вместе, не любя друг друга, в поместье Сегельфосс где-то на севере, люди знатные, но лишенные капитала. Сюда приезжает человек новых времен Тобиас, уроженец дальних островов, разбогатевший в Южной Америке, который покупает землю Хольмсена, мукомольни для строительной и торговой деятельности. В результате этого простые люди бросают плуг и сети и становятся недобросовестными и одновременно требовательными работниками, некоторые преодолевают шутовскую псевдоученость или становятся служащими. Простой народ и аристократы связаны давними, традиционными узами, которым грозит разрушение. Тобиас Хольменгро сам из семьи рыбака, обладает способностью карабкаться вверх по социальной лестнице. Хольмсен не может не осознавать, каковы могут быть последствия продажи земли этому пришельцу. Постепенно, как говорится в романе, у него появляется даже вкус к саморазрушению. В течение двадцати пяти лет Гамсун изображал личностей, которые в своих поступках руководствовались собственными иррациональными импульсами, порой с катастрофическим результатом. При этом Гамсун обвинял Ибсена в том, что в его изображении аристократ Росмер такой слабый, что его вот-вот сдует ветром. Не таков его персонаж Виллатс Хольмсен. Гамсун делает его человеком с сильным характером. Его жизнь состоит из того, что он подавляет свои эмоции и порывы. Усилиями воли он постоянно формирует и совершенствует свой характер.

Последствия велики как для его собственной семьи, так и для жителей прихода Сегельфосс, которые теперь становятся горожанами. Упрямая заносчивость ведет всех их к общественной деградации. Хольмсен несгибаем, в процессе разорения он проявляет неизменное упрямство. Стремление аристократа любой ценой сохранить свою честь приводит к тому, что он теряет в жизни все: жену, сына, имущество. Никто не отваживается прямо бросить вызов могущественному Хольмсену. Постепенно он лишается своего былого могущества и влияния. Полноправным властителем имения становится плебей Тобиас Хольменгро. А Виллатсу Хольмсену остается лишь довольствоваться мыслью, что человек должен быть сильнее своей судьбы.

«Дети века» — это роман, который описывает процесс ломки общественного уклада, происходящий потому, что черты старого и нового оказываются несовместимы друг с другом. Роман повествует и о крахе супружества, который происходит оттого, что супруги не способны сблизиться друг с другом. Виллатс Хольмсен пытается покорить жену силой. Но его чувство самоконтроля, умение сдерживать себя мешает осуществлению его замысла, иначе он должен был бы изменить самому себе. Он мечтает о горничных. Но его стремление к самоконтролю побеждает и здесь.

Смысл произведения Гамсуна в том, что борьба нового со старым пронизывает все сферы жизни.

В «Детях века» Гамсун рассказывает нам о супружеской паре среднего возраста. Симпатии автора главным образом на стороне супруга, но при этом он проявляет и глубокое сочувствие к Адельхайд. Его героиня тонет во время купания — совершает самоубийство, так же как и жена капитана Луиза Фалькенберг в «Странник играет под сурдинку». Обе эти женщины переживают крушение супружества, но есть принципиальное различие между двумя романами. Жизнь Адельхайд не прошла даром: она мать, у нее есть сын, Виллатс Хольмсен-четвертый…

Когда Гамсун закончил работу над «Детьми века», его жена была беременна. Гамсун создал роман, в котором присутствовали и социальные мотивы, в то же время это почти хроника семейной жизни. В изображении общества он становился все более публицистичен, в описании супружеской жизни — все более многообразен в деталях.

Роман заканчивается тем, что представитель четвертого поколения Хольмсенов возвращается к себе домой в родовое имение. Виллатс — композитор, учился за границей. Его отец умер, и он заходит в дом, чтобы попрощаться с отцом. А на улице его ожидает Марианна, дочь Тобиаса Хольменгро, в которую он влюблен с детства.


В предрождественские дни 1913 года Гамсун стал намекать Марии, что ему необходимо уехать и что у романа будет продолжение. Мария, на четвертом месяце беременности, стояла на крыльце и вместе с Туре махала ему вслед, когда в конце января — начале февраля он снова покинул их.

Мария знала, что всякий раз, когда в муже писатель побеждал крестьянина, возрастала угроза потери Скугхейма[230].

Он поселился в отеле в Будё. Он снял для себя три комнаты в башне, одну в качестве спальни, вторую исключительно для того, чтобы никто не жил рядом и таким образом не мог бы помешать ему в работе, а третью, с окнами на задний двор — непосредственно для работы.

Его благосостояние неуклонно росло. Четыре тиража «Детей века» принесли ему 9000 крон, новое издание старых книг — 3000 крон. Кроме того, в 1913 году он получил суммы в 3000 и 4000 крон из Германии и других стран. В целом этого было достаточно, чтобы покрыть долг издательству; у него было более 8000 крон на банковском счету. Для сравнения: старший помощник капитана дальнего плавания зарабатывал в то время до 2000 крон в год.

В начале марта 1914 года Гамсун получил более 5000 крон от Московского художественного театра, всего же он получил от него около 30 000 крон. Ожидались деньги из Мюнхена, а директор немецкого театра Макс Рейнхарт{51} собрался поставить «У жизни в лапах»[231].


Но не обошлось и без горького разочарования. Более десяти лет он считал, что картина, висящая на стене одной из комнат его дома, обладает невероятно высокой стоимостью. Многие и раньше говорили ему, что картина, приобретенная им в Бельгии в тот период жизни, когда он увлекался азартными играми, — отнюдь не полотно Гойи, а лишь жалкая копия Рубенса. Теперь же он получил достоверное подтверждение этому от человека, на чье мнение он безоговорочно полагался. Картина оказалась дешевкой!


В конце марта 1914 года Гамсун снова вернулся на Хамарёй. Еще сидя в отеле в Будё, он перекладывал и перекладывал свои черновики, но они никак не состыковывались, не складывались в единую мозаику.

Не получилось их сложить и дома, в Скугхейме, в его большой рабочей комнате. Третьего мая 1914 года Кнут Гамсун стал отцом в третий раз, мальчика назвали Арилдом. Он вытеснил собой двухлетнего Туре, который безоговорочно царил в материнских объятиях. В таком же возрасте подобная перемена произошла и в жизни их отца. Последующие несколько месяцев Гамсун старался как можно больше времени уделять Туре, чем Мария была растрогана.

А вот Виктории, которая очень хотела навестить папу, он сообщил, что время неподходящее.

Война и убийства

Летом 1914 года Гамсун обзавелся новой картой Европы. В начале осени началась Первая мировая война. Кнут Гамсун счел необходимым тут же сообщить своему немецкому издателю, на чьей он стороне: «Вам известны мои давние симпатии к Вашей стране, в противоположность Англии. Если Германия станет господствовать в Европе, это будет благом также и для Норвегии и Швеции»[232].

Позднее в немецком журнале «Симплициссимус» он высказался еще более резко: «Я уверен, что придет тот день, когда Германия одержит победу над Англией. Это — неизбежность, продиктованная законами природы. Англия — это страна, которая постоянно отстает в развитии. Она все еще обладает длинными и разветвленными корнями, но это дерево, которое уже не цветет, тогда как Германия — нация молодая, в ней кипит энергия». Он абсолютно убежден, что Германия будет господствовать над Англией: «Я надеюсь на победу Германии. Эта надежда основана на моей многолетней приверженности Германии, а также на любви к моей собственной стране, которая только выиграет от этой победы»[233].

«Война продлится до марта», — пророчествовал он.

В это время им был написан целый ряд пронемецких и, соответственно, антибританских статей и писем. В связи с этим Георг Брандес в «Политикен» обвинил его в том, что он пытается использовать войну в своих интересах. В своей статье он отметил некорректную связь между пронемецкой позицией Гамсуна и продвижением его книг на немецком рынке. Ведь в том же самом номере «Симплициссимуса», где Гамсун высказывал свои пронемецкие настроения, издательство «Ланген» рекламировало его роман «Последняя радость». Таким образом, всякий мог заметить перекличку публицистики Гамсуна с текстом романа, где Гамсун говорит, пытаясь взять на себя миссию пророка, о «нации всесветных бродяг и спортсменов, полной пороков, которую покарает когда-нибудь гибелью справедливая судьба в лице Германии».

«Да, тут уж не трудно заметить связь между деяниями и их оценкой», — язвительно комментировал Брандес.

Эту статью Гамсун послал своему немецкому издателю с тем, чтобы тот объявил бойкот Брандесу. «Он смотрит на меня потемневшим от зависти взглядом», — объяснял ему Гамсун. Якобы датчанин не может простить Гамсуну того, что тот посоветовал ему обращаться к аудитории, средний возраст которой около 75 лет[234].

Одновременно Гамсун взял в оборот одного столичного профессора, специалиста по европейским литературам. Он выставил на посмешище ученого, который считал, что Англия — могущественная страна: «Почему, спросите Вы, я считаю победу Германии над Англией природной необходимостью? Я готов объяснить: у Германии, этой нации, находящейся на подъеме своего развития, огромный потенциал прибавления населения. Германии нужны колонии, у Англии и Франции колоний больше, нежели они в них нуждаются».

Он напомнил профессору, что население Германии за сорок лет увеличилось на тридцать миллионов: «Разве мы с Вами не говорим о непреложности законов природы? Разве способна Англия противостоять им? Вот представьте себе, как все будет! Вся английская непобедимая армада не может остановить демографический взрыв в Германии. Возможно, это будет не теперь. Полмира помогает Англии против Германии. Возможно, это случится не скоро, но ясно одно: придет время, и Германия уничтожит Англию, в соответствии с естественными законами бытия»[235].

Выход другой статьи Гамсуна, под названием «Дитя», вызвал в обществе горячие споры, продолжавшиеся в течение нескольких последующих лет. Его возмутило, что молодая женщина, убившая своего новорожденного ребенка, была осуждена всего на восемь месяцев тюрьмы. Писатель вновь заявлял, что естественный ход вещей опрокинут с ног на голову, особенно это касается принципа взаимоотношений родителей и детей — эту тему он уже затрагивал, когда выступил с отрицанием четвертой заповеди.

В то время как детские приюты вынуждены стоять с протянутой рукой, общество воздвигает дворцы для стариков, слепых и инвалидов, кипел яростью Гамсун. Он требовал смертельного приговора: «Следует повесить обоих родителей, избавьте общество от них! Надо вздернуть на виселицу сотню из них, такие личности безнадежны»[236].


В ходе дискуссии многие его оппоненты пытались объяснить, что такие трагедии являются следствием определенных общественных условий. Одним из таких оппонентов Гамсуна стала молодая писательница, в будущем нобелевский лауреат Сигрид Унсет. Сразу же после своего дебюта в 1907 году она стала заметной фигурой и в дальнейшем прославилась своими романами о женских судьбах.

Унсет, как и другие оппоненты Гамсуна, утверждала, что осужденные за детоубийство женщины, отбыв заключение, как правило, становятся хорошими людьми. На что Гамсун возразил, что предназначение женщины состоит прежде всего в том, чтобы быть матерью, а не хорошим человеком. «Женщина приходит в этот мир ради материнства»[237].

Гамсун написал эти слова как раз тогда, когда Мария сообщила ему, что ждет третьего ребенка.

Передо мной мельтешит такое множество персонажей

Гамсун упорно трудился над продолжением «Детей века», которое получило название «Местечко Сегельфосс». В конце января 1915 года Гамсун сбежал от семьи в маленький городок Харстад. Прошло чуть более недели, и он уже жалуется Марии: «Я еще никогда ранее не был в столь удрученном состоянии. Нельзя сказать, что мне не о чем писать, но я никак не могу начать. В моем сознании мельтешит такое множество персонажей из предыдущей книги, и у меня целые горы заготовок, разных заметок, разговоров и диалогов».

Ситуация была такова, что начинать новую книгу вроде было ни к чему, но и с продолжением старой были сложности: «Материала так невероятно много, что он буквально переполняет меня, и я никак не могу начать. Я каждый день мучаюсь с этим. Но я надеюсь, Всевышний так или иначе поможет мне разрешиться от бремени»[238].

Он размышлял о том, что, вероятно, следует выделить нескольких персонажей из прочих и заняться именно ими, тогда он должен будет держать в поле зрения не столь большое их число.

Через месяц он рассказывал Марии, что работа идет настолько из рук вон плохо, что он дошел прямо-таки до отчаянного состояния. Он работал и днем и ночью, но решительного прорыва не наступало. «Впредь никогда не буду писать продолжение однажды написанной книги. Это убивает. Ведь в „Детях века“ у меня 29 крупных и мелких персонажей, и с ними мне предстоит снова иметь дело. При этом у меня много заготовок, которые меня тянет уничтожить»[239].


Как-то в марте он сообщил ей, что хочет работать дома. Мария тут же предупредила его: она очень боится, что не сможет обеспечить ему полный покой: «Твой переезд сюда будет большой переменой для всех, и я боюсь, что твоя работа может застопориться»[240].


В августе книга была закончена почти наполовину, но он не был уверен, что сумеет завершить ее к Рождеству, одному Богу известно, как это будет, сетовал он датчанину Кристиану Кёнигу, который стал директором филиала «Гюльдендаля» в Кристиании, что он хотел бы избавиться от усадьбы, если бы только издательство согласилось взять ее в счет его долга. На этот вопрос издатель ничего не ответил[241].

В сентябре он отослал половину рукописи в Кристианию. А в октябре уже был виден конец работы. Гамсун превратился в «комок нервов», но был страшно доволен собой: ему оставалось написать еще страниц пятнадцать. В конце месяца он послал телеграмму с названием романа.

В первой неделе ноября он дописал наконец последнюю страницу, на обратной стороне которой с негодованием высказал некоторые претензии издательству. Они были связаны с тем, что на полученном им конверте стояло «Господину писателю».

Он ядовито спросил, неужели письма Ибсену и Бьёрнсону они тоже оснащали таким безликим обращением. «Я, конечно, не сравниваю себя с Ибсеном и Бьёрнсоном, хотя, как мне кажется, мне удалось сделать кое-что такое, что этим господам и не снилось»[242].

Состояние здоровья в это время у него было весьма плачевное. Столичному редактору он рассказывал, что одной рукой он пишет, а другой придерживает электрод на голове. Он лечился статическим электричеством, прошел путь от электрических поясов до некоторых специальных аппаратов, создающих статическое электричество.

«Я уже два года так работаю, настолько плохо у меня с нервами»[243].


А правда заключалась в том, что его работоспособность была невероятной.

Он написал целый ряд статей в норвежские и датские газеты и инициировал две дискуссии.

Количество написанных им писем уже приближалось к двум сотням, некоторые из них были весьма длинные. В своих письмах он настойчиво проводил идею о сверхдержавах и о том, что Англия представляет опасность для Норвегии и других маленьких государств, что Германия должна победить и поставить Англию на колени.

Эстет Гамсун долго ходил в разных городах по книжным магазинам в поисках красивого календаря, красивого настолько, чтобы он был достоин украсить гостиную в Скугхейме. Не найдя такового, вернувшись домой, он сделал его сам и даже изготовил обрамление к нему. Теперь у него были средства, и он мог позволить себе покупать у друзей-художников созданные ими произведения: картины и скульптуры.

Порой он развлекался тем, что делал им немыслимые заказы. Так, например, в одном из писем Гамсун попросил своего друга, шведского художника Акселя Эббе, изобразить глас вопиющего в пустыне[244].

Его матери было в то время восемьдесят пять лет, и он вел оживленную переписку с другом детства, который помогал ей. Постоянной темой их переписки было недоумение сына, на что мать может тратить столько денег.

По инициативе земледельца Гамсуна в этих краях планировалось строительство мельницы и молокозавода. Под лозунгом «Мелочей в крестьянском хозяйстве не бывает» осуществлял он свою многостороннюю деятельность.

Во время своих поездок отец семейства любил что-нибудь покупать для семьи. Он часто отсылал в Скугхейм целые ящики с продуктами. Своим мальчикам, наряду с игрушками, он приобрел даже педальные автомобили. Кроме того, Гамсун изощрялся со все новыми подарками и для дочери Эллинор, которая появилась на свет в октябре 1915 года. В это время у него прекрасно шла работа над новой книгой, такой объемной, что она должна была выйти в двух томах. Он работал, чтобы содержать три дома «с общим количеством домочадцев — восемь», как он говорил. А деньги на все это поступали с продажи его книг. «Я пишу так, что в чернильницу капает кровь моего сердца, а по моим жилам бежит кровь вместе с чернилами», — стенал он[245].

Ему удалось убедить сопротивляющегося издателя не повышать цену на «Местечко Сегельфосс» в связи с возросшими расходами — это был двухтомник, а напротив, снизить, и тогда можно продать гораздо больше книг. Гамсун оказался прав. Первоначальный тираж был 8000 экземпляров, но сразу же потребовалось заказать в типографии еще несколько тысяч и еще один тираж к Рождеству, чтобы удовлетворить потребности книготорговцев в Норвегии и Дании. Редактор датского журнала «Политикен» послал Гамсуну телеграмму о том, что его книгу «Местечко Сегельфосс» буквально сметают с магазинных полок, на что Гамсун ответил: «Да, в этом году я сознательно продаю свои книги по низкой цене, так что это вполне понятно»[246].


Все рецензии на двухтомник, за незначительным исключением, были восторженные. Критики не могли сдержать восхищения перед тем, как автору удалось продолжить историю «Детей века». Да, Тобиас Хольменгро и Пер-лавочник — местные царьки в «Местечке Сегельфосс», но оба они отнюдь не аристократы: «Все свои познания он приобрел, прислушиваясь к другим, сделал своей личной собственностью все то ценное, что витает в воздухе вокруг образованных людей, включая их язык, — прекрасно сработано, господин Хольменгро, блестяще! Но он на двести лет моложе коренных владельцев Сегельфосса, он научился снимать шляпу, отвешивая поклон, но то была шляпа раба» [3; III: 307–308].

Ныне их могущество не является незыблемым, страх перед наказанием уже почти полностью улетучился в современном демократическом обществе. Дух нового времени порождает куда более опасные факторы, влияющие на формирование человеческих характеров. Писатель смеется над теми бедными людьми, которые позволяют соблазнить себя роскошью и потребительством — соблазн, который они не способны преодолеть. Рыбаки и земледельцы превращаются в наемных рабочих: «Ибо они наделены инстинктами пролетариев, в отличие от животных, им сколько ни дай — все мало, они широко разевают пасти, требуя все больше и больше», — пишет Гамсун в «Местечке Сегельфосс» [3; III: 629].

Небольшой слой людей среднего класса, среди которых врач, адвокат, редактор и другие, постоянно мечутся и оказываются то выше, то ниже на социальной лестнице. Они-то и вызывают наибольшее негодование писателя, он не удостаивает их положительными человеческими чертами, которыми щедро наделяет других. Основным мотивом повествования у Гамсуна является описание того, как коммерсант стремится осуществить свои планы и мечты. Хольменгро жаждет завоевать уважение окружающих и постоянно измышляет новые способы выглядеть загадочным. Теодор, представитель нового поколения торговцев, тайно испытывает нежные чувства к Марианне, дочери Хольменгро, но держится на расстоянии. Оба эти героя представляют собой жалкие фигурки по сравнению с колоритными персонажами предыдущих книг Гамсуна, такими как купец Мак в «Бенони» и «Розе» или аристократ Виллатс Хольмсен в «Детях века».

У Хольменгро нет ни безудержной жажды покорять женщин, как у Мака, ни умения властвовать над своими чувствами, как у Хольмсена.

И тем не менее представляется, что Гамсун как будто все больше и больше восхищается деятельностью Хольменгро, который появляется, овеянный легендами, в Сегельфоссе, высоко возносится, но его звезда необъяснимо закатывается: он «иссяк блистать в толпе». Теодор описан с большой симпатией. Он — сын Пера-лавочника, самого неприятного из всех персонажей, созданных Гамсуном. Демоническая фигура, имеющая сходные черты с дядей Гамсуна, калека, который в своей неукротимой ярости пытается использовать парализованную правую руку и ревет как бык. Но сын Пера, Теодор, формируется под влиянием своей несчастной любви к Марианне, этой великой созидающей силы, — совсем другой человек.

Рецензия в «Афтенпостен» ничем не отличалась от других оценок: «Это лучший роман на норвежском языке, никто иной, кроме Гамсуна, не мог бы создать нечто подобное. <…> Эта книга не отпускает тебя, ты возвращаешься к ней снова и снова. Эпизоды могут то и дело всплывать в сознании человека, как всплывает снова и снова нечто важное в твоей жизни»[247].

Рецензенты ждали книг Гамсуна, некоторые были особенно нетерпеливы. Одним из них был датчанин Свен Ланге, который часто, рассматривая какую-то отдельную книгу Гамсуна, стремился анализировать творчество писателя в целом. Его статья в «Политикен» дошла до Гамсуна в предрождественские дни.

Это было как нельзя кстати.

Полный контроль — но какой ценой?

На рубеже 1915–1916 годов Кнуту Гамсуну пришлось читать сочиненное им очень давно, осенью 1888 года. Сразу же после того, как в ноябре он отослал в издательство рукопись «Местечка Сегельфосс», он начал внимательно перечитывать все свои книги. «Гюльдендаль» наконец согласился на его предложение издать собрание сочинений. И вот теперь Гамсун принялся составлять его, оценивая собственные тексты. Он решил переделать стихотворную драму «Мункен Венд» и сборник стихов «Дикий хор», а также отшлифовать и доработать некоторые другие тексты. Дойдя до середины «Голода», он посетовал своему столичному издателю Кёнигу: «Нет, Господи Боже мой, делайте что хотите. Дело в том, что мне так стыдно, мне хочется все это уничтожить и написать все снова»[248].

И вот теперь перед ним лежала рецензия Свена Ланге, который сравнивал «Местечко Сегельфосс» с «Мистериями»: оба произведения повествуют о людях, живущих в маленьких городках. В романе «Мистерии», написанном в 1892-м, все было представлено в весьма причудливом свете, кажется, что все крушится под влиянием холодных порывов ветра, которые исходят от Нагеля, то есть самого автора. В соответствии с мнением Ланге, Гамсун достиг своей вершины как художник в «Пане», потом он резко пошел вниз и создал достаточно слабую, сценически малоубедительную драму «Царица Тамара»; какое-то время он шел неверным путем, пытаясь обновить мир своих юношеских фантазий, и уже опустился до предельного уровня в мертворожденной пьесе «У жизни в лапах». И вдруг, по мнению Ланге, случилось чудо. К пятидесяти годам, когда, согласно теории самого Гамсуна, ему полагалось замолчать или умереть, он взял да и стал просто зрелым мастером. «Последняя радость» являет собой поразительный самоанализ. Я — старый человек, гожусь ли еще на что-нибудь? Как старика он осыпает самого себя насмешками, но при этом поразительным образом способен вслушаться в хор голосов тех персонажей, которые настойчиво требуют его внимания. В поле зрения художника находятся рыбаки, ремесленники, торговцы, рабочие и небольшой слой представителей высшего класса, все они обитают на берегу моря в северном краю.

Ланге с восхищением пишет о том, что Гамсуну блестяще удается создать в сознании читателя картину жизни с невероятным множеством персонажей, и писатель, как кукольник, надевает их себе на пальцы, и они оживают[249].


Обремененный славой, Гамсун сидит в своей процветающей усадьбе и перечитывает собственные книги. Встреча с прошлым повергла пятидесятишестилетнего писателя в смятение.

Впервые это произошло в Копенгагене в 1888 году, когда он наконец понял, что у него получается сочинять и творческий процесс идет именно так, как он мечтал в течение более десяти лет. Тогда он сделал свое великое открытие — «зеркальную комнату», в которой он как бы постоянно находился, его собственный взгляд со стороны неотрывно следил за ним как писательской индивидуальностью. И чем больше таким образом он познавал свое «я», тем больше пользовался этим знанием в своем творчестве.

Нагрузки оказались ужасными. Именно тогда он и подорвал свою нервную систему, что имело долговременные негативные последствия.

После «Мистерий» он понял, что так дальше продолжаться не может. Он стал совмещать метод «зеркальной комнаты» с другими творческими технологиями. В «Мечтателях», «Бенони» и «Розе» он использовал нурланнский колорит. Теперь его искусство заключалось в том, чтобы как бы пропитывать духом Нурланна и персонажей, и окружающую их среду, опираясь на воспоминания детства, использовать местный диалект, разные забавные словечки, воспроизводить черты местного пейзажа.

А в последующих произведениях метод «зеркальной комнаты» стал уже использоваться по-другому. Пространство его кабинета стало более объемным, и отражающие его поверхности не были столь угрожающим образом направлены на него.

У него теперь не было необходимости находиться внутри этой воображаемой зеркальной комнаты, он мог располагаться вблизи широкого входа в нее и относительно беспристрастно наблюдать за происходящим и действующими лицами. При этом самым важным для него были не отражения в зеркалах, а сами эти фигуры. Они были теперь между ним и зеркалом, и это было как освобождение.

Отныне с каждой книгой он все больше и больше дистанцировался от своих героев.

Наконец он вообще отказался от идеи пребывания в «зеркальной комнате» и обнаружил, что самое важное теперь — не запутаться в многочисленных персонажах последующих книг «Дети века» и «Местечко Сегельфосс». Как автор-повествователь он уже не находился больше внутри «зеркальной комнаты».

Теперь у него уже был полный контроль над своими персонажами.

Да, но какой ценой?


Среди персонажей романа «Местечко Сегельфосс» есть две личности, причастные к искусству. Это Бордсен, несостоявшийся драматург, который зарабатывает на жизнь как телеграфист, а потом умирает от голода. В Виллатсе Хольмсене борются два начала. Его мать была музыкантшей, певицей, постоянно вела дневник. Сын тоже стал музыкантом и композитором. Но при этом он остался вполне сыном своего отца, владельца усадьбы. И поэтому его характер очень противоречив.

В «Местечке Сегельфосс» Гамсун изображает охоту молодого Хольмсена за порывами вдохновения, за теми мгновениями, когда благодатная волна настигает его. «Из переполненной души хлещет и хлещет неиссякающий поток; он, точно слепец, внимает льющимся снаружи звукам и записывает их, словно обретя свет. Пишет, пишет, пишет. Время от времени он ударяет рукой по клавишам, снова пишет, всхлипывает, сплевывает подступившую тошноту, пишет. Это длится бесконечно, идут часы — о эти блаженные часы качания на волне!» [3; IV: 586].

Впервые подобное описание мы встречаем в «Бьёргере», написанном Гамсуном, когда он был почти еще подросток, позднее в «Голоде», когда ему было под тридцать, и вот, когда уже прошла почти половина его жизни, он вновь обращается к этому.

Дело в том, что он испытывал огромную потребность в осмыслении этого явления.

Его герой, молодой Хольмсен, оказывается не в состоянии прижиться в родных северных краях. Так же как и он сам, автор, в свое время уехал в южную сторону, он отправляет туда же своего персонажа, композитора. Ни искатель приключений, герой Гамсуна, ни сам его создатель не смогли жить в суровом морском краю.

А как все же обстояло тут дело с самим Гамсуном?

В своих книгах Гамсун раз за разом показывал, как несчастливы те, кто обрывал свои связи с землей, пускаясь в странствия. В статье «Слово к нам» он предостерегает: «Наши корни в нашей земле, их вырвать нельзя, благодаря им мы стоим»[250].

А сам Гамсун?

Он пахал землю своего детства и бросал в нее семена, но прочны ли были его связи с этой землей?

Избавьте меня от владения усадьбой

В течение четырех лет Гамсун жил как бы в напряженном магнитном поле между двумя полюсами — крестьянским и писательским. Он вернулся в места своего детства с намерением распахать собственный участок целинной земли и прижиться на ней. Но получилось иначе: всякий раз рядом с крестьянином, везущим тачку с навозом, всегда шел бродяга и духовный скиталец. Тот, кто возделывал художественную ниву, шептал слова обольщения земледельцу. У писателя всегда находился благовидный предлог, чтобы покинуть усадьбу на месяц и более. Ведь надо было сочинять очередную книгу. И с каждым разом крепла неприязнь Гамсуна-земледельца к писателю Кнуту Гамсуну.

В новогодний период 1916 года Гамсун попытался ослабить напряженность этих отношений, приступив к работе над заготовками к задуманному им роману о крестьянской жизни. Одновременно он поместил объявление в местных газетах о продаже Скугхейма, не сообщив об этом даже Марии.

В качестве переговорщиков по этому вопросу он привлек ленсмана, священника и доктора. На какое-то время им удалось уговорить его подождать с продажей. Была поздняя страда. Он делал многочисленные детальные заметки в рукописи той книги, которая впоследствии будет известна всему миру под названием «Плоды земли». Многие сотни лет его предки сеяли ячмень; это было таинство, с благоговением совершаемое в тихий теплый безветренный вечер, лучше всего под мелким дождичком и сразу же после весеннего пролета диких гусей [3; IV: 27].

В усадьбе Гамсуна шел весенний сев, писатель-Гамсун создавал образ нового героя, сеятеля, при этом сам он доверительно говорил многим, что сеять больше не будет. Он стремился прочь из усадьбы, но Марии решил об этом заранее не сообщать.

А ведь Мария, в противоположность ему, сумела найти себя в деревенской жизни. Она напоминала ему, и при этом все более и более гневными словами, о тех обещаниях, которые он давал ей, об их общих мечтах, о том, что многое уже осуществилось. Ей было к этому времени уже тридцать четыре года, у нее было трое маленьких детей, и в противоположность ему она полностью рассталась со своей прошлой жизнью[251]. А он и в новой жизни сохранял свою прежнюю суть.

Мария была рассержена и испугана. Теперь она боролась за свою новую жизненную роль, ту роль, которую она приняла не без колебаний, но в которую входила все больше и больше. Эту роль, которую она с присущей ей энергией и сообразительностью постоянно старалась сделать более значительной, собственно говоря, которая была и не такой уж маленькой: деятельная жена великого писателя.

Но Гамсун решил покончить с Нурланном. «Пора разделаться с усадьбой», — так откровенно заявил он одному своему знакомому. В новогоднюю ночь, когда все уже улеглись, в том числе и Мария, он сел за стол и написал одному из своих друзей: «Вот что я хочу сказать тебе. Мне надо расстаться с усадьбой, я не могу больше совмещать свою работу с ней, мое здоровье не позволяет этого». Он написал эти слова 1 января 1917 года[252].


Кнут Гамсун принял абсолютно недвусмысленное решение. Мария, дети и все прочее должны отступить в сторону. Он пришел к выводу, что для того, чтобы заниматься творчеством дальше, он должен отринуть крестьянскую жизнь. Вскоре с целью продажи Скугхейма он связался с человеком, у которого были максимально хорошие связи среди коммерсантов. Один из кругов его жизни был завершен. В 1881 году редактор «Афтенпостен» выпустил на страницы своей газеты нурланнского юношу. Теперь, 35 лет спустя, его преемник незамедлительно отреагировал на мольбу писателя избавить его от усадьбы, ставшей для него обременительной. Этот редактор и еще четырнадцать хорошо владеющих ситуацией господ согласились помочь Гамсуну. Они пришли к общему согласию, что готовы принять на себя финансовые риски. В любом случае они явятся спасителями духовного лидера нации.

В самом начале 1917 года было помещено официальное уведомление, что торги состоятся в кратчайший срок. Писатель не сможет вынести еще одну посевную кампанию. «Я хотел бы жить один в большом лесу, где ничто не потревожит меня. Передо мной большая работа, только бы условия работы чуть-чуть улучшились», — заклинал он[253].

В это время Гамсун создает роман «Плоды земли», пишет об Исааке и Ингер, об их прекрасных натруженных руках. А также о Гейслере, который появляется всякий раз, когда землевладелец нуждается в его помощи, который служит связующим звеном между правами частного владения и законами государства. И об Олине, этой искусительнице в райском саду, которая постаралась, чтобы Ингер попала на каторгу, после того как убила своего новорожденного ребенка, девочку, унаследовавшую ее физический изъян — заячью губу.

В своей новой книге он вновь вступает в дискуссию о матерях — убийцах своих детей, здесь юная Барбру убивает своего новорожденного ребенка, прижитого от хозяина. Так же поступает жена Исаака Ингер, но никакого негодования по поводу последней Гамсун не выказывает. Его авторская позиция состоит в том, что Ингер убивает из милосердия, ведь ее дитя появилось на свет с уродством.

Находясь рядом с Исааком, Ингер развивается как личность, работа облагораживает ее. Но, может быть, и убиенное дитя могло найти свое место в жизни? Этот вопрос в романе не поднимается.

У Исаака и Ингер рождаются еще двое детей: Элисей и Сиверт. Однажды Элисей крадет у заезжего инженера огрызок карандаша, и это определяет его судьбу: он уезжает в город. Ингер тоже заражается бациллой городской жизни. Когда она возвращается домой в Селанро, то понимает, что то одинокое существование, которое устроил ей Исаак, — это отнюдь не весь мир, и ей начинает казаться, что она могла бы жить по-другому, найти себе жениха в деревне, общаться с людьми. Она понимает сына Элисея, она единственная в Селанро, кто может оценить красивые буквы и фразы в его письмах. Мать считает, что там, в городе, он должен хорошо одеваться, и посылает ему деньги.

Тогда Исаак, вдоволь наслушавшись жалоб Ингер на свою неотесанность, бросает ее на пол — небольшая трепка для того, чтобы направить ее на путь истинный.


В начале апреля 1917 года, невзирая на протесты Марии, Гамсун решил увезти свою семью с Хамарёя. Они должны были отправиться на юг. Создатель «Плодов земли», где прославляется крестьянская жизнь как единственно подлинная, сам решил сделаться безземельным. Он продал усадьбу, скот и инвентарь.

И вот он снова сделал попытку обрести себя на новом месте, на этот раз в маленьком городке. Он выбрал виллу аптекаря в Ларвике, городке на берегу фьорда, в четырех часах плавания на пароходе от столицы.

У крестьянина Гамсуна в течение этих шести лет было много счастливых часов. Он описал их в «Плодах земли»: «Все дни уходили на крестьянскую работу, все без остатка; он расчистил новые небольшие участки от корней и камней, вспахал, унавозил, заборонил, взмотыжил их, растирая комья руками и ногами, ухаживая за землей всевозможными способами, чтобы превратить поля в бархатный ковер. Он подождал еще день-другой, опасаясь дождя, — и посеял ячмень» [3; IV: 27].

И там же, в «Плодах земли», он описал самый священный процесс из всех, связанных с возделыванием земли: «Ячмень же — это хлеб, есть ячмень или нет ячменя — это жизнь или смерть. Исаак шагал с непокрытой головой, призывая имя Иисуса, и сеял; он был похож на чурбан с руками, но душой был словно младенец. Старательно и нежно кидал он в землю пригоршню, был кроток и смиренен. Ведь прорастут эти ячменные глазки и превратятся в колосья с множеством зерен, и это происходит повсюду на земле, где сеют ячмень. В Иудее, в Америке, в долине Гудбрандсдален — как же огромен мир, а крошечный кусочек земли, который засевает Исаак, — в центре всего сущего» [3; IV: 27–28].

Неприютно мне в городе

Когда семейство Гамсун переехало в Ларвик в апреле 1917 года, Мария Гамсун была на восьмом месяце беременности. Вилла, которая должна была стать их новым домом, показалась ей какой-то безликой. Муж принудил ее переехать в центральную часть фешенебельного района городка, в каменный двухэтажный дом с высокой лестницей, который походил на замок. Марии пришлось покинуть свое владение в Нурланне, где она была полновластной хозяйкой. Какую роль она могла играть здесь, на новом месте — лишь роль матери? Да к тому же здесь было такое множество других людей, которые поглощали внимание Гамсуна.

В ночь с 12 на 13 мая 1917 года Гамсун стал отцом в пятый раз. И вновь Марии удалось произвести на свет ребенка, не потревожив ночной сон его отца. Наставления матери и горничных по поводу того, что утренний покой Гамсуна не может быть никоим образом потревожен, что бы ни случилось, были настолько прочно усвоены детьми с самого рождения, что и в то самое утро их не было слышно, пока отец не покинул дом. И как всегда, горничная подавала ему завтрак в столовой, отдельно от всех и не произнося ни единого слова, если только он сам не обращался к ней с вопросом.

И тем не менее в тот день его обычный ритм был нарушен: он увидел, как их дом покидала незнакомая дама — это была акушерка.

Он не смог избежать искушения взглянуть на ребенка. Он решил назвать девочку Сесилией. Это имя нравилось ему своим благозвучием, что-то в звучании этого имени напоминало ему шуршание шелка.

А между прочим, одну красивую даму, шведку, которую часто видели в городе и у моря, звали Сесилией.


В начале ноября роман «Плоды земли» был завершен. В течение шести лет Гамсун жил так, как того требовал от других. А на седьмой — оказался сидящим во дворике городской виллы в Ларвике и сочиняющим историю об Исааке и Ингер, которая приобретала все более и более утопические черты. Ему необходимо было каким-то образом оставаться верным своим прежним идеалам и идеям, в которых он убеждал других. Отсюда то большое значение, которое он придает словам Гейслера, становящегося почти сказочным персонажем, когда он благословляет обитателей Селанро: Исаака, Ингер и весь их род, — и начинает играть в романе все большую и большую роль.

Гамсун делает Гейслера связующим звеном между возможным и невозможным, природой и цивилизацией, между натуральным хозяйством и современным обществом. Он не позволяет Исааку погибнуть из-за несоответствия требованиям современного общества в оформлении юридических прав. Так же как он не позволяет Ингер погибнуть из-за современных законов, требующих от нее понести наказание за смерть увечного младенца. И таким образом Гамсун доказывает то, что участники современных ему общественных дискуссий не хотели признавать: путь в сторону от современного товарного производства и общества потребления возможен. Общественные законы столь же важны, как и законы природы, и глашатаем этой истины является Гейслер.

Таким образом, роман «Плоды земли» представляется неким компромиссом со стороны писателя: природа и культура должны объединиться. Быть может, Гамсун видел свою художественную задачу в создании персонажей, которые убедили бы читателя, что в человеческой жизни есть смысл? Гамсун на примере Гейслера показывает, что возможно делать добро другим, в то время как собственная жизнь движется к катастрофе. Во многих местах романа подчеркивается, что поступки Гейслера целиком и полностью зависят от вдохновения, порыва, также как у многих других персонажей Гамсуна, его многочисленных бродяг и странников.

Они в чем-то сродни Эспену Аскеладду{52} и его помощникам в достижении жизненного успеха, но при этом по своей сути прямо противоположны им. Потому что отнюдь не мечта о завоевании принцесс и половине королевства движет персонажами Гамсуна. По-своему они лишены иллюзий в отношении самих себя. Все они оторвались от чего-то, порвали со своим происхождением и приносят больше несчастья себе, нежели другим. После того как писатель изобразил крах старого патриархального крестьянского сообщества и последствия этого в романах «Дети века» и «Местечко Сегельфосс», он должен предложить какой-то выход. Создание крестьянского хозяйства на нетронутых землях — такой выход он видел для молодых.

Таким образом, его герои несли в себе те противоречия, которые были в нем самом. Но теперь как никогда ему была нужна гармоничная целостная фигура, которая через священный акт возделывания земли вступает в органическую связь со всей вселенной. Такой фигурой стал Исаак.


В середине ноября 1917 года он написал на последней странице «Плодов земли»: «Прощай, прощай… Исаак идет по полю и сеет, как есть мельничный жернов, чурбан чурбаном. На нем домотканое платье из шерсти, настриженной из его собственных овец, сапоги из кож его собственных телят и коров. Он идет по полю, благочестиво обнажив голову, и сеет. <…> Он знает все, что ему нужно. Душой и телом он деревенский житель, землепашец, не ждущий чьих-то милостей. Выходец из прошлого, провозвестник будущего» [3; IV: 329].

Через месяц с небольшим он доверительно писал нурланнскому знакомому: «Просто поразительно — с усадьбой я теперь разделался, но здоровье лучше не стало. И я теперь как дурак переживаю, что у меня уже нет усадьбы <…>. У меня неодолимая тяга к земле…»[254]

Десятью днями позднее он вновь вспомнил, что у него гены земледельца: «Я вновь тоскую по земле. Что здесь странного? В этом — моя судьба. Мои корни в земле, всякий день первыми из газетных новостей я читаю сельскохозяйственные»[255].

А в первый же день наступившего нового 1918 года он признавался: «Неприютно мне в городе. В этом саду с чересчур унавоженной почвой мои дети не могут резвиться, как им заблагорассудится. Будь у меня чуть больше здоровья, я бы вновь взял себе участок нетронутой земли и принялся бы превращать его в пашню, луга, насадил бы лес и развел скотину»[256].

Он утверждал, что написал «Плоды земли» ради заработка. При этом он снабдил свое произведение подзаголовком «Книга о современной норвежской действительности». Эта книга была нужна и ему самому, для того чтобы можно было окончательно расквитаться со Скугхеймом. Книга была уже написана, но не оставляла его в покое. Он интересовался выставленными на продажу усадьбами. Как бы то ни было, ему не очень-то нравилось жить на аптекарской вилле в маленьком городке.


С выходом в свет романа «Плоды земли» на Гамсуна обрушился настоящий денежный поток. Перед Рождеством должны были напечатать 18 000 экземпляров, только датско-норвежское издательство должно было принести ему 27 000 крон, книги собирались издавать и во многих странах за рубежом. Теперь его произведения были уже переведены на двадцать три языка.

Первый тираж собрания сочинений в 8000 экземпляров был уже почти продан. Новый тираж обеспечивал ему денежное поступление в 76 800 крон, что соответствовало годовому жалованью двадцати пяти — тридцати учителей народной школы. Он отослал Берлиот 25 000 крон, так что наконец возместил ей все те безумные траты, которые были сделаны им в игорном азарте в 1901 году. Он расплатился и со всеми другими кредиторами. В Германии его книги издавались все новыми и новыми тиражами. Кроме того, издательство «Ланген» начало издавать собрание сочинений Гамсуна.

Вскоре он ответил на письмо Германа Гессе, который с такой похвалой отозвался о его творчестве[257].


Кнуту Гамсуну исполнилось пятьдесят девять лет. Когда ему было под сорок, он прочитал лекцию об Ибсене, в которой с отвращением говорил о писателях, которые, состарившись, в состоянии прострации кропают свои произведения трясущимися руками. В возрасте под пятьдесят он вновь выступил с лекцией, основная мысль которой сводилась к тому, что последствия старения ужасны: в определенном возрасте у человека останавливается процесс развития. Уже нет никакого прогресса. Потом наступает следующая стадия — застой. После чего человек оказывается в конечной стадии — деградации. Ранее он говорил, что пятьдесят лет — это именно тот рубеж, после которого наступает стагнация, но теперь он стал утверждать, что данный рубеж может варьироваться в течении десятилетия. «В пятьдесят лет человек пересекает экватор своей жизни, после чего для него начинается период отступления, который тянется до самой смерти. У него появляются привычки и ритуалы, в определенное время он гуляет по определенному маршруту, никакой неожиданности после десяти вечера в его жизни не происходит. Он оказался в непривычной обстановке, он сократил поездки, отказал себе во многих прежних удовольствиях, чтобы поберечь здоровье или за недостатком сил, а свой драгоценный покой он посвящает тому, чтобы высмеять идеалы юности и зрелости, и если ему за это не выражают благодарность, он чувствует себя глубоко уязвленным. Вот что такое стариковская жизнь» [10: 362][258]. Всякий, кто был хоть чуть-чуть осведомлен о непрекращающемся крестовом походе Гамсуна против Ибсена, ни в малейшей степени не сомневался, кому адресовано все сказанное выше.


В следующем году Гамсуну исполнится шестьдесят, если он доживет.

В течение двадцати восьми лет со времени выхода в свет «Голода» в 1890 году Гамсун написал двадцать шесть книг. Сейчас он делал первые наброски к двадцать седьмой. И тут он получил известие от государственного антиквара Гарри Фета, который обладал соответствующими полномочиями Шведской академии, что он выдвинул Гамсуна кандидатом на получение Нобелевской премии.

Гамсуну уже стукнуло пятьдесят девять, но он надеялся создать еще множество книг. И для этого ему было необходимо опереться на что-то прочное, исконное, ведь источником творческой энергии для него служило, несмотря ни на что, ведение крестьянского хозяйства, возделывание земли. «Плоды земли» — это самая «здоровая» книга, которую он написал. И таким образом, это, конечно же, книга и о нем самом.

В начале лета 1918 года на одном из поворотов Сёрланнского шоссе на юге Норвегии его внимание привлекла усадьба.

Рай земной

Кнут Гамсун приобрел небольшую запущенную усадьбу, расположенную между двумя городами — Гримстадом и Лиллесанном на южном побережье Норвегии. Продал ему ее ушлый спекулянт и при этом грандиозно обманул. Этот человек всю жизнь только и занимался что всевозможными перепродажами. Что касается покупателя, то он был движим характерным для недавно разбогатевших противоречивым отношением к деньгам, которое характеризовалось сочетанием безудержной щедрости, напускного безразличия и порой нерешительности или, лучше сказать, скаредности. Продавец убеждал покупателя, что цены на недвижимость растут, а война скоро закончится, и в связи с этим не вычел из общей суммы стоимости усадьбы свою прибыль за проданный на корню лес, а также за инструменты и скот, который тоже уже успел продать, всего — 130 000 крон. А когда продавец заметил в глазах покупателя азарт собственника, то он еще набавил цену. Итак, 220 000 крон! Цена Нёрхольма оказалась равной годовому жалованью 58 учителей народных школ из пяти окрестных городов. Ну вот теперь он покажет всем владельцам усадеб, богатых традициями, как именно надлежит действовать в современных условиях.

Художник слова описал, как люди, не имеющие земли, Исаак и Ингер, своим тяжким трудом способны создать рай земной в своем хозяйстве. А как обстояло дело в его собственной семье, что можно сказать о Марии? На кого она походила: на трудолюбивую и жизнеспособную Ингер или на несчастную Адельхайд в серии книг о Сегельфоссе?

От Марии Гамсун требовал восхищения, а она не могла его выразить. Когда она впервые приехала в Нёрхольм, перед ней открылся следующий вид: осенний пожар листвы на фоне серых скал, вдали — море, встречающееся с небом. Прекрасные линии пейзажа и строений. Она взобралась на холм, поросший кустарником. Отсюда было хорошо видно море, но это не тронуло ее, как он ни надеялся. Она выросла во внутренней части страны, и здесь ничто не напоминало ей бесконечных лесных массивов, к которым она привыкла с детства. Она оказалась в краю великанов, повсюду была гористая местность и такие огромные камни, которые человеку не по плечу сдвинуть с места. Когда в один прекрасный ноябрьский день они приехали сюда со своей поклажей, то обнаружили, как катастрофически плохо они подготовились к переезду. Оказалось, что в доме нет ни электричества, ни водопровода, и никто не хотел брать вину за этот просчет на себя. Они не привезли с собой ни единой керосиновой лампы. Пришлось зажечь множество свечей. Но, очевидно, во всей южной Норвегии не нашлось бы достаточно свечей, чтобы осветить это воронье гнездо[259].


Вскоре у Гамсуна оказалось одиннадцать человек прислуги и работников. Выплаты за усадьбу, долги, счета — за все это надо платить из денег, которые еще не были заработаны. Гамсун начал производить переустройство усадьбы, которое впоследствии будет беспрерывно продолжаться в течение двадцати двух лет: перепланировка всех существующих строений и строительство новых, многократное обновление стада, экспериментальные посадки, широкомасштабное освоение новых земель и лесопосадки, строительство ограждений, благоустройство сада, строительство дорог длиной в несколько километров, пристани и нескольких мостов.

Фру Гамсун как среди соседей, так и среди работающих в усадьбе сразу же приобрела репутацию хозяйки демократичной, лишенной жеманства, державшей себя со всеми на равных. А когда спрашивали о хозяине, всякий задумывался. Тот бывал порой любезен, а то вдруг вспылит из-за сущего пустяка. Гамсун тщательно следил за тем, чтобы каждый отрабатывал положенное время.

Доставалось тому, кто пытался приписать себе лишний час работы или скрывал прогул. И в то же время многие могли рассказать, что, когда приходило время расчета за неделю, хозяин порой мог проявить большую щедрость.

Все быстро усвоили, что никогда не стоит обращаться непосредственно к хозяину, гораздо лучше обратиться к нему через хозяйку или домашнюю прислугу. Он не скрывал, что кто-то из работников нравится ему гораздо больше, чем другой. Хотя его симпатии и антипатии понять было не так-то просто. В чем-то он бывал наивен, а порой в самых неожиданных вещах оказывался пугающе проницателен. Он был горазд на обещания, но не всегда спешил с их исполнением. Те, кто осмеливался задать робкий вопрос, дескать, когда же и как — получали уклончивый ответ. Многим доводилось видеть, как хозяин доставал из кармана карандаш и бумагу и, отойдя в сторону, начинал что-то записывать. Одни считали, что он плохо слышит, другие — что он просто делает вид. Все были едины в том, что он говорит, как пишет, а те, кому доводилось слышать речи датского принца, который стал королем Норвегии, утверждали, что манера Гамсуна напоминала манеру Его Величества.

«У Гамсуна такие красивые дети», — вздыхали женщины.

Старший из детей, Туре, которому было шесть лет, быстро нашел себе друзей в соседних усадьбах, куда он часто ходил, стараясь под любым предлогом не брать с собой младшего братишку. Туре очень смачно говорил и на северном диалекте, диалекте тех мест, откуда они только что приехали, и на эстландском, в связи с происхождением родителей, в то время как братишка оказался горазд схватывать местные крепкие словечки. И стоило Туре потерять братишку из поля зрения, как тот тут же с удовольствием начинал активно общаться с рабочими, вполне находя с ними общий язык.

Трехлетняя Эллинор и полугодовалая Сесилия пока оставались всегда с мамой и нянями. Уже через месяц оказалось, что расходы на преобразования в усадьбе составили 10 346 крон и 56 эре[260]. Эта сумма соответствовала годовому жалованью рабочего в течение пяти лет. Никогда еще связь между чековыми книжками Гамсуна и его книгами не была столь тесной, как этой ранней зимой 1918 года.

Если бы он продолжал жить в Нурланне или захотел осесть в Ларвике, то семье вполне хватало бы доходов с предыдущих книг. Теперь же это было невозможно. Пятидесятидевятилетнему писателю теперь уже никак нельзя было расслабиться.

Кнут Гамсун взялся обихаживать свой «рай земной» на рубеже 1918–1919 годов, как раз в то время, когда Великобритания и Франция начали переделывать Европу на свой лад.

Прежняя симпатия Норвегии к Германии постепенно была разбита в пух и прах в связи с беспрецедентным случаем нападения немецкой подводной лодки на норвежское торговое судно, которое шло под флагом нейтральной страны. Новый владелец Нёрхольма рассказывал всем, что он плакал из-за глупого поведения своих соотечественников, которые радовались тому, что Англия снова стала владычицей всех морей. «Как неразумные дети», — саркастически ухмылялся он[261].

Гамсун проиграл свою первую войну.


На седьмой день наступившего нового года — известие о смерти. Умерла его восьмидесятидевятилетняя мать.

Это она произвела на свет своего прославленного сына и в значительной степени сформировала его личность. Но его собственная жизнь, несмотря весь блеск и величие, почти никак не повлияла на жизнь его родителей. Он им помогал, но не стремился изменить их жизнь. Впрочем, они и сами к этому не очень стремились. Он помогал им так, как богатые помогают бедным, так, чтобы те могли чуть-чуть улучшить свое существование, позволить себе пить более дорогой кофе, имели возможность чаще есть покупной хлеб, приобретать новую скатерть, шелковую шаль и брошь на выход… Далее их фантазия не простиралась, у них не было никакой склонности к расточительности, даже в мечтах. Самое главное, что дал им сын, — это уверенность, что им никогда не придется жить на содержании прихода.

В связи с сообщением о смерти из Нёрхольма был послан ответ, что никто не сможет принять участие в похоронах. В тот день, когда он получил сообщение о смерти матери, он вдруг обнаружил у себя дома деревянную игрушку, знакомую ему со времени жизни на Хамарёе. Это была вырезанная из дерева фигурка крестьянина, восседавшего на возу и управлявшего лошадью с помощью вожжей. Благодаря веревочной системе крестьянин шевелил руками, а лошадка перебирала ногами, как будто она бежала. Игрушка оказалась поломанной. Гамсун взял ее, тщательно упаковал и с приложением нескольких банкнот и письма отправил мастеру, изготовившему эту игрушку, на Хамарёй. В письме он настоятельно просил мастера восстановить ее и отослать назад. А здесь он сам выкрасит ее так, что игрушка станет совсем как новая.

Да, игрушку можно починить[262].


А в Версале в это время открывалась конференция, целью которой было восстановление мира в Европе. Вожжи в своих руках держали Великобритания и Франция, которые хотели превратить побежденную Германию в свою ломовую лошадь. В тот самый день, когда началась конференция, Гамсун получил письмо от своего мюнхенского издателя. Немцы не изменили Гамсуну, несмотря на поражение в войне, нужду и враждебное поведение по отношению к «нейтральной» Норвегии. Интерес немцев к собранию сочинений Гамсуна был огромен.

Не желает ли он получить деньги сразу? Гамсун написал в ответ письмо, в котором с восхищением говорил о несокрушимой мощи Германии и заверял в своей неизменной вере в ее будущее процветание. Вскоре он получил и другие приятные известия из Германии. Многие театры проявили интерес к его пьесам. А кинематографисты изъявили желание договориться о правах на экранизацию «Виктории»[263].


Гамсун тщательно следил за всеми материалами, посвященными Германии, которые появлялись в норвежских газетах и в датской «Политикен». На выборах там, как оказалось, победила леволиберальная и народная католическая партия. Во Франкфурте произошла встреча политиков, на которой речь шла о послевоенном устройстве Германии.

В Норвегии хрупкая национальная консолидация, достигнутая в связи с разрывом унии со Швецией, давно уже разбилась вдребезги. Рабочая партия получала все больше голосов на выборах, и, таким образом, ее политическое влияние росло. Другие партии разрабатывали многоходовую стратегию для того, чтобы держать «красных» подальше от правительственных учреждений. А тут еще правительство получило поддержку Рабочей партии в своем решении резко сократить военные расходы.

Склоняясь над газетными заголовками, Кнут Гамсун все чаще восклицал: «Мир гибнет, и Норвегия тоже!»

Но сам-то он был уверен, что сумел создать для себя рай на земле.

Властелин Нёрхольма

В то время как страны-победительницы в новогодние дни 1919 года раскладывали карты, перекраивая границы государств, Гамсун занимался перекладыванием листочков с собственными записями и заметками к будущим книгам, раскладывая их наподобие пасьянса, а некоторые вообще уничтожая. В конце января он поселился в отеле в Лиллесанне, а через несколько дней в подавленном состоянии возвратился домой. Мария, в течение десяти лет прекрасно изучившая болезненные состояния мужа, предположила, что это была его реакция на известие о смерти матери, а также на факт поражения Германии. Чаще всего его желание улечься в постель не имело никакого отношения ни к простуде, ни к гриппу. Когда нужно было пережить что-то неприятное, как правило, у него наступал упадок сил.

После тщательной заботы в течение недели он начинал ковылять по дому, а потом преодолевал на такси расстояние в десять километров до Лиллесанна. Он просил, чтобы его постоянно держали в курсе всего происходящего в усадьбе, он хотел быть причастным ко всему, что связано со строительными проектами и с тем, что касается детей.

При этом он требовал, чтобы любые сообщения ни в коем случае не мешали его работе.

Перед Марией стояла сложная задача давать ему картину отретушированной действительности. Когда они познакомились, он клялся, что сделает ее королевой, если только она пообещает любить его. Но вскоре она поняла, что любовь для него, кто столь много писал о ней, — отнюдь не главное в жизни. Она была ему нужна как помощница в том, чтобы еще больше возвыситься, стать королем среди своих собратьев — писателей.

И он был ей нужен, но в каком качестве?


Гамсун время от времени прогуливается по городку, сидит за столом в номере отеля и раскладывает свои листки с записями, иногда стоит у окна и смотрит на рыночную площадь и набережную. Но он пишет отнюдь не о том, что наблюдает, — он не журналист. Он писатель, и художественная реальность, которую он создает, вбирает в себя впечатления, полученные во многих местах, где он побывал.

Почти всегда требуется время, чтобы погрузиться в тему. Обычно его пребывание в отеле длится около четырех недель. И вот он уже снова появляется в Нёрхольме с подарками для Туре, которому 6 марта 1919 года исполнилось семь лет. Другие малыши тоже получают подарки. Именинника отец уводит в гостиную и, прислонив его к дверному, косяку просит стоять смирно. Он делает отметку на косяке, обозначая рост Туре. Он говорит своему старшему сыну, что в семилетнем возрасте уже можно предугадать рост человека во взрослом состоянии.

А Туре будет, судя по всему, даже выше своего отца! Отец говорит об этом с гордостью.

Выше отца! И как такое только возможно! Ведь сейчас, стоя рядом с отцом, Туре вынужден почти запрокидывать голову, чтобы увидеть его во весь рост[264].


Случалось, что по вечерам он читал детям вслух. Обычно это происходило за большим столом в зале на втором этаже. Отец и мать не всегда были едины в том, что именно подходит для чтения детям, ведь если старшему семь, то самой младшей, Сесилии, всего полтора года. Иногда Гамсун брался читать книгу, которую Мария приготовила для старших, а иногда приносил совершенно новые книги, которых до сих пор в детской не было. Он играл и шутил с детьми, но периодически начинал сердиться, когда дети перебивали его, шалили и ссорились.

Нередко он стонал и ахал по поводу стиля писателя, книгу которого читал. Тогда он отбрасывал ее в сторону и начинал рассказывать детям истории из собственного детства.

Перед тем как уйти, он любил напомнить им, что когда они вырастут, то смогут гордиться тем, каким был их отчий дом.

Дверь в залу можно было прикрыть, но невозможно было запереть на замок. Взрослые говорили, что ключ исчез. Однажды мать семейства принесла большую петлю и укрепила ее на двери, а к дверному косяку прибила большой крючок.


Гамсун вполне осознавал, что он стал владельцем старой, богатой традициями усадьбы. И он все время стремился ее улучшить, теперь у него на очереди были новые преобразования — строение, объединявшее хлев, амбар и ригу. Он хотел построить огромный хлев. Когда-нибудь, рано или поздно, скотину увезут, и каждой животине по дороге на скотобойню, вероятно, приятно будет подумать о том, из какого хорошего дома она происходит.

Работа с хлевом была уже почти завершена, когда в начале лета 1919 года хозяин вдруг задумался о том, соответствуют ли размеры подвала для навоза тому объему, который, как он предполагал, будет производить его первоклассный скот. Подвальное помещение надо непременно расширить, но непонятно, как это сделать, сам хлев уже почти отстроен.

Архитектор и строители качали головами. Существовало две возможности: либо снести верх уже построенного сооружения, либо просто углубить подвал, устроив там взрыв. Было решено пойти по второму пути — использовать динамит. Для этого были выработаны три условия, следуя которым, можно было успешно осуществить задуманное: выверенное количество динамита, точная направленность взрыва и строгие меры по предотвращению отрицательных последствий взрыва.

Правда, двое специалистов по взрывам никак не могли прийти к единому мнению, как именно эти условия могут быть применены на деле. Мощный залп не дал ожидаемого эффекта. Подвал не увеличился в объеме. Однако, несмотря на добротность постройки, новый хлев не устоял против силы взрыва. Все строение взлетело на воздух, так что взрыватели оказались с ног до головы обсыпанными всякими щепками, кусками досок, камнями, пылью и навозом.

И потом в течение многих лет соседи хохотали до упаду, вспоминая это событие. Но Гамсун от своего проекта не отступил.

Что же касается писательской деятельности, то тут дела обстояли хуже: прошли все сроки для завершения нового романа. А ведь он обещал Кристиану Кёнигу представить полностью законченную книгу к Рождеству.


Чтение газет также никоим образом не способствовало поднятию духа. 28 июня 1919 года Германия была вынуждена подписать Версальский мирный договор. Победители и их соседи алчно удовлетворяли свои аппетиты. Германия должна была отказаться от 13 % своей территории, отказаться от всех своих колоний, признать законной оккупацию Францией западного берега Рейна, согласиться с конфискацией всех золотых запасов и ценностей за рубежом, с ликвидацией всего военно-морского флота, а также части торгового и с сокращением промышленного производства. И это было еще не все. На переговорах в Лондоне был поставлен вопрос о выплате денежных репараций. По всей Германии предприниматели старались теперь как можно скорее забрать свои активы из банков, пока галопирующая инфляция не съела их прибыль. Правда, у Гамсуна были другие денежные поступления, не связанные с этими неблагоприятными факторами. Так, например, выплаты процентных отчислений только через норвежское отделение «Гюльдендаля» составили в 1918 году более 90 000 крон, что соответствовало годовому жалованью 12–14 окружных судей. Но расходы у него были масштабными. Он занял у издательства большую сумму под новую книгу, к написанию которой только приступил.


Раньше, когда слова не приходили на ум, он уезжал куда-нибудь. Теперь он решил, что ему не следует уезжать. Он нашел два небольших домика, принадлежавших хусманам{53}. Он решил приобрести один из них, носивший красивое название Хассельдален — Долина орешника. Это было в пятнадцати минутах ходьбы от Нёрхольма.

Он так глубоко погрузился в жизнь персонажей своей новой книги, что она казалась ему важнее всего происходящего в собственной усадьбе.

Все мы изо всех сил карабкаемся и барахтаемся

Во время весны, ближе к лету и в начале лета 1919 года Гамсуну все чаще напоминали о том, что 4 августа у него шестидесятилетний юбилей. «Гюльдендаль» уже запланировал к этой дате выпуск роскошного иллюстрированного издания «Пана», к тому же юбилей писателя в данном случае совпадал и с 25-летним юбилеем первого выпуска книги в свет. Но в тот ли год должен был наступить юбилей писателя Гамсуна, спрашивали друг друга сотрудники норвежского отделения «Гюльдендаля». Они опасались скандала. Боялись язвительных комментариев на тему того, что датское издательство в лице своего директора не может уследить за юбилеями своих норвежских авторов!

Издателю Кристиану Кёнигу не оставалось ничего иного, как предоставить решение этого деликатного вопроса самому Гамсуну. Обращение по этому поводу к Гамсуну вызвало в Нёрхольме настоящую панику. Потому что в 1888 году, когда ему было 29 лет, писатель уменьшил свой возраст на год. А что, если это просочится в прессу?

Гамсун нашел подобающий выход из этого положения. Мария должна пожертвовать собой. На каком-то старом конверте он написал слова, которые следовало телеграфировать: «„Гюльдендаль“, Осло, Гамсуну исполняется шестьдесят, 4 августа этого года. Фру Гамсун».

Издательские круги в Осло и Копенгагене вздохнули с облегчением. А для журналистов было не так-то просто примириться с фактом, что между 50-летним и 60-летним юбилеем самого известного норвежского писателя прошло не десять, а девять лет. И никому не приходило в голову, что в путанице виноват сам писатель. Все винили кого-то другого[265].


Юбиляр скрылся в маленьком городке неподалеку от усадьбы, а Мария осталась, чтобы отражать атаку неприятеля. Самые крупные центральные норвежские газеты в течение нескольких дней отводили страницы под пространные материалы, связанные с юбилеем, другие, менее крупные, публиковали развернутые редакционные и научные статьи. Юбилей писателя явился несомненным событием для Дании, Швеции и Германии.

Тон задала датская «Берлинске Тиденде» статьей Хельге Роде, который написал следующее о Гамсуне: «Он самый большой литературный кудесник. <…> Он играет со своим читателем в кошки-мышки, и так сладко быть этой мышью». В статье было также отмечено, что в свое время в литературном марафоне в Копенгагене Гамсун оказался той темной лошадкой, которая неожиданно пришла первой. В «Свенска Дагбладет» Андерс Эстерлинг заявил, что благодаря своим последним книгам Гамсун стал для норвежского сознания почти пророком, истолкователем происходящего и советчиком, будучи и близким народу, и духовным аристократом. Юбиляру было известно, что Эстерлинг был членом Шведской академии.

Хотя при этом большинство леворадикальных газет с сожалением воспринимали многие реакционные высказывания Гамсуна и говорили, что он идет наперекор прогрессу[266].


Теперь он много размышлял о смерти. Мария пыталась его приободрить, рассказывая в одном из своих писем о детях. Ответ на ее письмо не мог порадовать Марию: «Да, все мы изо всех сил карабкаемся и барахтаемся, а все ради чего, ведь через несколько лет все равно мы все умрем. Единственное, что остается после нас, — это дети. Боже мой, наши малыши. <…> Вот какова наша жизнь со всем ее дерьмом. Но ведь мы вернемся. Нет, со смертью все не кончается. Но, к сожалению, я не верю, что мы снова встретимся и узнаем друг друга. Как отрадно было бы узнать, что они стали прекрасными людьми»[267].

О подобных вещах пишет он и в новом романе. Его герой, почтмейстер, проповедует свою веру в реинкарнацию: «Первоначально мы все равны, шансы у нас всех одинаковые, только один умеет ими пользоваться, а другой употребляет во зло <…>. Но важно, что мы не возвращаемся сюда всякий раз в одном и том же состоянии, в нашей власти улучшить свои условия в следующем существовании» [3; IV: 453–454].

Гамсун был в высшей степени озабочен улучшением своего теперешнего земного существования.

Он постоянно находился в тесном контакте со своим шведским другом, художником и писателем Альбертом Энгстрёмом{54}, который прикладывал усилия к тому, чтобы Гамсуну присудили Нобелевскую премию. Эти надежды подкреплялись сообщениями одной из стокгольмских, а потом и норвежской газет, что многие прочат эту высокую награду именно ему.

Энгстрём, так же как и другие влиятельные в скандинавском культурном сообществе персоны, написал о Гамсуне прочувствованную статью. Поддержала его кандидатуру и Сельма Лагерлёф{55}, которая ранее, правда, высказывала восторженное мнение лишь о «Плодах земли». Как шведский нобелевский лауреат она была также членом Шведской академии и, таким образом, имела большое влияние на выбор того, кто удостоится столь же высокой чести, как и она сама.


В 1919 году Гамсун был включен в список тех, кто будет выдвинут на Нобелевскую премию в следующем году. Его писательская репутация была абсолютно бесспорной в Кристиании, Копенгагене, России, Германии, Польше, Нидерландах, Италии… В Стокгольме этот факт казался не столь очевидным.

Норвежцам, собственно говоря, всегда было трудно найти признание в Швеции.

А может быть, был и еще один фактор, который мешал некоторым членам Шведской академии считать кандидатуру Гамсуна подходящей в этот первый мирный год после окончания Первой мировой войны? Ведь данный претендент был из страны, которая не участвовала в войне, но явно не благодаря этому человеку. Напротив, раз за разом он заявлял о своей уверенности в необходимости того, чтобы Германия полностью уничтожила Англию.

Таким образом, Гамсун проповедовал не только «евангелие земледелия», но и «евангелие войны». Могли ли члены академии, позиция которых заключалась в том, что они четко и недвусмысленно выразили свое сожаление в связи с тем, что часть шведских политиков поддерживала войну, не учитывать политические взгляды Гамсуна и полностью отделить творчество Гамсуна от них? А какие, собственно говоря, ценности утверждал он своим творчеством? Члену Шведской академии Перу Хальстрёму{56} было поручено изучить это творчество.


Пер Хальстрём написал 28 страниц большого формата, где было сказано, что Гамсун является самым выдающимся норвежским писателем, но это не означает, что он достоин стать соискателем Нобелевской премии. Роман «Мистерии» он назвал некой мешаниной, отличающейся «редкостной грубостью». Романтику странствий и бродяжничества Хальстрём охарактеризовал как «просто дикость». Последний роман Гамсуна «Плоды земли» он назвал выдающимся. Но Нобелевская премия не дается за одну-единственную книгу. Кроме того, как заключил Хальстрём, «в целом на произведениях Гамсуна лежит печать анархизма, и в них нельзя усмотреть того благородного идеализма, который является условием для присуждения Нобелевской премии»[268].

Аргументы Хальстрёма послужили основой для серьезной дискуссии. Как же все-таки теперь, двадцать лет спустя после учреждения Нобелевской премии, следует трактовать формулировку «благородный идеализм»? В течение лета то и дело просачивались кое-какие слухи об этой неофициальной дискуссии. 13 августа шведская газета «Стокгольм-тиднин» объявила, что следующим лауреатом Нобелевской премии в области литературы станет Кнут Гамсун, хотя и не обязательно в текущем году.

Газета указывала на то, что и Шведская академия, и Королевская научная академия, и Каролингский научный институт{57}, и Нобелевский комитет решили, что будущей осенью Нобелевская премия в области литературы никому присуждена не будет. Отчасти газета была права. Должны были присудить только три из пяти премий. Не было претендента на премию в области химических исследований и в области литературы.

Когда все это стало известно, Гамсун поспешил заверить своих сторонников, что он ничуть не разочарован. Хотя, конечно, жаль детей, они получат наследство, в значительной степени обремененное долговыми обязательствами. Самому-то ему не нужно ничего такого. Разве что новое пальто, он свое носит уже двенадцать лет. Когда-то у этого пальто была шелковая подкладка[269].

Гамсуну, конечно, очень бы пригодились нобелевские деньги. Как долго деньги за переиздание его старых книг смогут служить вложением в Нёрхольм, чтобы обеспечить там ведение хозяйства, финансировать строительство, посадку деревьев и распашку новых пашен? Вопрос становился все более и более актуальным поздней осенью 1919 года. Сначала работа над новым романом продвигалась хорошо, а потом застопорилась. Он давал понять Кёнигу, что, вероятно, роман будет готов к Новому году и тот сможет выпустить его к весне. Через две недели он подтвердил, что так и будет. У него всегда на написание новой книги не уходило более двух лет. Теперь, когда ему уже исполнилось шестьдесят, следовало бы сбавить темп.


Сообщения о том, что в ближайшее время он все же не получит Нобелевскую премию, различного рода домыслы в прессе, а также присланные заранее поздравительные письма из разных, порой отдаленных, мест приходили тогда, когда он собрал свой первый урожай. Прекрасный урожай картофеля и турнепса, хорошо шла молотьба, новый амбар заполнен сеном, а в хлеву первоклассные коровы, в сентябре из Нёрхольма доставили на молокозавод 519 литров молока.

И при этом все проводившиеся расчеты указывали на то, что хозяйство тем не менее убыточно, несмотря на рекордный урожай и учет расходов на инвестиции. Делясь своими соображениями на этот счет, он указывал на то, что ему дорого обходятся работники и что у него нет подлинной крестьянской хитрости и изворотливости при реализации плодов земли. У него на тот момент было семь постоянных работников.


В Германии по-прежнему активно закупали права на издание собрания сочинений и на отдельные книги, но страны-победительницы ввели большие экономические ограничения для Германии, и они мешали ему получить свои гонорары. Кёниг советовал Гамсуну срочно перевести в Норвегию деньги, вложенные в немецкие промышленные акции. Но нет, на это он не пойдет, отвечал он. Пусть уж он лучше потеряет сколько-то марок, это его не разорит. «По-моему, Германия сейчас борется со всем миром, борется в интересах этого самого мира с безграничной английской подлостью, и в будущем не только я, но и многие другие это поймут»[270].

Все больше и больше немцев восхищалось Гамсуном. Кристиан Лассен, норвежский вице-консул в Гамбурге, был озабочен обеспечением немецкой элиты книгами, которые могли бы оказать ей моральную поддержку. И потому он закупал тысячи экземпляров книг Томаса Манна, Эрнста Бертрама{58} и Мартина Хавенштайна{59}, чтобы распространять в немецких университетах. В дни юбилея Гамсуна он собрался рассылать «Детей века» и «Местечко Сегельфосс». Вот что он писал в связи с этим Гамсуну: «Я уверен, что студенты поймут самое главное в Ваших книгах, то, что Ницше называл врожденной гениальностью, и печать ее лежит на всем созданном Вами, господин Гамсун! Огромная проблема, связанная с возвышением и падением личности, описанная на примере нескольких поколений без ненужного морализаторства, а лишь с любовью, — все это в высшей степени живо предстает в Ваших книгах»[271].

Польщенный писатель отправил свою фотографию, на которой написал большими буквами: «Да здравствует Германия! Кнут Гамсун. 20 ноября 1919».


В новогодние дни 1920 года он сумел полностью вернуть долг «Гюльдендалю», когда получил 24 000 крон за 10 000 экземпляров дополнительного тиража «Плодов земли». Сумма этого гонорара была сопоставима с годовым жалованьем брата Гамсуна Турвальда, работавшего на таможне, с которым они были в постоянном конфликте, так как Гамсун хотел, чтобы тот отказался от использования фамилии Гамсун.

Из Стокгольма он получил 10 000 крон в качестве первой выплаты за право издания его сочинений. Его книги собирались издавать в Венгрии после читательского успеха «Голода», а также в Нидерландах, а одно французское издательство заявило о намерении издать «Бенони», «Розу» и «Мистерии».


Ближе к весне перед ним уже была пачка готовых листков рукописи, гораздо более толстая, нежели он рассчитывал вначале. Но до конца он еще не дошел и жаловался Марии: «Господи, легче умереть, чем закончить этот роман, проклятый роман, он отнимает у меня все силы и желания, здоровье и покой! Наверное, это будет последняя книга. Только бы Господь дал закончить эту книгу, тогда я уже не буду столь ужасно ранимым». Вот каким удрученным, постаревшим ощущал он себя и вновь повторял: «Это будет последняя порция моего дерьма»[272].

Мария слишком долго жила с ним, чтобы поверить в искренность его слов. Она была матерью его четырех детей, хозяйкой уже второго в их жизни имения и его личным секретарем. Ее основная проклятая миссия и в 1920 году была той же, какую он определил ей в 1908-м, — она заключалась в том, чтобы помогать ему писать. Он напомнил ей об этом, после того как она посетила его в отеле: «Ты выглядела такой радостной. И мне от этого хорошо»[273].

Кое-какие впечатления Марии были отрадными. Как никто иной, она видела, как с каждой новой книгой ее супруг уходил все дальше от описания самого себя.

Этот путь занял у него более четверти столетия.

Он становился все более отстоящим от своих персонажей и более всемогущим. Он стал повелителем своих героев. Он не мешал теперь самому себе. Ему уже не надо было постоянно снимать и надевать маски персонажей, играть в эту игру, сидеть за письменным столом, описывая самого себя и испытывая отвращение к себе.

Книги «Дети века» и «Местечко Сегельфосс» повествуют об истории падения землевладельцев, о Виллатсе Хольмсене и его поколении. О тех, кто пошел ко дну при соприкосновении с новым временем и новыми хозяевами жизни, теми, кто связан с промышленностью. Их падение, их крах связан более всего с тем, что они были слишком горды, задирали нос и потому не сумели бороться с духом времени. Это и подвигло Гамсуна создать образ безземельного Исаака, который освоил пустошь и превратил ее в плодородные пашни и луга. Исаак решительно повернулся спиной к духу времени и отказался от всех предложений по продаже земли. Но вот его первенец и наследник Элесеус заразился духом нового времени и уехал в город.

А ведь именно в городе зарождается эта «губительная бацилла» и распространяется дальше.

Город — это ад

Гам суну довелось жить на изломе времени, когда самостоятельные, независимые, обеспечивающие себя усадьбы оказались частью мировой экономики. Когда Гамсун создавал свой роман «Голод», в городах проживала лишь четверть населения Норвегии. И вот теперь Гамсун решил основательно и подробно описать городской ад, образ жизни города. Именно об этом и говорит его роман «Женщины у колодца».

Как только он отдал корректуру «Плодов земли» издателям, то сразу же направился в один из городков на берегу Кристиания-фьорда. Здесь он принялся обдумывать свои впечатления о жизни в подобных маленьких городках и поселках, и здесь у него сформировался замысел создания некой «драмы» о мухах на оконном стекле. Навозные мухи из хлева пожирают домашних мух, а когда те съедены, то они начинают пожирать друг друга. Сопоставление жизни людей и мух. Люди далеко отошли от исконных ценностей, связанных с жизнью на земле и у моря, и теперь начинают пожирать друг друга. Для того чтобы особо подчеркнуть типичность этого явления, факт всеобщей деградации, он назвал свои заметки «Соседний поселок» [10: 390–406] и опубликовал их в виде очерка[274]. Несомненно, очерк явился предшественником романа «Женщины у колодца».


Здесь одним из его героев является отвратительнейший тип из когда-либо созданных писателем. Оливер Андерсен был «одноногий — даже к животным, к четвероногим такого не отнесешь: насквозь прогнивший изнутри и снаружи, пустая никчемная развалина — одним словом, урод. И тем не менее когда-то это был человек» [3; IV: 696].


Гамсун называет Оливера подобием человека, ведь он доволен своей жизнью пресмыкающегося и ему неведомо чувство отвращения к себе. Это создание, лишенное половых органов, тем менее не перестает обманывать себя, что он якобы является отцом четверых детей, а также и еще одного ребенка, рожденного женщиной, которую он видел лишь мельком. По мнению Гамсуна, самообман составляет суть городской жизни.

В течение лета 1920 года у Гамсуна было три всплеска творческой активности. И вскоре роман уже был близок к завершению. Начало и конец всегда давались Гамсуну с трудом. Его отец, портной, внушил сыну, как важны в работе самые первые стежки и как плохо для общего впечатления от готовой вещи, когда портной медлит с окончанием, понапрасну крутит и мнет материю.

В июле он уже прочитал корректуру тех страниц романа, которые ранее сдал в издательство. Он не доверял наборщикам, которые игнорировали его требование набирать в некоторых местах текст вразрядку, а продолжали использовать курсив, о котором писатель говорил: «Курсив — это убожество, какая-то современная короста»[275].

Гамсун пригласил издателя Кёнига в Нёрхольм. С гордостью он обошел с ним свои владения, демонстрируя свой рай земной, после того как приветливый датчанин одарил детей подарками из Дании и их отправили играть, чтобы они не мешали взрослым. У посетителя были весьма важные темы для разговора с их отцом.

Это касалось, в частности, ситуации с изданием книг Гамсуна в Англии, которой они оба были недовольны. Так же как и другим иностранным авторам, Гамсуну было довольно трудно пробиться к читателю. Они считали, что надо начать с «Пана». Разные издательства пытались продвинуть книги Гамсуна в Англию, но безуспешно. Хегель и другие члены правления «Гюльдендаля» намеревались открыть свои филиалы в Лондоне и Чикаго.

Шли переговоры о передаче прав на некоторые романы Гамсуна крупному американскому издательству «Альфред Кнопф». Кёниг не мог не признать, что Кнопф предоставил Гамсуну хорошие условия. Посредником при переговорах было агентство «Куртис Браун», которое попросило писателя Герберта Уэллса высказать свое мнение о «Плодах земли». Тот заявил, что это поистине величайший роман из когда-либо созданных, книга, наполненная мудростью, юмором и теплотой[276].

Кёниг обещал довести до сведения сотрудников «Гюльдендаля» в Копенгагене желание Гамсуна ускорить переговоры с американцами и его раздражение по поводу медленного продвижения его книг в Великобритании.

Внезапно разговор с Кёнигом прервался. Гамсун был решительно не согласен с предложением издательства не включать в состав собрания сочинений его пьесы и стихи в связи с ростом цен на бумагу и типографские услуги.


Осенью 1920 года Гамсун закончил одну из своих самых мрачных книг. Отвращение Гамсуна к современному либеральному городскому сообществу, которое порождает процессы демократизации, индустриализации и психологию общества потребления, делает атмосферу в книге порой просто беспросветной.

Выражение игривой насмешки на лице автора сменяется здесь мрачной гримасой.

В книгах о Сегельфоссе он показывает, как никому не удается избежать влияния современного общественного развития. В «Плодах земли» он утверждает, что идеальной жизни могут добиться те, кто способен полностью отказаться от городской цивилизации. Около тридцати лет назад Гамсун изобразил гибель своего героя Нагеля, задохнувшегося в тяжелой, обжигающей атмосфере маленького городка. А убогий Минутка, способный лишь на фантазии, выжил. В «Женщинах у колодца» подобного рода калека становится главным героем.

Психология калеки занимала воображение Гамсуна с тех пор, как он с сестрой Софией Марией жил в течение нескольких лет в доме увечного брата матери, дяди Ханса. Теперь в его новом романе ущербное существо становится символом современной цивилизации и ее порождения — городского человека, который выживает всегда, выживает из-за своей паразитической психологии. Сильные мужчины и женщины могут погибнуть, а слабые и нетрудоспособные выживают. Об этом писал он в «Женщинах у колодца»: «Оливер же был сделан из более прочного материала; бесшабашный, но не такой ранимый и чувствительный, как они, он гораздо легче сносил все горести и печали, уготованные ему судьбой. Уж на его долю их выпало предостаточно! Но, то пользуясь счастливым случаем, то удачливо воруя по мелочам, то провернув ловкое мошенничество, он неизменно вновь поднимался на ноги, вполне довольный собой и счастливый» [3; IV: 706].


Зловещий дух времени многих лишает корней. Он уже много писал об этом. В «Женщинах у колодца» он писал об этом с таким возмущением, как никогда. Герой нового времени, хозяин жизни, фабрикант «сманивал молодежь с места, определенного ей природой, и использовал ее силы для своего обогащения. Вот что он делал. Он создал четвертое сословие в мире, где и раньше сословий было больше, чем нужно, создал целый класс индустриальных рабочих, людей, чей труд наименее необходим в жизни. И вот мы видим, в какое искаженное подобие человека превращается такой индустриальный рабочий, после того как обучится искусствам высшего сословия: он бросает лодку, бросает землю, бросает дом, родителей, братьев и сестер, бросает домашнюю скотину, деревья, цветы, море, высокое небо Господне, а взамен получает парк с аттракционами, зал для собраний, кабак, готовый хлеб и цирк. Ради этих благ он выбирает жизнь пролетария. После чего он начинает роптать и провозглашает: мы рабочие» [3; IV: 503].


В «Женщинах у колодца» Гамсун выступает провозвестником Судного дня, пытаясь спасти людей от соблазняющих их лжепророков. Гамсун в этом не был одинок. После войны повсюду в Европе возникали сообщества, которые отчаянно пытались противостоять новому времени. Члены этих сообществ, как и сам Гамсун, пытались совместить несовместимое. Так, присущая крестьянину подчиненность своей судьбе противостояла желанию людей самостоятельно строить свою жизнь. Мистика против науки. Биология против интеллекта. Привязанность к дому и традициям в противоположность свободному образу жизни. Крестьянин в противовес индустриальному рабочему и буржуа. Индивидуальная ответственность отдельной личности в противовес ответственности, разделенной между многими. Свой дом и свой род против безликого общества. Патриархальный порядок в противовес эмансипации и демократии. Хозяйственная необходимость в противовес промышленному производству и культу потребления. Эти люди отдали свои голоса реакции, надеясь вернуть из прошлого лучшее.

Отвращение Гамсуна к общенародным выборам росло из года в год, после того как в его стране ввели всеобщее избирательное право и люди все больше начали им пользоваться. Печатные органы разных партий превратились в трибуны, где самоутверждались ничтожные личности, разного рода карьеристы и политические спекулянты. Гамсун возмущался всем этим, он считал, что всеобщее избирательное право не дает индивиду реальной возможности проявить себя. Подлинные индивидуальности проявляют себя в предпринимательстве, науке, искусстве. Он видел это в Америке. Он считает, что то же самое относится и к Норвегии.

Его недовольство распространяется также и на людей среднего достатка. По его мнению, многие из них под влиянием духа времени стали одержимы жаждой обогащения, усвоили потребительскую психологию, занялись погоней за удовольствиями. Жизнь должна вернуться в нормальное русло. Он надеялся, что придет кто-то сильный и поставит весь мир на место, как сорвавшуюся с петель дверь.


Большие надежды Гамсун связывал с новой войной. После четырех лет войны англичане вновь были победителями на полях сражений и в светских салонах, где формировалось будущее Европы. Нигде еще его англофобия не была выражена столь отчетливо и недвусмысленно, как в «Женщинах у колодца». «Вероятно, эти англичане думают, что бог у них какой-то свой, особый, как, например, собственная денежная единица. Иначе как объяснить, что они непрерывно ведут захватнические войны в самых разных уголках земного шара и, побеждая в них, считают, что совершают полезное, благородное дело?» — вот какие слова вкладывает он в уста одного из своих персонажей.

Все больше и больше появлялось в Европе людей, которые указывали на евреев как на агентов разрушительного духа времени. А Гамсун в этой роли видел британцев.

При этом политики все больше говорили о гуманизме. Идеи демократии и равенства завоевывали страну за страной. Но один из современников этих тенденций, самый прославленный норвежский писатель, оказывался все дальше от ритма жизни своего народа.

Гамсун в значительной степени связывал себя с авторитарными и антидемократическими тенденциями, которые набирали силу в разных странах.

Друзья и недруги в Стокгольме

В конце лета 1920 года члены Шведской академии обсуждали кандидатуру нобелевского лауреата в области литературы.

Кандидатуру Гамсуна предложили уже в третий раз. Ее активно поддерживали многие. Одним из них был Эрик Аксель Карлфельдт{60}, один из самых больших авторитетов в Шведской академии в области литературы. В 1918 году многие члены академии выступили за присуждение Нобелевской премии ему, но он, будучи секретарем Шведской академии, отказался.

Когда в 1919 году Пер Хальстрём пришел к выводу, что книги Гамсуна лишены идеалистической направленности и что писатель не собирается меняться, то именно Карлфельдт предложил глубже изучить сущность требования, предъявляемого к писателям. Дело в том, что обязательной была идеалистическая направленность того или иного произведения, и с самого начала это требование использовалось не как аргумент в оценке его литературных достоинств, а в значительной степени в политических целях. В написанном Карлфельдтом заключении по поводу прозы Гамсуна он сам, будучи лирическим поэтом, выразил чувство восхищения его прозой.

При этом у Карлфельдта была и сверхзадача.

Карлфельдт не мог не видеть, что этот принцип используется как предлог для разных спекуляций, из-за которых многие выдающиеся писатели и критики не смогли стать членами Шведской академии, а кандидатуры таких писателей, как Ибсен, Стриндберг, Золя, Толстой, Марк Твен, Джозеф Конрад и Горький, выдвигавшиеся на Нобелевскую премию, были отклонены по политическим мотивам.

Будучи секретарем академии, Карлфельдт ощущал потребность оценивать эстетические качества произведений соискателей, вместо того чтобы заниматься обсуждением этической составляющей их произведений, часто с весьма субъективных и политически конъюнктурных позиций. С учетом этих факторов он выдвинул в качестве нобелевского лауреата на 1920 год Кнута Гамсуна.


Согласно правилам основные кандидаты, выдвигаемые на ежегодную премию, расставляются в списке по степени значимости для последующего окончательного голосования в академии. На этот раз три голоса из пяти было подано за Гамсуна. Сельма Лагерлёф и Хенрик Шюк{61} не хотели «признавать норвежца». Было даже высказано замечание относительно «норвежской грубости Гамсуна». Эти двое были за то, чтобы присудить Нобелевскую премию Георгу Брандесу.

В то время как Карлфельдт продолжал доказывать всем литературную значимость произведений Гамсуна, его коллега, председатель Нобелевского комитета Харальд Йерне{62}, сделал обходной маневр. Нобелевская премия, как правило, присуждается писателю за творчество, но были прецеденты, когда ее присуждали за какие-то отдельные творческие достижения. Профессор истории Йерне указал на одно из положений в завещании Нобеля, на которое ранее мало обращали внимание. А именно: премия может присуждаться тому, кто своей творческой деятельностью сделал в текущем году что-то общезначимое. Заключение главы академии было таково: правила присуждения были скорее в пользу кандидатуры Гамсуна, нежели против. Правда, надо отметить, конечно, что роман «Плоды земли» вышел три года назад, но справедливо и то, что он отвечает требованиям, предъявляемым к произведениям нобелевских соискателей, — таков был ход мысли Йерне[277].

Неужели случилось так, что писатель, который столь часто с презрением отзывался о близоруких кабинетных ученых и об ограниченности книжного знания, получит Нобелевскую премию именно благодаря тому, что подобный «близорукий ученый» сумел вдумчиво истолковать завещание Нобеля?


В середине сентября 1920 года Гамсун так еще и не закончил «Женщин у колодца». Он жаловался, что этот «чертов роман никак не идет»[278].

Он пытался решить проблему двумя способами. Договорился о продлении срока сдачи рукописи более чем на неделю. Кроме того, решил тот материал, который ему никак не удалось включить в эту книгу, включить в следующую.

Он настоял также на том, чтобы была организована утечка информации в газеты, кто-то должен был ненароком сообщить публике название нового романа.

Гамсун много раз насмехался над Ибсеном, который любил всегда выглядеть загадочным и путем разных хитроумных слухов и публикаций в газетах умел вызвать интерес к своим еще не вышедшим произведениям. А теперь он делал то же самое.

И уже вскоре в шведской «Дагенс Нюхетер», так же как и в норвежской «Афтенпостен», датской «Политикен» и других скандинавских газетах, появилась статья «Нобелевским лауреатом в этом году станет Кнут Гамсун!». При этом «Дагенс Нюхетер» сообщала, что информация получена из хорошо информированного источника[279].

Наконец совершенно измученный Гамсун закончил свой роман. Он наверстал упущенное. Роман «Женщины у колодца» должен был выйти одновременно в Кристиании, Копенгагене и Стокгольме к 10 ноября. Цена экземпляра — 19 крон, что почти равняется недельному жалованью горничной.

Издатель Гамсуна Кёниг говорил всем, что не удивлен тем, что Гамсун чувствует себя таким утомленным, ведь за последние семь лет он написал 109 авторских листов, что соответствует написанию в среднем одной привычной для всех по объему книги в год. Творческие достижения Гамсуна и ритм творческой работы достойны восхищения, в таком ключе высказался Кёниг.

Его издательство только что сдало в печать первый тираж книги «Женщины у колодца», 14 тысяч экземпляров, в то время как от книготорговцев поступил сигнал о том, что спрос на книгу поистине велик.

Рецензенты проявляли не меньший интерес к новому роману Гамсуна, написанному после «Плодов земли». Первые рецензии должны были появиться в печати 11 ноября.

И вот они появились. «Жизнелюбивая и одновременно язвительная и горькая книга», — написал автор в целом хвалебной рецензии в «Афтенпостен». Швед Йон Ландквист, который за три года до этого написал книгу о Гамсуне, высказался весьма недвусмысленно. Психолог и литературовед, он увидел совершенно отчетливую связь между стремлением писателя наделить некими садомазохистскими чертами своих прежних героев — странников и бродяг — и его теперешним интересом к психологии инвалида. Некоторые критики морщили нос по поводу темы и идеи романа, другие шептали о том, что «железо» писателя, как он писал в романе «Странник играет под сурдинку», когда-то было раскаленным докрасна, а теперь почти остыло[280].

На следующий день на страницах всех скандинавских и немецких газет появились материалы о Гамсуне — нобелевском лауреате.


Первым позвонил в Нёрхольм (тогда туда еще не доставлялись газеты) редактор местной газеты, выходившей в Гримстаде. Он поздравил Марию и спросил о реакции самого лауреата на известие о присуждении ему премии.


Разве им не сообщили непосредственно из Швеции?

— Нет.

Оба — и редактор, и жена Гамсуна — были согласны в том, что Гамсуна официально известят позднее.

Как и во всякий другой день, Гамсун сидел за завтраком в полном одиночестве за красиво накрытым столом в столовой.

Мария множество раз играла ту самую роль, которая фигурирует в пьесах Ибсена и других драматургов, — когда старая или молодая горничная входит в комнату на сцене иногда справа, а иногда слева, объявляет о каком-то событии и тут же покидает сценическую площадку.

В этот раз Мария забыла все то, чему ее обучали Ибсен и другие драматурги. Ведь она была так счастлива.

— Эта премия ничего не меняет в нашей жизни, — произнес Гамсун, не прекращая жевать.

Мария не сдавалась:

— Но ведь это почетно, Кнут!

И тут лицо его потемнело, и он рявкнул:

— Так ты что, считаешь, что мне и без этого не оказывают достаточно чести?![281]


На столе в Нёрхольме росла пачка телеграмм и писем. То же самое можно сказать и о пачках банкнот. Кёниг тут же начал заниматься подготовкой нового издания собрания сочинений в 12 томах, гонорар за которое составил 140 000 крон. Эта сумма соответствовала годовому жалованью двенадцати высокооплачиваемых сотрудников государственных административных органов. Приблизительно такую же сумму Гамсун должен был получить в Стокгольме 10 декабря. Таким образом, еще до наступления нового года он мог избавиться от всех долгов. При этом в некоторых панегирических статьях замечали, что читатели всего цивилизованного мира навсегда останутся в долгу у писателя.

На этот раз мнение Шведской академии было вполне единодушным. Правда, в таких странах, как Франция и Англия, кое-кто высокомерно кривил губы и вопрошал: «А кто такой, собственно говоря, этот Кнут Гамсун?» Но в Германии и скандинавских странах шум аплодисментов был поистине оглушительным.

В Стокгольм в новом платье

У Гамсуна все больше и больше нарастал внутренний протест против поездки в Стокгольм.

Разве это не он называл возвеличивание всякого творчества и самого писателя откровенным обманом? И что же, теперь самому выступить живым подтверждением собственного тезиса о том, как отвратительна старость, насколько немощные, находящиеся на краю могилы старики не заслуживают почестей? Продемонстрировать собственным примером, какими жалкими и смехотворными выглядят польстившиеся на высокие почести старцы, даже самые сильные и здоровые из них?

Ведь не кто иной, как он, в своей лекции «О преувеличении роли писателя и художественного творчества» утверждал: «…книги, написанные стариками — это книги, которые накорябаны трясущимися руками, сочиненные в состоянии прострации»[282].

И что же такое, Господи помилуй, он скажет там всем? Он, который доказывал, что творческие натуры — это мятежные души, шарманщики, беспаспортные бродяги, а отнюдь не те, кто имеет постоянное местожительство, платит налоги или пытается своим талантом заработать.

Это что же, он наденет на себя фрак и будет раскланиваться направо и налево?! Он, который говорил, что подобное восхищение стариками являет собой приторное помпезное зрелище, которое губит здоровый скептицизм молодежи!..

Годы давно забрали его молодость. Но подождите… Годы также принесли ему новую молодость. А что, если ему привезти с собой в Стокгольм свою восемнадцатилетнюю дочь?

Виктория поблагодарила, но отказалась.


Церемония происходит в зале Музыкальной академии. Принц Карл, который вручает медали, восседает перед трибуной рядом с принцессами Ингеборг и Мартой.

Нобелевские лауреаты рассажены непосредственно на подиуме за трибуной. Мария, как и жены других лауреатов, сидит в первом ряду, специально поставленном для них. Когда один из членов академии, Харальд Йерне, занимает свое место за трибуной, Мария так волнуется, что академик чувствует, что его сопровождает какой-то особенно обеспокоенный, нервный взгляд одной из дам со страдальческим выражением лица.

Но все заканчивается благополучно. Гамсун спускается с подиума, получает медаль и чек, раскланивается и под аплодисменты возвращается на свое место. Теперь Мария начинает переживать по поводу предстоящего банкета и благодарственной речи, которую должен произнести Гамсун.

Когда она узнала, кто будет его дамой за торжественным столом, ее волнение усилилось.

Марии было прекрасно известно его скептическое отношение к незамужней и бездетной Сельме Лагерлёф. Неизвестно, как все обернется, особенно теперь, когда он будет волноваться перед произнесением благодарственной речи, да еще после алкогольных напитков. Она очень опасалась, как бы искра от какого-то слова, неосторожно брошенного нобелевскому лауреату, не вызвала с его стороны взрывную реакцию. Но, к счастью, между ними все обошлось без малейших трений. Кажется, ему было совершенно неведомо, что его соседка по столу голосовала против него.

Произносились тосты и речи, велись оживленные беседы. И вот слово предоставляется нобелевскому лауреату в области литературы. Гамсун встает под громкие аплодисменты окружающих. Ничто в облике этого человека, жаловавшегося на расшатанные нервы, не указывает на какое-либо волнение. Он достает из внутреннего кармана пиджака листок с текстом. Но в него он редко заглядывает, особенно вначале.

Уже при первых его словах Мария понимает, что с ним происходит то, что в последнее время происходит с ним все реже и реже и в жизни, и в творчестве: он обнаруживает свою подлинную суть. Голос, вся его фигура, жесты, слова таковы, что вскоре она видит, как люди достают носовые платки, утирает слезы и шведский дипломат, сидящий рядом с ней. Теперь Мария может спокойно откинуться на спинку кресла, она убедилась в том, в чем внутренне никогда не сомневалась: Кнут Гамсун победит, Кнут Гамсун еще раз сумеет преодолеть себя. А он продолжает свою речь.

Он вопрошает сидящих, что же именно он может сделать, как же еще он может отблагодарить всех за такую сердечность, которая заставляет его, «оторвавшись от земли, парить в воздухе вместе со всем великолепным залом»[283].

Все, что ни делается, — к лучшему, и когда-то в молодые годы он тоже был на гребне волны. Да, все, что ни делается в жизни, — все к лучшему. Но он поостерегся изрекать банальные сентенции в столь высоком собрании, где веское слово уже было произнесено учеными мужами. Он выражает благодарность Швеции и Шведской академии от лица своей родины. Его голова склоняется под бременем высокого отличия, и он гордится тем, что академия поверила в крепость его шеи, в ее способность нести это почетное бремя. Свои книги он пишет, опираясь на крупицы мудрости, дарованные ему свыше, при этом он учился у многих, в том числе и у современных шведских лириков. Вероятно, от него ждут, что он пообещает идти своим путем дальше, чтобы соответствовать высоким словам, сказанным в его адрес. Но это может обернуться бахвальством и пустословием. «Я уже не молод и не могу отважиться обещать что-либо подобное. Самое мое большое желание в этом сияющем огнями зале, среди этой блистательной публики, — это подойти к каждому из вас с цветами, стихами и подарками, снова стать молодым и быть на гребне волны. Ради этого великого события мне хотелось бы еще раз, в последний раз, побыть молодым. Но я не осмеливаюсь на это, чтобы не показаться карикатурно смешным».

Но у него нет теперь главного, нет молодости. И закончил он тем, что поднял бокал за шведскую молодежь, за молодежь повсюду, за все молодое в жизни!

На мгновение он представил себе, как было бы эффектно, если бы рядом с ним стояла его дочь Виктория.


Потом был слышен звон бокалов. Все устремились чокнуться с ним: придворные, статские советники, духовные лица, промышленники и ученые, а также несколько «духовных скитальцев», каковые были здесь в явном меньшинстве. На этом нобелевском торжестве Гамсун снова оказался в центре внимания, как это уже было в Копенгагене на рубеже веков. Красивые женщины роились вокруг него. Официанты едва успевали наполнять бокалы и рюмки, стоящие рядом с ним.

Мария пыталась каким-то образом ограничить его, она призывала его подумать о насыщенной программе на завтрашний день, напоминала, насколько изможденным и больным он почувствует себя после таких ночей, уговаривала его пойти отдохнуть в гостиничный номер.

Он только отмахивался.

Все более и более обеспокоенная, она пыталась обратиться за помощью к Альберту Энгстрёму и Эрику Карлфельдту, сначала устно, а потом даже написала Карлфельдту записку: «Я ушла в свою комнату, № 317. Не могли бы Вы вместе с Энгстрёмом каким-то образом заманить туда и моего мужа? Ради завтрашнего дня, ради всего этого события!»[284]

Ее просьба была блестяще сформулирована, но почти невыполнима. Ничто не могло остановить пьянеющего лауреата. Он не хотел упустить ничего и никого.

Беспокойство Марии по поводу происходящего было совершенно оправданно. Поздно ночью Гамсун дружески похлопал по плечу члена академии Хенрика Шюка и сообщил ему, что тот — весьма симпатичный еврей.

Его первая реплика на следующее утро была гораздо более удачной — когда ему, проснувшемуся в состоянии похмелья и проспавшему всю ночь в парадной одежде, удалось обезоружить воинственно настроенную жену. Она упрекала его за то, что он не стал раздеваться, когда Энгстрём вместе с кельнером буквально притащили его в номер.

— О Боже, я всю ночь проспал без бабочки!


Итак, официальное торжество закончилось.

«Свенска Дагбладет» медлила со статьей по поводу выхода «Женщин у колодца». В пятницу 11 декабря 1920 года те, кто ранее резко критиковал Гамсуна, могли только сквозь зубы приветствовать нобелевского лауреата. Но теперь всякая критика была уже бесполезной. Гамсун продолжал праздновать. Они провели в Стокгольме три дня. И тут наконец Мария смогла покрасоваться рядом с ним, в своем новом платье в стиле рококо, лиф которого был расшит бисером и которое она потом, не без чувства горечи, упаковывала в чемодан.

Это платье она приглядела себе в Кристиании, в Доме шелка. Возвратившись в Нёрхольм, она с радостью и гордостью показала мужу образец материала, из которого было сшито платье. Сын портного кивнул с пониманием, совершенно не интересуясь ценой. Не каждый день у него бывает возможность продемонстрировать шведской знати, какая у него красивая жена.

С восторгом она приобрела приглянувшееся ей платье[285].

Самое красивое платье, которое ей довелось надевать в течение всех своих 39 лет. По правде сказать, самое лучшее платье, которое она видела в своей жизни. Подол был из тафты в сборку. Сияющая Мария поворачивалась перед Гамсуном до тех пор, пока не заметила страшную ярость на его лице.

Как будто бы он сам не участвовал в покупке этого платья!

Неужели она в самом деле намерена появиться в таком глубоком декольте в Стокгольме? Ведь, по правде говоря, и демонстрировать-то нечего, разве если только что-то может выпасть…

Она пыталась объяснить ему, что это просто модный фасон. И вырез, может быть, лишь чуточку излишне глубок.

А почему она считает допустимым, чтобы вырез был таким глубоким, то есть непристойным?

И вот теперь в роскошном номере стокгольмского отеля «Гранд Рояль», после состоявшегося празднования, Мария спрятала подальше свое модное платье, которое стоило больше, чем месячное жалованье рабочего. Платье, которое переделал по своему усмотрению сын портного, после того как она привезла дополнительно купленную в Гримстаде материю — темный тюль. В нем она стала похожа на глупышку, после того как Гамсун трясущейся правой рукой подшил кусок тюля, подобрав пальцами материал, и, уменьшив вырез, приколол внизу большую алую розу.

Но она надела это платье, скорее из-за гордого самоуничижения, нежели из-за послушания.


Перед Новым годом Мария получила привет и рисунок на память о последней встрече от Альберта Энгстрёма: на нем мужчина, который с тоской смотрит на рюмку со спиртным, а рядом с ним — мощная фигура домашнего тирана, Марии.

Отодвинуть старость

Кнут Гамсун вернулся в Нёрхольм к своему письменному столу только перед самым Рождеством 1920 года. Возможно, на какое-то мгновение он и в самом деле вообразил, что сможет сдержать обещание, данное им в письме Марии, что «Женщины у колодца» будут его последней книгой. Теперь это было уже невозможно. Если бы он закончил писать после получения Нобелевской премии, то это стало бы подтверждением его собственного тезиса, что воздаяние почестей старикам — это преклонение перед смертью. И посему у него не оставалось иного выхода, кроме как продолжать писать.

В начале своего творчества он высмеивал старость. Потом кокетничал по поводу того, что состарился сам. В «Местечке Сегельфосс» он изобразил старость безобразной как никогда ранее. А все для того, чтобы отогнать собственную мысль о смерти.

И вот теперь писатель, которому уже шел шестьдесят первый год, задумал новую книгу, где намеревался защитить право смерти на свою жатву. А сам он рассчитывал на долгую жизнь.


С нарастающим интересом следил Кнут Гамсун за деятельностью врача Эжена Стейнаха{63}. Этот австрийский врач проводил весьма масштабные исследования влияния половых гормонов на процесс старения. Он утверждал, что нашел метод, благодаря которому процесс старения можно замедлить, а в некоторых случаях даже обратить вспять. Из статей, которые Гамсун получил, в том числе и от Кристиана Кёнига, работавшего в норвежском филиале «Гюльдендаля», ему стало известно, что врач предлагает своим пациентам для борьбы со старостью несложную и почти безболезненную операцию. После такого оперативного вмешательства, согласно мнению врача, пациент становится стерильным, бесплодным, однако половые гормоны будут продолжать вырабатываться и поступать в кровь.

Для Гамсуна стать бесплодным было положительным фактором, так как у него было уже вполне достаточно детей, и тем более облегчением для Марии: она родила четверых детей менее чем за шесть лет.

Дрожание правой руки у него усилилось. Могла ли операция помочь и в этом отношении? Со времен юности он привык считать, что эта дрожь связана с перенапряжением. Ведь он так много писал, а в порыве вдохновения — зверски много, и при этом он слишком сильно давил на карандаш, почти всю свою жизнь он писал исключительно карандашом. Постепенно он выработал особую технологию письма, поддерживая правую руку левой. Он приспособился также удерживать лист бумаги на месте, когда обе руки заняты. Он надевал на карандаш некое подобие металлического набалдашника, чтобы сделать его тяжелее, и все равно ему приходилось поддерживать правую руку левой. Таким образом он выводил строчку за строчкой, передвигая обе руки одну за другой вниз.


В конце 1921 года Гамсун под вымышленным именем поселился в одном из столичных отелей. Тех, с кем он в это время переписывался, он настоятельно просил сжигать все полученные от него письма и хранить молчание относительно факта его пребывания в городе. Он объяснял это тем, что болен и ему не нужна никакая шумиха вокруг его имени.

Правда заключалась в том, что никто не должен был знать о том, что он решился на весьма своеобразную операцию.

Перед самым Новым годом он приехал в Кристианию, а потом направился далее в Данию. Первоначально он намеревался лечь в клинику Стейнаха в Вене, но убоялся слишком долгого путешествия и остановился в Копенгагене. Здесь практиковал один из учеников Стейнаха. Врачу предстояло, в соответствии с методикой своего учителя, зашить семенной канатик пациента.

18 января Гамсуна положили в Муниципальный госпиталь Копенгагена. На другой день его прооперировали[286].

Через несколько дней он на пароходе приплыл в Кристианию и потом какое-то время жил в отеле, окончательно приходя в себя.

Все это было предпринято, чтобы отдалить старость.


На рубеже 1920–1921 годов Гамсун произвел самые приятные подсчеты в своей жизни.

Прохладное отношение некоторых рецензентов никак не повлияло на объем продаж романа «Женщины у колодца». Менее чем за две недели после его выхода было продано 24 000 экземпляров. Доходы от продаж только в Норвегии превысили сумму в 110 000 крон. Это соответствовало годовому жалованью двух десятков высокооплачиваемых чиновников.

Находящееся в Нью-Йорке издательство «Альфред Кнопф» сообщило, что «Плоды земли» вызвали такой интерес в Америке, что теперь здесь готовы издать большинство его произведений. Со всего мира в Нёрхольм поступали экземпляры книг Гамсуна, переведенные на разные языки. Из Стокгольма пришло известие, что его Нобелевская премия составила 179 023,86 кроны.

Из Мюнхена пришло сообщение, что немцы буквально не могут насытиться его книгами. Они так чествовали, так поздравляли Гамсуна, как будто он был их соотечественник. Из Дармштадта и Брюннена пришли сообщения об успехе «Царицы Тамары». Ожидались и новые проекты. Издательство «Ланген» планировало новое издание собрания сочинений в 14 томах. Уже весной должна была начаться рекламная кампания. «Просто невероятно, совершенно непостижимо, — благодарил он и добавлял: — и это в то время, когда Антанта пытается уничтожить всю жизнь, все существующие ценности в Вашей стране»[287].

Вскоре он узнал, какой именно счет предъявили Германии страны-победительницы: 132 миллиарда золотых марок плюс ежегодные проценты, равные 2 миллиардам. Германия обязана выплатить эту сумму до 1960 года. Весь немецкий экспорт облагался штрафной пошлиной в 26 % от стоимости товара. Но наибольшую горечь у немцев вызвала статья 231 мирного договора. Выходило, что вся ответственность за развязывание Первой мировой войны лежит исключительно на Германии.

Возмущение Кнута Гамсуна не знало границ. Гамсун был обижен за немецкий народ.

Такой чувствительный и такой властный

В конце весны — начале лета 1921 года Гамсун пытался настроиться на создание нового романа, что было весьма важно для него после получения Нобелевской премии. Он ходил по комнате между стопками заметок и ворохом бумаг для новой книги, обдумывал ее в своей писательской хижине, то прогуливаясь по лесу, то сидя в номерах отелей близлежащих городков. Управлять своими героями становилось все труднее. И тем не менее легче, нежели управлять собственной жизнью.

Он, например, расстраивался из-за того, что накричал на младшего сына Арилда, который не закрыл за собой дверь в столовую как раз в тот момент, когда отец собрался уйти из дома. «Нельзя мне быть таким уж чересчур ранимым по отношению ко всем вам», — сетовал он в письме к Марии[288].

Правда, его раскаяние было не очень уж глубоким: оно не пошло далее совета Марии следить за тем, чтобы подобные коллизии не возникали. Она должна приучить семилетнего Арилда тихо вести себя, когда отец дома.

Этой осенью Арилд стал школьником. После того как Туре в течение двух лет ходил в школу, скептическое отношение Гамсуна к книжному знанию усилилось. Свои размышления он высказал в новой книге «Последняя глава». Вот какие слова произносит самоубийца Леонард Магнус: «Жизнь так коротка, что нельзя ее растрачивать на попугайский труд <…>. Что такое настоящая школа? Это ежедневное воспитание матери, ежедневное обучение отца. А школа, опирающаяся на книги, — это некое учреждение, специально созданное, чтобы усложнять жизнь, чтобы сделать ее тяжелой для человека, начиная с детства, с шести лет и до самой смерти» [3; V: 151–152].


У Гамсуна возник с конфликт крестьянами по поводу того, сколько он должен платить за доставку молока на молокозавод ближайшего городка Гримстада. Ему не хотелось больше иметь с ними дело, и он решил, что сам, на своем автомобиле, будет отвозить молоко. Идея купить автомобиль давно увлекала его. И вот теперь у него будет повод сделать это. Он рассылает письма в различные фирмы, торгующие автомобилями, начинает изучать рекламные проспекты, оценивая достоинства и недостатки машин различных марок, техническую оснащенность, цены. «Конечно же, автомобиль мне просто необходим, в наше время он есть у многих, кто живет в сельской местности и кому до ближайшего городка добираться целую милю»[289]. При этом Гамсун сравнивал себя отнюдь не с кем попало. В стране было тогда всего пять тысяч автомобилей. Автомобиль вдохновил его на совершенно новый строительный проект, который он стал осуществлять. Ведь автомобили, как и лошади, не должны простаивать без дела на дворе усадьбы.

Средства на покупку автомобиля у Гамсуна были. Советоваться по этому поводу ему ни с кем не хотелось. Включая американского издателя Альфреда Кнопфа, который совершал путешествие по Европе и был в высшей степени заинтересован во встрече с писателем, в издание произведений которого он вложил немало средств. Гамсун отказался, сославшись на расстроенные нервы. После этого сон его улучшился. Ничто не успокаивает нервы так, как решительное «нет», сказанное могущественным людям, которые отнюдь не привыкли к отказам.

Дети росли и все больше спотыкались о натянутые, как струна, нервы своего отца. Весной 1922 года Туре исполнилось десять, Арилду — восемь, а Сесилии — пять лет, в то время как Эллинор осенью должно было исполниться семь.

Своего первого ребенка, Викторию, он оставил, когда она еще неуверенно ступала по жизни, ей шел третий год. В прошлом году он отправил ее учиться во Францию — такое образование ему в свое время было недоступно. Он возлагал на нее большие надежды. Виктория выросла и превратилась в красивую молодую девушку. Она унаследовала материнскую наивность и мягкость, а также невероятную отцовскую стойкость и выдержку, которую уже тогда она весьма умело использовала.

В течение всего детства и отрочества Виктория была чрезмерно опекаема острожной и мнительной матерью, а с другой стороны — отцом, который пичкал ее советами на расстоянии, при этом очень редко бывал доволен ею. Нетрудно было бы предположить, что, оказавшись во Франции, Виктория либо пустится во все тяжкие, либо найдет себе человека, к которому крепко привяжется. С ней произошло последнее.

Поначалу отец, несмотря на весь свой опыт, на то, что был знатоком любовных коллизий, не догадывался о происходящем. Она не отваживалась сообщить ему правду. Сначала она просто находила все новые и новые предлоги, чтобы не уезжать из Онфлёра{64} и не переезжать в Париж, но постепенно он начал догадываться. Он пытался ей объяснить: у него большие связи, он вполне обеспечит ей протекцию в Париже, а потом и в Нью-Йорке, многие влиятельные люди с радостью окажут ему подобную услугу, бахвалился он. Его дочь всегда будет занимать высокое положение. Она никогда не испытает тех унижений, которые выпали на его долю. Взамен он требовал только одного — безграничного послушания. В разгар лета Гамсун получил от нее письмо, которое он расценил как акт капитуляции. Виктория обещала поехать в Париж. Он наградил ее за послушание двумя тысячами франков, еще не зная, что вслед за этим она уже послала ему другое письмо.

И вот он получил его: она помолвлена.

Она даже не соизволила спросить своего могущественного отца.


И вот он узнал, какого замечательного зятя должен обрести. Дочь в полной мере обнаружила, что ей совершенно неведомы антибританские взгляды и настроения Гамсуна. Ее женихом оказался Дидрик Чарльссон, сын британского консула во Франции. Во время Первой мировой войны он был офицером английской армии. Ему 27 лет, и кроме стажировки в качестве управляющего в одной английской усадьбе, у него не было ни опыта работы, ни образования, он по большей части занимался охотой и рыбалкой. Виктория полушутя-полусерьезно предложила отцу сделать их управляющими Нёрхольма, послав при этом фото своего жениха в военной форме. Она надеялась, что он понравится и отец даст согласие на их помолвку.

Через несколько дней она узнала о его реакции. Она даже не могла себе представить, каким бессердечным может быть ее отец.

Он полностью разрывал отношения со своей дочерью. В очень холодном тоне он написал ей, что ее неискренность и притворство сделали абсолютно невозможным продолжение их отношений, что он вынужден порвать с ней, так как она предпочла семью свекра.

В свое оправдание Виктория написала отцу множество писем в течение последующих недель, месяцев, лет.

Он не ответил ни на одно из них[290].


В качестве демонстрации своего творческого потенциала Гамсун поставил себе целью написать новую книгу не более чем через два года после получения Нобелевской премии и выхода в свет «Женщин у колодца».

У него было о чем поведать читателю.

Летом 1922 года он оставил эти планы. Операция, которая должна была усилить поступление половых гормонов в кровь, не имела того эффекта, на который он рассчитывал.


Мария была моложе мужа на 23 года. В один прекрасный день и она выступила на литературном поприще. Стихи, сочиненные ею в процессе общения с собственными детьми, она записала и выпустила в виде сборника «Стишки». Один из самых видных норвежских критиков выступил с весьма одобрительной рецензией. «Ее дебют достоин ее великого имени», — таков был его вывод[291].

Супруг всячески ободрял ее и помог в окончательной редакции перед сдачей рукописи в издательство. Он убедил Кристиана Кёнига, работавшего в филиале «Гюльдендаля» в Осло, немедленно объявить о выходе сборника в газетах, установить низкую цену и в избытке снабдить этим сборником книжные магазины по всей стране. Следовало также направить экземпляры в датские газеты, сопроводив их соответствующими рекламными объявлениями[292].

Все эти меры принесли свои плоды: ситуация с выходом книги была благоприятной, как ни для какого иного дебютанта. И уже вскоре и издательство, и автор, и супруг автора могли с радостью констатировать, что книга с самым неприметным названием, какое только можно себе представить, должна выйти новым тиражом.


Писательская чета отметила это событие с подлинным размахом. Они отправились на пароходе в Кристианию и вернулись обратно с подарком для самих себя. Небольшой «кадиллак», слегка подержанный, ценой в 12 000 крон (годовое жалованье двух профессоров). Конечно же, этот автомобиль совершенно не отвечал заявленному вначале назначению покупки — перевозить бидоны с молоком на молокозавод. Когда местные представители власти хотели воспользоваться этим автомобилем для военных маневров, Гамсун просто выставил их за дверь. Нет уж, это не тот автомобиль, который он готов доверить какому-то шалопаю-новобранцу, это ведь не просто машина — это целый дом на колесах.

Всегда прилежная и сообразительная, Мария поступает на курсы вождения. Что касается основного владельца, то он только видел, как управляет автомобилем шофер такси, как он жмет на педали, использует ручной тормоз, жмет на газ и гудит в клаксон. Однако, слегка ознакомившись с соответствующими брошюрами, он решает сесть за руль. Один-единственный раз. На дворе собственной усадьбы. Лишь находчивость и быстрая реакция Марии позволили предотвратить несчастье.

«Кадиллак» получил номерной знак «1–465».

Весной 1922 года Гамсун, сидя в своем «кадиллаке», с гордостью встречал на пристани старинного друга Эрика Фрюделунда, роль шофера играла фру Гамсун. Ее муж решил, что пришло время обновить старые дружеские связи. «Таково свойство обыденной жизни, постепенно на ней оседает пыль, и в конце концов все обрастает грязью и убожеством, но разве такими потускневшими мы должны быть в сознании старых друзей?»[293]

Они не виделись с Фрюделундом с той поры, когда Гамсун писал свой роман «Виктория», живя в горной долине Вальдрес летом 1898 года. Их встреча была поистине грандиозной.


И все же было невозможно не писать даже в такой великий день. После завтрака он отправился в свою писательскую хижину, избушку, которая находилась в непосредственной близости от Нёрхольма. Здесь он работал ровно до четырех. Обед ему принесла одна из горничных. В своем новом романе он создал образы двух мальчиков в возрасте Туре и Арилда и высмеял их отца, директора школы, который воспитывал их методом муштры и дрессировки. В романе «Последняя глава» он пытается доказать, почему мальчики должны иметь свою собственную, свободную от вмешательства взрослых жизнь. Но в реальной жизни это не очень-то удавалось Гамсуну, особенно в отношении Арилда.

Дети росли, и с каждым месяцем им требовалось все больше пространства. Мальчикам скоро исполнится столько лет, сколько было ему самому, когда его отправили к дяде.


В разгар лета 1922 года он отправился в Арендал, где пытался совместить лечение зубов с написанием книги. Он страдал от постоянного ощущения тревоги, порой он проводил целый день за закрытой дверью, испытывая страх перед всем и перед всеми. Он признался Марии, что, пожалуй, ему нужна нянька или сиделка. Он жаловался, что ощущает себя идиотом, и говорил о плохой перспективе для Марии, которая моложе его на целую женскую жизнь. «Я, конечно, могу сдаться, но мне кажется, что и ты хочешь, чтобы я закончил новую книгу, а это займет время, и одному Богу известно, сколько именно времени это займет»[294].

Работа над рукописью постоянно заставляла его бежать из дома. В очередном гостиничном номере, исполненный тревожных ожиданий, он таким образом охарактеризовал сложившуюся ситуацию: «Вот теперь-то мы увидим, на что я гожусь: жизнь, или смерть, или же медленное разложение». Через пять дней он уже с восторгом сообщал Марии: «Господь Всемогущий знает, что я еще не совсем идиот, Мария»[295].

Даже десятилетний Туре получил от отца предостережение о том, какая трудная и неспокойная жизнь у писателя: «Поверь, Туре, вот теперь, в шестьдесят три, мне совсем не легко написать новую книгу, многие в этом возрасте уже умирают»[296].

Этим он хотел утешить сына, который мог остаться сиротой, и самого себя, хотя, конечно, если повезет, он доживет и до девяноста. Он заверил Туре, что постоянно думает о нем, его брате и сестрах, но такой уж у него характер, он скучает по ним и беспокоится о них вдали, но не может быть вместе с ними постоянно.

Искусство сохранять равновесие в семье

В пятницу вечером, в начале февраля 1923 года, он начал письмо к Марии в необычайно оптимистичном тоне: все идет хорошо, каждый день работа понемногу продвигается, экзема на носу стала намного лучше, после того как он прекратил ее смазывать. Кроме того, он шутливо высказался по поводу зубных протезов, сделанных по его заказу в Арендале: он думал, что, может быть, не стоит ими пользоваться, так как ему кажется, что его собственные зубы могут снова вырасти.

Но даже и хорошее настроение давало ему повод для беспокойства: «Много раз мне казалось, что нам предстоит пережить какую-то катастрофу, нам сейчас уж чересчур хорошо», — предрекал он[297].

Учитывая, что Мария не претендовала на интимные отношения с ним и не докучала ему сообщениями о домашних заботах и неурядицах, у него крепла надежда на то, что он сумеет написать еще одну книгу. Он признавался Марии, что после получения Нобелевской премии очень в этом сомневался.

А Мария и не думала сомневаться.

Она досконально знала все фазы его психологических состояний, связанных с творчеством, знала, что стоит за его требованием, чтобы она и дети никоим образом не беспокоили его. В такие периоды ничто не должно раздражать его, беспокоить, утомлять, пугать или, напротив, вызывать бурную радость. Перед ней стояла невыполнимая задача. К тому же он хотел, чтобы она регулярно посещала его в номере отеля, который он снимал в одном из близлежащих городов. Ведь для того, чтобы операция в области брюшной полости была эффективной, его организму необходимо было вырабатывать половые гормоны.


Весной 1923 года он сделал попытку заниматься творчеством дома, в Нёрхольме. Чтобы подчеркнуть серьезность предстоящей творческой работы, Гамсун предупредил Марию, что обращаться с ним надо будет так же осторожно, как с тухлым яйцом. Подобное предупреждение, конечно же, было совершенно излишним.

Почти сразу после возвращения домой его нервная система пережила страшный стресс и потребовала от семьи кровавой жертвы. Утро всегда было самым опасным временем. Отнюдь не всегда удавалось ему спокойно проследовать в свою творческую избушку после завтрака, который он вкушал в величественном одиночестве. Для этого Мария каждое утро специально выходила из дома, чтобы тщательно обследовать тот путь, по которому должен был проследовать ее прославленный супруг, и удалить все то, что каким-то образом могло помешать ему. Опасный участок, неконтролируемая реальность, который ему предстояло преодолеть, прежде чем он засядет за письменный стол и станет богом в той создаваемой реальности, которую он мог полностью контролировать.

Однажды произошло следующее: не успела входная дверь захлопнуться за Гамсуном, как Мария была вынуждена броситься к окну из-за внезапно донесшегося до нее шума со двора. И тут она увидела, что явилось причиной громких воплей супруга и испуганного кудахтанья. Молодая белая курочка итальянской породы отчаянно убегала, пытаясь спасти свою жизнь, от человека, ее мужа, который гонялся за ней с палкой. Он предугадал, что она вернется на то же место, откуда убегала, заманил ее в открытую калитку изгороди, затаился, а потом прикончил одним точным ударом[298].

Поработав таким образом в своей творческой избушке пару месяцев, Гамсун осенью 1923 года сбежал в очередной отель. Однако начало пребывания в этом отеле не предвещало ничего хорошего. Он никак не мог дождаться утра, чтобы написать письмо Марии и пожаловаться на то, как ужасно он провел ночь.

В два часа ночи он проснулся со страшным сердцебиением из-за того кошмара, который привиделся ему во сне. А приснилось ему, что к ним в дом пришел молодой цыган и похитил одно из колец Марии. Потом пришелец разбил дорогую хрустальную вазу. А Мария, несмотря ни на что, была с ним приветлива, даже посадила его с ними за стол, Мария и цыган были совершенно поглощены друг другом. Он был поражен происходящим, решил уйти, пошел в хлев и увидел, что коровы разбежались. Он вернулся и сообщил им об этом. Ни Мария, ни цыган не обратили внимание на его слова. Он вышел из дома, зашел в курятник и увидел, что там нет кур, все они также разбежались. Войдя в дом, он увидел, что Мария и цыган сближаются все больше и больше. Потом все трое оказались на дворе усадьбы. Он решил вернуться в дом. Из окна он увидел, как цыган обнял Марию и как они оба убегают со двора усадьбы. «Ты ничего не говорила, ты не кричала, ты позволяла ему увлекать тебя. И я тоже ничего не предпринимал, просто стоял и смотрел. Но я думал о том, что неизбежно произойдет, когда ты вернешься»[299].

В письме он также рассказывал, что один из его новых зубов развалился на кусочки, когда он стискивал зубы перед тем, как заснуть. По поводу всего этого у хозяйки Нёрхольма были свои соображения. Честно говоря, она, мать четырех детей, даже в самой глубине души не была польщена его ревностью, его тайными опасениями, что для нее могут оказаться привлекательными молодые игривые мужчины, хотя бы даже и во снах супруга. Собственно, это у нее были основания для ревности, ведь это он месяцами жил по отелям и пансионам. Любой женщине казалось лестным пофлиртовать с самим Кнутом Гамсуном!

Всякий раз, когда она пыталась поговорить с ним на эту тему, она слышала одно и то же: она ведь прекрасно знает его характер и образ жизни, где бы он ни находился, дома или в ином месте. Он — человек чувствительный, человек «без кожи», который не переносит, чтобы кто бы то ни было слишком близко соприкасался с ним. Он всегда был застенчив с посторонними, а в последнее время это переросло в фобию. Вплоть до того, что в отелях он часто ел не в то время, что остальные гости, чтобы не встречаться с ними взглядами во время общих трапез. Он отдает всю свою энергию и время исключительно своим листочкам и заметкам и работе над рукописями.


Мария как будто бы с этим соглашается. Но ей известно и нечто другое. Порой в нем как будто прорывалась плотина, он вдруг становился необычайно общительным, мог перегнуться через стол и искоса посмотреть на какую-то женщину «опасным взглядом». Мог говорить ей такие слова, которые заставляли ее воображать себя героиней нескончаемого гамсуновского романа…

Мария огорчалась, когда он собирал вещи к отъезду, огорчалась, когда получала известие, что он собирается вернуться. Когда он был дома, то заполнял собой все пространство Нёрхольма, все комнаты в доме, все с